Дэвид Кроу

Бледнолицая ложь

Как я помогал отцу в его преступлениях

David Crow

The Pale-Faced Lie: A True Story

Copyright © 2019 by David Crow

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

В оформлении форзаца использована фотография: © Ysbrand Cosijn / Shutterstock.com и иллюстрации: © Palsur, Buternkov Aleksei / Shutterstock.com

* * *

Посвящается моей жене Пэтти

От автора

Это подлинная история. Некоторые воспоминания я воспроизвел по словам родителей, потому что был в то время слишком мал, чтобы понимать, что происходит. Я много разговаривал с членами семьи, соседями, одноклассниками и прочими, чтобы отразить описываемые события как можно точнее. В некоторых случаях я обращался к семейным фотоальбомам и государственным архивам, чтобы проверить данные. Имена некоторых людей и названия мест намеренно мною изменены.

Часть первая

Навахо-Стейшн,1956

Отец и я (в возрасте трех лет) перед нашим домом на Навахо-Стейшн в резервации индейцев навахо, 1955.

Глава 1

Мне было три с половиной года, когда отец впервые мне сказал, что нам надо избавиться от моей матери. Это произошло холодным февральским утром. Отец доел свой обычный завтрак — яичница, хлеб и бекон, — встал из-за стола и накинул пальто. Мы с Лонни и Сэмом позавтракали кукурузными хлопьями задолго до того, как он проснулся.

— Тельма-Лу, собери Дэвида, — приказал он матери.

Его низкий голос заполнил весь наш крошечный домик.

— Мы с ним едем покататься.

Мама вбежала в гостиную с тем перепуганным видом, с которым всегда исполняла приказы отца. Я сидел по-турецки на полу и смотрел «Маленьких негодяев», пока она, как поломанная заводная игрушка, металась вокруг меня туда-сюда.

— Собирайся, Дэвид! — взвизгнула она.

Мой младший брат, Сэм, в подгузнике, возил пластмассовый грузовик по истертому ковру и смеялся, когда мама спотыкалась о его игрушки. Наша кошка Ночка увернулась у нее из-под ног и ретировалась под кресло. Семилетняя Лонни, как обычно, заперлась у себя в комнате, слушая радио и игнорируя всех остальных.

Мама всегда вела себя ужасно нервно, как будто сейчас случится что-то страшное. Когда отец был дома, становилось еще хуже. Прежде чем она дотянулась до меня своими цепкими руками, я подбежал к шкафу, нацепил куртку и ботинки и выскочил за дверь.

Мне пришлось, ежась, топтаться на крыльце, пока отец отскребал лед с нашей машины, «Нэш Рамблер», которую я называл Зеленым Бомбардировщиком. У меня для всего были свои имена. Белый пар вырывался из выхлопной трубы в морозный воздух. Мне очень хотелось поторопить отца, но я никогда бы на такое не осмелился. У него за спиной поднималось в небо здание компрессорной станции «Навахо», где он работал. Отец говорил, что станция прокачивает миллионы фунтов природного газа по огромному трубопроводу. Его гнали по трубам мощные турбины, и мне казалось, от их грохота станция вот-вот развалится.

Рядом со станцией, окруженные общим забором, стояли двадцать домов, принадлежавшие работникам «Эль Пасо Нэчурал Газ» и их семьям. Для краткости все называли компанию просто ЭПНГ. Остальными нашими соседями были гремучие змеи, заблудившийся скот, овцы, койоты, кролики и кукушки. Но с холодами они все исчезли. Папа говорил, мы живем в резервации индейцев навахо, но, поскольку мы чероки, нам не надо соблюдать все их треклятые правила.

Снежинки кололи мне щеки, и я переминался с ноги на ногу, чтобы вконец не замерзнуть. Папа проскреб две щели на заледеневшем лобовом стекле, потом сбил лед с ручки пассажирской двери и скомандовал мне залезать.

— Тут холодней, чем у могильщика в заднице, так что давай пошевеливайся, — крикнул он, перебегая на водительскую сторону. — Сейчас мы с тобой повеселимся.

Папа стряхнул снег со своих ботинок и уселся за руль. Его мускулистые руки и мощная грудь выглядели еще массивней в толстой рабочей куртке с вездесущим красно-желтым логотипом ЭПНГ. Головой он почти касался крыши.

— Поехали!

Он утопил в пол педаль газа, и Зеленый Бомбардировщик помчался в глубь аризонской пустыни. Стоило мне подняться на колени, чтобы посмотреть, что происходит, как отец нажал на тормоза и вывернул руль в сторону, отчего я полетел на пассажирскую дверь, как на ярмарочной карусели.

— Видишь — здорово же!

Он снова нажал на газ, и мы рванулись вперед. Спустя секунду отец опять затормозил. Я навалился на приборную доску и ударился головой о металл. Он рассмеялся.

— Смотри не сломай бардачок, — сказал он. — Денег на замену у нас нет.

В следующий раз я полетел вниз, и отец опять расхохотался. Я вскарабкался обратно на сиденье и свалился еще раз, когда он повторил свой трюк.

— Тебе, черт побери, надо быть крепким! — покачал он пальцем у меня перед лицом. — Терпеть не могу неженок. Ты, конечно, тощий, и толку от тебя немного, но все-таки ты упертый сукин сын! Помни, ты — Кроу, настоящий чероки, самый хитрый и бесстрашный!

Отец выровнял руль, но скорость не сбросил. Дворники скребли по замерзшему стеклу, за окнами летел снег.

— А теперь пора поговорить по-мужски, — сказал он. — Мне надо сообщить тебе что-то важное, но сначала пообещай, что никому не расскажешь.

Своей гигантской рукой отец крепко стиснул меня за локоть.

— Ты понял?

— Обещаю, — нервно хихикнув, ответил я. Обеими руками я вцепился в дверную ручку, чтобы больше не падать, но теперь боялся, что дверь откроется и я вылечу на дорогу.

— Нам надо избавиться от твоей матери, — заявил он решительно и хрипло. — У нее с головой не в порядке, и если она и дальше будет вас растить, вы тоже станете полудурками. От нее никакой пользы, один вред. Она вас уничтожит — уничтожит всех нас. Ты же понимаешь, что у нас ей не место, правильно, сын?

На самом деле я ничего не понимал, но все равно кивнул. Отец постоянно плохо говорил о маме — что она сумасшедшая, тупая, грязная сука, вся в свою мать и остальных бездарных членов семейки Далтон.

Но не собирался же он по-настоящему избавиться от нее! Да, он мог кричать, чтобы она убиралась и не возвращалась назад, а порой даже поднимал на нее руку. Но она все равно никуда не уходила со станции ЭПНГ, если только отец не отвозил ее в город. Обычно после ужина все возвращалось на круги своя. А по ночам до меня доносился смех из родительской спальни.

Я вцепился пальцами в ручку двери и заглянул отцу в лицо. Под шапкой густых вьющихся темных волос на лбу проступила вена в форме буквы Y, большие голубые глаза выкатились так, будто вот-вот лопнут. Губы плотно поджаты — когда злился, он всегда выглядел очень страшным.

Оставит он маму на станции? Или высадит из машины на дороге, к пьяным индейцам? А может, посадит в автобус и отправит к ее матери, как грозил уже не раз? Но отец говорил, что своей мамаше-шлюхе она не нужна. Точно так же как двум безработным алкоголикам-братьям. А дедушка Далтон и о себе-то позаботиться толком не может.

Мама выходила из дома одна, только чтобы попросить чашку сахару у кого-нибудь из соседок по станции — хотя она всегда высыпала сахар в раковину, стоило ей вернуться домой. Пару раз она брала меня с собой, и я слушал, как она рассказывает, что мать жестоко с ней обращалась, а братья избивали. Даже отец ничем не мог ей помочь. Она хватала соседку за руку, дышала ей в лицо и шептала, что сейчас ее жизнь нисколько не лучше — муж ее бьет, а дети не слушаются. Женщина отстранялась, спешно совала маме сахар и захлопывала перед нами дверь.

Бедная мама! Большую часть дня она лежала на диване и просила нас с Лонни сделать что-нибудь вместо нее.

— Мне нужна помощь, — говорила она. — Сама я это сделать не смогу.

Моя сестра закатывала глаза. У мамы никогда ни на что не было сил. Бывало, что она целый день не снимала ночную рубашку и одевалась только перед возвращением отца — или не одевалась вообще.

Другие мамы на станции были не такие. Они улыбались, смеялись. Заворачивали детям с собой обед и болтали с ними, ожидая на остановке школьный автобус. Когда тот приезжал, мамы обнимали их и желали хорошего дня, а потом шагали назад, к своим домам, энергично взмахивая руками на ходу.

Но только не моя.

Лонни сама заворачивала себе обед, сама делала уроки и сама готовила завтрак. А мама бродила от кровати к дивану. Я жалел ее, но от маминого визгливого, пронзительного голоса у меня болела голова.

Если она исчезнет, кто будет нашей мамой? Неужели жуткая старая миссис Белл из соседнего дома?

Отец резко надавил на тормоз и опять стал ездить кругами. Шины скрипели на заледеневшей дороге. Его лицо снова казалось спокойным и расслабленным, как тогда, когда они перешучивались с товарищами по работе. Руки у меня устали и вспотели.

— Весело тебе, сын? — засмеялся он.

Может, он ничего такого и не имел в виду. Может, он не собирается высаживать маму в пустыне, чтобы она не нашла дорогу домой.

Но, похоже, говорил он все-таки серьезно.

Отец, судя по всему, поделился своим секретом и с Лонни. Моя сестра знала все про нашу семью, хотя про маму никогда ничего не говорила — только то, что у нее с головой не в порядке.

Лонни была такой же худой, как мама, с ее золотисто-рыжими волосами и зелеными глазами, но вела себя совсем по-другому. Улыбка не покидала ее лица, и ходила она упругой походкой. Сестра играла на фортепьяно, постоянно читала и училась на одни пятерки. Все ее любили. Лонни была полна жизни — а мама походила на сдувшийся воздушный шар, болтающийся по ветру.

По утрам, когда отец уходил на работу, я начинал носиться по дому, и мама говорила, чтобы я перестал кричать словно помешанный. Я играл в футбол, размахивал бейсбольной битой и попадал мячами по лампам, картинам и журнальному столику в гостиной. Мама гонялась за мной, пытаясь ухватить за рубашку или брюки, но догнать не могла. Когда она решала, что с нее довольно, то отпускала меня гулять на улицу.

Однажды утром, в дождь, она велела мне сидеть дома. Чтобы заставить ее передумать, я забрался сверху на стиральную машину и сунул бейсбольную биту в барабан. Мама сразу же прибежала, но барабан успел погнуться, так что его пришлось сдавать в починку. Отец сильно меня отшлепал за эту, как он ее назвал, идиотскую выходку. На ногах у меня еще долго оставались синяки.

В другой дождливый день наша кошка Ночка прибежала домой вся мокрая, и я посадил ее в сушилку. Она взвыла, как сумасшедшая. Когда Лонни ее вытащила, кошка бросилась в гостиную и взлетела вверх по шторе, сорвав ее с карниза. Стоило нам вбежать в комнату за ней, как она спрыгнула на пол.

Лонни дала мне пощечину и обозвала зверенышем. Она сказала, что все соседи так меня зовут. Но я просто хотел высушить кошку. Я не собирался ее пугать.

Отец сказал маме, что ждет не дождется, когда я сбегу из дома с бродячим цирком.

В те дни, когда мама разрешала мне погулять, я первым делом бежал к компрессорной станции, собираясь нарушить пару-тройку правил. Отец говорил, что я должен быть хитрым. «Только смотри, не разозли кого-нибудь из начальства, — напоминал он. — Иначе тебе не поздоровится».

Я брал из его ящика с инструментами гаечный ключ и говорил, что отец забыл его дома, а я ему принес. Я вскарабкивался по металлической лестнице и лупил ключом в гигантскую стальную дверь компрессорной, пока кто-нибудь из рабочих мне не открывал. Обычно меня встречали улыбкой; рабочий подносил руку ковшиком ко рту и кричал: «Позовите кто-нибудь Терстона», — стараясь заглушить шум турбин.

Все рабочие начинали смеяться. Детям нельзя было находиться на станции, рядом с огромными двигателями, поэтому отец делал вид, будто сердится на меня. Иногда, когда я приходил, он собирал вокруг себя остальных и рассказывал обо мне разные истории.

— Ни один другой мальчишка не решился бы явиться сюда и постучаться в дверь. — Он гладил меня по голове и улыбался. — Только мой Дэвид на такое осмеливается.

Прежде чем отослать меня назад домой, отец забирал гаечный ключ, но на следующее утро я его находил на прежнем месте. Рабочие прощались со мной, говоря: «Увидимся завтра, дружище».

В то лето, когда мне исполнилось четыре, отец перед уходом на работу начал меня «воспитывать». Он говорил: я должен быть таким же сильным и смелым, как наши предки-чероки. Он подбрасывал меня в воздух и протягивал руки, чтобы поймать, но потом мог убрать их за спину, и я падал на землю. Все тело у меня было покрыто царапинами и синяками.

Отец только смеялся:

— Я учу тебя быть начеку, парень. Я не всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

Он кричал на меня, когда я пугался, и говорил не смотреть на его руки.

— Группируйся, чтобы смягчить удар, — говорил он. — Защищайся сам. Тебе что, все надо объяснять? Да и вообще, от шишки на голове ничего с тобой не случится.

Несколько раз он привязывал меня к старой сосне у нас во дворе. Отец оборачивал толстую колючую веревку вокруг моей груди и лодыжек и плотно затягивал узел.

— Попробуй-ка выбраться, хитрый мелкий ублюдок.

Затем он разворачивался и уходил.

— Папа, пожалуйста, развяжи меня… пожалуйста… пожалуйста.

— И не подумаю. Ты ничего не должен бояться — естественно, кроме меня, — бросал он через плечо.

Я звал его, плакал, но это никогда не помогало. Веревка впивалась мне в кожу, узел затягивался еще сильнее, словно китайская ловушка для пальцев. Вскоре у меня все тело начинало трястись, и становилось трудно дышать. Слезы лились по лицу и капали на веревку. Я совсем не чувствовал себя храбрым чероки.

Если кто-то проходил мимо, я кричал:

— Эй! Я нечаянно привязал сам себя к дереву. Вы мне не поможете?

Я издавал принужденный смешок, но звучал он натянуто и неубедительно.

Обычно мистер Белл приходил и развязывал веревку.

— Я знаю, это твой отец сделал, — говорил он. — И это очень нехорошо.

Если мистер Белл не являлся меня освободить, мать выскакивала из дома и помогала мне, как только отцовский «Рамблер» скрывался из виду.

Глава 2

Отец работал под непосредственным руководством Чэмпа, директора станции. Чэмп был моим лучшим другом. Он сам не раз так говорил.

Когда никто не видел, я подтаскивал деревянную скамейку к его громадному красному пикапу с логотипом ЭПНГ, припаркованному возле компрессорной, забирался в кузов и ложился на живот, дожидаясь, пока он поедет инспектировать газопровод. Тогда я подскакивал и колотил в заднее стекло. Чэмп хохотал и разрешал мне пересесть к нему в кабину.

Мы грызли семечки и пили кока-колу, которую он держал в сумке-холодильнике под сиденьем. Я ставил на нее ноги и болтал без умолку, спрашивая его о турбинах, кукушках, гремучих змеях — обо всем, что приходило мне в голову. Чэмп говорил, что у меня моторчик в языке. Я хихикал, когда он по рации связывался с отцом, чтобы сообщить, что мы вдвоем инспектируем трубы.

— Вот же паскудный проныра! — говорил тот, но никогда не ругал меня, если я был с Чэмпом.

Хотя у отца не было высшего образования, он мог переговорить кого угодно — и по любому вопросу. У нас дома стояла куча книг по инженерии и математике, и все он прочел от корки до корки. Отец знал больше, чем остальные рабочие на заводе, вместе взятые, о турбинах и о том, как с ними правильно обращаться.

Никто никогда его не перебивал и не возражал ему. Если отец переходил на повышенные тона, его подчиненные старались скорее куда-нибудь ускользнуть. Они обязательно смеялись всем его шуткам. А когда я приносил отцу гаечный ключ, то говорили мне, что он — самый умный парень, с каким им приходилось встречаться.

Все разговоры в поселке были только про газ; запах газа витал повсюду. Мы привыкли и не замечали его, пока кто-нибудь посторонний не напоминал о нем. Кто-то из старших мальчишек сказал мне, что в ЭПНГ используют бычьи ветры, чтобы газ так вонял. Отец объяснил, что это запах серы.

— Без запаха мы не заметим протечки, — сказал он, раздувая грудь, чтобы все обратили на него внимание.

Мы только что закончили есть мамин традиционный ужин — жареную бамию, ростбиф и ледяной чай, — который она подавала чуть ли не каждый вечер. Мы с Лонни любили сидеть за столом и слушать, как отец рассказывает про турбины, которые гонят газ до самого Лос-Анджелеса. Иногда он рисовал нам схемы, чтобы показать, как они работают. Турбины были огромные, и их внутренние механизмы двигались быстрей, чем мог уловить глаз.

— А если мы не заметим протечку, взрывом нас всех разметает аж до Мексики.

Мне всегда становилось не по себе, когда отец говорил про взрывы. Годом раньше компрессорная взорвалась во время испытаний новой турбины. Все до сих пор об этом вспоминали, как будто это произошло вчера.

То утро началось как обычно: мама дремала на диване, я за телевизором смотрел мультики, а Сэм играл в своем манеже. Сначала раздался какой-то грохот, а потом взрыв так тряхнул наш дом, что картины попадали со стен. Я бросился к окну. На улице выла сирена, люди куда-то бежали. Ночка словно с цепи сорвалась — стала носиться по комнате, а потом вскарабкалась по шторе до потолка и повисла там. Шерсть ее стояла дыбом.

Второй взрыв был куда сильнее, чем первый, — от него я свалился с ног. Над станцией поднялся клуб огня, черный дым повалил в ярко-голубое небо. Здание скрылось за его непроницаемым облаком. Под завывание сирены нас сотряс еще один взрыв. Бычьи ветры пахли прямо-таки отвратительно, словно их подпалили спичкой.

Мама подхватилась с дивана и забегала по гостиной кругами, рыдая и трясясь всем телом. Я забился в угол, зажав уши ладонями, — мне казалось, что потолок вот-вот обрушится нам на головы. Сэм посмотрел сначала на маму, потом на меня и, сморщившись, громко заплакал. Лонни была в школе, поэтому успокаивать маму должен был я, но я не знал, что делать, потому что она, вскрикнув, вдруг рухнула на пол.

Грохот на улице продолжался. Черный дым заполнил весь дом, и воздух стал густым и едким.

Я несколько раз потряс маму за плечо, но это не помогло. Собственно, это никогда не помогало. Она лежала на полу, сжавшись в клубок, с зажмуренными глазами, и стонала. Тут в гостиную вбежала миссис Белл. Ее муж работал в ночную смену и отсыпался дома, когда станция взлетела на воздух.

— Тельма-Лу, — сказала она, — мы пока не знаем, что там произошло. Все, кто не на работе, побежали на подмогу. Будем надеяться, с Терстоном все в порядке. Только успокойся!

В поселке никто не запирал двери — мы жили как одна большая семья. В трудные минуты все помогали друг другу. Даже те, кто избегал общения с мамой, пришли, чтобы узнать, чем нам помочь.

Миссис Белл присела на корточки рядом с мамой.

— Ну же, Тельма-Лу, соберись! — Она погладила ее по спине. — Вместе мы как-нибудь справимся.

Другие соседи начали заходить к нам в дом и успокаивать маму. Миссис Белл уложила ее на кушетку и принесла стакан воды, но у мамы так тряслись руки, что вода пролилась на пол. Отец говорил, что миссис Белл недолюбливает нашу маму, но в тот день она держалась очень дружелюбно: гладила ее по плечу и пыталась утешить. Она говорила с ней, как с маленьким ребенком, спрашивала, где Лонни — в школе? Мама кивнула; она захлебывалась от слез и не могла ответить.

Наконец грохот прекратился, но дым и огненные облака продолжали подниматься в воздух. Сэм еще сильней заревел в своем манеже, и одна из соседок взяла его на руки, покачать и успокоить. Но через пару минут он снова заплакал, услышав сирену пожарной машины. Я выбежал на улицу посмотреть, и Ночка выскользнула следом за мной. Через кусты она нырнула к соседям. Миссис Белл закричала, чтобы я вернулся в дом, но я не послушался ее, и она вылетела во двор, вся красная, и схватила меня одной рукой за рубашку, а второй за щеку, и потащила внутрь.

Миссис Белл была из тех, кто звал меня зверенышем. От нее странновато пахло каким-то лекарством, и она вечно на всех ругалась. Вообще-то ее звали Беатрис, и отец прозвал ее Жирной Би — из-за гигантских габаритов. Мистер Белл тоже жаловался на меня, хоть и отвязывал периодически от дерева. Я ни разу не видел, чтобы он улыбался. Отец говорил, что он — жалкий никчемный сукин сын.

К тому моменту, как Чэмп пришел поговорить с мамой, ее рыдания превратились во всхлипы. Она так и лежала на диване в халате, со спутанными волосами, будто только что проснулась. Глаза у нее дергались. Чэмп сказал, что отец сильно обгорел и сейчас находится в больнице. Хотя Чэмп погладил меня по голове и улыбнулся, его серые глаза были печальны. Он сказал, что некоторые пострадавшие могут умереть, но отец должен выкарабкаться.

Заплаканные соседки одна за другой приходили проверить, как у мамы дела. Жена Чэмпа отвезла ее в больницу, а другие пока сидели у нас в гостиной, с Сэмом и со мной, и качали головами, словно отец уже не вернется — но я знал, что все с ним будет хорошо.

Лонни прибежала из школы вся в слезах. Кто-то из мужчин рассказал ей, что произошло.

— Ваш отец пытался перекрыть поврежденный газовый клапан, но турбина взорвалась, — объяснил он, утирая слезы рукавом. — Ему удалось выбраться, и его вместе с другими парнями срочно отвезли в больницу. Он жив, но сильно обгорел.

Было уже темно, когда мама вернулась из больницы домой. Она так тряслась, что не могла говорить, и жене Чэмпа пришлось заводить ее внутрь.

— Ваш папа весь в бинтах, как мумия, — сказала мама, снова свалившись на диван.

— У него даже грудь не поднимается. Врачи говорят, он жив, но мне показалось, он мертвый.

Мы с Лонни заплакали — что, если мама права и отец действительно умер?

— Терстон, — выла она, — как ты мог умереть и оставить меня одну с детьми! Ты должен заботиться о нас!

Она встала с дивана и улеглась на кровать. Лонни велела мне собрать с пола игрушки, а потом открыла нам на ужин консервы: свинину и бобы. Семилетняя сестра заботилась о нас лучше, чем мать. Лонни сменила Сэму подгузник, накормила его и уложила на ночь в кроватку, а потом попыталась дать маме поесть.

Много дней после этого соседки приносили нам еду и сидели с мамой. Они по очереди возили ее в больницу, и когда по вечерам она возвращалась домой, мы спрашивали, жив отец или нет. Она качала головой.

— По-моему, нет, но врачи говорят, он живой.

Однажды вечером, войдя в гостиную со своим обычным перепуганным, растерянным видом, она сказала:

— Ваш папа жив. Я его едва узнала — у него все лицо опухло под повязкой. Но он назвал меня по имени, так что, видимо, это все-таки он.

Отец еще долго лежал в больнице, и нам не разрешали его навещать. Наши микробы могут его убить, говорили маме врачи.

Когда она наконец привезла его домой на Зеленом Бомбардировщике, мы с Лонни выбежали на улицу ему навстречу. Мама оказалась права — он был совсем не похож на нашего большого, сильного папу. Голова у него раздулась, словно тыква, а глаза превратились в крохотные щелки. Лоб и нос полыхали алым, кожа клочьями сходила с лица. Он стонал от боли. Мама сменила ему повязку, и отец ни разу при этом не крикнул на нее и не ударил.

Жители поселка еще несколько месяцев не могли прийти в себя после той аварии, но отец говорил, что служащие ЭПНГ должны осознавать риски. Несколько рабочих сильно пострадали при взрывах, два человека погибли. Им на смену пришли новые сотрудники, турбины починили, и жизнь на компрессорной станции потекла как раньше.

Кожа у отца постепенно зажила, и он вернулся на работу. И вскоре опять начал кричать на маму и говорить, чтобы она убиралась куда глаза глядят.

Обычно мама не знала, где я нахожусь. Соседские жены жаловались отцу, что я бегаю за территорию поселка, куда детям выходить запрещалось. Матери надо лучше смотреть за мной, говорили они.

— Ну, за территорией он ничего не попортит, — отвечал им отец. — А ему самому все как с гуся вода.

Женщины не видели тут ничего смешного, но отцу было все равно. Он говорил, я правильно делаю, что нарушаю правила резервации — чероки всегда устанавливают собственные правила, чтобы выжить.

Проезжая мимо на своих красных грузовиках, рабочие ЭПНГ замечали меня вдали от дома и всегда останавливались, чтобы подвезти. Когда они говорили отцу, что бродить одному по пустыне для ребенка небезопасно, он только смеялся им в ответ.

— О Дэвиде не беспокойтесь! Он всегда найдет дорогу назад.

Однажды утром, когда отец отослал меня домой с компрессорной станции, я встал в очередь на школьный автобус. Ни Лонни, ни водитель не заметили, как я проскользнул внутрь. Когда мы подъехали к начальной школе в Ганадо, я затесался между учениками, вылез вместе с ними и зашел в здание.

Но тут Лонни меня догнала. Получалось, что водителю придется вернуться назад в поселок ради всего лишь одного пассажира. Сестра закричала, что я противный мальчишка. Я со смехом вскочил в пустой салон автобуса и стал носиться по нему туда-сюда.

Лонни всем говорила, что я — пронырливый крысеныш, от которого одни неприятности. Когда в следующий раз я опять оказался в автобусе, она меня не замечала, пока я не вылез из-под сиденья. Она хотела, чтобы водитель не вез меня обратно, а заставил пройти пешком двадцать миль до дома. И я бы смог — но мне не пришлось этого делать. Водитель сказал, что, если я дождусь с ним, пока первые классы закончат урок, он подарит мне фляжку Дэви Крокетта со встроенным компасом. Это была выгодная сделка, и я охотно согласился.

Зато по субботам отец с матерью точно знали, где я, потому что мы все вместе ездили за покупками на рынок Хаббел, всего в одной улице от школы. В этих поездках мне нравилось, что на рынке я мог вблизи посмотреть на индейцев навахо. Все наши соседи были или мексиканцами, или англосаксами, и они никогда не одевались так, как навахо, приезжавшие в город. Мужчины заплетали длинные черные волосы в косы, надевали бирюзового цвета галстуки и черные шляпы с серебряной лентой. На женщинах красовались бисерные ожерелья и браслеты; они ходили в ярко-алых юбках. Дети представляли собой миниатюрную версию родителей.

Стоило нам въехать на рынок, как я бросался к навахо — их телегам и грузовикам. Иногда гонял их овец, которые от испуга начинали громко блеять. Они разбегались во все стороны, и управляющий рынка размахивал в воздухе руками и кричал на меня. Приходилось заново сгонять и пересчитывать все стадо.

Мне казалось, что это очень весело, но отец всякий раз меня сильно бил.

— Ты — настоящая заноза в заднице, — приговаривал при этом он. — Навахо просто хотят продать своих овец, кое-что прикупить и скорее смыться отсюда. Им не до твоих глупостей.

Но мне хотелось с ними поговорить. Я кричал им я-а-тьех, «здравствуйте!» на языке навахо. Или издавал воинственные кличи, как индейцы в фильмах, нападающие на торговый караван. Мужчины отворачивались от меня, дети переводили взгляд в землю и прятали руки в карманы. Злые старухи пытались меня схватить, но я успевал увернуться. Мне просто хотелось повеселиться — а остальным почему-то нет.

Глава 3

Когда в школе шли уроки, весь поселок был в моем распоряжении. Другим детям не разрешалось бегать по улице и искать неприятностей на свою голову. Однажды утром, прежде чем уйти на работу, отец заметил, как я в окно гостиной наблюдаю за Коротышкой Джоном.

— Ты только погляди на этого тупого мексиканского бездельника! Да он едва ноги волочит!

Коротышка работал в поселке уборщиком. Каждый день он таскал по улице длинный шланг и поливал из него клочки газона перед домами.

— Он слабак, Дэвид. Да еще безмозглый. Уверен, ты легко его перехитришь, правда ведь? Как думаешь, забавно будет устроить какую-нибудь каверзу с его шлангом?

Отец рассмеялся.

Мы начали придумывать с ним разные «а что, если». Что, если я помешаю Коротышке поливать траву? Что, если сукин сын погонится за мной — смогу я добежать быстрей его до дома или спрятаться за забором? Что, если я так его доведу, что он уволится с работы?

Отец качал головой:

— Даже улитка и та ползает быстрее!

Я уселся на крыльце и стал наблюдать за Коротышкой. Потом потихоньку подкрался к нему и пережал шланг, так что вода перестала течь. Коротышка поднес наконечник к лицу проверить, все ли в порядке, я отпустил шланг, и вода ударила ему в нос. Я расхохотался и бросился бежать, прекрасно зная, что успеваю спрятаться и ему меня не догнать.

Это повторялось неоднократно. Бывало, что я подбегал к нему и дергал за штаны, а потом давал деру, и он безуспешно пытался меня поймать. В другие дни я дожидался, пока Коротышка вылезет из своего грузовика, забирался в кабину и сыпал в пакет с сэндвичами муравьев и ящериц — это я придумал сам, без помощи отца. Когда Коротышка обнаруживал, что я натворил, то бросался за мной в погоню, но он так медленно бегал, что мне становилось неинтересно. Его оказалось куда легче провести, чем маму.

Каждый раз я рассказывал отцу, как перехитрил Коротышку и какое у него было лицо, когда из шланга ударила вода. Отец смеялся и просил рассказать подробней. Он хлопал меня по спине и говорил:

— Ты самый сообразительный маленький гаденыш, какого я знаю.

А когда бедняга запросил наконец о переводе, потому что я не успокаивался, отец превозносил меня так, будто я стал чемпионом мира по боксу. Он говорил мне показать мышцы или пробежаться перед его парнями, хвастался, что я кого угодно обведу вокруг пальца и что когда-нибудь я стану настоящей знаменитостью.

Когда мы с ним были на рынке, в магазине или на другой компрессорной станции в Ганадо, отец всем и каждому рассказывал, как его четырехлетний сын справился с взрослым мужчиной. Он мог даже незнакомого человека отвести в сторонку и сказать:

— Видишь, это мой мальчик. Только послушай, что он недавно сделал!

Но жители поселка не были рады тому, что приключилось с Коротышкой. Они говорили, что бедняга просто делал свою работу и что отец зашел слишком далеко, подначивая меня. Но тот лишь смеялся им в ответ.

И правда, с чего столько шума? Я ведь просто шутил.

За ужином отец рассказывал нам истории о семье Кроу. Его большие голубые глаза распахивались еще шире, когда он говорил о своих родителях-чероки, которым пришлось бороться с белыми сукиными детьми, которые над ними издевались, и о том, как тяжело было выживать, вкалывая на пыльных полях Техаса и Оклахомы.

— Родители заставляли меня пахать как рабочего мула: уже в шесть лет я по двенадцать часов горбатился на поле, собирая хлопок, — говорил он, тряся головой. — А белые вокруг терпеть не могли нас, краснокожих.

Как настоящий чероки, он был умнее и храбрей всех вокруг, и в четыре года сам научился читать, хотя его отец не мог прочесть или написать ни слова на английском. Папа сам осваивал математику, химию и физику, сам читал английскую литературу — любые книги, какие ему попадались. Порой он даже их крал.

Тейлор, его отец, кое-как смог подписаться на заявлении о приеме в армию, когда его призвали служить в Первую мировую войну — для того, чтобы стрелять из пулемета или маршировать от зари до темна, грамотность не требовалась. Его корабль едва не потопила германская подлодка на пути в Европу. Он вернулся с войны инвалидом после того, как надышался ипритом во время одного жестокого сражения во Франции.

Тейлор не виноват, что так озлобился, говорил отец. Война лишила его здоровья, лишила разума — он уже не был собой прежним. С индейцами ужасно обращались, хоть они и защищали свою страну от фашистских ублюдков.

После войны тридцатитрехлетний Тейлор женился на четырнадцатилетней Элле-Мэй, двоюродной сестре его первой жены, погибшей в автокатастрофе. Отец был единственным из детей Тейлора и Эллы-Мэй, которому посчастливилось выжить. Остаток жизни Тейлор или лежал в госпиталях для ветеранов, или гнул спину на нефтяных разработках, таская тяжелое буровое оборудование. Когда в его услугах не нуждались, он собирал хлопок, гнал самогон и кидался в драку с любым, кто переходил ему дорогу, — черта, которая передалась и его сыну.

— Да уж, папаша не особенно заботился обо мне, — говорил отец, размахивая в воздухе вилкой. — Упивался самогоном до чертиков, разъяренный, врывался в дом и избивал меня мокрой веревкой.

Однако на мать, Эллу-Мэй, папа злился куда сильнее. Она постоянно отвешивала ему подзатыльники и кричала, что он недостаточно быстро собирает хлопок, хотя он справлялся лучше, чем большинство взрослых мужчин.

— Она только и искала повода меня унизить, жалкая сучка.

Он выплевывал слова, ноздри его раздувались, словно от неприятного запаха.

— Заставляла работать на износ — что бы я ни делал, как бы ни старался, ей все было плохо.

Втроем они жили в ржавых машинах, под мостами — где угодно, только чтобы укрыться от холода и дождя, а заодно от полиции. Тейлора не раз ловили на продаже самогона, и он постоянно был в долгах. Папа рылся в помойных баках в поисках пищи. Семейство Кроу переезжало из города в город в поисках работы, стараясь как-то выжить.

Когда рассказ доходил до того, как мать убила его отца, папин голос становился хриплым. Элла-Мэй, устав от постоянных побоев, отравила мужа, подсыпав ему в еду крысиный яд. Очень скоро у двенадцатилетнего Терстона появился отчим и двое сводных братьев — «трое последних засранцев из всех чероки, каких когда-то носила земля». День, когда ему исполнилось восемнадцать и он поступил служить на флот, стал для него самым счастливым в жизни. Он ел каждый день по три раза и вскоре набрал пятнадцать килограммов.

Дальше начинались истории, которые мы любили больше всего. Отец рассказывал, как они сбивали над Тихим океаном японских летчиков-камикадзе, пытавшихся потопить их авианосец. Все эти сукины дети находили смерть в холодных океанских водах.

Папа рисковал жизнью. Он был очень храбрый.

Рассказывая о материнской ветви семьи, папа говорил, что она тоже индианка, потому что родилась в Кване, в Техасе — городке, названном в честь великого индейского вождя Квана Паркера. Мама подтверждала его слова. Она еще помнила, как сын того вождя проезжал мимо их дома в индейском головном уборе на своем мощном пегом коне.

У Далтонов были голубые глаза, золотисто-рыжие волосы и такая белая кожа, какой я ни у кого больше не видел. И Лонни, и Сэм, и я пошли в их породу. Мы отличались от остальных индейцев в резервации и от тех, которых показывали по телевизору. Мы были бледнолицые. Многие чероки белые, как призраки, говорил отец, и они носятся быстрей кавалерии и даже самого ветра.

Мама тоже ненавидела свою мать. Мэри-Этта несколько раз уходила от мужа, Джона-Бена, и таскала дочь по всему Техасу из одного убогого мотеля в другой, заставляя драить туалеты и ждать ее, пока она ублажала кого-нибудь из постояльцев. Супруга Мэри-Этта прямо-таки терпеть не могла. Он не сумел сохранить их ранчо во время Великой депрессии и тем самым обрек семью на нищету. Мама говорила, что тоска преследовала ее с самого детства, как и остальных членов семьи.

Даже в свои четыре я чувствовал, что родители что-то от нас скрывают. Когда отец распалялся, кое-какие детали в его рассказах менялись и становилось понятно, что в них многого не хватает, а кое-где проскальзывает ложь. Однажды ночью, выйдя из ванной, я услышал, как родители что-то говорят у себя в спальне, и подкрался поближе к их двери. Они не особенно скрывались, поскольку не подозревали, что их могут подслушать.

Это сыграло мне на руку, потому что с ушами у меня были проблемы, особенно с левым. Отец не доверял «этим недоучкам докторишкам» и прошлым летом, когда у меня поднялась температура и уши воспалились, сказал, что они сами пройдут. Однако получилось по-другому, и теперь мне пришлось крепко прижаться ухом к двери спальни.

Мама говорила что-то про парня по имени Джордж, который хочет убить отца. Мне это показалось какой-то бессмыслицей. Отец — герой войны, он сражался с японцами. Кому надо его убивать? Но, послушав еще, я начал понимать, что она имеет в виду.

Маме было пятнадцать, а отцу девятнадцать, когда они впервые встретились в Лос-Анджелесе сразу после войны. Брат мамы Билл работал вместе с отцом и познакомил его с сестрой в домике семьи Далтон в трейлерном парке, принадлежавшем Клео Коулу. Отец говорил, что мама была самой красивой девушкой, какую он видел в жизни, и он сразу же понял, что хочет жениться на ней.

Разозлившись, отец не раз кричал, что мама женила его на себе обманом, притворившись, что беременна. Но она настаивала, что была девственницей, когда они, спустя пять месяцев после знакомства, в день ее шестнадцатилетия, сбежали в Аризону, чтобы там вступить в брак. Через несколько недель она забеременела Лонни. Поскольку у отца не было денег, чтобы содержать семью, им пришлось переехать к Далтонам, в их новый дом в тридцати милях от трейлерного парка.

По словам папы, Клео любил подержаться за жирную задницу Мэри-Этты в обмен на скидку за жилье, помощь в ремонте машины и разную мелкую работу по дому. Мама этого не отрицала. Ее отец, Джон-Бен, мог что-то заподозрить, когда визиты Клео к ним продолжились, хоть они и покинули трейлерный парк. Но Джон-Бен работал в ночную смену, а днем отсыпался, поэтому, возможно, и не знал, чем занимается в его отсутствие жена. Да и вообще, это мало его беспокоило, с учетом того, насколько они с Мэри-Эттой ненавидели друг друга.

Когда мама поняла, что беременна, она ушла из девятого класса и стала целыми днями валяться на диване у родителей в гостиной. Как-то раз в октябре Клео, выйдя из спальни Мэри-Этты, подошел к ней, прежде чем уехать восвояси. Мама говорила, что он был старик — жирный, грязный, с гнилыми зубами и кривой ухмылкой.

— Ого, Тельма-Лу, — сказал Клео в тот день, — да ты стала настоящей красоткой. Может, мне лучше проводить время с тобой, а не с твоей мамочкой?

В ту ночь мама, в присутствии Мэри-Этты, рассказала отцу про слова Клео. Отец взорвался, словно вулкан, и стал кричать, что порвет старого сукина сына на мелкие кусочки.

— Терстон, — сказала Мэри-Этта, — настоящий мужчина не станет с таким мириться. Тебе надо защитить честь жены — иди и задай Клео такую взбучку, чтобы на всю жизнь запомнил.

Это было все равно что ущипнуть за яйца спящего быка.

Отец выскочил из дома, заехал за своим боссом и лучшим другом, Джорджем, и вместе они помчались вершить месть. За полчаса пути до трейлерного парка отец обдумал стратегию дальнейших действий. План его был прост. Поскольку Клео чинит машины и сдает трейлеры напрокат, Джордж постучит к нему в дверь и скажет, что у него машина сломалась и он хочет переночевать в наемном трейлере. Отец был уверен, что обещанием заплатить за ремонт и аренду они легко выманят старого греховодника наружу, несмотря на позднее время.

Отец припарковался в квартале от трейлера Клео и отправил Джорджа постучаться к нему. Когда тот вместе с Клео вернулся назад, капот машины был открыт, будто Джордж до этого пытался сам устранить поломку. Отец спрятался за машиной с монтировкой в руке и пистолетом в кармане. Клео поставил на землю ящик с инструментами, посветил фонариком под капот, а потом склонился над мотором, чтобы посмотреть поближе.

Пока Клео проверял трамблер, Джордж натянул на руки перчатки, чтобы не испачкаться в крови. Когда Клео выпрямился, Джордж кулаком заехал ему в лицо, а отец выскочил из-за машины и ударил монтировкой по голове.

Отец не мог допустить, чтобы Клео его узнал.

— Выбьем ему глаза!

Клео, пока державшийся на ногах, развернулся к отцу лицом и попытался бежать. Отец ударил его в один глаз монтировкой, а во второй кулаком.

Клео без сознания рухнул на асфальт; из раны на голове ручьем потекла кровь. Отец с Джорджем, уверенные, что тот вот-вот испустит дух, бросились в машину.

Но она не завелась.

Клео, копаясь под капотом, почувствовал, что что-то неладно, и на всякий случай снял с трамблера ротор, спрятал его в карман, а потом вернул назад крышку.

Встревоженный, отец выскочил из кабины, перевернул Клео и вытащил у него кошелек и ключи, но ротора не заметил. Они с Джорджем запрыгнули в машину Клео и проехали несколько миль, а потом остановились на пустой парковке, чтобы избавиться от регистрационных документов и прочих бумаг, указывающих на Клео. В панике они не сообразили, что одной брошенной машины будет достаточно, чтобы выйти на них.

Тем временем Смайли, жена Клео, не дождавшись мужа, пошла его искать и обнаружила на улице в луже крови. Он еще дышал — хотя неглубоко и прерывисто. В «Скорой помощи» ей сказали, что еще пятнадцать минут, и все было бы кончено.

Полиция Лос-Анджелеса начала срочные поиски в соседних районах; машины с мигалками поехали по близлежащим улицам. И очень быстро наткнулись на двух парней, выбрасывающих документы из двери автомобиля. Отец с Джорджем тут же во всем признались.

— Клео еще дышал, когда мы уезжали, — сказал отец.

Это был самый легкий арест, какой копы только совершали.

В двадцать первый день рождения отца охранник в тюрьме Сан-Квентин сообщил ему, что его жена родила прекрасного младенца, девочку, которую назвала Лонни. Отец даже не знал, увидит ли когда-нибудь дочь. Пока что его приговорили к семи годам, но это могло измениться — все зависело от Клео.

Старик все еще оставался в тяжелом состоянии. После нападения он долгое время то приходил в себя, то снова впадал в кому, балансируя на грани жизни и смерти. Один глаз у него ослеп, второй тоже сильно пострадал, он так и не смог больше ни ходить, ни говорить. В случае его смерти обвинение изменили бы на предумышленное убийство, и тогда судья приговорил бы отца к смертной казни или пожизненному заключению без возможности помилования.

И я никогда бы не появился на свет.

В Сан-Квентине главный психиатр установил, что коэффициент интеллекта у моего отца выше, чем у всех, кого ему доводилось обследовать. На одной из их многочисленных бесед он сказал отцу, что интеллектуальные способности помогут ему быстро адаптироваться после освобождения. Но отец не стал ждать и пустил их в ход раньше, добившись для себя работы в медицинском блоке, где помогал с аутопсиями и заполнением карт — желанная для многих позиция.

Очень скоро отец убедил главного психиатра, что маму изнасиловали и он хотел за нее отомстить. Психиатр, в свою очередь, убедил начальника тюрьмы, что отец заслуживает досрочного освобождения, и его выпустили по истечении трех лет. Всю дорогу домой он смеялся.

В ночь преступления полицейские допрашивали отца и Джорджа по отдельности. Джордж утверждал, что просто хотел помочь другу и что Клео заслуживал того, что получил. Но отец говорил по-другому: мол, Джордж сам схватился за монтировку и утратил контроль над собой. А отец хотел только припугнуть старика.

В тот единственный раз, когда отец с Джорджем встретились на тюремном дворе, бывший приятель сказал ему: «Я тебя убью, понял? Ты двуличный лживый сукин сын!»

Каждый раз, когда мама заговаривала с отцом о Джордже, она плакала, но все равно постоянно вспоминала о нем. Такая уж она была — повторяла и повторяла одно и то же. Чем сильно раздражала отца.

Неоднократно по ночам, когда я подслушивал у них под дверью, мама говорила:

— Мы застряли в этой жуткой резервации, где все меня ненавидят из-за того, что ты натворил. Никто же не проверял — может, тут все остальные тоже преступники?

— Тебя будут ненавидеть везде, где бы мы ни поселились! И я тебе в миллионный раз повторяю: нам повезло, что здесь никого не проверяют, потому что иначе я бы лишился работы и нас бы выкинули на улицу.

— Ты думаешь, Джордж нас не найдет? Когда-нибудь он явится и убьет нас всех!

— Боже мой, Тельма-Лу, да заткнись ты уже! Никто не станет здесь нас искать. И вообще, это все из-за твоей мамаши. Если бы эта старая толстозадая шлюха явилась на суд, она убедила бы судью, что Клео получил по заслугам. Жалко, мы не убили этого ублюдка.

Потом раздавался скрип кровати, означавший, что отец перевернулся на бок, положив разговору конец. Для меня это был сигнал уходить. Я крался на цыпочках в комнату, нашу общую с Сэмом, который спал крепким сном.

Глава 4

В июне 1957-го руководство ЭПНГ перевело отца на станцию в десяти милях от городка Белен в штате Нью-Мексико, примерно в двухстах милях к юго-востоку от Навахо-Стейшн и в тридцати милях к югу от Альбукерке. Отец говорил, что это занюханный городишко на реке Рио-Гранде, которая большую часть года течет такой же тонкой струйкой, как писает алкоголик. Наш новый дом оказался точной копией предыдущего, как и все вокруг — за исключением разве что детей, игравших на площадке.

Месяц спустя отец привез маму домой из больницы с новорожденной малышкой, которую назвали Салли. Отец кричал на маму, что ребенок не его — у них не было секса уже лет сто. Лонни краснела и говорила, что из всех нас только у Салли отцовская смуглая кожа и широкие скулы. Мы полюбили сестричку с первого мгновения, как только увидели ее огромные карие глаза.

С каждым днем мама становилась все более унылой и уставшей, хоть нам и казалось, что дальше уже некуда. Она слонялась по дому в ночной рубашке, перемещаясь из спальни на диван, носила на руках Салли и постоянно проливала слезы. Завтраки по утрам нам готовила Лонни. Ей было тогда девять лет.

Я начал убегать все дальше и дальше от дома в пустыню. Мама этого не замечала. И отец тоже. Хотя он работал с четырех дня до полуночи, в остальное время ему тоже не сиделось дома, даже по выходным. Отоспавшись, отец шел на завод на сверхурочные или делал задания по инженерии, которую изучал заочно на курсах при Университете Нью-Мехико. Иногда он уходил на завод просто так, чтобы побыть одному — по крайней мере, так он нам говорил.

Как-то раз после ланча я ушел из дому, не сказав маме, и бежал до тех пор, пока последние дома не скрылись из виду. Ящерки увертывались у меня из-под ног, пока я мчался все быстрее через высокую траву, стараясь одновременно пинать ботинками камешки. Соседский пес, хаски, нагнал меня, лая как сумасшедший. Я оглянулся посмотреть, не случилось ли с ним чего, он замер на месте — и тут я провалился головой вниз в глубоченную яму.

Сначала я даже не испугался. В конце концов, я же чероки! Представляя себя актером вестерна, я издал боевой клич и попытался взобраться вверх по стенке, но скатился вниз, едва добравшись до половины. После множества попыток я сдался и начал кричать во все горло.

Хаски бегал по краю ямы и лаял или принимался царапать лапами землю, словно хотел спрыгнуть ко мне. Я кричал, пока не охрип, а он все продолжал лаять. Никто не приходил. Это было куда страшней, чем стоять привязанным к дереву.

Уже темнело, когда я услышал, как хлопает дверца машины, и, подняв глаза, увидел высокого тощего бритоголового парня в форме ЭПНГ. Сигарета алым огоньком светилась у него в руке.

— Не бойся, сынок, сейчас брошу тебе веревку и вытащу оттуда.

Я крепко держался за веревку, пока он меня поднимал, а потом уцепился за его руку. Хаски бегал вокруг меня и лизал руки и ноги — он едва не сбил меня с ног. Пес бежал за грузовиком, пока мы не выехали на дорогу, и все время продолжал лаять.

Дома парень проводил меня внутрь, и мы увидели, что мама так и спит на диване, не заметив моего отсутствия. Парень сказал, он даст Терстону знать, что со мной все в порядке. На следующий день отец лишь буркнул в мою сторону:

— Вот просидел бы в той яме всю ночь, может, что-нибудь понял бы наконец.

Мама и Лонни очень радовались, что я пошел в детский сад, но теперь трехлетний Сэм носился по всему дому и орал, словно сумасшедший. Мама жаловалась, что готовка, глажка и уборка в нагрузку к двум неуправляемым сыновьям и малышке в пеленках — это для нее уже слишком.

— Да в чем проблема? — спрашивал отец. — Ты что, ожидала, что будешь жить, как в кино? Или хотела стать одной из этих королев на день?

Мама бросалась в спальню, хлопала дверью и снова рыдала.

Как-то раз в субботу утром отец сказал, чтобы мама прекратила его донимать, сел в машину и куда-то уехал. В обед он вернулся с огромной коробкой в багажнике.

— Купил тебе гладильный пресс, — заявил он маме. — С ним гладить гораздо проще — если только ты оторвешь от дивана свою ленивую задницу.

Мы собрались вокруг посмотреть, как он будет его выгружать. Соседка, проходившая мимо, сказала, что такой огромный пресс видела только в химчистке, где стирал одежду весь город. Она и представить не могла, что какой-то семье он необходим для глажки.

Затащив ящик в гостиную, отец достал инструкции, принес свои инструменты и начал собирать агрегат. Мы с Сэмом пытались подавать ему гаечные ключи и отвертки, но он нас прогнал:

— А ну, не путайтесь под ногами!

Когда отец закончил, посреди комнаты стоял гигантский гладильный пресс с двумя массивными железными пластинами и двумя педалями, как на пианино у Лонни.

Мама испуганно шарахнулась при виде него.

— Я не управлюсь с такой громадиной! — вскрикнула она, пытаясь обхватить пресс обеими руками.

Отец налил воду в большой цилиндр и повернул переключатель цвета меди. Практически сразу из машины пошел пар и раздался свистящий звук.

— Тельма-Лу, — сказал отец, — смотри на мои ноги.

Одна педаль смыкала пластины между собой, вторая их размыкала.

— Надо нажать на вторую педаль, или пластины не откроются, пока не закончится двухминутный цикл.

Он продемонстрировал это на паре джинсов. Сэм ахнул, когда они вышли из-под пресса такими, будто по ним проехался каток. Взяв из переполненной бельевой корзины выстиранную футболку, отец протянул ее маме.

— Давай, теперь попробуй ты.

Она положила ее на нижнюю пластину, нажала на педаль старта и отскочила, когда верхняя пластина начала опускаться. Когда пластины открылись, футболка была тонкой и гладкой, как лист бумаги, и пахла, как воздух после дождя.

— Тельма-Лу, когда я вернусь домой со смены, все вещи должны быть выглажены.

У мамы задрожала нижняя губа.

— Я постараюсь.

Когда отец уехал, Лонни унесла Салли в родительскую спальню, а мама принялась гладить.

— Я не могу так, — бормотала она себе под нос, — я не понимаю, что надо делать.

Потом она стала жаловаться, что пар из-под пресса обжигает ей глаза.

Ничего бы не случилось, не запрети она нам в тот день идти играть на улице. Запертые в доме, мы с Сэмом бегали туда-сюда, и каждый раз, когда я попадал в него стрелой с резиновым наконечником из игрушечного лука, он падал на пол и болтал в воздухе ногами, делая вид, что умирает. Когда мы устали от этой игры, он перебежал в гостиную и стал сбивать фотографии и сувениры с журнального стола.

Мама с криком бросилась за ним, и тут мяч, которым я ударил о стену, срикошетил ей в голову. Она обернулась, чтобы погнаться за мной, и Сэм подскочил к прессу.

Мы не сразу поняли, что произошло. Из-под пресса повалил дым и пошел отвратительный запах. Лонни, с Салли на руках, вбежала в гостиную посмотреть, что случилось. Сэм стоял возле пресса и кричал, пытаясь вырваться — каким-то образом его левая рука оказалась под верхней пластиной. Мама кинулась к прессу и дернула его за руку, но она не двигалась. Лонни раз за разом изо всех сил давила на подъемную педаль, но пластины не размыкались.

Мама с громким криком повалилась на пол. Лонни схватила руку Сэма, но ей тоже не удалось его освободить. Я обхватил сестру за талию и принялся тянуть, пока она держала Сэма. Но и это не помогло. Сэм подпрыгивал, трясся и кричал так, будто его убивают.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем пластины разомкнулись. Рука Сэма превратилась в кровавую массу, словно растопилась под прессом. Схватив Сэма, Лонни побежала с ним в ванную, и когда они мгновение спустя выскочили оттуда, рука Сэма была обернута полотенцем, а по полу за ними тянулся кровавый след. Слезы катились у нее по щекам, но держалась она спокойно. Лонни передала Сэма мне и побежала к телефону, звонить отцу.

Сэм безжизненно повис у меня на руках. Я не мог перестать плакать. Мой брат получил такое страшное увечье — и все по моей вине.

— Он уже едет, — сказала Лонни.

Мама перестала рыдать, но все еще всхлипывала, поднимаясь с пола.

Через несколько минут отец на Зеленом Бомбардировщике влетел во двор с такой бешеной скоростью, что я испугался, как бы он не врезался в стену. Ввалившись внутрь, он приказал нам собрать кое-какие вещи и садиться в машину — надо срочно ехать. Матери он велел обернуть руку Сэма марлей с вазелином и наложить чистую повязку.

Хут, начальник отца, услышав, что произошло, позвонил в госпиталь в Фениксе, и там обещали, что нас будет ждать хирург. В Альбукерке нет врача, который мог бы вылечить Сэму руку, сказал Хут.

Мы все забрались в машину и выехали из поселка. Лонни укачивала Салли на руках, сидя на заднем сиденье вместе со мной, а мама впереди держала Сэма и все еще громко всхлипывала. Отец смотрел только вперед. Он так крепко вцепился в руль, что казалось, костяшки пальцев вот-вот прорвут ему кожу.

Лицо у Сэма стало пунцово-красным, он не двигался и не издавал ни звука. Глаза его были закрыты, словно во сне. Отец сказал, что это болевой шок. Я боялся, что он уже не проснется.

Лонни наклонилась вперед.

— Папа, а как же Ночка? — мягко спросила она.

— Ничего с ней не случится.

Больше мы никогда ее не видели.

Облако пыли летело за Зеленым Бомбардировщиком, словно мы убегали от торнадо. Впервые за всю жизнь я, такой шумный, не издавал ни звука. Салли завозилась и захныкала у Лонни на руках. На улице стемнело, и я смотрел на усыпанное звездами небо над пустыней, слушал шум деревьев и старался убедить себя, что с Сэмом все будет в порядке.

Мы приехали в госпиталь глубокой ночью. Отец припарковался у входа и вбежал внутрь с Сэмом на руках. Сестры в белых униформах уложили его на каталку и повезли дальше по коридору, мама с папой последовали за ними. Лонни, Салли и мне не позволили пойти, и мы уселись в комнате ожидания.

Лонни сменила Салли подгузник, дала бутылочку и отправила меня к торговому автомату за печеньем и газировкой. Несколько раз она брала меня за руку и говорила, что я ни в чем не виноват, но я только качал головой и плакал. Всю ночь я проходил по комнате ожидания из угла в угол, считая квадратные плитки на полу и представляя себе, как Сэм вбежит туда, смеющийся и веселый.

Уже светало, когда мама с папой вернулись к нам. Сквозь слезы мама сказала, что Сэма еще оперируют. Глаза у нее были красные, а щеки раздулись так, будто ей натолкали в рот ватных шариков.

— Папа, — спросил я, — с Сэмом все будет в порядке?

Он поднял руку, прося меня остановиться, потому что слезы застилали ему глаза. Наверное, дело было совсем плохо, раз он не отвечал. Я снова стал считать плитки, но стоило мне подумать о Сэме, как я сбивался со счета, и приходилось начинать сначала.

Уставившись в стену, мама трясла головой и бормотала себе под нос, что это не ее вина. Она так и знала, что гладильный пресс представляет опасность для детей. Слишком уж сложно с ним управляться, говорила она, не обращаясь ни к кому в особенности. Лонни покачивала Салли на руках и тихонько ей напевала: «Не плачь, малышка». Никто не обращал на нас внимания — мы сидели среди таких же грустных, утомленных людей, которым, судя по их виду, отнюдь не хотелось здесь очутиться.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем явился доктор. Он поставил себе стул напротив мамы с папой.

— Подвижность в руке у Сэма восстановится практически полностью, — сказал он. — Но пройдет несколько месяцев, прежде чем мы сможем его выписать из больницы. Мы пересаживаем ему кожу с живота на руку. Это новая техника, которая показала многообещающие результаты.

Мы поселились в полном тараканов мотеле, в комнате с двумя кроватями и крохотным телевизором. Я со своей подушкой и одеялом спал на полу, а Лонни с Салли на одной из кроватей, рядом с мамой и папой. Мама почти не разговаривала, разве что иногда жаловалась, что все винят ее за происшествие с Сэмом. Глаза у нее застывали, как будто в трансе; я мог несколько раз пройти мимо, но она меня не замечала.

Отец вел себя так, будто ее с нами вообще не было.

Несколько долгих недель Сэм лежал в стеклянном боксе на маленькой кроватке под прозрачной пластиковой палаткой. Нам не разрешалось заходить внутрь. Каждый день папа поднимал меня повыше к стеклянной перегородке и говорил помахать брату рукой. Левая ручка Сэма была прибинтована к животу, а правая пряталась под ярко-голубым одеялом. Ремни крепко фиксировали его грудь и ноги, чтобы он мог двигать только головой. Он поворачивался посмотреть на меня, и я плакал, но он всегда широко улыбался мне в ответ.

— Когда ему снова разрешат играть? — спросил я строгую медсестру в белой форме и накрахмаленной шапочке.

— Еще не скоро, — ответила она. — Ему надо находиться в стерильной кислородной палатке, пока он не поправится достаточно, чтобы противостоять инфекциям.

Папа звонил своему начальнику, рассказывал новости про Сэма, и Хут говорил, что мы можем не торопиться с возвращением. Рабочее место за ним сохранится. Но зарплату отец не получал, и вскоре деньги у нас закончились, так что он взял нас с Лонни помогать на сборе фруктов и хлопка — делать ту же работу, что и он в моем возрасте.

В жаркой аризонской пустыне мы трудились вместе с поденщиками-мексиканцами, в которых мне так нравилось стрелять камешками из рогатки. Иногда, если они стояли нагнувшись, я попадал им по заду яблоком или грушей. Они что-то кричали на испанском и грозили мне пальцем.

Бывало, я кидался помидорами в проезжающие грузовики и смотрел, как они разбиваются о борта. Я не думал, что отец за мной смотрит, однако после одного из лучших моих бросков он вдруг ухватил меня за руку и сказал, что, стоит ему еще хоть раз увидеть, как что-то летит в воздухе, он вытрясет из меня всю душу. Поэтому я развлекался подобным образом только в его отсутствие. Когда это мне надоедало, я подбрасывал яблоки в воздух и ловил, делая вид, будто играю в бейсбол. Или целился в корзины, куда мы складывали фрукты. Только проказничая, я ненадолго отвлекался от мыслей о Сэме.

Мы ели свежие фрукты с фермы и еду, которую не надо было готовить, вроде салями или сэндвичей с сыром. Отец поглощал сардины прямо из жестяной банки, и пахли они даже хуже бычьих ветров. Мама смешивала порошковое молоко с ржавой водой из-под крана, отчего вкус у него был еще хуже, чем обычно. Когда никто не смотрел, я потихоньку выливал молоко в раковину.

Наконец настал день выписки Сэма из больницы. Сестра вывезла его из бокса и передала с рук на руки маме. Я подбежал его обнять, а Лонни крепко поцеловала в макушку. Сэм рассмеялся. На руке и на животе у него по-прежнему были повязки. Сестра сказала, что с ним надо обращаться осторожно, потому что кожа у него еще очень нежная.

Врач сообщил отцу, что после пересадки кожу у него на руке и на животе надо будет отшлифовать, чтобы она выглядела естественно, когда он подрастет.

— Не буду я платить ни за какую шлифовку, — ответил отец. — В кинозвезды мы его не прочим. Подумаешь, кожа в морщинах — ничего такого тут нет.

По дороге домой я пообещал быть хорошим мальчиком, чтобы Сэм опять не пострадал. Отец повторил, что это не моя вина и что мне не о чем беспокоиться.

Но я беспокоился.

Мы остановились в придорожном кафе купить гамбургеров и кока-колы, и отец снова взялся рассказывать нам о своих приключениях во время Второй мировой. Я издавал разные звуки, подражая пулемету, и складывал руки лодочкой, изображая пикирующий истребитель, в котором сидит японец-камикадзе. Даже мама смеялась надо мной. А отец в кои-то веки не кричал на нее.

* * *

Мы вернулись домой как раз к вечеринке на Хэллоуин, которую устраивали для сотрудников ЭПНГ. Я оделся Роем Роджерсом[1] и съел столько конфет, сколько смог в себя затолкать. Отец не сделал мне ни одного замечания, а мама улыбалась, глядя, как я танцую с Джинджер, дочкой Хута. Она была на три года меня старше, но соглашалась играть со мной.

Вскоре после вечеринки наша жизнь потекла по-прежнему: отец кричал на маму, Лонни заботилась о Салли, а я стрелял игрушечными стрелами в картины на стенах, чтобы мама отпустила меня гулять. Каждый раз это срабатывало. Сэм все еще ходил с повязкой на руке, а живот его был покрыт прямоугольными красными пятнами, но мы привыкли видеть его таким.

Теплым мартовским вечером мама позвала меня из кухни:

— Дэвид, как ты думаешь, не прокатить ли нам Сэма на велосипеде?

Она вошла в гостиную, где я валялся на полу, играя в пластмассовые фигурки индейцев и ковбоев.

Я поднял на нее глаза и удивленно заморгал: одетая, с причесанными волосами, она уже была готова к выходу. Лонни должна была играть на фортепьяно и присматривать за восьмимесячной Салли, пока мы будем кататься на ее велосипеде.

Перед домом мама усадила Сэма в корзину на руле. На нем был один подгузник — ни обуви, ни рубашки. После того случая с гладильным прессом Сэм снова вернулся к подгузникам и говорить стал хуже, чем раньше.

Мама повернулась ко мне.

— Садись сзади, для равновесия.

Ей пришлось трижды забираться на сиденье, одной рукой держа юркого Сэма, а второй — руль, прежде чем мы поехали.

Я крепко уцепился сзади за седло.

— Ты уверена, что мы не перевернемся?

— Все в порядке. Я всю жизнь гоняла на велосипедах, да и машины тут не ездят, так что беспокоиться не о чем. Будет здорово!

Мама давила на педали, велосипед вилял, а мой брат изо всех сил пытался выбраться из корзины.

— Сэм, не вылезай, — повторяла мама, усаживая его обратно.

Велосипед завихлял от того, что мы ехали слишком медленно, и мама попыталась ускориться. Но тут Сэм каким-то образом поднялся на ноги в корзине и выпал из нее. Его левая нога застряла между колесом и вилкой, и велосипед перевернулся.

Сэм с громким хрустом ударился головой о дорожный бордюр, мама свалилась на него сверху. Я тоже упал и ударился о бордюр головой, но как-то сумел подняться на ноги. Из головы и из ноги у Сэма текла кровь, раны на животе тоже кровоточили. Большой палец на левой ноге болтался на лоскуте кожи, почти отрезанный от стопы.

Он кричал так же громко, как тогда, под гладильным прессом. Как такое могло случиться с ним снова? Как мама могла быть настолько глупой?

— Что такое, Сэм? — взвизгнула она. Мама вела себя так, будто это он во всем виноват и сам понимает, что поступил плохо. Когда она увидела, насколько серьезно Сэм ранен, то схватила его на руки и побежала назад к дому. Я последовал за ней. Лонни выскочила из-за пианино и помогла маме обмотать его ногу полотенцем.

— Мама, осторожно! Не оторви ему палец.

Лонни позвонила папе, и он спешно повез нас троих в госпиталь в Альбукерке. Я и забыл, что у меня самого течет по голове кровь. По сравнению с моим несчастным братом я был в полном порядке. Я сильно плакал — не столько из-за Сэма, сколько из-за несправедливости всего происходящего.

В тяжелые минуты мама с папой всегда объединялись, поэтому не было никаких криков или битья. В госпитале отец отвел меня в туалет смыть кровь с головы и пошутил, что он, мол, надеется, я не проломил своей башкой тротуар. Мама в комнате ожидания снова рыдала и тряслась, но мы не обращали на нее внимания.

На улице было темно, когда доктор с суровым лицом пришел с нами поговорить.

— У вашего сына перелом черепа и сотрясение мозга. Он будет под наркозом до тех пор, пока отек мозга не пройдет. Теперь насчет большого пальца — хирург еще работает, пришивает обратно связки. Это сложная процедура, но, думаю, палец удастся сохранить. Он проведет в операционной еще около часа, а потом на несколько дней останется в госпитале из-за травмы мозга.

Мы посидели еще, и пришел другой врач.

— Палец Сэма со временем заживет, — сообщил он. — Но нормально ходить он сможет еще не скоро.

Несколько дней спустя я поехал с мамой и папой забирать Сэма из госпиталя. Мама взяла брата на руки, но отец отобрал его, сказав, что с ее ловкостью она наверняка его уронит. Когда мы шли к выходу, нас окликнул пожилой врач:

— Мистер и миссис Кроу, можно переговорить с вами у меня в кабинете?

Я вошел вместе с ними — никто мне этого не запрещал.

— Прошу, садитесь, — сказал врач, прикрывая дверь. Он взял со стола картонную папку и посмотрел на маму. — Я пытаюсь разобраться, что произошло. Почему вы посадили ребенка в велосипедную корзину?

Дожидаясь, пока мама ответит, отец что-то напевал себе под нос, тихо и медленно, как заевший проигрыватель. Все обычные признаки гнева были налицо: выпученные глаза и пульсирующая вена на лбу, морщины, собравшиеся в складки. Со стороны казалось, что он спорит сам с собой.

— Я не могла оставить Дэвида одного, — ответила мама сквозь слезы. — Он постоянно что-то вытворяет. Лонни присматривала за Салли в доме… с ними все было в порядке. Я посадила Сэма в корзину и держала одной рукой. По-моему, это безопасно… Машин у нас нет… Сэму так нравилось… Дэвид сел сзади, для равновесия, но он оказался такой тяжелый, я еле тронулась с места… Сэм вывернулся у меня из-под руки. Такое могло случиться с кем угодно. Я ни в чем не виновата.

Врач смотрел на нее, нахмурив брови. Потом он открыл папку и что-то в ней записал.

— Тельма-Лу даже о пластмассовой игрушке позаботиться не в силах, — вставил отец.

Врач поднял голову.

— Разве можно так говорить о собственной жене, мистер?

— Жене? — взревел отец. — Если вам нужна эта тупая сучка, забирайте, я с удовольствием оставлю ее здесь.

Врач встал и вышел из кабинета.

Когда мы проходили через зал ожидания, все провожали нас взглядами. Я уставился в пол, лицо мое горело. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

По дороге домой мама держала Сэма на руках, завернутого в одеяло, и раз за разом пересказывала свою историю. Отец изо всех сил сжимал руль, и желваки у него на щеках ходили туда-сюда.

— Не понимаю, чего ты так разозлился, — говорила мама голосом, дрожащим от слез. — Сэм так обрадовался, засмеялся и затопал ножками, когда я сказала, что мы поедем кататься на велосипеде.

Она развернулась ко мне, словно приглашая подтвердить ее слова.

Но я не мог этого сделать. Я смотрел на свои колени и впервые в жизни думал, что отец, возможно, прав — пожалуй, мама действительно сумасшедшая.

Глава 5

Родители перестали разговаривать друг с другом. В своей спальне по ночам они больше не смеялись. Теперь они только кричали, и отец стал сильнее бить маму. Она бродила по дому с унылым рассеянным видом, как бродячие собаки, которых я видел в поселке.

Соседи избегали ее так же, как на Навахо-Стейшн, — если она стучалась к ним в дверь, ей никто не открывал.

— Я знаю, что они дома, — говорила она мне. — Наверное, не слышат, что я стучу.

Мы с ней ходили от дома к дому, но никто не открывал нам дверь.

По вечерам на маму находило странное оживление. Когда наступало время ложиться спать, она начинала метаться между нашими спальнями, вроде как помогая укладываться, но на самом деле мы уже были в постелях.

— Ты умылся на ночь, Дэвид? — спрашивала она, и даже когда я отвечал, что да, все равно приносила мне мокрое полотенце. То же самое происходило с чисткой зубов. Потом она начинала поправлять мне простыни и копаться в шкафу, раз за разом переспрашивая, готов ли я ко сну.

В конце концов она выходила, и я уже начинал засыпать, как вдруг меня будило какое-то шевеление в волосах, словно туда заползли муравьи. Но это была мама — перебирала мои волосы кончиками пальцев. Она дышала мне в лицо, словно хотела меня проглотить, и задавала какие-то бессмысленные вопросы.

— Дэвид, ты знаешь, кто оставил чашку в раковине?

— Нет, мам, — выдавливал из себя я.

Минуту спустя она снова возвращалась и теребила меня.

— Дэвид, я нашла твои ботинки на крыльце. Это ты их там поставил?

— Они промокли, и я хотел их высушить.

Позднее, когда я уже крепко спал, мама опять будила меня дурацкими вопросами. Иногда трясла за плечи, так что я думал спросонья, будто с Сэмом что-нибудь приключилось или компрессорная станция Белен взлетела на воздух, хотя я не слышал сирен и не чувствовал запах дыма. Она хватала меня своими цепкими руками и держалась так, будто боится упасть, а по лицу у нее текли слезы.

После того как это повторялось несколько раз, мне уже не удавалось заснуть, и я в тревоге прислушивался, не раздадутся ли снова ее шаги у дверей моей спальни. В наших комнатах не было замков, поэтому я пытался придвигать к двери стул, но она отталкивала его и говорила мне больше никогда так не делать. Когда Лонни придвигала к дверям кровать, мама стучала в нее кулаком:

— Лонни, впусти меня! Нам надо поговорить.

То же самое она проделывала с отцом. Обычно он возвращался домой с вечерней смены, ел и сразу ложился спать. Мама будила его через пару минут, он кричал, чтобы она перестала вести себя как чертов лунатик, и стоило мне заснуть, как он с грохотом проносился по дому, таща за собой подушку и одеяло, чтобы поспать в Зеленом Бомбардировщике.

Вскоре до меня доносились ее птичьи шажки по лестнице и хлопок входной двери.

— Терстон, — кричала она, колотя в окно машины, — нам надо поговорить!

Мама могла стоять на крыльце, дожидаясь, пока отец задремлет, а потом бежала к машине и снова колотила в стекло. Если отец ее игнорировал, она кричала и стучала еще сильнее, пока он не вылезал из машины и не отвешивал ей оплеуху. После этого она убегала в спальню в слезах, а отец укладывался обратно в кабине «Рамблера».

Никому из них не было дела, что мы с Лонни тоже смотрим с крыльца.

Однажды утром в разгар лета я заметил группу старших мальчишек, катавшихся по улице на велосипедах. Я бросился домой и выкатил свой — первый велосипед без добавочных колес. В августе мне исполнялось шесть, и я был готов кататься вместе с большими. Но они так не считали.

— Давай-ка вали отсюда, щенок, — ответили мне.

Я все равно поехал за ними и уговорил одного привязать к сиденью веревку и зацепить меня за руль. Он тянул за собой мой маленький велосипед, а я изо всех сил давил на педали, чтобы мы не отстали от остальных. Но долго я не выдержал, и парень спрыгнул на землю, отвязал веревку и уехал, крикнув через плечо:

— Езжай домой, мелкий.

Мне было наплевать, что они подумают. Я медленно, но упорно катил в сторону Белена. Поселок находился от него на расстоянии десяти миль, и дорога заняла, как мне показалось, несколько часов. Ужасно далеко, думал я.

Ноги у меня тряслись, когда я наконец добрался до моста через Рио-Гранде. К тому времени мальчишки давно куда-то укатили. Ничего страшного — я не нуждался в их помощи. Солнце еще высоко стояло в небе, и у меня оставалась масса времени на развлечения.

Я не стал переезжать мост, чтобы попасть в город. Там не было тротуара, а ехать по проезжей части вместе с машинами я боялся. Оперев велосипед на подставку, я оставил его и зашагал к магазинчику, где торговали леденцами и газировкой — «буржуазным мусором», который отец никогда нам не покупал. С завтрака прошло уже немало времени, и я сильно проголодался.

— Можно мне что-нибудь взять, пока я жду маму с папой? — спросил я симпатичную продавщицу за прилавком. — Они заплатят, когда приедут за мной, после того, как закончат с делами в городе.

— Какой ты славный! — сказала она. — Конечно, бери что хочешь.

Я обежал все отделы, набивая карманы конфетами, печеньем и жвачкой. Прихватил даже журнал комиксов. Продавщица подмигнула мне, и я ее поблагодарил. Это был лучший день за все лето. Карманы распирало от сладостей, и очень скоро у меня заболел живот.

Я набрал пригоршню камней и стал швырять их в воду. Мутная вода текла медленно, а мне хотелось, чтобы в воздух взметнулся целый фонтан.

Пока я сидел на берегу, солнце заметно опустилось. Начинало темнеть. Продавщица закрыла магазинчик и спросила, все ли со мной в порядке. Я ответил, что мама с папой вот-вот придут, но когда она ушла, вдруг заплакал. Надо было рассказать ей правду.

Легковушки и грузовики проезжали мимо, огни их фар отражались в воде. Я мечтал, чтобы какой-нибудь добрый человек посадил меня в машину и отвез домой, но никто меня не замечал. Я словно опять провалился в дыру, только без хаски, готового мне помочь.

Солнце закатилось, и красные полосы на небе померкли. Я уже мог различить несколько звезд. Одинокий и напуганный, я понимал, что найти меня будет тяжело, даже если кто-то и станет искать. Становилось холодно, как всегда по ночам в пустыне, и я пытался затолкать руки поглубже в карманы и дрожал всем телом.

И вдруг меня ослепили яркие фары грузовика, и мужской голос закричал:

— Вот он! Скорей скажите Терстону!

Я узнал водителя — это был один из рабочих ЭПНГ. От него пахло бриолином и сигаретами.

— Здорово ты нас напугал, приятель, — сказал он. — Все мужчины в поселке уже несколько часов ищут тебя.

Он завернул меня в одеяло и усадил к себе в грузовик. Другой человек подобрал мой велосипед и пошел за нами.

На мосту показались еще два грузовика. Из последнего выскочил мой отец. Я не видел его лица, когда он поднял меня в воздух и спросил:

— С тобой все в порядке?

Стоило мне ответить «да», как он перебросил меня через колено и отлупил так сильно, что я едва не задохнулся. Мужчины смотрели, но не говорили ни слова.

Почему он так разозлился? Раньше ему было все равно, если я убегал из дома. Всю дорогу назад я плакал.

Нас дожидался обычный мамин ужин — бамия, ростбиф и ледяной чай. Лонни с Сэмом уже поели, но сидели за столом и расширившимися глазами наблюдали за мамой, папой и за мной.

— Тельма-Лу! — закричал отец. — Какого черта с тобой творится? Почему ты не следишь за детьми — особенно за Дэвидом? Клянусь, если бы ты не дышала автоматически, то давно бы уже задохнулась.

— Да за ним невозможно уследить!

Она бросилась в их спальню и захлопнула за собой дверь.

Позднее я узнал, что старшие мальчишки признались — они видели, как я поехал за ними в город, но не стали обращать на меня внимания. Отец одного из них позвонил папе и все рассказал. Соседка пришла сообщить маме, что произошло, но ту пришлось еще будить.

После того как все разошлись по кроватям, я пробрался в темноте к родительской спальне и сжался в клубок на пороге, приложив ухо к двери.

— Я не волновался, что маленького засранца украдут, — говорил отец. — Даже если так, они быстро его бы вернули, потому что от него одни проблемы.

Он причмокнул языком.

— Но если он замерзнет до смерти, в то время как ты даже не знаешь, что его нет в поселке, тебя запрут в психушку — что мне следовало сделать уже давным-давно.

Мама хихикнула, хотя понимала, что он говорит с ней грубо.

* * *

В первом классе мне очень нравилась наша учительница, мисс Гарднер. Она была молодая и красивая и никогда не смеялась надо мной, если я писал буквы наоборот или не мог запомнить какое-то слово. Однажды она отвела меня в сторону и спросила, хорошо ли мне видно доску. Как она догадалась? Я ответил, что не очень, и на следующее утро она пересадила меня в первый ряд.

Но, какой бы хорошей она ни была, уже скоро другие дети начали дразнить меня дураком, estupido. Когда мисс Гарднер отдавала мне листок, испещренный красными пометками, они смеялись и пытались вырвать его у меня из рук. Каждый день, вернувшись домой, я выскакивал из школьного автобуса и бежал куда глаза глядят, чтобы скорей обо всем забыть.

По выходным отец говорил мне сесть в машину, и мы ехали в Белен, проверять торговые автоматы с сигаретами, которые он взял в аренду. Пока мы заново их заполняли и забирали деньги, он приговаривал:

— Бестолковые индейцы и мексиканцы платят мне за то, что подрывают свое здоровье. Ты никогда не увидишь, чтобы чероки курили такую дрянь. В Квентине я делал вскрытия курильщикам, у них все легкие черные. Я всегда знал, что сигареты — это зло.

Отец вспоминал о тюрьме, только когда мы оставались с ним наедине. Потихоньку его история складывалась у меня в голове в единое целое. При моих братьях и сестрах он ни о чем подобном не упоминал, а со мной говорил так, будто я все знаю.

— Слушай меня, Дэвид, и я тебя научу делать деньги на людской глупости. Зарабатывать на ней легче всего.

Когда мы усаживались обратно в «Рамблер» и ехали домой, он продолжал хвастаться тем, как зарабатывает на дураках, или возмущался людишками, которые взламывали его автоматы и крали деньги. Милю за милей я надеялся, что сегодня он не вспомнит о маме. Может, не в этот раз. Но, о чем бы он ни толковал, в какой-то момент отец прерывался и его голос становился страшным.

— Ты же понимаешь, что нам надо избавиться от вашей матери, правда?

Он говорил это уже несколько лет, но мама все еще жила с нами дома.

Я соглашался и кивал, сознавая, что по-другому ответить не могу.

Глава 6

Недели не проходило без криков, после которых отец спал в «Рамблере», а мама убегала в дом, получив от него затрещину. На следующий день оба вели себя как ни в чем не бывало. Пара ночей проходила спокойно, а потом крики и побои начинались снова.

Соседи были недовольны. После двух лет дворовых побоищ и маминых постоянных жалоб они не хотели иметь ничего общего с нашей семьей. Когда кто-то из нас днем шел по улице, они поспешно отворачивались. Детям не разрешали с нами играть или приходить в гости, а нас с Сэмом не приглашали к другим, поэтому играли мы только на общей детской площадке.

Когда уроки в школе заканчивались, я каждый день приходил туда с Сэмом. Ему так нравилось копаться в песочнице, что я его прозвал Сэндмэном — «песочным человеком». Иногда мы выходили за пределы поселка, но совсем недалеко. Когда Сэму пора было домой, я его отводил, а сам убегал в пустыню. Никто меня не останавливал, а мне хотелось одного — оказаться подальше от мамы с папой.

Однажды их стычка затянулась дольше обычного. Я обнаружил Лонни сидящей на верхней ступеньке крыльца, с наброшенным на плечи одеялом.

— Мама уже три раза будила его в машине. Она как будто хочет, чтобы он ее побил.

Лонни встала и приоткрыла дверь.

— Я сейчас вернусь.

Она принесла два стакана «Кул-Эйд»[2] и протянула мне один.

— Думаю, нам лучше еще посидеть здесь.

Отец со скрипом опустил в машине стекло.

— Тельма-Лу, отправляйся домой, пока я не надрал тебе задницу, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Мама не двинулась с места. Отец подтянул колени к груди и с силой толкнул ногами дверцу, так, что она ударила маму, и та упала в грязь. Потом с трудом поднялась и побежала вокруг машины, зовя на помощь. В соседнем доме, у Сандерсов, зажегся свет, и муж с женой в халатах вышли на крыльцо. Жена покачала головой, и они вернулись в дом. Свет погас.

Отец захлопнул дверцу машины и накрыл голову сверху подушкой. Мама влетела в дом мимо нас с Лонни и в следующее мгновение выбежала оттуда со сковородой в руках. Подняв ее повыше, она начала лупить сковородой по крыше «Рамблера» над головой у отца. Он выскочил из кабины и сильно толкнул ее в плечо, так что она опять упала.

— Ты меня не любишь, — стенала она, съежившись на земле. — Я ненавижу эту жизнь. Ненавижу поселок. Ненавижу противных соседей. Я заберу детей и уеду!

Мы с Лонни только усмехнулись. Маме во всем требовалась помощь. Она и о себе-то не могла позаботиться, не то что о нас.

Отец перешагнул через нее и вошел в дом. Мама вскочила на ноги и побежала за ним; оба не обратили на нас внимания. К тому моменту Сэм тоже сидел на крыльце. Салли заплакала у себя в кроватке, но мы знали, что она сразу заснет, как только прекратятся крики, поэтому ничего не предпринимали.

Мы разошлись по своим комнатам, решив, что мать с отцом наконец успокоились, но пару минут спустя дверь спальни распахнулась, громко ударив о стену. Мама побежала к выходу, отец за ней. Стоя посреди двора в ночной сорочке и шлепанцах, она стала кричать что есть силы. Я вышел на крыльцо и увидел, как отец левой рукой бьет ее по лицу. Она в третий раз упала на землю.

Но это ее не остановило. Мама поднялась, побежала к соседям и скрылась в их темном доме. Отец ворвался в прихожую следом за ней. Через несколько мгновений она выскочила через заднюю дверь и снова появилась у крыльца. Отец гнался за ней. В доме опять включился свет, муж с женой вышли на улицу. Другие соседи выглядывали тоже. Отец схватил маму за руку и затащил домой.

Она продолжала всхлипывать, но никаких криков или побоев в ту ночь больше не было. Наконец-то я смог заснуть.

На следующее утро отец усадил нас с Лонни за кухонным столом, пока мама еще лежала в кровати.

— Вашей матери нельзя жить с нормальными людьми, — усталым голосом сказал он. — Все винят меня в том, что я ее бью, но она напрашивается сама. Больше ничего не помогает.

Когда на следующую ночь я подслушивал у них под дверью, то услыхал, как отец говорит:

— Начальник сказал мне разобраться со своей семьей, или меня переведут на другую станцию. Если и там ситуация не наладится, мне придется уволиться из ЭПНГ.

Сколько еще он позволит маме оставаться с нами?

Вскоре после перехода в третий класс я стал думать, что мои одноклассники правы — я действительно глупый. Во втором классе уже было очень тяжело: я едва продирался сквозь страницы учебника и плохо видел доску, хоть и сидел в первом ряду.

Но третий класс превратился в настоящий кошмар. Там надо было читать вслух, а я постоянно пропускал то слово, то строчку, и текст терял всякий смысл. Когда я останавливался и начинал снова, дети смеялись надо мной. Что бы я ни делал, слова никак не хотели выстраиваться по порядку — они разбегались по странице, как круги от камешка на воде. Я не мог правильно написать ни одной печатной буквы. С прописью было еще хуже — она превращалась у меня в сплошную мешанину.

Новая учительница, миссис Хименес, говорила, что я умный мальчик, просто мне надо немного помочь. Но я ей не верил. Дома отец проверял меня, заставляя читать статьи в газете. Он обзывал меня тупицей и тряс за плечи, пока я кое-как разбирал слова. Когда я запинался, он махал рукой у меня перед лицом и возмущался:

— Да что тут такого?

В конце сентября они с мамой разбудили нас среди ночи, учинив в спальне очередную драку. Мама плакала и стонала, отец ругался и проклинал ее. Но вдруг их голоса затихли. Маму я не слышал вообще. Наступила такая тишина, что мне стало страшно. Неужели отец задушил ее подушкой?

На следующее утро я с облегчением увидел маму на кухне — она варила кофе. Когда отец зашел налить себе стакан апельсинового сока, они не сказали друг другу ни слова. Папа съел свой завтрак, выпил сок и кофе и уехал на завод, отрабатывать смену за кого-то, кто ушел в отпуск.

Следующие несколько дней они вели себя до странности спокойно. Отец не обращал внимания на то, что я делал или говорил. Лонни, старшая, знала о проблемах родителей больше нас всех, но и она ничем не могла объяснить их молчание.

— Что-то тут не то, — только и отвечала она.

В субботу утром мы с Лонни и Сэмом сидели в пижамах за кухонным столом и ели кукурузные хлопья. По телевизору показывали мультики. Тут на кухню вошел отец.

— Сейчас будет семейное собрание.

Он велел нам пересесть на диван, а они с мамой уселись напротив.

— Я увольняюсь из ЭПНГ, — сказал отец. — Вашей маме лучше жить в городе, с другими соседями, а я хочу больше зарабатывать и учиться в колледже по вечерам.

Отец отставил кружку с кофе и улыбнулся маме, а она улыбнулась в ответ. Впервые за много лет они так держались друг с другом. Я подумал, что пока, судя по всему, избавляться от мамы он не собирается.

— Мы переезжаем в Альбукерке, — продолжал отец. — Я буду работать в большой страховой компании, продавать страховки. Компания находится в Небраске, называется «Вудман-страхование». Сегодня я подаю заявление об увольнении из ЭПНГ.

Но он же всегда говорил, что из ЭПНГ не уходят — если только на пенсию или на кладбище. И мне совсем не хотелось переезжать. Мне нравилась миссис Хименес и старшие мальчики в поселке. Я не хотел оказаться где-то новичком.

Когда отец в тот вечер вернулся домой, все было по-старому, даже обычный ужин из бамии, ростбифа и ледяного чая, так что, может, он и не подал никакого заявления.

Ночью я долго подслушивал у родителей под дверью.

— А что насчет парня, который сбросил с турбины тебе на голову кирпич? — спрашивала мама. — Ты его поймал?

— Нет. Наверняка один из тех ублюдков, которых я как-то поучил дисциплине. Черт, да с ними же нельзя по-другому!

— Все-таки хорошо, что мы уезжаем.

Еще кто-то хотел убить отца? Я и так волновался, что Джордж нас найдет, и следил за всеми, кто, как мне казалось, преследовал отца, чувствуя себя настоящим детективом. Я представлял себе Сан-Квентин, даже называл его «Кью», как отец. Я мечтал, что спасу отца от Джорджа, запрыгнув тому на спину, когда он соберется стрелять.

А еще воображал, как отговариваю отца убивать Клео.

— Тебя же поймают! Не надо. Скажи Джорджу, что передумал. Грязный старикашка того не стоит.

* * *

В день отъезда с Белен-Стейшн мама паковала посуду и помогала отцу грузить лампы, столы, диван, пианино и стулья в зеленый деревянный прицеп, прикрепленный к нашему «Рамблеру». Лонни, Сэм и я сложили свои пожитки в ящики и поставили в кузов.

Сосед работал у себя во дворе, но на нас не смотрел. Никто из поселка не пришел помочь нам собираться или просто сказать «до свидания».

Когда вещи были уже упакованы, я медленно прошелся по опустевшим комнатам.

— Все лучше, чем жить здесь, — сказала Лонни, стоя у меня за спиной. — Я уже устала от того, что маму все ненавидят. И отцу тут плохо. В большом городе столько всего интересного.

Возможно, она была права. Может, когда мы переедем, они перестанут ссориться.

Двое мексиканцев, которые жили в Белене и работали на отца, заглянули проститься с ним. Я их помнил по совместным охотничьим вылазкам. Они выбрались из грузовика и остановились подождать его. Старший, с морщинистым лицом, заговорил с Лонни и со мной:

— Прошлой осенью здоровенная медведица забрела к нам в лагерь вместе с медвежатами. У нас не было при себе ружей.

Он снял с головы соломенную шляпу и вытер ею лоб.

— Я уж думал, нам всем конец, но тут твой отец вытащил винтовку и дважды выстрелил ей в грудь. Она упала буквально в десяти шагах от нас. Без него мы бы точно погибли.

Младший согласно кивнул.

— Мы запаниковали, а он — нет.

Когда отец вернулся домой с той охоты, мертвая медведица лежала у него в кузове грузовика. Он поднял меня, чтобы я посмотрел. При виде массивной головы и острых когтей я так перепугался, что намочил штаны. Мне было непонятно, зачем отец ее убил. Но теперь я знал. Он это сделал, чтобы их спасти.

— А еще твой отец учил меня в свободное время математике и инженерному делу, — добавил младший. — Я назвал сына Терстоном в его честь. Мы будем сильно по нему скучать.

Отец поставил последние коробки в прицеп и подошел попрощаться с мужчинами. Они пожали ему руку и сказали «до свидания». Отец протянул младшему учебник по математике и логарифмическую линейку.

— Адиос, амиго!

Они забрались назад в свой грузовик ЭПНГ и медленно покатили в сторону компрессорной станции. Мне хотелось, когда вырасту, стать таким, как отец, — умным, сильным и отважным.

Глава 7

Я смотрел в заднее окно на дорогу, где за нашей машиной клубилась пыль. Поселок становился все меньше и меньше, пока пустыня не поглотила его целиком. В кабине было тихо, только всхлипывала мама. Она плакала, как дышала, то есть не прекращая. Но мы же делали то, что она хотела, — почему она опять недовольна?

До нашего нового дома был всего час езды, но мы словно очутились в совсем другом мире. Вокруг на несколько километров простирались жилые районы — весь поселок ЭПНГ мог поместиться в одном квартале. На улицах дети прыгали через скакалку и играли в салочки. Никто из их родителей не знал ни мамы, ни отца. Может, теперь люди не будут избегать маму и не увидят, как они дерутся с отцом.

Мы поселились в доме 720 по Вассар-драйв: он был одноэтажный, покрытый серой штукатуркой, с маленьким крылечком, гаражом на одну машину и цементным патио под навесом из парусины, за которым начинался задний двор, засыпанный гравием. Он показался мне самым красивым из всех, в которых мы жили. Через квартал от нас проходил бульвар Ломас, широкий, на четыре полосы, по которому за час проезжало больше машин, чем я видел за всю жизнь.

Отец поменял Зеленый Бомбардировщик на сверкающий, новенький минивэн «Рамблер-Амбассадор», тоже зеленый. Он использовал его для работы — ездил в офис и на дом к клиентам, подписывать договоры. В первую неделю он продал страховку звезде футбольной команды Университета Нью-Мехико по имени Дон Перкинс, который недавно подписал контракт с «Ковбоями Далласа». Вскоре после этого его клиентом стал Бобби Ансер, знаменитый автогонщик. Я был уверен, что отец вот-вот прославится.

* * *

Отец купил мне велосипед побольше и договорился, что я буду развозить газеты поочередно с другим подростком, жившим по соседству, который был почти вдвое меня старше и присматривал за тем, как я выполняю свою работу. Холщовая сумка с логотипом «Альбукерке Джорнал» свешивалась у меня с одного бока, как пончо, доходя почти до колен. Когда взрослые видели меня на дороге, то улыбались и махали мне рукой — очень скоро все уже знали мое имя.

Я хотел больше узнать о своем новом городе, поэтому читал разные статьи в газете, хотя не понимал некоторых слов. В разделе местной истории много писали о юго-западе во времена испанских конкистадоров. Развозя газеты, я представлял себя одним из людей Коронадо[3], завоевавших эти земли, и разил врагов направо и налево.

Когда я по выходным обходил дома и собирал плату, мне давали на чай мелкие монеты, весело звеневшие в карманах. Я болтал с клиентами, как когда-то с Чэмпом, и они рассказывали мне о своей жизни, о работе и о том, что будут готовить на ужин. Я торчал у каждого дома, пока хозяева не вспоминали, что им пора.

— Доброго тебе дня, Дэвид, — прощались они.

Лонни поступила в хорошую школу в конце нашей улицы, Джефферсон-Джуниор-Хай, к которой была приписана команда «Джетс». Школа была похожа на большой отель. Учеба давалась ей легко, и она всегда была лучшей в классе. У Лонни все получалось — как у нашего отца.

Мы с Сэмом пошли в младшую школу Монте-Виста, я в третий класс, а он в первый. Школа занимала двухэтажное здание, крытое красной черепицей, которое напоминало испанскую крепость. Там была большая площадка для игр с качелями, гаревой беговой дорожкой и батутом и даже бейсбольное поле. Школа мне очень понравилась.

Но я не стал учиться лучше, чем в Белене. Очень часто я не понимал, что говорила миссис Салазар. Голос у нее был мягкий, но остальные, похоже, прекрасно ее слышали. И доску я по-прежнему видел плохо.

Однажды миссис Салазар предложила каждому из нас написать на доске свое имя и адрес, плюс несколько предложений о том, что мы читали или делали на прошлой неделе. В Белене миссис Хименес не заставляла меня писать на доске, если я не хотел — а я никогда не хотел. В Монте-Виста у меня не было выбора.

— Дэвид, — сказала миссис Салазар из-за своего стола, — ты следующий.

Я покорно вышел к доске, мучительно придумывая отговорку, которая меня спасет, но на ум ничего не приходило, разве что выбежать из класса.

После того как я написал свое имя, весь класс расхохотался. У меня раскраснелись щеки. Посмотрев на то, что я написал, я понял, что обе буквы «d» развернуты в другую сторону. Я еще не закончил писать адрес, как миссис Салазар меня остановила:

— Пока что хватит. Иди на место.

Потом она попросила меня остаться после уроков, и класс снова захохотал.

Я был не просто новичком, а глупым новичком.

— Дэвид, — сказала миссис Салазар, когда все вышли, — мы можем провести с тобой кое-какие тесты, чтобы понять, как помочь тебе с чтением и письмом. Похоже, ты не очень хорошо видишь, но всегда есть способ это исправить. Мне надо поговорить с твоими родителями. Какой у вас телефон? Его нет в твоем личном деле.

— Я не могу дать вам номер — отец мне не разрешает.

Нас не было в телефонной книге, и отец заставил меня пообещать, что я никому не скажу наш номер.

Брови у нее взлетели вверх.

— Правда?

— Вы можете написать записку. Я отдам ее папе.

По дороге домой я все время думал о том, что сказала миссис Салазар — мол, у меня плохо с глазами. Как такое возможно?

Но все в моем классе и видели, и читали лучше меня. Никто не писал буквы наоборот. У меня уходила куча времени, чтобы прочесть книгу, которую нам задали, и голова начинала болеть, когда я пытался разглядеть буквы и заставить их не разбегаться в разные стороны.

Школьная медсестра проверила мой слух, но я и так знал, что он плохой, и не удивился, когда не расслышал часть сигналов, особенно левым ухом. Проверка на зрение показала, что я не вижу ни одной буквы в таблице, что тоже меня не удивило. Похоже, в голове у меня работали только две вещи: язык и воображение.

Сестра отправила результаты тестов домой вместе с запиской, где говорилось, что маме с папой надо дополнительно проверить мое здоровье. Отец сказал, что не собирается этого делать. У всех чероки идеальный слух и зрение, и он не станет выслушивать всякую чушь. Только после еще нескольких записок из школы он согласился сводить меня к глазному врачу.

Когда я уселся в большое кресло в его кабинете и посмотрел в странный аппарат, где все вращалось и расплывалось, буквы у меня перед глазами внезапно стали четкими — во что я сначала даже не поверил. Но отец отказался покупать мне очки, сказав, что будет меня стыдиться. Из школы последовали новые записки, и в конце концов он все-таки купил мне пару. То же самое случилось с Сэмом, когда через несколько лет очки потребовались и ему.

Что касается ушей, отец так и не сводил меня к специалисту. Правым ухом я слышу достаточно — и разговору конец. В школе не стали настаивать.

Но за моим зрением все-таки следили. Буквы по-прежнему разбегались передо мной, несмотря на новые очки, поэтому меня отправили в специальную клинику, где врачи провели еще обследования. Отцу сказали, что у меня дислексия — разновидность мозгового расстройства, приводящая к проблемам с чтением и письмом, и рекомендовали занятия, которые помогут натренировать мой мозг. Отец вышел из кабинета, не ответив ни слова. По дороге домой он сидел молча, но лицо его кривилось, а это означало, что он сильно злится. После маминой бамии, ростбифа и ледяного чая он велел мне пойти в гостиную и сесть на диван.

— Дислексия — это вежливое слово для тупости, — сказал он, сверля меня ледяным взглядом. — Я не собираюсь платить за то, чтобы тебя учили читать. Я могу читать хоть вверх ногами, хоть задом наперед, поэтому не надо мне говорить, что ты не можешь читать слева направо. Боже, я даже в школу не ходил, а выучился читать в четыре года!

Он поднялся с дивана и включил телевизор.

— Разговор окончен. Меня от тебя тошнит. Ты тупица, и твои уши и глаза тут ни при чем.

Неделю спустя он бросил на стол передо мной тест на уровень интеллекта, который выписал с курсов дистанционного обучения.

— Заполни прямо сейчас, — скомандовал он. — Это проще простого. Просто впиши нужное слово или цифру.

Он вложил мне в руку карандаш.

— Мне надо знать, насколько ты глупый.

Он нажал кнопку на кухонном таймере.

— Давай!

Решив большую часть задач, я с колотящимся сердцем протянул тест отцу. Он пролистал его, постоянно качая головой.

— Результаты у тебя даже ниже средних.

Он посмотрел на маму, которая мыла в раковине посуду.

— Ничего из него не выйдет.

Отец отбросил тест и вышел из кухни.

Все закружилось у меня перед глазами, и я почувствовал, что не могу дышать — как будто он со всей силы ударил меня в живот. Слушая, как отец включает телевизор, я поклялся себе, что буду учиться лучше всех в нашей семье и в моей школе — пускай и своим путем. Я пообещал, что когда-нибудь стану богатым и знаменитым и все пожалеют, что смеялись надо мной.

Теперь по вечерам я читал. Сначала при свете лампы, потом — с фонариком под одеялом, пока не засну. По утрам я часто просыпался, лежа головой на книге или журнале, страницы которых были примяты или надорваны. Специалист по чтению из клиники посоветовал мне читать с линейкой, чтобы глаза не отрывались от строки. Я читал медленно, но линейка помогала. Со временем я научился запоминать все до малейших деталей.

Помимо «Альбукерке Джорнал» я читал книги о приключениях из школьной библиотеки. Мне нравилось читать про людей, преодолевших серьезные проблемы и препятствия. Больше всего мне нравилась книги Хелен Келлер. У нее были куда большие трудности с головой, чем у меня, но она все-таки с ними справилась. Одноклассники больше не смеялись надо мной, потому что я помнил все, что они забыли, и знал больше них. Правда, с контрольными у меня по-прежнему не получалось — не хватало времени все закончить.

Лучше всего я себя чувствовал в одиночестве, когда бегал или читал книги, погружаясь в воображаемый мир, где был настоящим героем, и никто не мог посмеяться надо мной. Жители этого мира стали моими лучшими друзьями.

Глава 8

Мама вернулась к старой привычке ходить по соседям. После ужина она, таща меня за собой, стучалась к ним в двери, чтобы поздороваться. Поначалу все держались дружелюбно и разговаривали с ней: задавали вопросы о том, откуда мы приехали и кем работает папа.

В следующий раз, когда мы являлись, она прибегала к обычной уловке: просила чашку сахара, как в поселке ЭПНГ. Соседи впускали ее, и мама начинала рассказывать, какая тяжелая у нее жизнь и почему она все время грустная. Женщины старались поскорее выпроводить ее из дома.

Когда она приходила снова, они не открывали дверь, но мама была уверена, что они просто не слышат звонка. Она опять лежала целыми днями на диване и смотрела телевизор. Для нее ничего не изменилось.

Вскоре после нашего переезда в Альбукерке шестилетний Сэм научился забираться по столбам на крышу патио. Отец называл его маленькой обезьянкой, мама — мелким чудовищем. Сэм проделывал это снова и снова, вскарабкиваясь на первый этаж и прыгая оттуда на парусину навеса. Дальше он хватался за столб и соскальзывал вниз, как заправский пожарный.

Стоило нам вернуться домой из школы и переодеться, как он бежал на задний двор и спрыгивал на навес с дикарскими криками. С каждым прыжком прорехи на навесе становились все больше и больше.

Я приказывал ему прекратить, мама и Лонни тоже, но он игнорировал нас. Я играл перед домом, когда услышал громкий вскрик и глухой стук. Я бросился на задний двор и увидел Сэма, распростертого на цементном полу патио. Из раны у него на голове хлестала кровь. Лицо было все в гравии. Подняв глаза, я увидел в парусине огромную дыру.

— Лонни! Мам! Скорее сюда!

Мы с Лонни занесли Сэма внутрь, и мама попыталась промыть ему рану на голове и очистить от гравия лицо. Лонни позвонила отцу. К счастью, он оказался у себя в кабинете.

— Папа, поторопись!

Через несколько минут он уже был дома — как в старые времена. Мы все поехали вместе с ним и мамой в отделение скорой помощи. Сэм лежал у мамы на коленях на переднем сиденье, завернутый в одеяло. Мама всхлипывала и бормотала себе под нос, что не представляет, как шестилетка мог забраться на крышу. Отец хранил молчание, но вена в форме буквы Y пульсировала у него на лбу, а глаза вылезали из орбит, словно вот-вот лопнут.

В больнице отец понес Сэма по коридору на руках, и мама последовала за ними. Нам опять не разрешили пройти. Лонни укачивала трехлетнюю Салли, а я ходил по залу, пытаясь найти плитки, чтобы их посчитать, но тут на полу лежало ковровое покрытие, запятнанное и протертое. Сколько еще центров скорой помощи нам предстоит повидать, прежде чем Сэм вырастет — если вообще до этого доживет?

Наконец мама с отцом вернулись и сказали, что врачи оперируют Сэму голову. Они сели отдельно друг от друга. Мама вся дрожала, а отец с мрачным лицом приглушенно разговаривал сам с собой.

Через несколько часов доктор пришел с нами поговорить.

— У вашего сына два перелома черепа и сотрясение мозга, — сказал он. — Он будет под наркозом, пока отек не спадет.

Кажется, мы уже слышали это раньше.

— Несколько камешков вонзилось ему в череп. Ткани останутся мягкими еще какое-то время, поэтому есть риск воспаления.

Мы навещали его в больнице каждый день. Сэм молча лежал на кровати. Голова у него была красная и опухшая, глаза превратились в щелочки над отекшими щеками.

В день, когда его должны были выписать, мы все набились в минивэн, чтобы привезти его домой. Отец сказал, что с Сэмом все будет в порядке, но ему придется вести себя тише еще какое-то время, и он не сможет играть во дворе.

Я зашел следом за отцом в кабинет, где ему предстояло подписать документы. Врач, сидевший за столом, спросил его:

— Мистер Кроу, как получилось, что ваш сын залез на крышу и упал оттуда на бетонную площадку? Ему же всего шесть лет!

Отец вскочил со стула, размахивая документами в одной руке и ручкой в другой.

— Этот мелкий сучонок решил, что может летать! — рявкнул он. — А его мамаша только и может, что сидеть на своей заднице и пялиться в телевизор.

Врач нахмурился.

— Сэр, но ведь…

Отец наклонился и ткнул ручкой в его белый халат.

— Все вы, проклятые докторишки, — обычные мошенники, зарабатывающие на людской крови и страданиях. Вам плевать, поправится пациент или нет — лишь бы он возвращался и тратил последние копейки на вас, кровососов.

О чем отец говорит? Каждый раз, когда с Сэмом что-то случалось, врачи спасали его. Это мама виновата, что он разбился!

В тот вечер, когда все улеглись спать, дом вдруг наполнил мамин скрипучий голос, разбудивший меня.

— Терстон, нам нужно поговорить! — кричала она.

Входная дверь хлопнула — это отец пошел ночевать в машину. Секунду спустя мама последовала за ним. В холле я столкнулся с Лонни, и мы пошли смотреть на них с крыльца — в точности как в Белене.

Мама стояла посреди двора, уставившись на отцовскую машину, и тряслась всем телом. Через несколько минут она подошла и начала колотить в окна. Отец вышел и дал ей пощечину. Она с воем бросилась назад в дом.

— Ты меня не любишь!

И снова у соседей загорелся свет.

Я словно пересматривал уже знакомый фильм.

После этого детям не разрешали приходить к нам поиграть — по крайней мере, так они нам говорили. А соседи, стоило им завидеть маму на улице, поспешно сворачивали в другую сторону.

Очень скоро мама с отцом снова стали драться и скандалить у себя в спальне. Когда они успокаивались, я подкрадывался и подслушивал под дверью.

Мама, всхлипывая, говорила:

— Судья меня предупреждал, что жестокость у тебя в крови. Называл тебя хладнокровным убийцей. Тебя надо снова посадить в тюрьму — там тебе самое место!

— Никто больше не может этого сделать. Я чист как стеклышко. Как будто ничего и не было.

Он отвечал так уверенно, что становилось ясно — это, хотя бы частично, правда.

— Как такое возможно? То, что ты сотворил с Клео, — это же преступление! Вот и судья так сказал.

— Этого сукина сына давно надо было убить, и если бы твоя мамаша-шлюха дала показания, меня наградили бы медалью, а не заперли в тюрьме.

— Кто сказал, что тебя нельзя посадить обратно?

— Губернатор Калифорнии, вот кто! Я попросил о снятии судимости, и он дал свое согласие. У меня есть письмо, которое это подтверждает.

— Но ты же был виновен!

— Неважно. По закону я давал объявления в газетах целый месяц, чтобы желающие могли возразить. Никто этого не сделал — естественно, старый Клео же слепой, а его жена не читает объявлений. Так что теперь нанесение тяжких телесных повреждений за мной не числится, и я могу делать все, что захочу, и ехать, куда захочу. И вообще, меня сразу не должны были сажать в тюрьму!

— А что насчет Джорджа? — взвизгнула мать. — Он же найдет нас и всех перебьет!

— Нашего адреса и телефона нет в телефонной книге. Ему очень повезет, если он сможет нас отыскать. Он не настолько умен, так что я доберусь до него первым. В любом случае мое начальство у Вудмана считает, что я хороший работник и добропорядочный гражданин — это самое главное.

Как-то вечером, после работы, отец ворвался во входную дверь, и я бросился к нему навстречу поздороваться. Он стоял посреди гостиной, держа в руках свой серебристо-черный «дипломат», и смотрел на маму, которая лежала на диване в ночной рубашке.

С момента переезда в Альбукерке отец сильно изменился. Теперь он курил трубку, как элегантные джентльмены по телевизору, и носил костюмы вместо обычной униформы ЭПНГ. Даже голос у него стал другим, более вкрадчивым.

— Папа, ты сегодня продал страховку какой-нибудь знаменитости? — спросил я.

Он потрепал меня по голове.

— Еще нет, но я работаю над этим.

Я поглядел на него, потом на маму и поразился тому, насколько они разные.

— Ужин готов, Тельма-Лу? — спросил отец. — Похоже, ты даже не начинала готовить.

Он с возмущением закатил глаза.

— Я слишком устала, чтобы стоять у плиты.

Мама откинула с лица спутанные волосы и со стоном села на край дивана. На подушках, где она лежала, осталась глубокая впадина от ее спины.

— Устала от чего?

Отец бросил «дипломат» на газеты, рассыпанные по журнальному столу.

— Сидеть на заднице и пялиться в телевизор?

Она с трудом поднялась на ноги, взмахнув руками.

— Ты работаешь со всякими умниками, которые закончили университет и умеют красиво говорить. Скоро найдешь себе молоденькую, которая выглядит как я, когда мы встретились впервые. Давай вернемся обратно в Белен. Там мы были на своем месте. Люди тут слишком заносчивые! Никому из соседей я не нравлюсь.

Отец покачал головой и вышел из комнаты.

— Я хочу назад! — крикнула она ему вслед.

Мама нигде не могла прижиться.

Каждые выходные, оставив Лонни присматривать за Салли и Сэмом, мы с мамой ездили в автоматическую прачечную. На парковке там собирались группками мужчины, а женщины с мрачными лицами тащили мешки с грязным бельем и детей внутрь. Вылезая из минивэна, мама говорила:

— Твоему отцу надо больше зарабатывать, чтобы купить стиральную машину и сушилку. Тогда мне не придется ездить в этот убогий район, чтобы постирать наши вещи.

Как-то раз в субботу я пошел за ней следом, волоча за собой мешок со стиркой. Рассортировав белое и цветное белье в две кучи, я затолкал его в машины, а мама насыпала в них порошок. Когда она полезла в кошелек за мелочью, то пробормотала что-то насчет мелочи, которой у нее нет — надо посмотреть в бардачке.

Но за дверь она так и не вышла. На полпути мама внезапно остановилась и обвела глазами зал прачечной, пытаясь поймать взгляд кого-нибудь из посетителей. Никто не обратил на нее внимания. Тогда она рухнула на пол, закрыла глаза и зарыдала.

Я подбежал к ней.

— Мама, пожалуйста, встань. Давай поедем домой и попросим мелочь у папы.

Она делала вид, что меня не слышит, но я понимал, что с ней все в порядке.

— Ненавижу этот город, — бормотала она между всхлипами. — У нас ни на что не хватает денег!

— Мама, вставай! Управляющий смотрит на тебя. Он заставит нас вытащить грязное белье из машин.

Она сжалась в комок и зажмурила глаза. Я потряс ее за плечо.

— Мам, все на нас смотрят. Нам надо идти.

Менеджер подошел ко мне и кивнул в ее сторону головой.

— Что с ней такое?

— Не знаю, — ответил я. — У нас не было мелочи для стиральной машины, и она, похоже, расстроилась. Не беспокойтесь. Я сейчас ее подниму.

Я потянул маму за руку, но она не шевелилась. Время шло, а она не вставала и не открывала глаз.

— Я вызываю «Скорую», — заявил менеджер, направляясь к телефону-автомату, висевшему на стене.

Я присел на корточки рядом с ней.

— Мама, сейчас же поднимайся! — крикнул я ей в ухо.

— Сам не знаю, что с ней такое, — говорил менеджер по телефону. — У нее закрыты глаза, и она лежит на полу уже минут десять.

— Мама, тебе вызывают «Скорую помощь»!

Она не шелохнулась.

Я бросился к машинам, вытащил нашу грязную одежду, просыпая повсюду стиральный порошок, и затолкал ее обратно в мешки. Отволок мешки в минивэн и бегом вернулся в прачечную. Мама уже шла к выходу. Когда мы вырулили на улицу, «Скорая» пронеслась мимо нас.

— Мама, почему ты это сделала? — кричал я. — Только представь, какие у тебя были бы неприятности, если бы отцу пришлось забирать тебя из госпиталя!

— Забирать из госпиталя? Да я же просто минутку передохнула.

Я изумленно уставился на нее.

— Менеджер вызвал «скорую помощь», и она уже подъезжала к прачечной, когда ты вышла.

Она пожала плечами.

— Ну и зачем он это сделал? На то не было никаких причин. Я уже вставала.

Я вспомнил о том, как она раз за разом будила отца по ночам, а на следующее утро не могла вспомнить, что произошло. И как спрашивала Сэма, что у него с рукой, — как будто не была его матерью. Похоже, с ней и правда что-то не в порядке. Она этого не сознает — но мы-то видим.

Глава 9

На Белен-Стейшн старшие мальчишки бросались пистонами в ящериц и муравьев в пустыне, но не разрешали мне ходить с ними туда. Когда я понял, что в Альбукерке пистоны и фейерверки продаются круглый год, то перестал размышлять про то, что творится с мамой, и начал строить планы.

Как только Сэм поправился, мы с ним пошли на бульвар Ломас, захватив мои деньги, заработанные на доставке газет. Пройдя по бульвару примерно милю, мы нашли киоск с фейерверками на парковке возле маленькой торговой улочки. Тощий парнишка-мексиканец в очках в роговой оправе на прыщавом носу ухмыльнулся, когда я вытащил монеты из кармана.

— И что вы хотите купить? — поинтересовался он.

Я указал на коробку фейерверков «Черный кот».

— Не-а, — покачал он головой. — Фейерверки можно продавать только тем, кому уже исполнилось восемнадцать. Либо ведите мать или отца.

Единственное, что он мог нам продать, — «Черных змей», безобидные палочки наподобие бенгальских огней, которые, сгорая, превращались в змеек из пепла. От них не было даже дыма, и уж точно ими нельзя было взорвать муравейник, как мы собирались, но мы все равно купили упаковку и пошагали обратно домой.

Я прокрался на кухню и взял спички, от которых отец раскуривал трубку. На переднем крыльце мы подожгли три змейки и посмотрели, как они превращаются в извилистые полоски пепла. Не было ни взрывов, ни даже просто шума. Получалось, я потратил свои деньги впустую.

Мы ушли играть в мяч на заднем дворе, и вдруг мама закричала:

— У нас пахнет дымом!

Мы обнаружили ее на крыльце. Она тыкала пальцем в пол и кричала:

— О нет, нет! Проводка горит! Весь дом взлетит на воздух!

Мама забегала по двору кругами, потом кинулась внутрь, с громким стуком захлопнув за собой дверь.

Мы с братом рассмеялись. Сейчас она вернется обратно и поймет, как по-дурацки ошиблась. Так ведь? Не может же мама быть настолько глупой!

Мы с Сэмом вернулись к игре, но спустя несколько минут услышали приближающийся вой сирен. По улице катили два пожарных грузовика, светя мигалками. Мы изумленно уставились друг на друга. Мама что, правда вызвала пожарных? Мы спрятались за кустами под окнами гостиной и, хохоча, наблюдали за тем, как она побежала к грузовикам, размахивая руками, словно ветряная мельница.

Пожарный в черном шлеме, черных штанах и желтой куртке начал разворачивать шланг, другой быстро подключил его к гидранту. Третий бросился к дому, волоча за собой приставную лестницу, и вскарабкался на крышу. Водитель грузовика вылез на дорогу с багром в руках и поспешил к маме. Куртка плотно обхватывала его гигантский живот.

Надо было нам с Сэмом сказать пожарным, что произошло, но мы так веселились, наблюдая за мамой и за ними! Я был уверен, что при виде змеек они просто посмеются. Все примут вызов за шутку.

— В доме кто-нибудь есть? — спросил толстяк маму.

Она зажала ладонью рот.

— Там мои дочки!

— Оставайтесь здесь. Я их вытащу.

Он надел маску и бросился во входную дверь.

Пару секунд спустя малышка Салли выбежала во двор. За ней следовала Лонни — она надула губы, как всегда, когда сердилась. Потом вышел пожарный, неся маску в руке.

— С проводкой никаких проблем, — сказал он маме. — Может, вы покажете, где горит?

Мы с Сэмом опять расхохотались — не смогли удержаться. Мама и пожарный поглядели в нашу сторону, но, по их мнению, мы не имели отношения к пожару, так что нас проигнорировали.

Всхлипывая и стеная, мама ткнула пальцем в змеек из пепла на крыльце и сказала:

— Эти провода… дом… мой дом горит… сейчас сгорит дотла.

Трое пожарных в недоумении покачали головами, понимая, что змейки — никакой не пожар.

Еще один крикнул с крыши:

— Наверху огня нет!

— И внизу тоже, — ответил ему толстяк.

Тут домой вернулся отец. Мы с Сэмом сразу почуяли беду. Он влетел на минивэне во двор, выскочил из кабины и бросился к нам, детям, столпившимся у дома. Отец посмотрел на нас, потом на маму.

— Какого черта тут происходит?

Мама снова указала на змеек. Дрожа и всхлипывая, она схватила отца за руку и подвела к крыльцу. Он отдернул руку, наклонился и растер пепел между пальцами. Потом, бормоча проклятия, растоптал змеек каблуком.

Отец развернулся к пожарным и выпятил вперед грудь.

— А ну, убирайте свои жирные задницы с моего газона! — заорал он. — Идите тушите настоящие пожары. Вас провели двое мелких ублюдков, которые сейчас получат по заслугам!

Толстый пожарный сделал знак остальным, и они пошли обратно к грузовикам.

— Ваша жена сказала, весь дом в огне, — бросил он через плечо.

— И вы поверили этой идиотке?

Мама побежала за пожарными, завывая:

— Терстон меня убьет! Прошу, помогите мне!

Избегая встречаться с ней глазами, они быстро смотали шланг и вернули на место лестницу.

— Тельма-Лу, если бы мозги были из динамита, ты не взорвала бы и прыща у себя на заднице! Дэвид обманывал тебя, когда ему не было и трех лет, и ты продолжаешь попадаться!

Соседка через улицу смотрела на нас со своего крыльца. Она нахмурилась и скрестила на груди руки.

Я подошел к пожарному, стоявшему рядом с грузовиком.

— А можно примерить ваш шлем?

Он покачал головой и засмеялся.

— Кажется, за сегодня вы и так натворили достаточно, а, парень?

Радио у него на приборной панели вдруг ожило.

— Экипаж пять, вы освободились? Прием.

Пожарный забрался в кабину и потянулся за микрофоном.

— Все чисто, — ответил он. — Ложная тревога. Двое ребятишек развлекались с фейерверками. Отбой.

Он нацарапал что-то на своем бланке. Мне хотелось посмотреть, что там написано. Наверное, что-то забавное. Я уже собирался залезть в кабину, как отец схватил меня за руку и потащил во двор.

— Дэвид, я из тебя всю душу вытрясу, — рычал он, второй рукой вытаскивая из брюк ремень.

— Но, папа, мы же не знали, что «Черные змеи» так напугают маму. Сам подумай!

— От вас одни несчастья!

Отец занес руку, и ремень взметнулся в воздухе, словно лассо, сверкнув пряжкой.

Нас и раньше частенько колотили, но тогда он впервые высек нас ремнем. Я пытался увертываться, чтобы он в меня не попал, но это не помогло. Отец бил, и бил, и бил. Боль обжигала мне ноги и ягодицы. Кожа лопалась под джинсами. Когда он меня отпустил, я без сил повалился на траву.

Дальше наступила очередь Сэма. Я морщился каждый раз, когда ремень со свистом взрезал воздух и ударял его по заду. Ведь это же я купил змеек! Сэм просто сходил со мной. Отец понимал, что мы не собирались пугать маму, но это не помешало ему высечь Сэма еще сильней, чем меня.

Даже Салли в свои три года не купилась бы на этих змеек! Ни одна другая мать в мире не дала бы себя так провести. И только наш отец мог избить детей с такой силой. Не может быть, чтобы мама действительно была такой глупой! Похоже, она просто воспользовалась возможностью лишний раз привлечь к себе внимание.

Несмотря на отцовские побои, тот случай напомнил мне мои проделки с Коротышкой Джоном, и я начал придумывать новые.

Когда мы с Сэмом рассказывали о них отцу, он смеялся и трепал меня по голове.

— Только не делайте так с вашей сумасшедшей мамашей. Пожарные нам тут больше не нужны.

Мы обещали держаться подальше от дома и не попадаться. Я рассказывал отцу, как мы поднимались наверх по наружным лестницам в офисных зданиях и сбрасывали людям на головы воздушные шары с водой. Он хохотал и смотрел на меня, горделиво улыбаясь.

— Вы двое — самые пронырливые маленькие засранцы во всем мире!

Я целыми днями придумывал, как еще над кем-нибудь подшутить, и расспрашивал отца, как он развлекался в моем возрасте. Они привязывали леску к кошельку и бросали его на дороге. Когда машина останавливалась и кто-нибудь выходил подобрать кошелек, его приятель тянул за леску, а отец тем временем пытался своровать что-нибудь из салона.

Мы делали то же самое с маминым кошельком, положив его на углу улиц в паре кварталов от нашего дома. Сэм тянул за леску, когда машина останавливалась, и пассажир пытался поднять кошелек. Но мы не собирались ничего красть. Вместо этого я кидался в них яйцами и воздушными шарами с водой. Идеальным считалось попадание прямо в лицо. Прежде чем люди понимали, что произошло, мы успевали сбежать.

Мы бросались шарами с водой и яйцами в машины, проезжавшие по бульвару Ломас. Надо было пристреляться, чтобы точно попадать в ветровое стекло, но я быстро этому научился.

Мама говорила, что не может понять, почему яйца в холодильнике быстро кончаются. Она не помнит, чтобы использовала так много.

Глава 10

Я зашел в дом, закончив развозить газеты, и обратил внимание, что внутри необычно тихо, даже как-то умиротворенно. Утреннее солнце заливало гостиную и все те красивые вещи, которые папа купил, когда мы только переехали, — красный диван, два коричневых бархатных кресла, деревянный кофейный столик и новый табурет перед фортепьяно. Новый черно-белый телевизор «Зенит» стоял в нашей игровой.

Но в последнее время папа ничего не покупал. Никакой стиральной и сушильной машины для мамы. По его словам, он продавал не так много страховок, как рассчитывал, но это должно было скоро измениться.

Стоя в дверях, я уловил в гостиной какой-то шорох. Мама присела на корточки у края ковра, лицом ко мне, все еще в ночной рубашке. Она отогнула угол ковра с толстой коричневой подкладкой и заталкивала под него какие-то бумаги. Я заметил на них знакомый логотип «Вудмен-страхование».

Я застыл на месте, не в силах вымолвить ни слова. Так вот почему ковер странно бугрился под диваном и по краям! Но зачем она прятала отцовские бумаги? Он же не получит денег, если вовремя не доставит их клиентам. Она должна была понимать, что очень скоро все откроется.

Внезапно волосы у меня на голове встали дыбом.

Отец подходил ко мне со спины.

Остановившись за мной, он смотрел, как мама прячет бумаги под ковер и потом разглаживает его. Сердце колотилось у меня в груди. На этот раз ей точно сильно достанется. Я хотел крикнуть ей «беги!», но потерял дар речи.

Отец осторожно поставил на пол свой «дипломат», снял спортивную куртку и ослабил галстук. Он продолжал смотреть на маму, и глаза у него раздувались, как воздушные шарики. Наконец она почувствовала наше присутствие и разогнулась — волосы, спутанные после сна, закрывали ей лицо. Мамины губы задрожали.

— Черт тебя побери, Тельма-Лу, гребаная сука! — загремел отцовский голос на весь дом. — Ты хоть понимаешь, что натворила?

Стены затряслись, когда он прошел в гостиную и поднял за углы ковер, под которым валялись десятки конвертов с логотипами «Вудмен».

Отец не мог себе позволить нанять секретаршу, поэтому поручил маме заниматься счетами и отправлять клиентам договоры по почте. Зачем только он ей доверился? И зачем она так его подвела? Разве клиенты не начинали жаловаться, когда не получали свои страховки?

Услышав отцовские крики, Лонни, Сэм и Салли тоже выглянули в прихожую, но я покачал головой и сделал им знак спрятаться. Лонни остановилась в дверях, подхватила Салли на руки и затащила обратно в комнату. Сэм скрылся в игровой. Мне бы следовало присоединиться к ним, но мои ноги будто приросли к полу. Отец разрывал конверты, в которых лежали письма, счета и договоры — каждый со все большей яростью. Некоторые он зачитывал вслух, включая проставленные даты.

— Я хотела, чтобы ты потерял работу, иначе ты бы ушел от меня, — всхлипывала мама, и слезы текли у нее по лицу. — Когда Боб был здесь, он видел тебя в мотеле с женщиной в короткой юбке. Ты ее поцеловал и сказал «я тебя люблю». Боб это слышал!

Отец остановился и пронзил ее взглядом.

— Твой братец еще глупей тебя, если такое вообще возможно. Он бесполезный, ленивый, бездарный пьяница и сукин сын! Он стащил мои деньги и даже кое-что из одежды. Если он еще хоть раз у нас покажется, я его убью!

Я ждал, что кулак отца вот-вот полетит маме в лицо, но она не дала ему такой возможности. Взвизгнув, она бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь. Отец продолжал читать почту, меряя гостиную шагами, а мама рыдала в спальне так, что слышали мы все. Я побежал к себе в комнату и попытался читать, но у меня тряслись руки. Наконец папа сел в машину и куда-то уехал.

Несколько часов спустя, когда мы уже спали, он ворвался в дом, сыпля проклятиями. Мы вчетвером вышли к нему в гостиную, но отец смотрел в одну точку и орал так, будто нас там не было:

— Эта сука рушит мне жизнь! Она совсем выжила из ума. Я не могу дальше с ней жить. Мне надо от нее избавиться!

— Пойдем, — шепнула мне Лонни, делая знак следовать за ней. Она взяла Салли за руку, и мы пошли к ним в комнату. Лонни села на кровать рядом с Салли, а мы с Сэмом растянулись на полу.

— Маме долго тут не продержаться, — сказала Лонни. Она говорила как взрослая, а не как двенадцатилетний ребенок. — Отец сказал, что какое-то время мне придется побыть мамой для вас. Если мы, все четверо, согласимся уехать с ним, он нас заберет, а маму оставит. Ее лишат родительских прав, потому что она сумасшедшая. И отправят в психиатрическую больницу.

Лонни сделала паузу и посмотрела на меня.

— Папа считает, что ты не захочешь ехать.

Но ведь мама без нас не проживет!

— Наверное, в этот раз ей сильно достанется от отца, — пробормотал я.

— Нет.

Лонни состроила гримасу, как будто я сказал что-то смешное.

— Если ее не заберут в сумасшедший дом, то она сможет переехать к своей матери — папа так говорит. Дэвид, ты должен нас поддержать.

Но Лонни не знала, на что способен отец. Не ответив, я вернулся к себе и забрался на верх двухэтажной кровати. Вскоре ко мне вошел Сэм, и я притворился спящим. Подождал, а потом выглянул из-за края матраса и увидел, что он лежит, накрывшись с головой одеялом.

Мы что, всерьез собираемся бросить маму?

Ночью до меня донесся шорох шагов — две пары ног прошли по гостиной, а потом хлопнула дверца машины. Мотор «Рамблера» заурчал. Под колесами зашелестел гравий, и минивэн вырулил на дорогу. Что такое отец задумал?

Когда позднее, скрипнув, распахнулась входная дверь и мама своими птичьими шажками прошла по коридору, я выдохнул с облегчением. Она была жива! Я подкрался к их спальне и стал слушать.

— Ты хотел выкинуть меня из машины, — говорила мама. — Если бы я не заперла дверцу, ты мог меня убить. А я ждала тебя из тюрьмы и всегда поддерживала!

— Заткнись и спи, Тельма-Лу, — усталым голосом ответил отец.

Я вернулся в постель, и остаток ночи в доме было тихо. Мама с папой почти не разговаривали следующие несколько дней. И совсем не кричали.

Но плохое предчувствие не покидало меня.

* * *

Отец уволился из «Вудмен-страхования». Он продавал слишком мало полисов, а благодаря маме даже те, что ему удалось продать, так и не попали к клиентам.

— Мы банкроты, — сказал он нам.

Через пару дней отец нашел работу сварщика и стал снова ходить в рабочем комбинезоне. Подслушивая их разговоры с мамой в спальне, я узнал, что он обучился сварке в тюремной мастерской, чтобы всегда иметь возможность заработать на жизнь. Хоть папа и был отличным сварщиком, эту работу он ненавидел. Говорил, что достаточно умен, чтобы заниматься чем-то посерьезнее.

Каждый вечер, приняв душ, папа читал в газете объявления о поиске сотрудников. Как-то раз он вдруг подскочил на месте и закричал:

— Вот, это идеальная работа!

Он написал письмо, вложил его в конверт, запечатал и отвез на ближайшую почту.

Ответ пришел спустя месяц, когда в школе уже начались уроки. Утром я спустился в кухню, где мама с отцом тихонько говорили о чем-то. Мама подлила ему в кружку кофе и положила два куска сахару, как ему нравилось. Сэм с Салли сидели рядышком, ели свои «Фростед Флейкс» и смотрели на коробку из-под кукурузных хлопьев. Лонни в гостиной играла на фортепьяно. Я насыпал себе хлопьев, обводя всех глазами — напряжение так и витало в воздухе.

Допив кофе, отец сказал нам всем рассесться на диване. Мама села с нами.

— Мы возвращаемся в резервацию, — начал он. Лицо его было спокойно. — Но не в ЭПНГ. Я буду работать в службе безопасности БДИ, Бюро по делам индейцев, в Форт-Дефайнс, Аризона. Свободных государственных домов в поселке для тех, кто не из племени навахо, сейчас нет, но мы снимем себе жилье возле резервации, в Гэллапе, а я буду ездить в Форт-Дефайнс.

На следующий день отец позвал меня покататься на нашем «Рамблере». Когда мы выехали за пределы города, он свернул на обочину и остановился.

— Лонни говорит, ты жалеешь мать и хочешь остаться с ней.

Он протянул руку и схватил меня за шею сзади.

— Но у тебя ничего не выйдет. Когда придет время, мы бросим ее, и ты поедешь с нами со всеми. Ты понял — или это придется вбить в твою тупую голову?

Он сжал пальцы еще сильней и потряс меня, прежде чем отпустить.

Я, не поворачивая головы, смотрел в окно, пока отец, включив передачу, выезжал обратно на дорогу. Весь обратный путь мы оба молчали.

У мамы не осталось шансов.

Часть вторая. Гэллап, 1961

Сувенирная лавка на шоссе 66 в Гэллапе, Нью-Мехико, 1965.

Глава 11

В день переезда мы грузили вещи в прицеп молча, только мама продолжала плакать и жаловаться. Пожитков у нас оказалось немного. Отец продал большую часть мебели, чтобы расплатиться с долгами, — остался только красный диван. Пианино тоже пришлось продать.

Салли одной рукой цеплялась за ногу Лонни, а второй прижимала к груди свою куклу.

— Все будет хорошо, — шептала Лонни ей на ухо. — Я о тебе позабочусь.

Сэм дожидался на дороге со своей бейсбольной битой, мячом и рукавицей.

Я в последний раз окинул взглядом нашу улицу и бульвар Ломас, по которому мимо нас пролетали машины. Я буду скучать по Альбукерке и по тем людям, которым доставлял газеты. В школе учителя помогли мне обзавестись очками и научили лучше читать и писать. Они говорили, что и у умных детей бывает дислексия. А теперь придется начинать все сначала — опять.

Отец погудел, торопя нас садиться в машину. Мы вчетвером спешно забрались назад, чтобы он не вылез и не затолкал нас силой. Мама уже сидела на пассажирском сиденье, промокая глаза бумажной салфеткой. Никто из соседей не пришел с нами проститься, и мы тронулись с места, волоча за собой шаткий зеленый прицеп.

Мы продержались в Альбукерке всего год. Сейчас Лонни было тринадцать, мне девять, Сэму семь, а Салли четыре.

По холму Девятая Миля мы выехали на трассу 66, двухрядное шоссе, проходившее через сотни безымянных городков с неизменной заправкой и лавкой индейских сувениров. Порывы ветра толкали наш автомобиль, раскачивая из стороны в сторону неустойчивый прицеп. Я отвернулся от гор Сандия, оставшихся позади, и стал смотреть на придорожные лавчонки, торговавшие индейскими безделушками, или, как выражался отец, «всяким барахлом для туристов». На лавочках красовались яркие вывески и объявления вроде «внутри — настоящие дикие индейцы, заходите посмотреть».

Мама проливала слезы все сто сорок миль пути. Когда она, казалось, уже начала успокаиваться, отец прорычал: «Тельма-Лу, черт тебя подери, да замолчи ты!» — и она зарыдала с новой силой.

На въезде в Гэллап нас приветствовала гигантская жестяная фигура индейской куклы над указателем «Гэллап, Нью-Мексико, индейская столица». Минуту спустя мы свернули с трассы 66 на Вторую Южную улицу, и наш минивэн затормозил у канавы, полной соломы, камней и битого стекла. Через дорогу мужчины толпились у магазина со спиртным, все с бутылками, завернутыми в бумажные пакеты, в руках. Некоторые валялись лицом вниз на грязной парковке, словно заснули прямо на дороге.

Отец с отвращением покачал головой.

— Деньги проходят через Гэллап, словно дерьмо через гуся.

Он остановился перед обшарпанным серым домом на две семьи и заглушил мотор.

— Вылезайте и выгружайте вещи.

Никто не шевелился. Мама заплакала еще громче. Мы с Лонни переглянулись.

Фундамент дуплекса нависал над краем канавы без всякой видимой опоры. Как он до сих пор не сполз туда? Фасад был заделан шифером, сетками от курятника и тонкой выцветшей фанерой, покрытой слоем плесени. Дверь с обрывками сетки висела на одной петле. На нашей половине красовалась выкрашенная из баллончика табличка: 790 ½.

Перед второй половиной, чуть более приемлемого вида, сидел жирный мексиканец с сигаретой во рту и бутылкой вина в руке. Зад его складками свисал со сломанной деревянной ступеньки перед дверями. При виде нас он осклабился, демонстрируя свои черные от табака зубы, отчего стал похож на фонарь из тыквы.

Когда я открыл дверцу машины, мексиканец наклонился вперед и громко испустил ветры. С его стороны дома по двору бегало трое босоногих ребятишек, перепрыгивавших через битое стекло, винные бутылки, банки от пива и булыжники. Коротконогая бочкообразная мексиканка в поношенном халате выглянула из входной двери. Я поздоровался с ней, но она только ругнулась в ответ.

Как могло случиться, что мы оказались в этой дыре, да еще с такими соседями? Ведь наш отец — самый умный человек в мире!

— Это что, ошибка? — спросила папу Лонни.

— К сожалению, нет, — негромко ответил он, не поднимая головы.

Мама вытащила из багажника коробку с посудой.

— Бывало, что мы жили в убогих местах, но это — самое убогое.

— Ты виновата, что мы здесь оказались! — закричал в ответ отец.

Мама побежала к входной двери, но споткнулась о покосившееся деревянное крыльцо. Пластмассовые миски, чашки и тарелки попадали в грязь. Мы с Сэмом бросились их подбирать и занесли на кухню. Когда мы ставили перепачканную посуду на столешницу из сколотой плитки, Сэм вдруг вскрикнул и отскочил: в ржавой раковине кишели тараканы.

На полу в гостиной валялись бутылки из-под виски и пивные банки. Лонни, пробираясь в кухню через весь этот мусор, взвизгнула:

— Я наступила на мышь!

Салли с криком выбежала за дверь.

Окно в гостиной было разбито и заклеено от угла до угла липкой лентой, на которой держались осколки стекла. Большие темные пятна усеивали стены, и всюду витал отвратительный запах мочи. Я пробовал зажимать нос, но это не помогло.

Мы с Сэмом вышли обратно во двор за остальными коробками, и нам пришлось перешагивать через пьяницу, свалившегося замертво прямо посреди нашего участка. Еще один пьяный расстегнул ширинку и стал мочиться в канаву у нас на глазах.

— Папа, прогони его! — крикнул Сэм, швыряя в парня камнем. Камень срикошетил от стены и попал ему в спину, но тот ничего не заметил.

— По крайней мере, он хоть понимает, что делает, — ответил отец с принужденным смешком. — Оставь его в покое.

Когда мы закончили разгружаться, я встал возле машины и окинул взглядом улицу. Там был ломбард, рынок, контора букмекера, еще один винный магазин и свалка с остовами грузовиков, обломками цемента, банками и бутылками из-под спиртного. Наш квартал представлял собой одну гигантскую помойку.

— Рай для идиотов, — бросил отец, вышедший следом за мной.

Лонни взялась за уборку, а мама села на диван, зажав голову руками. Мы с Сэмом обещали, что поможем позже, потому что сначала хотим осмотреться. Выйдя на трассу 66, мы двинулись по ней вдоль торговых палаток, ресторанов, заправок и баров, радуясь тому, что ускользнули из дому.

— С расстояния двухсот миль все навахо съезжаются в Гэллап, чтобы продавать, покупать и наливаться огненной водой, — сказал нам отец. — Чероки живут совсем по-другому. У них есть уважение к себе.

Он покачал головой.

— В резервациях индейцам запрещено пить. А в этом городе виски хватит, чтобы всех их утопить с головой. Половина Америки едет по трассе 66 из Иллинойса в Калифорнию, чтобы полюбоваться на настоящих индейцев.

На улицах было полным-полно навахо. Мужчины бродили бесцельно, время от времени останавливаясь помочиться прямо на проезжей части. Иногда они поднимали головы и просили у трезвых прохожих немного денег. Дети с мамашами тоже слонялись туда-сюда, не обращая внимания на грузовики, вилявшие из одного ряда в другой через сплошную разметку. На тротуарах нам с Сэмом приходилось лавировать между спящими пьянчугами — вроде того, что валялся у нас на дворе.

Через пару дней я уже развозил газету — «Гэллап Индепендент». Большинство моих клиентов были бедняками и редко улыбались или вступали в разговор. В конце первой недели я получил деньги, и мы с Сэмом отправились по сувенирным лавкам в поисках снисходительного продавца, который отпустит нам фейерверки.

Меньше чем в миле от нашего дуплекса мы наткнулись на сувенирную лавку Пино. Заглянув в витрину под гигантской красно-желтой неоновой вывеской, я увидел пластмассовые фигурки ковбоев и индейцев, резиновые томагавки и игрушечные пистолеты на полках да кучу украшений из фальшивой бирюзы.

За прилавком стоял тощий мексиканец с громадными карими глазами под очками «авиатор», который приветствовал нас широкой улыбкой.

— Я — Рей Пино, — сказал он, усмехаясь. Из-под усов у него торчала дымящаяся сигарета.

— Что-то я вас, парни, раньше не видел. Вы недавно переехали?

Он говорил, как наш ровесник, очень обрадованный знакомством.

— Ага, неделю назад, — ответил я. — Нам нужны фейерверки, только серьезные.

Сэм хихикнул, и я многозначительно посмотрел на него. Он всегда так делал, когда я пытался притвориться старше, чем есть, и это нам очень мешало.

Мистер Пино взмахнул рукой, делая нам знак следовать за ним.

— У меня есть кое-что, что вам точно понравится.

Он засмеялся так, что у него затряслась голова, и пепел с сигареты посыпался на цементный пол. Джинсы «Вранглер» болтались на его костлявом заду, пока он пробирался к прилавку, перешагивая через коробки. Он остановился перед полкой с римскими свечами, огненными фонтанами, свистящими ракетами и фейерверками «Черный кот». Я никогда не видел ничего настолько чудесного.

— Мне нравятся фейерверки, так что я всегда держу приличный запас.

Мистер Пино причмокнул и похлопал себя по бедру.

— Эти вот красные бублики называются «вишневая бомба».

Он протянул нам один и издал звук, напоминающий взрыв.

— Вам они понравятся, но будьте осторожны. Если такая штука взорвется в руке, можно лишиться пальцев.

До чего же нам повезло! Я вывернул карман, вытряхивая из него все свои деньги.

— Сколько на это можно купить?

— Давай-ка посмотрим…

Он дал нам целую коробку «вишневых бомб» и упаковку «Черных котов» — понадобился большой пакет, чтобы все это унести.

— Как израсходуете, возвращайтесь, но смотрите, не попадите в неприятности!

Интересно, мистер Пино знал, что мы собираемся с ними делать? Наверняка да. На мгновение я заволновался, потому что он не дал нам спичек. Минуту спустя мы вернулись за ними в магазин, и он добавил в пакет кучу коробков.

— У меня их тут сколько угодно.

По пути домой мы взорвали несколько муравейников. Красные муравьи взлетали на воздух вместе с камешками и грязью. Когда мы бросили «вишневую бомбу» в пустое ведро, оно подскочило и приземлилось обратно смятое, будто по нему проехал автомобиль.

Вернувшись домой, мы побежали к себе в спальню, закрыли дверь и переложили содержимое пакета в нижний ящик комода. Несколько раз мы пересчитывали свой арсенал, не веря, что мистер Пино действительно все это нам продал.

После обеда мама вышла на крыльцо в ночной рубашке и увидела четырех пьяниц, лежавших ничком на земле. Мы с Сэмом выбежали за ней, горя желанием испытать наши боеприпасы в действии. Мама обернулась ко мне и нахмурила лоб.

— Дэвид, золотце, эти бедняжки не двигаются уже несколько часов. Так ужасно, что они здесь! Может, ты проверишь, не мертвы ли они? Если так, придется вызывать полицию, чтобы их похоронили.

— Сейчас разберемся, — ответил я, и мы с Сэмом двинулись по двору.

Один пьяный валялся на нашей территории на самом краю канавы.

— Сэм, видишь того парня? Давай-ка проверим, не разбудит ли его это.

Я вынул из кармана «вишневую бомбу». Сэм трижды чиркал спичкой, пытаясь ее поджечь. Когда фитиль загорелся и зашипел, он радостно мне улыбнулся. Я прицелился и попал снарядом точно между ног бедолаги, в дюйме от мошонки.

БУМ! Он вздрогнул всем телом, вскочил на ноги и выбежал с нашего двора, после чего снова упал.

Я расхохотался.

— Похоже, в морг звонить не придется!

Мы перешли к следующему; Сэм стащил с него шляпу и накрыл ею «вишневую бомбу», которую положил на землю в полуметре от его головы. С громким хлопком шляпа подпрыгнула в воздух и разлетелась клочьями. Мужчина заморгал и попытался встать, но пару секунд спустя все равно свалился.

С третьей жертвой Сэм проявил еще большую изобретательность. Он вылил парню на голову мед и подождал, пока набегут кусачие красные муравьи. Тот какое-то время не двигался, а потом очнулся с таким криком, что напомнил мне Ночку, оказавшуюся в сушилке. Последнему мы подбросили в ботинок «Черного кота», и он, подскочив, затанцевал на одном месте и затряс ногой, словно та загорелась.

— Дэвид, — позвала мама сквозь сетчатую дверь, — разве обязательно использовать фейерверки? Вы же можете их ранить!

— Ну, это единственный способ убедиться, что они живые. И потом, они же ушли со двора, так?

— Пожалуй, ты прав.

Она пожала плечами и скрылась в коридоре, оставив нас патрулировать территорию.

В дальнейшем, стоило нам с Сэмом выйти на улицу, вооружившись фейерверками, пьяницы разбредались, но как только мы возвращались в дом, являлись новые. Мы вели постоянную борьбу за то, чтобы наш двор, при доме 709 ½ по Южной Второй улице, принадлежал только нам.

Глава 12

Учиться в школе в Гэллапе оказалось куда легче. Никто из учителей не знал, что у меня дислексия, и я им не говорил. Они едва справлялись с потоком учеников, которые поступали и уходили, и не требовали от нас слишком много. Больше никто не называл меня глупым.

Мы с Сэмом жили в ожидании выходных. Поскольку Гэллап был единственным крупным городом больше чем на сто миль вокруг, после трех часов дня в пятницу туда со всех сторон начинали съезжаться индейцы навахо, и так продолжалось до вечера воскресенья. Туристы собирались в фешенебельной части, на трассе 66, с чистыми заправочными станциями, хорошими ресторанами и отелями. Местные и навахо, приезжавшие в Гэллап за покупками, редко там бывали. Они направлялись на прилегающие улицы, чтобы запастись продуктами, запчастями для пикапов и алкоголем.

Сразу после завтрака мы бежали в сувенирную лавку Пино, где мистер Пино обычно разговаривал с каким-нибудь покупателем, склонившись над стеклянным прилавком с безделушками. Как только он заканчивал, я высыпал на прилавок мелочь из карманов.

— Сегодня будет большой день, мистер Пино.

Он улыбался нам во весь рот и звал к себе в подсобку, не считая, собрав с прилавка монеты.

— Этого хватит на целый арсенал, — говорил он, и сигарета подпрыгивала у него во рту.

Он набивал для нас пакет фейерверками всех сортов.

— Смотрите, только не попадитесь!

А потом хохотал.

Он знал, что мы постараемся наделать как можно больше шума. Но полицейские не станут нами заниматься — им и без того хватает дел с индейцами навахо, которых приходится отвозить в участок. Они заталкивали в свои фургоны пьяных от зари до темна, тащили их в карцер — самый большой, по словам мистера Пино, в стране — и давали проспаться.

Утром субботы сотни повозок и пикапов с индейскими семьями скапливались на переезде через трассу 66. Они стекались в город тысячами. Длинные торговые составы прерывали их поток с пятнадцатиминутным интервалом. Стоило подняться шлагбауму, как бешеный транспортный поток беспорядочно устремлялся через рельсы.

Мы с Сэмом обычно устраивались за дровяным складом «Бабейни Компани», прячась за штабелями досок возле железнодорожных путей. Перед собой мы раскладывали свои боеприпасы, яйца и воздушные шары с водой. Нашей задачей было как можно эффективнее их использовать.

Я воображал, что мы — партизаны, сражающиеся с немцами или с японцами за свою территорию. У нас достаточно вооружения, чтобы переломить ход сражения. На какой-то момент я переставал быть членом семьи Кроу — я был отважным капитаном американской армии.

Сэм, мой надежный и бесстрашный помощник, стоял рядом со мной, тоже горя желанием ринуться в бой. Ничто его не пугало. Он никогда не отступал и не спасался бегством — а еще постоянно болтал о наших проделках, хоть я и приказывал ему помалкивать. Он был уверен, что наши проделки кажутся всем забавными — но я-то знал, как это выглядит на самом деле.

Груженые фургоны и пикапы тряслись на рельсах, торопясь преодолеть переезд до следующего поезда. Мы с Сэмом по очереди поджигали запалы и швыряли фейерверками в ничего не подозревающих пассажиров, а потом забрасывали их яйцами и воздушными шарами с водой. Семилетний Сэм был настоящим снайпером. Обычно от фейерверков все так пугались, что забывали даже наклонять головы.

Однажды субботним утром в конце октября, когда фермеры-навахо ехали в город продавать свой урожай, мы заметили телегу, груженную овцами и сеном. Трое стариков набились в нее вместе с животными. Супружеская пара, сидевшая на козлах, с трудом справлялась с лошадьми, волочившими груз, колеса телеги отчаянно скрипели. Лучше мишени нельзя было и представить.

— Сэм, начинаем с яиц, потом шарики и «вишневые бомбы», — скомандовал я. — Тройной удар Кроу.

Сэм швырнул яйцо, попав в голову мужчине с кнутом. Я бросил в него шар с водой, которая смыла желток, стекавший у него по лицу. И тут, нарушив мой приказ, Сэм кинулся к повозке и забрался внутрь. Он оседлал овцу, словно лошадь, размахивая в воздухе руками.

Секунду спустя я закинул в повозку «вишневую бомбу», которая разорвалась буквально у Сэма под ногами, но он и глазом не моргнул. От взрыва овцы заблеяли как сумасшедшие, а лошади встали на дыбы, отчего телега наклонилась. Задние дверцы распахнулись, овцы выскочили на дорогу и разбежались по трассе 66 и железнодорожным путям. Трое стариков с трудом поднялись на ноги и бросились за ними. Сэм бегом вернулся ко мне, задыхаясь от смеха.

Движение остановилось — включая поезда. Пешеходы, водители и перепуганные хозяева овец перемешались, гоняясь друг за другом. Зрелище было уморительное — все кричали и носились туда-сюда. Никто не заметил нас.

Я чувствовал себя невидимым и всесильным.

Нас редко ловили. Подыскивая, где расположиться, мы всегда намечали пути отступления на случай, если за нами будут гнаться. Время от времени какой-нибудь парень помоложе, рассердившись, догонял нас и валил на землю. Мы обещали больше так не делать, и он возвращался к своей машине или повозке. А мы возвращались на исходную позицию, и все начиналось сначала.

После полудня мы перемещались к барам. Они десятками стояли на Коул-авеню и трассе 66, за туристическими кварталами. Их двери были испачканы кровью и мочой, а хозяева уже к обеду лыка не вязали.

Прежде чем войти внутрь, мы пугали пьяных на парковках, как тогда, у себя во дворе — фейерверками, подброшенными в стратегические места. Некоторые подскакивали, но кто-то даже не шевелился. Многие лежали неподвижно, с серовато-зелеными лицами. Отец говорил, что они могут проваляться в бессознательном состоянии до того, что замерзнут насмерть, когда ночью температура в пустыне упадет. Полицейские называли таких «ледышками».

Нашей первой остановкой был бар Сейга. Внутри там царила такая темнота, что мы почти ничего не видели. Вбегая внутрь, я кричал: «Наступает Кит Карсон с кавалерией! Доставайте томагавки!» Я швырял пистоны на пол рядом с посетителями, которые едва могли подняться на ноги, а Сэм тем временем сбивал с их голов шляпы.

Время от времени разъяренные хозяева ловили нас, но нам обычно удавалось освободиться и выскочить за дверь, громко хохоча. Когда хозяева гнались за нами, мы прятались в следующем баре. Их было столько, что приходилось еще выбирать.

Для разнообразия мы могли пройти за пьяным посетителем в грязный дощатый туалет за баром. Пьяные шли так, будто уже наложили в штаны. Больше всего нам нравилось забрасывать «вишневую бомбу» внутрь, когда посетитель уже усядется. Мы держали дверь, пока заряд не взорвется. Пьяный выскакивал наружу с видом Хитрого Койота из мультика, а над головой у него витал дым и обрывки бумаги кружились в воздухе, словно конфетти.

Мы скатывали с пригорка за барами громадные булыжники, целясь ими в туалеты. Это напоминало боулинг — только куда веселее. Страйком считалось, когда грязная шаткая будка падала прямо на пьянчугу внутри, который выскакивал наружу, даже не подтянув штаны. Мы с Сэмом потом всю неделю об этом вспоминали и смеялись.

По словам отца, чероки превосходили всех остальных, поэтому нам позволялось насмехаться над индейцами навахо и мексиканскими торговцами. Ни с какими другими чероки мы ни разу не встречались, но отец внушал нам, что они — настоящие супермены, точно как он. Я страшно гордился таким своим превосходством, хотя оставался по-прежнему тщедушным и не особенно сильным.

По воскресеньям, развезя газеты, я снова возвращался на улицу баров. В городе к тому времени становилось тихо. Сэм не ходил со мной, говоря, что все уже мучаются от похмелья и не станут реагировать на наши бомбы и фейерверки. Но мне очень нравилось наблюдать, как разгневанные жены индейцев разыскивают своих мужей. Через несколько недель я уже узнавал нескольких таких жен, приезжавших за мужьями каждое воскресенье. Да и за новенькими было интересно посмотреть.

Как-то утром я пошел за упитанной матроной, которая выглядела не менее суровой и яростной, чем наш отец. Она петляла между пьяными, валявшимися на тротуарах перед барами. Мужчины лежали, прислонившись к стенам и надвинув шляпы на глаза от солнца. Она подходила к каждому из них, поднимала шляпу и смотрела, не ее ли это супруг.

— Не видел моего хозяина? — спрашивала она.

Мужчины морщились и медленно качали головой, будучи не в состоянии убедительно солгать.

Она ходила от бара к бару со сжатыми кулаками, и с каждым разом ее лицо становилось все мрачнее и сердитей. Ясно было, что ее мужа ожидают суровые и вполне заслуженные побои.

Мужчины выкрикивали друг другу предупреждения, когда приближался кто-то из жен. Некоторые пытались прятаться под столами и стульями в барах или бежали к выходу. Я сочувствовал им, но спастись бедолагам удавалось редко.

Наконец толстуха-навахо обнаружила своего хозяина, лежащего ничком перед Американским баром. Она схватила его за волосы и несколько раз приложила лицом об асфальт. Изрыгая проклятия на своем языке, она проволокла благоверного по улице и затолкала в телегу. Скамья прогнулась под ее весом, когда она ухватилась за поводья и скомандовала лошадям трогаться. Выходные подошли к концу.

Каждый раз на выходные в городе было полно таких вот пьяниц и их жен. В Гэллапе ничего никогда не менялось.

Наблюдая за их потасовками, я начинал мириться с тем, что происходило у нас дома. И понимал, что мама — не единственная тут несчастная женщина. В Гэллапе их полным-полно.

Глава 13

Наша жизнь в дуплексе подошла к концу январским утром, когда к нам в дверь постучался работник социальной службы. Через две недели этот дом снесут, сказал он. Перед тем как уйти, он из баллончика написал «На снос» у нас на стене с пятнами от мочи. Когда мы сложили вещи в свой «Рамблер» с прицепом и тронулись в путь, пьянчуги на Южной второй улице наверняка устроили праздник — по крайней мере те, что были в сознании.

Мы переехали в другой дом, номер 306 по Саут-Клифф-драйв. Наш новый дом, оштукатуренный и выкрашенный в оранжевый цвет, стоял на крутом склоне гигантского оврага — прямо-таки миниатюрный каньон. На верхнем этаже находились три спальни и терраса с цементным ограждением, а на нижнем — подвал и гараж. Хоть дом и не был таким же хорошим, как в Альбукерке, он выгодно отличался от предыдущего. Никакой свалки во двор, и никаких пьяниц. Мы с Сэмом заняли комнату в подвале, подальше от остальной семьи, расположившейся наверху. Так мы могли сбегать из дому через гараж, и никто об этом не знал.

Отец стал все больше времени проводить вне дома, даже после работы. Собственно, никто и не возражал. Пока его не было, нам не приходилось слушать их бесконечные ссоры с мамой. Он практически игнорировал нас с Сэмом до того дня, пока не ворвался к нам в комнату сообщить о предстоящем боксерском поединке между Бенни «Кидом» Паретом и Эмилем Гриффитом.

Отец обожал слушать репортажи с боксерских боев по радио. Лучший радиоприемник, что у нас был, стоял в «Рамблере», поэтому он усаживался в машину и приглашал нас присоединиться к нему. Сэма это не интересовало, но мне нравилось притворяться перед отцом, что я люблю бокс так же, как он. Когда я его поддерживал, он заметно ко мне добрел.

Отец знал всех великих боксеров из прошлого, вроде Джо «Черного громилы» Льюиса и Джерси Джо Уолкотта, который едва мог прокормить семью за девять долларов в неделю, пока не стал чемпионом в тяжелом весе. Но главным его фаворитом был Джек Дэмпси, «Костолом из Манассы», уроженец Колорадо. Сын шахтера, Дэмпси мог участвовать в десяти поединках за день, получая за каждый по пять долларов, прежде чем перейти в профессионалы. Он жевал смолу, чтобы развить нижнюю челюсть.

Истории о том, как бедный парень стал великим боксером, всегда очаровывали отца. Он говорил об этих парнях так, будто они — члены его семьи, вспоминая моменты их славы, которые должны были служить нам уроком. Бокс — спорт настоящих мужчин, говорил он, потому что это лучший способ показать себя.

Я на тот момент был костлявым мальчишкой в толстых очках, которому совсем не хотелось, чтобы его лупили. Но отец, похоже, считал, что со временем я превращусь в настоящего Кроу и смогу тоже «выбивать дерьмо» из других парней.

Тем вечером, 24 марта 1962 года, было очень холодно. Мы с отцом забрались в «Рамблер», отец открыл дверь гаража, но выезжать не стал, и мы так и сидели при свете единственной тусклой лампы. Он припас для нас сэндвичи и ледяной чай, чтобы их запивать.

Отец наклонился и похлопал меня по колену.

— Сегодня — особый день. Мы услышим, как вершится история.

Комментатор из Мэдисон-сквер-гарден объявил:

— Дамы и господа, бой начинается. Пятнадцать раундов за звание чемпиона мира во втором полусреднем весе.

— Это будет великий бой! Гриффит должен убить Парета, этого кубинского сукина сына, — сказал отец, потирая руки, словно он сам готовился к поединку и разогревался.

— Парет обозвал его пидором, и Гриффиту надо защитить свою честь.

Он что, серьезно? Судя по боксерским журналам, которые папа постоянно читал, боксеры как только друг друга не обзывали, и этот эпитет мало чем отличался от прочих, о которых он мне рассказывал.

— Но Парет же не умрет? Это же боксерский матч, верно?

Отец сжал челюсти.

— Нельзя называть мужика пидором, если не хочешь, чтобы из тебя выбили всю душу. Уж ты-то должен это понимать. Бокс — это война, только на кулаках, и все великие бойцы должны следовать по пути воина. Если твоя честь задета, ты должен убить ублюдка, который на это осмелился. Иначе ты — не мужчина.

Отец имитировал несколько ударов по рулю.

— Парета надо прикончить. Иначе и быть не может.

Раздался сигнал к началу первого раунда, и бой стартовал. Отец размахивал в воздухе кулаками. Все обычные признаки ярости были налицо: выпученные глаза, пульсирующая вена на лбу и дрожащие губы. Но тем вечером он еще и надувал грудь — таким огромным я его никогда не видел.

— Прикончи его, Гриффит! — кричал он. — Разделайся с этим ублюдком. Убей!

Капли пота блестели у него на лице, он всем телом раскачивался из стороны в сторону, и машина качалась следом за ним.

Гриффит побеждал, но в конце шестого раунда Парет нанес ответный удар, отправив того в нокдаун.

— Черт, вот же сукин сын! — заорал отец. — Давай вставай и надери ему задницу! СЕЙЧАС ЖЕ!

Его голос гремел в тесном пространстве машины.

Гриффиту дали нюхательную соль, и если бы не звонок, Парету могли засчитать нокаут. К концу следующего раунда Гриффит вел снова. Отец тяжело задышал:

— Вот, так уже лучше.

Он раз за разом прибавлял громкость и старался точней настроить станцию, чтобы было лучше слышно. Толпа в динамиках выкрикивала имена обоих боксеров.

Дали сигнал к двенадцатому раунду. На первой же минуте комментатор сказал:

— Это, похоже, самый спокойный раунд поединка.

И вдруг воскликнул:

— Гриффит зажал Парета в углу, на канатах. Он не может защищаться. Голова болтается, но Гриффит не дает ему упасть.

Отец замолотил по воздуху кулаками.

— Убей гада! Убей! Убей! Убей!

— Парет свалился на ковер, дамы и господа, — объявил комментатор. — Он в нокауте, без сознания, получил несколько ударов в голову. Не знаю, какой человек переживет такое!

Микрофон переключили на диктора из Мэдисон-сквер-гарден.

— Время: две минуты и девять секунд двенадцатого раунда. Победа нокаутом, чемпионом мира во втором полулегком весе становится Эмиль Гриффит.

Толпа взревела.

Отец широко улыбнулся и разжал кулаки. Глаза его снова стали нормальными, вена перестала пульсировать на лбу. Он повернулся ко мне со счастливым лицом и изо всех сил потрепал по голове, как будто мы оба стали свидетелями чего-то восхитительного.

— Иногда мужчине приходится убивать, чтобы восстановить справедливость, — сказал он, глядя в окно машины.

— Ты же понимаешь, что Парета надо было убить, правда? Его унесли на носилках. И прекрасно! Надеюсь, этот сукин сын подохнет. Мне случалось забивать людей до смерти, но не на боксерском ринге, и мне за это не платили. У меня не было другой возможности свести с ними счеты. Я избавился от парочки гадов, заслуживших наказания. Никто по ним не скучает. Я оказал этому миру услугу.

Он выключил радио и повернулся ко мне.

— Да, я сумасшедший. И ты точно такой же. Надо всегда делать то, что ты должен, — понимаешь?

Я кивнул. Единственное, чего мне хотелось, это выбраться из машины и сбежать от него. Если отец заметит отвращение у меня на лице, он может меня ударить. От страха у меня закружилась голова. Как я могу быть его сыном?

Я очень жалел Парета. Рефери несколько раз разводил бойцов во время поединка — почему он этого не сделал, когда Парет повис на канатах? Он же не мог защищаться! Рефери должен был знать, что Гриффит не остановится, хотя у Парета нет возможности поднять руку, чтобы прервать поединок. Я ненавидел и рефери, и отца.

Мы только что стали свидетелями убийства — и отцу это понравилось. Я слышал, как он раз за разом повторял, что Клео заслуживал смерти, и отец этого почти добился. Сколько людей он убил за свою жизнь?

Неужели отец прав и я такой же, как он?

Нет. Мы с ним разные, и я не хочу быть на него похожим. И на маму тоже. Лонни, Сэм, Салли тоже совсем другие.

Но я не мог отрицать того, что унаследовал отцовскую тягу к нарушению правил и мамину глубокую грусть.

Норман Мейлер, великий спортивный журналист, комментировавший поединок в прямом эфире, сказал, что никогда не видел, чтобы один человек бил другого с такой силой и столько раз. Когда читал об этом в газете и в журналах о боксе, то чувствовал себя еще хуже. Фотографии с Паретом, безжизненно повисшим на канатах, вызывали у меня тошноту. К концу двенадцатого раунда глаза у него были опухшие и превратились в щелки. Он впал в кому и через десять дней скончался.

Еще много недель после этого я мог думать только о том, что Бенни Парет не пришел в сознание, потому что мозг его умер еще тогда, когда он висел, прижатый к канатам, и даже не мог упасть на ринг. Насколько меня это отвращало, настолько отец радовался, что справедливость восторжествовала — в стиле Терстона Кроу.

Глава 14

Как-то вечером, той же весной, мы с Сэмом шагали по Грин-авеню, обдумывая новые выходки, которые становились все более изощренными и злонамеренными. Мы швырялись камнями в вывески средь бела дня. Разбивали бейсбольной битой почтовые ящики, не заботясь о том, заметят нас или нет. Мы даже не пытались как-то скрываться.

Приближалось время ужина, но мы не торопились возвращаться домой. Там будет отец, а чем меньше мы с ним сталкиваемся, тем для нас лучше. Стоило ему зайти в дом, как он начинал кричать на маму — и так практически каждый день.

Пройдя по Третьей Южной улице, мы заметили большой экскаватор, припаркованный у кого-то на подъездной дорожке, а в гараже рядом — громадную шину, частично спрятанную за листами фанеры.

— Эй, Сэм, сейчас повеселимся!

— Давай вытолкаем ее оттуда!

— Смотри!

Похоже, дома никого не было, но, на всякий случай, мы присели на корточки за экскаватором и подождали пару минут. Порядок!

Шина доходила мне до плеч. Гайки в диске были размером с мой кулак. Толщина равнялась, наверное, двум футам. Я отодвинул фанеру в сторону, и шина повалилась на землю. Пришлось собрать все свои силы, чтобы ее поднять Сэм придерживал ее, а я катил по асфальту. Удивительно, насколько легко она двигалась.

— И что мы с ней будем делать? — спросил он.

— Подожди — увидишь.

Мы закатили шину на Элефант — холм, названный так из-за склада компании «Уайт Элефант», расположенного у подножья. Сэм посмотрел вниз и захлопал в ладоши. Похоже, он понял, в чем заключался мой план.

Я стал наблюдать за легковушками и грузовиками, проезжавшими через перекресток. Был час пик. Сэм хотел сразу столкнуть шину, но я сказал, что надо подождать, пока на перекрестке скопится побольше народу. Момент должен быть идеальным.

Выждав пару минут, я слегка подтолкнул шину. Она завихляла. Толстый желтый диск завибрировал из стороны в сторону.

— Она же упадет! — воскликнул Сэм, бросаясь вниз по холму следом за ней.

— Не трогай! — заорал я ему вслед. — Она сама выправится!

Через секунду шина действительно выровнялась и помчалась вниз со скоростью пушечного ядра, оставляя за собой черный след. Она ревела, словно двигатель на холостом ходу, и этот звук эхом отдавался по всей округе.

Влетев на перекресток, она с грохотом врезалась в «Фольксваген»-«жук», сразу за водительской дверью, согнув машину в форме буквы V. Лобовое стекло рассыпалось осколками, рама выскочила и кучкой бесполезного металла упала на тротуар.

Шина продолжала двигаться — она срикошетила и ударилась в пикап с прицепом, нагруженным сеном. У прицепа отвалилось колесо, он покосился, брикеты сена взлетели в воздух. Пикап резко затормозил, едва не врезавшись в бордюр, но шина по-прежнему не останавливалась. Пара пьянчуг увернулась от нее, она выскочила на тротуар, завертелась, как гигантский хула-хуп, и наконец рухнула на землю.

Оба водителя выскочили наружу и забегали вокруг своих машин. Толстый пожилой индеец-навахо, хозяин пикапа, был в ковбойских сапогах, длинной куртке и шляпе. Он поднял голову и поглядел в небо, как будто сам Коронадо нанес ему оттуда удар.

Но меня больше встревожил тощий молодой парень из «Фольксвагена», с волосами, собранными в хвост. Он был в кедах и, похоже, мог бегать очень быстро — тот самый тип жертвы, которого мы всегда старались избегать. Водители и зеваки столпились на тротуаре, выискивая взглядами источник разрушений.

Сэм рассмеялся и побежал вверх по холму. Бледнолицые бандиты нанесли новый удар.

И снова я почувствовал себя всесильным и невидимым.

Но я уже понимал, что нас ждут неприятности. Помимо того, что мы испортили шину и два чужих автомобиля, нам удалось собрать целую толпу, так что надо было скорей оттуда убираться. Мы никогда не стали бы главными малолетними бандитами в Гэллапе, если бы не умели быстро бегать. Однако грандиозность сегодняшнего происшествия заставила меня потерять бдительность. Я тоже начал смеяться.

У меня уже ломило от хохота бока, когда я заметил, что парень из «Фольксвагена» смотрит от подножья холма прямо на нас. Поклясться могу — я видел, как в его глазах загорелись красные огоньки.

Я замер на месте.

— Что такое? — спросил Сэм.

Мужчина наклонил голову, испустил воинственный клич и ринулся вверх на Элефант-Хилл. Я толкнул Сэма вперед.

— Беги в баптистскую церковь и прячься там, — крикнул я ему. — Подожди пятнадцать минут и иди домой. И держи рот на замке.

Я бросился бежать по Грин-авеню, прочь от Элефант-Хилл, в надежде, что разъяренный парень с хвостом последует за мной, а не за Сэмом. Если он поймает моего брата, тот приведет его прямиком к нам домой, а это ничем хорошим не кончится с учетом того, как наш отец ненавидит длинноволосых. Сэм наверняка думает, что наша проделка — очень смешная. Дай ему волю, он пригласит этого парня на обед и похвастается нашими «вишневыми бомбами».

Пробежав три квартала, я запаниковал. Передо мной начинался новый холм, а за ним — открытое пространство. Стоит нам там оказаться, и парень меня поймает.

В отчаянных поисках укрытия я увидел дом со двором, примыкавшим к склону холма. Склон возвышался над плоской крышей гаража. Я забрался наверх, спрыгнул и распластался ничком на цементном полу, сильно поцарапав себе колени, локти и подбородок. В гараже стоял грузовик, и я залез под него.

Я запыхался и с трудом дышал в тесном пространстве под кузовом. Мне не было видно, что происходит снаружи, поэтому я постарался проползти вперед, порвав джинсы о цемент, и выглянул из-под машины. Я заставлял себя медленно вдыхать и выдыхать, чтобы успокоиться. Через пару минут я услышал шаги и увидел, как ноги в кедах подбежали к гаражу. Я тут же нырнул обратно под грузовик, задержал дыхание и зажмурился.

Парень прошел мимо.

Солнце садилось за дальние горы, в гараже сгущалась темнота. Может, нам с Сэмом все-таки удастся на этот раз выйти сухими из воды — если он никому не проболтается. Локти и колени у меня болели от соприкосновения с цементным полом. Нижняя челюсть от напряжения занемела, футболка промокла от пота.

Когда на улице зажглись фонари, я выбрался из-под грузовика. Вокруг было тихо. Беспокоясь, что разозленный водитель все еще разыскивает меня, я, прячась за деревьями, побежал к дому. Сэм дожидался в нашей с ним комнате в подвале.

— Что случилось?

Он быстро окинул взглядом мои многочисленные царапины.

— Он тебя поймал?

— Нет, я спрятался в гараже.

Я посмотрел на свои продранные джинсы.

— Ничего себе я поцарапался!

— Мама с папой очень злятся, что ты задержался.

— Ты им рассказал?

— Нет, но мама говорит, ты заслужил хорошую порку.

— Им кто-нибудь что-нибудь сообщил?

— Вряд ли.

— Ладно, тогда лучше пойти к ним, пока папа сам сюда не спустился с ремнем.

Мама с отцом сидели напротив друг друга за кухонным столом. Мама жаловалась, что никто ее не слушается и что дети никогда не помогают по дому.

Когда я вошел, она подняла на меня покрасневшие глаза.

— Где ты был? На улице давно ночь.

Никто не обратил внимания на мою порванную одежду и расцарапанный подбородок. Отец таращил глаза, как обычно, когда злился, и это означало, что маме удалось перетянуть его на свою сторону. Ее не волновало, где мы бегаем и чем занимаемся, но когда она решала рассердиться на кого-нибудь из нас, то подстрекала отца устроить наказание — хотя он не особо и нуждался в таком подстрекательстве. Только в такие моменты он не злился на нее.

С выпученными глазами отец встал и начал вытаскивать из штанов ремень.

— Ты расстроил мать! Я этого не потерплю!

Не грози мне наказание, я расхохотался бы ему в лицо — отцу плевать было на то, что происходит с матерью.

Он обернул кожаную полоску ремня вокруг руки, так что пряжка оказалась сверху — так удар был сильнее. У мамы, как по волшебству, высохли слезы, а рот растянулся в улыбке. В кои-то веки отец прислушался к ней. Только так она и могла этого добиться.

Я уставился в пол, готовясь встретить боль. Потом поднял голову, стараясь не встречаться с отцом глазами. Но потом все равно не сдержался. Интересно, он так же смотрел на тех сукиных детей, которым собирался отомстить? Глазами, полными ненависти… Да, он мог избить меня до полусмерти сегодня вечером, но это не имело никакого отношения к тому, что я поздно пришел домой.

Пока он приближался ко мне с ремнем, я представлял, что меня собираются пытать японцы, потому что я едва не сбежал из плена. Я всегда воображал что-то в таком роде, но это мало помогало. Я оставался Дэвидом Кроу, как бы сильно ни хотел стать кем-то другим.

Отец впал в свой обычный транс: он бормотал себе под нос, глаза его бегали из стороны в сторону, а губы дрожали.

— Отец лупил меня мокрой веревкой и пару раз едва не убил, — рычал он, словно жестокие побои были своего рода ритуалом инициации в семействе Кроу.

Первый удар всегда был самым худшим и болезненным, особенно если тело у меня еще болело после предыдущей порки — или от царапин, полученных в процессе бегства от парня с длинными волосами. Пара ударов в одно и то же место, и кровь потечет по штанинам джинсов.

Я сморгнул, готовясь принять удар пряжкой, как только ремень просвистит в воздухе, и почувствовал себя обычным трусом. Отец говорил, что я должен принимать наказания как мужчина — то есть как он сам. Но как именно? Гордиться своей выносливостью? Или давать сдачи? Неужели все чероки так воспитывают своих сыновей?

А может, просто мои родители — двое больных ублюдков, которые вымещают злобу на детях, когда не дерутся между собой?

По какой-то причине он вдруг замер, подняв в воздух руку с ремнем.

— А почему ты так задержался и не предупредил мать?

— Я был дома у Джоуи Переа, читал Британскую энциклопедию, — тут же выпалил я. Это была лучшая ложь, которую я смог придумать по дороге домой.

— Нам в школе на завтра задали сделать проект. Мой — про Чингисхана, монгольского военачальника.

Отец опустил ремень.

Я говорил быстро, надеясь впечатлить его своими познаниями о жестоком правителе, карательные меры которого должны были найти отклик в отцовской душе.

Чингисхан три дня держал собственного дядю на муравейнике в ужасную жару, а потом привязал его за руки и за ноги к четырем коням, которые побежали в разные стороны. Он порвал его на части за то, что тот хотел отобрать у него власть над войском. Великий хан пытал и убивал всех своих соперников, не только дядьку. Устраивал настоящую кровавую баню.

— Баню? Что это означает?

Я заколебался, удивленный тем, что отец не знает такого слова, но быстро сообразил:

— Это когда убивают много людей в кровавом сражении.

— Кровавая баня, — повторил отец за мной несколько раз, как будто эти слова успокаивали его взбудораженный ум. Глаза его перестали бегать, складки на лбу разгладились. Я сумел отвлечь его от наказания рассказом о мстительном, кровожадном подонке — таком же, как он сам. Мне частенько удавалось впечатлить отца изобретательными проделками, но в ту ночь я затронул его жестокую сторону.

Он улыбнулся во весь рот. Мама поджала губы. Получалось, что отец забыл о ее жалобах.

— Как дела в школе? — спросил он, заталкивая ремень обратно в брюки, как будто и не собирался меня бить.

— Хорошо.

— Мать говорит, с развозом газет у тебя тоже порядок, клиенты прибывают.

Он сделал мне знак садиться за стол.

— Дай Дэвиду что-нибудь поесть, Тельма-Лу.

— Но его же надо наказать за опоздание…

Голос мамы задрожал и стих, когда отец прожег ее взглядом. Она поспешила к холодильнику за остатками ужина.

— Расскажи-ка мне еще про Чингисхана и Монгольскую империю, — попросил отец, пока я, сидя напротив него, поглощал холодный ростбиф, запивая ледяным чаем.

Примерно с час я пересказывал ему все, что сумел запомнить, про монгольские орды и великие завоевания Чингисхана. Потом переключился на Александра Великого, про которого отцу всегда нравилось слушать.

В школе мы не проходили Чингисхана, но я читал про него у Джоуи в последний раз, когда был там в гостях. Мне очень нравилось читать энциклопедию. Отец никогда не стал бы звонить его родителям и проверять.

Каждый день грозил мне наказанием, поэтому я был готов на что угодно, лишь бы избежать побоев. Лучше уж солгать, если от этого отец смягчится.

Обмануть их с мамой было нетрудно. Обычно мне удавалось перехитрить отца, если только он не находился на пике своего гнева. Главное, было успеть, пока до этого не дошло — за доли секунды. В тот вечер мой прием сработал.

Чтобы контролировать маму, нужно было заставить ее почувствовать собственную важность. Для этого я просто соглашался со всем, что она говорила. Как только она решала, что я на ее стороне, можно было не волноваться, что она пожалуется отцу. В тот вечер, если бы я поговорил с ней перед тем, как папа вернулся домой, мне наверняка удалось бы ее убедить, что она сама меня отпустила.

Ну а лучшим способом самозащиты было держаться как можно дальше от них обоих.

Еще несколько недель после того случая Сэм, лежа на нижнем ярусе, толкал в дно моей кровати ногами и смеялся, вспоминая Элефант-Хилл. Ему нравилось кружить по комнате, изображая колесо. Я хохотал над ним до колик в животе.

Оба водителя в интервью газете сказали, что шина не отвалилась от проезжавшего грузовика. Иными словами, это означало «два маленьких гаденыша запустили ее с Элефант-Хилл». Мы с Сэмом должны были оказаться первыми в списке подозреваемых.

Репортер местных новостей по радио сказал: «Огромная шина от промышленной транспортной техники ударила два автомобиля, причинив обоим серьезные повреждения. Свидетели видели, как шина катилась по Грин-авеню, и они утверждают, что она не отваливалась от грузовика».

На следующее утро, когда отец уехал на работу, мама задержала нас с Сэмом, уже собравшихся отправляться в школу.

— Дэвид, соседка говорит, она видела, как вы с Сэмом катили большую шину по Грин-авеню. Это правда?

Перед кем-нибудь другим я точно спасовал бы, но не перед мамой.

— Нет, — уверенно ответил я. — Совершенно точно, она отвалилась от грузовика.

— Мне тоже так кажется.

Она развернулась и пошла обратно на кухню.

В глубине души я надеялся, что полиция арестует нас с Сэмом и заберет из дому. Я мечтал, что нас отправят к какой-нибудь симпатичной бездетной супружеской паре. Иногда в новой семье на нас будут сердиться, но никого не станут бить, и мы потихоньку исправимся. Потом наши новые родители заберут к себе и Лонни с Салли.

Но каждое утро я просыпался в суровых реалиях семейства Кроу.

Глава 15

Наступил мой десятый день рождения, и я был счастлив. «Гэллап Джайнтс», моя команда детской лиги, впервые участвовала в турнире плей-офф. Две недели назад мы разбили «Доджерс», получив шанс стать чемпионами. Я был питчером, потому что единственный в команде умел бросать слайдеры и навесные.

Но это нас не спасло. «Ред Сокс» делали один хоум-ран[4] за другим, а нам не удавалось добежать даже до второй базы. К концу последнего иннинга[5] они вели со счетом шесть — ноль. Двое наших игроков приготовились, я бросил мяч, и он тут же воткнулся в землю. Наш сезон был окончен.

Я потащился домой, но, когда вошел в двери, мама даже не упомянула про мой день рождения. Для папы это было типично, но мама обычно меня поздравляла и дарила что-нибудь очень маленькое и недорогое вроде пачки жевательной резинки. Но не в этом году. Вот до чего мы дошли — она забыла про мой день рождения.

За обедом в тот день отец схватил меня за локоть.

— Доедай, — сказал он, — и мы поедем прокатиться.

Прежде чем ехать, он решил сменить масло в нашем минивэне. Мы почти заканчивали, когда я споткнулся и разлил использованное масло на подъездной дорожке. Я вообще был очень неловким, если только у меня в руках не было бейсбольного мяча или «вишневой бомбы».

— Черт тебя подери! — воскликнул отец.

Я хотел было извиниться, но он заехал мне в живот кулаком с такой силой, что повалил на землю.

— Откуда только у тебя руки растут! Дислексия и на них действует, что ли? Давай поехали, пока ты еще чего-нибудь не напортачил.

Пока мы ехали к пустыне, он не говорил ни слова, но вена в форме буквы V опять пульсировала у него на лбу, а глаза выпячивались все сильнее. Сегодня он был особенно зол — грудь его раздувалась, словно отец собирался броситься в драку. Похоже, речь пойдет о маме.

На пустынном шоссе он съехал на обочину, заглушил машину и уставился в лобовое стекло. Несколько минут он сидел так, с дрожащими губами и подрагивающей головой, молча пожимая плечами. У меня начали потеть ладони при виде того, как отцовское лицо наливается кровью, а брови сдвигаются к переносице.

— Мы до сих пор не избавились от матери только из-за тебя, — рявкнул наконец он. — Остальным детям все равно, что с ней будет.

Он наклонился ко мне; глаза его сверкали от гнева.

— Ты — маменькин сынок. Мой отец умер, когда мне было двенадцать. Мне пришлось стать мужчиной. И тебе тоже пора.

Я вжался спиной в дверцу машины.

— Пожалуйста, не делай ничего маме!

— Она никому тут не нужна. Почему я не могу на тебя положиться даже в таких простых вещах?

Отец снова уставился в стекло. Я боялся этого момента с нашей первой поездки. После того, как мама спрятала его почту в Альбукерке, я понимал, что долго ей не продержаться, но все равно надеялся, что все будет хорошо. Лонни с Сэмом давно махнули на нее рукой. Мог ли я их за это винить?

Но она была моей матерью, и я ее любил — пускай она даже беспомощней пятилетней Салли. Я должен был защитить ее от отца и от всего мира. Это — моя работа. Будет несправедливо причинить ей зло или бросить ее.

Отец не стал дожидаться ответа. Он завел машину и покатил назад, словно все было решено. Сердце у меня сжалось еще сильнее; голова начинала кружиться от мысли, что мама может не дожить до сегодняшнего вечера. Дома, когда я открыл дверь, отец вошел в дом следом за мной. Это было странно — обычно он куда-то скрывался или сразу снова уезжал. Занавески оказались задернуты, в доме стояла полная тишина, свет не горел.

— С днем рождения, Дэвид! — закричали мои друзья, и Сэм включил свет.

На журнальном столике стоял торт с Ковбоем Биллом. Рядом грудой лежали подарки, а с другой стороны стояли стаканы с «Кул-Эйд». Десять свечек торчали из толстой белой глазури, в петле шоколадного лассо. Когда я вошел, мама быстро их зажгла.

Джо, Билли, Тинкер, Бенни и еще шесть моих товарищей из «Гэллап Джайнтс» загудели в дудки прямо мне в уши. Они хлопали меня по спине и шутили насчет хоум-рана, который я собирался забросить в последнем иннинге — когда мяч врезался в землю. Худший хоум-ран на свете.

Вайолет тоже там была. Она обняла меня. Мне нравилось думать, что она — моя первая девушка, но Джо утверждал, что она с ним целуется. Врунишка!

Мои друзья хлопали в ладоши и смеялись, и мне отчаянно хотелось остановить этот момент. Все улыбались мне, и мамино лицо светилось таким счастьем, какого я никогда у нее не видел.

— Загадай желание! — велела мне она.

Я задул свечи, страстно желая превратиться в кого-то другого и перестать быть Дэвидом Кроу. Отец повез меня в пустыню договариваться о том, как избавиться от мамы, пока она готовила мне такой потрясающий сюрприз, — это была самая злая шутка из всех, что он со мной сыграл. Я не заслуживал ни торта, ни подарков.

Изо всех сил стараясь не расплакаться, я только и ждал, пока все уйдут. Мне хотелось убежать, чтобы никто не увидел моих слез.

С отцом веселье всегда мешалось с болью и страданием. Мы должны были подчиняться ему одному.

Прошло два месяца с того разговора о маме, но у меня по-прежнему было тяжело на душе. В середине октября наша учительница подошла к моей парте и осторожно положила руку на плечо. Мне нравилась миссис Гарсия — она позволяла мне кривляться перед классом и почти не сердилась за это. Иногда она даже смеялась моим шуткам.

— Мистер Родригес хочет поговорить с тобой у себя в кабинете, — сказала она. — Секретарь школы сейчас за тобой придет.

Все мои проделки тут же проплыли у меня перед глазами. Я делал массу вещей, из-за которых мог попасть в неприятности. Может, директор узнал, что я наступил ногой на картонку с молоком и обрызгал поварих в столовой? А может, учитель продленки видел, как я снова швырнул в Вайолет мячом? Она всегда на меня жаловалась, но я говорил себе, что в действительности она не против.

Когда секретарь вошла в класс и назвала мое имя, Вайолет ткнула в меня пальцем.

— Сейчас тебе достанется, придурок! — воскликнула она. — Наверняка мистер Родригес задаст тебе трепку и отправит в тюрягу. Ты этого заслуживаешь — ты самый отвратительный мальчишка в школе.

По пути к дверям я дернул ее за косичку уже второй раз за день, а она опять показала мне язык. По таким-то признакам я и решил, что нравлюсь ей, пожалуй, даже больше, чем Джо.

Я едва тащился к директорскому кабинету, и секретарь подталкивала меня в спину.

— Мне очень жаль, — шептал я себе под нос, чтобы потренироваться. — Это больше не повторится. Честное слово. В этот раз я обещаю. Только, пожалуйста, не сообщайте родителям. Очень вас прошу.

В приемной я глянул через окно на вывеску «Начальная школа Элеонор Рузвельт, база команды „Рейдерс“» и приготовился к худшему. Мистер Родригес, лысеющий мужчина с узкой полоской седых волос над ушами, сидел за деревянным столом и разговаривал по телефону. На стене справа от него висел диплом Университета Нью-Мехико, а рядом, на столе, стояла семейная фотография: сам директор, его жена и две дочки. Перед ним были разложены официального вида бумаги, где, судя по всему, описывались мои деяния.

Повесив трубку, он спросил:

— Ты знаешь, почему я тебя вызвал?

Я покачал головой.

— Но я больше так не буду! Честное слово.

— Хмм… — директор недоуменно покачал головой.

— Твоя мама сказала, ты любишь бейсбол, особенно нью-йоркских «Янки». Так что давай-ка сядем вместе и посмотрим последние пару иннингов финала мировой серии, а?

У меня отвалилась челюсть. Мама знала, что я люблю бейсбол больше всего в жизни, особенно нью-йоркских «Янки»: Микки Мэнтла, Роджера Мэриса, Клита Бойера, Бобби Ричардсона, Йоги Бэрра и Уайти Форда. «Янки» играли против «Джайнтс» из Сан-Франциско в мировой серии 1962 года. Я помнил всю их статистику и слушал репортажи со всех игр на своем маленьком транзисторном радиоприемнике.

Я представлял себя великим Микки Мэнтлом: подбрасывал в воздух мячи и ловил их или отбивал битой и бросался догонять. Сэм иногда играл со мной, но ему быстро надоедало. После какой-нибудь серьезной игры я надоедал всем вокруг ее подробными пересказами. Лонни с Салли закрывали дверь в свою комнату, когда видели, что я иду к ним.

Мистер Родригес принес два стула, включил небольшой телевизор у себя на приставном столе и велел секретарю принимать все его звонки.

— Мальчишкой я тоже обожал бейсбол, — сказал он. — Больше всего — мировую серию. Моей любимой командой были лос-анджелесские «Доджерс». Сейчас мне нравится Сэнди Куфакс, но «Янки» тоже хороши.

Как маме это удалось? Я не мог поверить, что она набралась смелости позвонить мне в школу и попросить, чтобы мне дали посмотреть финал мировой серии во время уроков, и не мог поверить, что мистер Родригес согласился.

Весь остаток дня я был счастливейшим ребенком на свете. Мы посмотрели последние четыре иннинга игры 16 октября. Я хотел, чтобы матч никогда не кончался. «Янки» победили со счетом 1:0, закрыв серию.

Несколько раз поблагодарив мистера Родригеса, я побежал домой и сразу бросился на кухню. Мама сидела с Салли за кухонным столом. Она вскочила с места, я ее обнял и держал так, казалось, несколько часов. Я описал ей все удары, попадания и ауты. Улыбаясь, она прошла к дивану, прилегла на него и стала задавать всякие бейсбольные вопросы, какие могла придумать, в том числе про Микки Мэнтла и его участие в игре.

Я чувствовал себя нормальным мальчишкой с нормальной мамой. Но потом вспомнил вечеринку на свой день рождения, ту ужасную поездку с отцом и его план избавиться от нее. Чтобы мама не увидела моих слез, я сбежал в подвал, а оттуда выскользнул на улицу через дверь гаража. Я бежал, сколько хватило сил, пытаясь хоть как-то избавиться от тоски и чувства вины.

В ту ночь я проснулся в слезах, весь покрытый потом.

— Что случилось? — шепотом спросил Сэм. — Ты заболел?

— Нет. Но маме грозит опасность. Отец может ее убить. И очень скоро.

Я хотел, чтобы Сэм что-нибудь ответил, но он молчал. Мой брат всегда держал свои соображения насчет нашей матери при себе, если только мы не собирались над ней подшутить или оправдаться от очередных неприятностей.

Сразу после окончания мировой бейсбольной серии в стране разразился кризис. Две недели отец сидел прикованный к телевизору и радио. Советский премьер Никита Хрущев собирается ядерной бомбой стереть США с лица земли, говорил он, потому что неженка Джон Ф. Кеннеди боится русских. Потом отец перешел к действиям и начал закапывать канистры с бензином, воду, консервы и батарейки у нас во дворе, готовясь пережить ядерную зиму.

В субботу утром отец отвез нас на склад, расположенный неподалеку, и проводил вниз, в подвал, где устроили импровизированное бомбоубежище, и мы провели там все выходные. Мама бродила туда-сюда, не зная, что делать, пока не увидела диван и пару кроватей для тех, кто собирался остаться на ночь. Она тут же устроилась на одной из них. Мы с Сэмом помогли папе и Лонни оттащить пятидесятикилограммовый мешок сушеных бобов в темный холодный угол рядом с нашими местами. Еще у нас было сухое молоко, канистры с питьевой водой и консервированная кукуруза. Отец сказал, что на этих продуктах мы сможем продержаться несколько месяцев, пока рассеется радиация.

Там были и другие семьи, а также члены недавно сколоченной волонтерской команды Гэллапа по охране порядка. Они баловались с фонариками и рассматривали выданные им складные ножи, обсуждая, что будут делать, когда на нас нападут. Но никто не придумал ничего лучше, чем и дальше скрываться в подвале.

Пока мы лежали на полу в своих спальных мешках, отец говорил нам, что ублюдок-коммунист Никита Хрущев нисколько не уважает слабака Кеннеди. Он кричал в темноту:

— После стычки в Заливе коммунисты поняли, что у нас тут правит жалкий сноб и кусок дерьма!

Я слышал, как люди отодвигаются подальше от нас. Две семьи вообще выбрались из подвала и поехали домой. Мы ушли на следующий вечер, но припасы оставили, подписав своей фамилией. Отец говорил, мы будем еще приходить и тренироваться, потому что приближается конец света.

Когда США достигли соглашения с Советами и угроза миновала, отец сказал, что они все равно попытаются нанести удар, поэтому тренировки отменять нельзя. Но с течением времени он потерял к ним интерес, и мы с ним вдвоем поехали в бомбоубежище забрать свои вещи. Пока что его навыки выживания пропадали втуне. Однако все время кризиса отец кипел энергией и выглядел счастливым — образцовый глава семьи, заботящийся обо всех ее членах.

Глава 16

Я стоял возле дома и наблюдал, как мама с отцом идут по подъездной дорожке. Было воскресенье, начало ноября, и они отправлялись в госпиталь Гэллапа, в паре кварталов от нас. Маме должны были удалить геморрой, являвшийся, пожалуй, самой мелкой из ее проблем. Отец кричал ей поторапливаться и тянул за локоть, от чего она едва не падала.

Он вернулся меньше чем через час.

— Я хочу, чтобы все собрались в гостиной на семейную беседу, — сказал он.

Мы в тот момент сидели на диване и смотрели телевизор.

— Вашей матери скоро с нами не будет, — заявил отец. — Так что готовьтесь переехать и забыть о ней.

Глаза у него не пучились, а вена не выступала на лбу.

— Когда ее выпишут, она сядет на автобус до Калифорнии и поедет поправляться к своей матери. К тому времени, когда она возвратится, мы уже будем в Форт-Дефайнс. Там ей нас не найти.

Два дня спустя я вернулся домой из школы и увидел, что мама складывает вещи. Я хотел ее предупредить, но это все равно ничего бы не изменило.

— Увидимся через пару недель, — сказала она нам, детям, на прощание. — Я вас люблю.

Я подбежал ее обнять. Мои брат с сестрой скрылись у себя в комнатах, но она, похоже, не обратила на это внимания. Отец взял ее сумку, и они уселись в наш «Рамблер». Как она могла не понимать, что он задумал?

Когда машина вырулила на дорогу, я побежал дворами и боковыми улочками к автобусной станции, надеясь еще раз взглянуть на маму, прежде чем она уедет. Я остановился в квартале оттуда, чтобы мама не заметила меня. Она стояла одна перед окошком кассы и покупала билет. На ней было тонкое хлопковое платье и поношенный свитер. Когда мама обернулась в мою сторону, я заметил, что она хмурится. Она не видела меня — и вообще ничего вокруг.

Автобус подъехал к остановке, она поднялась по ступенькам и скрылась из виду. Знай я, что она едет туда, где ей будет лучше, то не волновался бы так. Но мне казалось, что мама нигде и ни с кем не будет счастливой.

Она была никому не нужна.

Приближался День благодарения, а от мамы не было ни слуху ни духу. Отец продолжал повторять, что мы переедем до того, как она вернется, но день за днем он мерил шагами кухню и кричал в телефонную трубку:

— Черт побери, вы что, до сих пор не нашли нам места в Форт-Дефайнс?

Потом он швырял ее на аппарат и говорил, что все там — одна куча идиотов.

В День благодарения, ближе к вечеру, мама позвонила с автобусного вокзала Флэгстафф в Аризоне и сказала отцу, что едет и будет в Гэллапе часа через три. Отец забегал по дому, собирая всех в гостиную, чтобы поговорить.

На этот раз никто не садился.

— Я не хочу, чтобы ваша мать возвращалась в этот дом, — сказал отец, стоя на пороге. — Когда она явится, вы должны сидеть по своим комнатам — все, кроме Дэвида, — он сверкнул на меня глазами, — и чтобы свет был выключен. Я сейчас уеду, и после этого вы запрете все двери, в том числе в гараж. И заложите задвижку, чтобы мать не могла отпереть замок ключом.

Он толкнул меня в грудь.

— Я хочу, чтобы ты сидел у входа и ждал ее. Свет на крыльце не зажигай. Скажи ей, что она тут больше не живет. Если она спросит, где я, говори, что не знаешь. Знаешь только, что тут больше не ее дом.

Я отступил на шаг.

— Я? Но почему? Нельзя же ее не впускать! На улице холодно, она захочет войти погреться. Будет ведь уже почти ночь! Куда она пойдет?

— Это не твоя проблема. Она поймет, что это не ее дом, если именно ты скажешь ей убираться. Это твоя работа.

Лонни, Сэм и Салли стояли рядом с отцом, глядя на меня. В тот момент я их всех ненавидел.

Отец сел в «Рамблер» и уехал. Лонни, Сэм и Салли разошлись по своим комнатам, а я сидел у двери в полной темноте. Миновала, казалось, целая вечность, прежде чем ключ заскрежетал в замке. Когда дверь не открылась, мама постучала.

— Откройте! — закричала она. — Тут холодно! Ваш отец меня не встретил. Где Лонни? Почему она не пришла помочь мне с сумкой? Я на нее сержусь!

Я подскочил и глянул в глазок. Я едва мог различить мамин силуэт в свете уличного фонаря. Она тяжело опустила сумку на землю и заколотила в дверь кулаками.

— Куда вы все подевались? — звала она. — Кто-нибудь, впустите меня!

— Ты больше… ты больше тут не живешь, — едва удалось выдавить мне.

— Дэвид? Что ты такое говоришь?

Глаза у меня наполнились слезами, и я с трудом сглотнул.

— Я не могу тебя впустить.

— Но я твоя мать. Здесь мой дом. Открой, мне холодно.

Отчаяние, сквозившее в ее голосе, едва не заставило меня сдаться. Мама кричала и уговаривала меня отодвинуть засов. Дрожа, я опустился обратно на пол.

Наконец она ушла, а я так и сидел под дверью, рыдая, зажав голову в ладонях. Хороший сын никогда так ужасно не поступил бы с собственной матерью.

Когда стало ясно, что мамы поблизости нет, я сбежал вниз и в одной футболке выскочил наружу через гаражную дверь. Тяжело дыша, я помчался по улицам. Я бежал, пока у меня не заболели ноги. Легкие, казалось, вот-вот лопнут. Когда я вернулся домой, вся одежда была мокрая от пота, а руки и ноги — ледяные.

Я заметил отблеск уличного фонаря на заднем бампере «Рамблера» в гараже. Отец вернулся домой. На крыльце горел свет, но в доме было по-прежнему темно. Я закрыл за собой тяжелую деревянную дверь гаража и пробрался к себе в спальню. Сэм на нижней койке не издал ни звука, пока я карабкался к себе.

Лежа в постели, я продолжал слышать стук в дверь и мамины отчаянные мольбы. Где она сейчас? Что, если замерзла до смерти?

Я взял книжку про братьев Харди, зажег фонарик и попытался отвлечься, читая про них, чтобы скорей заснуть. Братья Харди всегда разгадывали тайны и побеждали злодеев, а потом возвращались в любящий дом. Со мной такого никогда не будет.

Среди ночи я услышал какие-то шорохи. Подкравшись к лестнице, я разглядел мамин силуэт — она влезала в окно гостиной. Как ей это удалось? Окно находилось на уровне пояса, и туда можно было забраться, если встать на ступеньки, но ей приходилось крепко держаться, чтобы не упасть. И как она умудрилась открыть шпингалет? Это не так легко. А ведь она всегда была такая беспомощная!

Своими птичьими шажками она поспешила в спальню. Дверь за ней закрылась. Я знал, что отец там, поэтому подкрался послушать. Сердце отчаянно колотилось у меня в груди.

Мама тихо зашептала — я не мог разобрать ни слова. Отец в ответ пробормотал что-то нечленораздельное. Беспокоясь, что он ее убьет, я пытался слушать еще, но вскоре оба затихли.

Когда я проснулся, было уже светло. Поднявшись по ступенькам, я услышал, как мама говорит с моим братом и сестрами. Все сидели за кухонным столом. Отец тоже был там — пил кофе и читал газету.

— Почему ты вчера не впускал меня, Дэвид? — спросила мама, как будто я просто не послушался ее, например, не убрав носки.

— Я не виноват, мама. Я просто не мог.

— Но почему? — Она нахмурилась. — Ты же знал, что на улице холодно и мне надо было помочь с вещами.

Она смотрела в тарелку и гоняла по ней жареные яйца, к которым ни разу не притронулась.

Я бросил взгляд на брата и сестер. Лонни с Салли встали из-за стола и скрылись в своей комнате. Сэм унес миску с хлопьями в гостиную и сел есть перед телевизором, проливая молоко из миски на ковер.

Отец свернул газету и поднялся, как будто ничего не случилось. Может, я просто сошел с ума и мне все это приснилось?

Весь день я говорил себе, что ничего не изменилось. Мама вернулась из поездки к своим родным. Геморрой ей вылечили. Жизнь продолжается, как прежде.

Утром в воскресенье отец велел нам вчетвером садиться в машину — мы едем в пустыню покататься. Выехав за город, он свернул на обочину.

— Мы должны превратить жизнь вашей матери в ад, — сказал он, — чтобы она сама захотела уйти.

Я знал несколько детей, у которых родители развелись. Матерям доставался дом и дети, а отец давал им деньги и навещал по выходным. Наш на такое точно не пошел бы. Он никогда не дал бы маме ничего — ни за что. Он не позволит, чтобы какой-то судья назначал ему алименты, не оставит маме дом и не допустит, чтобы она решала, когда нам видеться. Надо, чтобы она просто исчезла.

И что мы можем сделать, чтобы осложнить ей жизнь? Она и так живет в сплошном аду. Мама никогда не уйдет. Мало того, план отца может сработать против него — мама почувствует свою значимость, если мы начнем ей уделять повышенное внимание.

Отец повернулся к Лонни, которая сидела рядом с ним.

— Я хочу, чтобы ты полностью игнорировала мать. Ни в чем ей не помогай. Девяносто процентов работы по дому выполняешь ты — без твоей помощи она сразу сдастся.

Потом отец через плечо посмотрел на нас с Сэмом на заднем сиденье.

— Я хочу, чтобы вы крушили все вокруг, — сказал он. — Вам, маленькие гаденыши, это точно будет не трудно.

Следующие пару недель, стоило отцу уехать на работу, как наш дом превращался в остров из «Повелителя мух». Мы с Сэмом дрались, швыряя друг в друга тарелки и стаканы. Молоко, сок и кукурузные хлопья летели во все стороны. Однажды Сэм залез на стул и швырнул блендер об пол, разбив его на кусочки. Даже пятилетняя Салли бросалась вилками и ложками.

Мама бегала вокруг нас кругами, как всегда в трудные моменты. Пыталась стучать Лонни в дверь:

— Выйди и помоги мне! Я не могу следить за домом и за детьми без тебя. Почему ты так со мной поступаешь?

Лонни оставалась у себя в комнате, что было для матери худшим ударом.

Я прекрасно понимал, что мы поступаем жестоко. Когда отец возвращался с работы, он набрасывался на мать с упреками: она, мол, «совершенно утратила контроль над детьми». Мне было противно все это делать, но страх перед отцовским гневом пересиливал желание спасти маму.

Наше хулиганство не знало границ. Мы с Сэмом терроризировали весь Гэллап. Мне казалось, что, причиняя ущерб другим людям, я на время забываю о собственной боли.

Как-то днем, прямо на людной улице, Сэм швырнул кирпичом в лобовое стекло припаркованной машины, оставив на нем большую трещину. Но никто за нами не погнался. В следующий раз мы забросили «вишневую бомбу» в полуоткрытое окно пикапа. Двое пьяных индейцев-навахо выскочили из кабины и стали грозить, что отведут нас в полицию.

Мы лишь пожали плечами.

— Вперед, если вы так хотите, — ответил я.

Мы с большей охотой пошли бы в тюремную камеру, чем домой.

Когда нам надоело портить машины, мы отправились в кинотеатр «Эль-Морро» в сотый раз смотреть «Великолепную семерку». На этот раз мы вооружились снежками, которые спрятали в карманы пальто. Вскоре после начала фильма мы забросали ими экран, прорвав в нем дыру.

В зале загорелся свет, и мы с Сэмом бросились к лестнице. Но у аварийного выхода меня кто-то крепко ухватил за плечо, отчего я едва не упал.

— Попались, маленькие вандалы! Никуда вы отсюда не сбежите.

Охранник был похож на громадный ствол дерева; мускулы на руках натягивали рукава рубашки.

Я обещал, что отец выплатит ущерб, если он позвонит нам домой. Охранник вытащил из кармана ручку и листок бумаги, и когда он ослабил захват, чтобы записать фальшивый номер, я выдернул руку, и мы выскочили за дверь.

Тем же вечером в местном боулинге Сэм запустил подряд несколько мячей по одной дорожке и сломал подъемный механизм. Мы легко убежали от толстого управляющего через боковой вход под громкий сигнал тревоги. По пути домой Сэм бросил камень в неоновую вывеску над сувенирной лавкой, вдребезги ее расколотив. Владелец лавки с криком выскочил на улицу и погнался за нами. Мы расхохотались и по темной аллее умчались в сторону дома. Не меньше половины Гэллапа уже пострадало от нас.

Мы не ограничивались тем, чтобы доводить мать. Мы, все четверо, лишились последних крупиц чести и достоинства, какие еще у нас оставались.

Мы больше не были братьями и сестрами. Мы стали членами банды.

Глава 17

Я проснулся от звука тяжелых отцовских шагов. Лонни плакала. Я спрыгнул на пол и побежал наверх. Из двери ванной в коридор лился яркий свет. Ноги Лонни дрожали в воздухе; отец перехватил ее руками за живот и наклонял над раковиной.

— Давай, блюй! — кричал он. — Сколько ты приняла?

— Все, что было, — отвечала она, и ее тошнило.

— Господи Иисусе!

Пустой флакон из-под аспирина «Байер» валялся на полу возле унитаза.

— Тебе еще повезло, что я услышал, — сказал отец. — Давай, не останавливайся! Надо, чтобы все из тебя вышло.

Лонни снова затошнило, и рвота выплеснулась через край раковины. Отец наполнил большой стакан водой и заставил ее выпить. Ее снова стало рвать.

Салли с Сэмом подбежали и встали у меня за спиной, расширенными глазами заглядывая в ванную. Дверь маминой спальни оставалась закрыта. Она что-то приняла, чтобы скорей заснуть, но шум был такой, что мог разбудить даже соседей. Тем не менее она так и не появилась.

Отец заметил нас и сделал знак убираться. Сэм вернулся обратно в подвал, а Салли побежала в комнату, где спала вместе с Лонни, и закрыла за собой дверь. Я пошел было вниз по лестнице, но потом остановился, погасил свет и стал прислушиваться.

Между всхлипами Лонни бормотала:

— Я больше не помогаю маме… она просит, а я не делаю… Я говорю, что хочу, чтобы она ушла.

Она высморкала нос.

— А потом… когда ты приходишь ко мне в комнату и говоришь со мной так… как бывает… ты хочешь, чтобы я стала взрослой… а я не хочу. Не заставляй меня.

Мне тут же вспомнилось, как отец склонялся над Лонни, лежащей в кровати, и что-то шептал ей на ухо, лицом к лицу, держа сестру за руку. Но она отдергивала руку и говорила «нет».

Но чего он от нее хотел? Я не знал точно, но понимал, что отец заставляет ее делать нечто, чего детям нельзя.

Лонни продолжала:

— Ты говоришь, что я — лучшая мать, чем она… но мне же всего четырнадцать! Мама все время кричит на меня и говорит, что ненавидит…

— Не беспокойся, — мягко ответил отец. — Она сама во всем виновата. Вскоре ее тут не будет, обещаю. Но больше никакого аспирина флаконами, ты меня слышишь? Ты могла умереть. Давай-ка пойдем прогуляться, подышим воздухом.

Он помог Лонни набросить пальто, и они вышли через переднюю дверь. Скорчившись под окном гостиной, я смотрел, как они шли по улице под моросящим дождем. Лонни все еще всхлипывала.

Боясь, что отец меня заметит, я вернулся в спальню и забрался под одеяло, дожидаясь их. Когда входная дверь скрипнула, я тихонько поднялся по лестнице и притаился в коридоре.

— Иди спать, Лонни, — сказал отец. — Мы скоро избавимся от этой сумасшедшей сучки и заживем собственной жизнью.

— Да какой жизнью! — воскликнула Лонни, захлопнув за собой дверь спальни.

Я спустился назад и улегся в кровать. Отец спас Лонни, но по его вине она решила отравиться аспирином. Он ее до этого довел. И что, если не все таблетки вышли у нее из желудка? Она же может умереть! Всю ночь мне снилось, что Лонни тонет — уходит под воду и больше не появляется.

На следующее утро, когда я проснулся, Сэм уже ел на кухне кукурузные хлопья. Дверь в мамину спальню стояла закрытая, «Рамблера» в гараже не было. Лонни с Салли тоже куда-то подевались.

Мы с Сэмом отправились к мистеру Пино, собираясь пошутить над субботними завсегдатаями трассы 66. Но ничто нас не радовало, даже то, как пьяные отскакивали от взрывающихся под ногами пистонов. Большая часть «вишневых бомб» так и осталась в бумажном пакете, вместе с фейерверками. Сэм помог мне развезти вечерние газеты, и мы бродили с ним по улицам до самой ночи, швыряясь камнями на дальность. Мы замерзли и проголодались, но обоим не хотелось возвращаться домой.

В темноте мы проскользнули в двери и нашли в холодильнике нарезанный ростбиф. Словно волки, мы глотали мясо, заедая арахисовым маслом. Время ужина давно прошло, а нашего отсутствия никто не заметил.

В воскресенье отец дважды отводил меня в сторону.

— Почему вы до сих пор не избавились от вашей матери? Уж ты-то точно знаешь, что для этого надо делать. Давай рушь все в доме к чертовой матери! И не тревожься за Сэма и Салли — они последуют твоему примеру. Лонни делает все, что от нее зависит. Ваша мать не справляется без ее поддержки. Теперь дело за тобой. Завтра я хочу видеть результат.

Все следующее утро я со сжимающимся сердцем думал, как мне поступить. Когда я вернулся домой из школы, доставив вечерние газеты, Лонни сидела у себя в комнате, а Сэм с Салли смотрели телевизор. До прихода отца оставалось около часа.

Мама на кухне готовила ужин. Я встал у нее за спиной и смотрел, как она нарезает ростбиф. Бамия уже скворчала на сковороде, ледяной чай в кувшине дожидался, пока она разольет его по стаканам.

В доме было тихо и спокойно, но я не мог все так и оставить. Отец разозлится и изобьет меня. Придется что-то сделать — прямо сейчас.

Собравшись с духом, я прошел в гостиную, позвав с собой Сэма и Салли. Услышав, как мы перешептываемся между собой, мама спросила:

— Дети, как дела в школе?

— Не твое дело! — крикнул в ответ Сэм. Салли рассмеялась.

Мы с Сэмом взяли с обеденного стола две тарелки и швырнули их о стену. Осколки посыпались на пол. Я взял стул и ударил им по дивану. Стулом я задел Сэма, поэтому он схватил другой и ударил меня в ответ.

Мама поспешила в гостиную, как была, с кухонным ножом в руках.

— А ну-ка прекратите — СЕЙЧАС ЖЕ! — закричала она.

— Ты нам больше не указ! — выпалил я.

До этого она едва держала нож, но теперь стиснула рукоятку так, что костяшки пальцев побелели.

— Дэвид, ты же мой главный помощник, — взвыла мать. — Мой старший сын. Только посмотри, что вы натворили! Как ты можешь так со мной поступать? Сэм с Салли ведут себя как дикие звери. А Лонни ни в чем не хочет мне помочь.

— Я тебе тоже больше не помощник, — ответил я. — Отец говорит, мы скоро от тебя избавимся.

Она не двинулась с места. Остекленевшими глазами мама уставилась в окно гостиной.

Сэм взял со стола ложку и запустил ею в Салли. Салли смахнула со скатерти оставшуюся посуду — тарелки, вилки и стаканы посыпались на пол. Я толкнул Сэма так, что он полетел на журнальный столик.

Мама вскрикнула.

Я выпрямил спину, и внезапно нож пролетел мимо моего лица и задел стену гостиной возле оконной рамы. Кусок штукатурки упал на ковер, а на стене осталась белесая впадина.

Мама зажала руками рот и, с расширившимися от ужаса глазами, громко застонала.

— Я не хотела! Нож… он просто выскользнул у меня из рук.

Мы все замерли на месте, и в этот момент в гостиную вошел отец.

— Мама кинула ножом Дэвиду в голову! — закричала Салли. — Она только случайно не попала!

— Черт тебя подери, Тельма-Лу! — взревел отец. — Как ты могла? Да ты совсем сумасшедшая.

Салли бросилась по коридору в свою комнату и закрылась там, мы с Сэмом убежали к себе в подвал. В доме опять стало тихо. Ужинать в тот вечер мы так и не сели. Пытаясь успокоиться, я выскользнул из дому через гаражную дверь и бежал по трассе 66, пока огни Гэллапа не превратились в мерцающую дымку на фоне ночного неба. Я никогда не убегал так далеко от города.

На следующее утро, когда я поднялся наверх, Лонни, Салли и Сэм уже ушли в школу. Я спешно вышел через главную дверь, пока мама с отцом не заметили меня. «Рамблер» все еще стоял на подъездной дорожке.

Доставив вечерние газеты, я вернулся домой и обнаружил всю семью за кухонным столом. Отец расположился на диванчике, а мама — с ним рядом, в одном халате. У двери стояла ее маленькая дорожная сумка.

— Где тебя носит? — спросил отец. — Мы уже сто лет ждем.

— Но я же не знал! — сказал я.

— Я сегодня не пошел на работу. Садись — нам надо поговорить. Я должен всем вам сообщить кое-что.

Он перевел взгляд на маму. Она сидела, уставившись в одну точку запавшими, пустыми глазами, как военнопленные, которых я видел на фото.

— Я везу вашу мать в психиатрический госпиталь Назарет в Альбукерке, — спокойно начал отец. — Ей надо полечить нервы, и я обеспечу ей такое лечение.

Он велел мне отнести мамину сумку в наш минивэн.

Что, черт побери, он задумал? Ему точно было все равно, станет ей лучше или нет. Либо отец везет ее в дурдом, как он сам выражался, в надежде, что она там и останется, или хочет убить и выбросить где-нибудь среди пустыни.

Когда мама, спотыкаясь, побрела к машине, я не удержался, подбежал к ней и крепко обнял.

— Прости, что так плохо себя вел!

— Ничего страшного, мой милый, — ответила она. — Ты же не нарочно. Меня немного полечат, и все наладится.

«Рамблер» задним ходом вырулил на улицу, и я помахал маме, но она сидела без движения и безжизненным взглядом смотрела в окно. Я ощущал страшное опустошение внутри, понимая, что мама никогда меня не простит — и что мне никогда не избавиться от отцовской смертельной хватки.

Лонни приготовила нам ужин, а когда мы помыли посуду, велела садиться за уроки. Наверху было чисто и прибрано — никаких следов хаоса, учиненного нами накануне. На мгновение мне показалось, что Лонни никогда не травилась аспирином, а я не разносил весь дом и не доводил маму до нервного срыва.

Отец должен был скоро вернуться, и я с ужасом ожидал, что «Рамблер» вот-вот въедет во двор.

Глава 18

В пятницу накануне Рождества в школе устроили вечеринку с пуншем, печеньями и разными играми. Все улыбались и болтали о том, что будут делать в каникулы. У кого-то были запланированы путешествия или визиты к дедушкам и бабушкам.

Когда мама уехала, скандалы в доме прекратились, но отец остался таким же вспыльчивым и непредсказуемым, как раньше. Он постоянно звонил по телефону в службу размещения при Бюро по делам индейцев и в госпиталь и кричал на персонал, а потом швырял трубку.

Я стал проводить больше времени со своими клиентами, которым развозил газеты; некоторые даже приглашали меня на чашку какао. Одна симпатичная дама подарила мне снежный шар, а другие давали мелкие монеты — даже один серебряный доллар.

Большинство наших соседей украсило дворы гирляндами, пластмассовыми статуэтками Иисуса и Санта-Клаусами. Доставив воскресные газеты, я на велосипеде покатил в Восточную Ацтекскую баптистскую церковь, где прятался Сэм, сбежав с Элефант-Хилл. У входа в церковь родственники и друзья приветствовали друг друга, желая веселого Рождества и счастливого Нового года, а потом скорей шли внутрь, чтобы спрятаться от холода. Вайолет тоже ходила в эту церковь, но я ее не увидел.

Отцу плевать было на Рождество — он сыпал проклятиями, говоря, что евреи провозгласили Иисуса богом, чтобы наживаться на чужой глупости. Будь мама с нами, она украсила бы небольшую елочку и припасла бы нам какой-нибудь подарок, один на всех.

Но в этом году ее дома не было.

В канун Рождества, когда отец вернулся домой с работы, Лонни накрыла стол из припасов, до того хранившихся в заброшенном бомбоубежище. Мы поужинали тушенкой, кукурузой и бобами. Когда отец вышел, мы вчетвером сбились в кучку и зашептались, а потом направились к нему в гостиную.

— Можно нам повидаться с мамой? Пожалуйста! — попросил я.

— Теперь она — не наша проблема.

Он оторвал взгляд от газеты и увидел, что мы, дети, все стоим перед ним. В кои-то веки Лонни, Сэм и Салли были на моей стороне — они тоже хотели поехать навестить маму.

— Ну ладно, — фыркнул он раздраженно. — Мы съездим к ней, но только один раз. Надевайте пальто и садитесь в машину.

Проезжая по городу, мы миновали магазин спортивных товаров «Стернз», до сих пор открытый для покупателей, запасавшихся подарками. Я любовался на сверкающие велосипеды в витрине и крутился на сиденье, чтобы как можно дольше не терять их из виду.

— Хорошо бы и нам такой! — сказал Сэм.

— Это точно.

— С какой стати дарить подарки на Рождество, если никакого бога нет, — рявкнул отец. — Христос притворился мертвым и обманул своих евреев!

Тряся головой, отец бормотал себе под нос:

— Где он сейчас, скажите на милость? А? Умер! И останется мертвым. Мария не была девственницей. Иосифа едва не прикончили за то, что он ее совратил и не хотел жениться. Нет никакого спасения. Мы просто умираем. Богачи поклоняются деньгам, а бедняки — Иисусу. Это все, что у них есть. Тупые нищие ублюдки! Только лицемеры дарят подарки! А я не такой.

Отец поглядел на Лонни, сидевшую спереди, потом перевел взгляд назад — на нас с Сэмом и Салли.

— И не вздумайте говорить матери, что она вернется домой — потому что она не вернется.

У меня внутри все сжалось. Я уже и не помнил, когда не испытывал постоянный ужас и у меня не потели ладони.

Может, подарки не делают людей лучше, но мне они все равно нравятся. Нравится делать в школе всякие поделки для родных. Я вспомнил, как мы смотрели с директором финал Мировой серии по бейсболу, а потом — как я отплатил маме за ее заботу, издеваясь над ней. Как мне может быть хорошо, если ей плохо?

Спустя два долгих часа мы подъехали к психиатрическому госпиталю Назарет, трехэтажному зданию в десяти милях от Альбукерке на Змеином холме. Пока мы шли ко входу, с неба на нас сыпались снежинки. Я взял со стенда брошюрку — там говорилось, что госпиталь держат монахини-доминиканки и он специализируется на психодраме. Я не знал, что это означает, но слово мне совсем не понравилось.

Мы последовали за отцом по уютному холлу, где стояла небольшая искусственная елка, украшенная огоньками. Игрушки — леденцовые тросточки, Санта-Клаусы и олени — свисали с ветвей, а внизу аккуратной пирамидой лежали подарки. Я немного успокоился, удивленный царившими в госпитале тишиной и умиротворением. Но им пришел конец, стоило отцу открыть рот.

Пожилая дама с седыми волосами и в очках, сидевшая за стойкой, спросила нас:

— К кому вы приехали?

— К Тельме-Лу Кроу, — ответил отец. — Она в отделении для психов.

— Мы не используем здесь таких слов, сэр, — заметила медсестра, перебирая бумаги у себя на столе.

— Предпочитаете «дурдом»?

Женщина проигнорировала его.

— Посещения разрешены до девяти, — сказала она, бросая взгляд на часы. — У вас только тридцать минут.

Отец ухмыльнулся:

— Мы не задержимся ни секундой дольше.

Женщина подняла телефонную трубку, но он продолжал говорить:

— Похоже, тут не все дома не только у пациентов, но и у персонала.

Медсестра поправила на переносице очки.

— Пожалуйста, подождите здесь. Сейчас вас проводят в комнату миссис Кроу.

Голос ее был спокоен, но поджатые губы выдавали недовольство. Отец ее разозлил.

Вскоре появилась симпатичная сиделка в белой форме и шапочке.

— Ну, дети, пойдемте со мной, — сказала она. — Сейчас вы увидитесь с вашей мамочкой. Она будет очень рада.

Полы в холле и коридорах были натерты до блеска. На дверях пациентов висели рождественские гирлянды. Старики в инвалидных креслах, сидевшие у своих комнат, провожали нас глазами. Взгляды у них были печальные, плечи — поникшие, но при виде нас они на мгновение оживлялись, думая, что мы к ним.

— А с мамой все в порядке? — спросил я сиделку.

— Ее очень хорошо лечат, — ответила та, подводя нас к маминой двери.

— Встреча с вами будет для нее лучшим лекарством.

— Я подожду в холле, — буркнул отец, отворачиваясь. — Не задерживайтесь.

Мама спала, и мы постояли у двери, пока сиделка разбудила ее, ласково прикоснувшись к плечу.

— Тельма-Лу, ваши дети решили сделать вам на Рождество сюрприз!

Мама с трудом разлепила глаза и повернулась на бок, жестом подзывая нас к себе. Я подошел к ней первым.

— Я знаю, что ужасно себя вел.

Я стоял, затолкав обе руки в карманы и упершись глазами в пол.

— Я всегда буду тебя слушаться, только поправляйся.

Голос отца так и гремел у меня в голове, напоминая, чтобы мы не давали маме пустых надежд. Но в тот момент в палате его не было.

— С Рождеством, — сказала Лонни. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне все время хочется спать.

Мама поднесла ладонь ко рту и зевнула.

— Я принимаю сильные лекарства. И нервы приходят в норму.

Сэм с Салли тоже подошли и ухватились за мамину протянутую руку. Я положил ей на одеяло открытку и деревянного Санта-Клауса, которого сделал в школе.

Она мне сонно улыбнулась.

— Я очень горжусь своим старшим сыночком, который не забыл обо мне на Рождество.

Ее лицо напряглось.

— Терстон!

Я обернулся и увидел отца, стоявшего в дверном проеме со скрещенными руками и веной, пульсирующей на лбу.

— Мне уже лучше, Терстон.

Мама взяла мою открытку и прочла:

— «Я тебя люблю и жду, когда ты вернешься». Как мило!

Она снова закрыла глаза. Лонни, глядя на меня, покачала головой — снова я нарвался на неприятности.

Отец стиснул пальцами мои плечи.

— Нам пора.

Мы собрались уходить, и мама попыталась приподняться, но без сил свалилась обратно на постель.

— Я вас всех люблю, — пробормотала она. — Очень скоро я снова буду дома.

Я оглянулся и посмотрел на нее. Как мама может мной гордиться? Я же самый настоящий лжец!

В холле отец схватил меня за воротник пальто и прижал к стене.

— Ты что творишь? — прошипел он мне в лицо. — Зачем написал, что ждешь, когда она вернется? Когда ее выпишут, мы давно уже будем в Форт-Дефайнс!

Глава 19

Тянулись серые, холодные январские дни, а мы все никак не переезжали. Однажды я услышал, как отец кричит в телефонную трубку:

— Да не хочу я, чтобы она возвращалась, понятно! Я затем и привез ее к вам. Я прожил с этой сумасшедшей сукой шестнадцать лет — с меня хватит! Заприте ее у себя, в камере с резиновыми стенами!

После того звонка отец стал ходить от стены до стены по гостиной, вопя и чертыхаясь, и мы постарались спрятаться от него подальше. В конце концов он собрал нас на семейный совет. Мы уселись на красном диване, и отец выключил телевизор.

— В этой дурацкой психушке больше не хотят держать вашу мамашу. Моя страховка ее лечение тоже не покроет. Они требуют денег. Очень много. От меня. Я не хочу платить за то, чтобы ее накачивали успокоительными, и не хочу ее забирать, но мне придется. Я рассчитывал, что наш дом в Форт-Дефайнс к этому времени будет готов, но с переездом придется подождать еще несколько недель, а мне сегодня надо забрать ее домой.

Он вышел из дома и уселся в «Рамблер». В госпитале маме нельзя было оставаться, а мы и так уже сделали все, чтобы ее выжить, поэтому я боялся, что отец прибегнет к последнему средству — убьет ее.

Но минивэн вернулся с двумя людьми на передних сиденьях. Мама вылезла из салона в халате, прошлепала по ступенькам и прямиком отправилась в постель. Она практически спала на ходу. Каждые несколько часов она звала меня и просила принести стакан воды, принимала какую-то здоровенную таблетку и снова засыпала. От лекарства у нее успокаиваются нервы, говорила она. Отец называл его «лошадиным снотворным».

Теперь мама не плакала, но сил у нее не прибавилось. Каждый вечер после ужина я подкрадывался к их спальне и подслушивал.

— Тебе надо найти работу, Тельма-Лу, — настаивал отец. — Я больше не могу оплачивать все счета и платить за твои таблетки.

Мама умоляла его не заставлять ее идти работать. По утрам отец оставлял на кухонном столе газету с объявлениями о найме и говорил, чтобы она записалась на собеседование. Примерно месяц спустя она вернулась домой и собрала всех на кухне.

— Я нашла работу в сувенирной лавке «Уинн», на две смены в неделю — с десяти до двух по вторникам и четвергам. Значит, вам придется больше помогать мне с уборкой и готовкой. Вашему отцу вечно мало денег — надеюсь, он будет доволен.

Лонни снова стала помогать маме готовить ужин и следить, чтобы мы мыли посуду и делали уроки. Все шло хорошо — мы больше не кидались друг в друга тарелками, стаканами и ножами. После первой маминой рабочей недели я зашел к ней на кухню, пока она стояла у плиты.

— Как на работе? — поинтересовался я.

— Ужасно. Я хочу уволиться, — простонала мама, открывая консервным ножом банку с бамией и вытряхивая содержимое на сковороду. — У меня только один пятнадцатиминутный перерыв за всю смену. И я больше нужна вам дома, чем там.

— Жаль, что тебе не нравится работа.

Я сделал паузу. У меня кое-что было на уме.

— А ты не могла бы купить для меня на деньги за развоз газет спидометр для велосипеда?

— Конечно, — кивнула она. — Куплю в спортивном магазине в Гэллапе.

Все оказалось на удивление просто. Мама с отцом забирали у меня деньги, которые я зарабатывал, оставляя на карманные расходы только чаевые. Но дни шли за днями, а мама никак не покупала спидометр. Каждый раз, когда я спрашивал про него, она отвечала, что забыла.

— Пожалуйста, купи его завтра! — просил я.

Однажды, вернувшись вечером домой, я обнаружил спидометр на кухонном столе.

— Надеюсь, это тот, который ты хотел, — сказала мама.

— А как же провод и коробка, в которой он продавался?

— Мне продали его в таком виде, милый. А что, он не будет работать?

— Нет, мам. Я съезжу в магазин и заберу все остальное, что ты забыла.

Я схватил спидометр и бросился за дверь.

Мама выбежала за мной на улицу, что-то крича мне вслед, но я не расслышал, потому что уже мчался вперед на велосипеде. В спортивном магазине я сказал подростку за стойкой, что мне нужен менеджер.

Коренастый толстый мексиканец подошел ко мне откуда-то из-за полок.

— Я менеджер. Чем могу помочь?

— Мама купила мне спидометр, — я показал ему прибор. — Но забыла у вас провод.

Мужчина схватил меня за руку и потащил к прилавку.

— Так это ты его украл!

Он ткнул пальцем в коробку со свернутым проводком и круглым отверстием там, где лежал спидометр.

— Ты, мелкий воришка! Я вызываю полицию.

Я выдернул руку, бросил спидометр и выскочил за дверь. Когда мы устраивали разные проделки, ломали вещи или швырялись пистонами, это было одно, но воровство находилось за той гранью, которой я никогда не переступил бы. Слышать, как тебя обзывают вором, просто ужасно.

Ворвавшись в кухню, я закричал:

— Мама, как ты могла взять спидометр, не заплатив?

— Милый, но я же оставила деньги на прилавке!

Она нарезала ростбиф и выкладывала ломтики на тарелку.

— Наверное, тот мужчина их просто не заметил. Завтра я все улажу.

— Но я видел коробку, в которой он продавался, и…

— Никто не любит меня — ни мой муж, ни моя мать, ни даже мои дети!

Глаза ее наполнились слезами.

Бедная мама! Бессмысленно было сердиться на нее. К тому же она в последнее время столько всего пережила, и мне не хотелось делать ей еще хуже.

— Я люблю тебя, — сказал я, крепко ее обнимая. — Все будет хорошо.

Как-то в среду, в начале марта, отец вернулся домой с работы, пока мама была в гостях у подруги — случай крайне редкий. Он опять усадил нас четверых в «Рамблер» и повез в пустыню.

Мы все молчали. Я сидел сзади, за отцом, с пересохшим от ужаса горлом. Судя по всему, у него возник очередной зловещий план.

Отец свернул на обочину и заглушил мотор. Маленькая Салли посмотрела сначала на меня, потом на Сэма, сидевшего справа. Он пожал плечами. Лонни на переднем сиденье не отрывала глаз от своих колен. Похоже, она знала, что будет дальше.

Отец сжимал руками руль и глядел прямо перед собой.

— Мы уезжаем завтра, пока ваша мать на работе. Утром идите в школу, как обычно. Когда я приеду за вами, у вас будет пятнадцать минут на сборы.

Он обернулся и пронзил взглядом нас с Сэмом и Салли.

— И не вздумайте проболтаться!

Желудок у меня сжался, и я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Мама придет и увидит пустой дом. Как он может так с ней поступать? Бормоча себе под нос, отец завел машину и развернулся. Глядя на скалы и кактусы на обочинах, я продолжал себе повторять, что отец уже много лет грозит избавиться от мамы, и, возможно, в этот раз тоже ничего не произойдет.

Вечером она подала нам традиционную бамию, ростбиф и ледяной чай. За ужином мама жаловалась на свою работу и наши выходки, пока отец читал газету — как всегда по вечерам. Мы с Сэмом пинали друг друга под столом ногами, а потом сбросили куклу Салли с лестницы. Лонни ее принесла и велела нам оставить сестру в покое.

— А ну тихо, черт вас подери, — пробормотал отец.

— Дети должны больше помогать мне по дому, — сказала ему мама, пока Лонни мыла посуду и расставляла ее на сушилке.

Когда настало время ложиться спать, мы разошлись по комнатам, делая вид, что все в порядке.

— Как думаешь, мы успеем собраться за пятнадцать минут? — прошептал снизу Сэм.

— У нас не так много вещей, — усмехнулся я. — И пяти минут хватит.

Сэм повернулся к стене и заснул. А я — нет.

Я пытался читать братьев Харди, но не мог избавиться от тревожных мыслей. Я лежал, светя фонариком в потолок, испещренный трещинами, и думал, что завтра, возможно, буду спать в другой постели. А может, все это просто дурной сон и утром мы проснемся как ни в чем не бывало?

На следующее утро перед уроками я играл в мяч на школьном дворе, стараясь, как обычно, попасть в Вайолет. Она увертывалась и показывала мне язык. После ланча миссис Гарсия велела мне идти в кабинет директора.

Я замер на месте, уставившись на нее.

— Не волнуйся, — сказала она. — Папа приехал тебя забрать. Никаких неприятностей.

— А… ну хорошо.

Я в последний раз обвел класс глазами и заставил себя подняться с места. Пока я шел между рядов, Вайолет хихикнула:

— Похоже, тебя наконец-то выгоняют из школы, мелкий паршивец.

Я выдернул у нее из пальцев карандаш и бросил его на стол учителя, когда проходил мимо. Обернувшись, я увидел, что Вайолет снова показала мне язык, а потом улыбнулась.

На парковке отец стоял рядом с «Рамблером» и показывал пальцем на часы. Он скомандовал мне торопиться. Лонни, Сэм и Салли уже сидели в машине.

— Мы что, правда уезжаем? — спросил я. — Но мы же не оставим маму здесь, да?

Отец не отвечал. Мы подъехали к дому, быстро побросали свои пожитки в картонные коробки и затащили их в машину. Отец уже погрузил мебель, занавески, постельное белье, полотенца и посуду в зеленый прицеп. Мои подошвы скрипели, когда я шел по голым полам, и по всему дому разносилось эхо.

— Воду, газ и электричество сегодня отключат, — сказал отец.

Он свалил мамину одежду на грязный матрас, валявшийся у стены в гостиной.

— Телефон я уже отключил. Хозяин получил за дом последний чек. Я сказал, он может сдавать его другим жильцам.

— Тогда, думаю, это все, — откликнулась Лонни.

— Вынь продукты из холодильника, — напомнил ей отец. — Быстро, нам надо успеть до ее возвращения.

Лонни побежала в кухню, а отец приклеил к двери записку:

Не ищи нас. Ты нам не нужна.

Пока мы ехали по Саут-Клифф-драйв, мои руки и ноги были как ледяные. Перед поворотом на трассу 66 я обернулся и увидел позади вывеску сувенирной лавки «Уинн». Маму ждет дома эта ужасная записка. Она вернется и увидит, что нас нет. Она будет замерзшая, голодная и усталая, а в доме ни еды, ни отопления, ни постели. Никто не спросит, как прошел ее день. И очень скоро хозяин выгонит ее на улицу.

— У нее есть почти двести долларов — и я оставил ей машину, — сказал отец, когда мы вырулили на шоссе.

Ну да, словно это бог знает какая ценность! В «Форде», который отец ей купил, не работало отопление и протекало масло, решетка была ржавая, шины — лысые, на лобовом стекле красовалась гигантская трещина, а из выхлопной трубы валил черный дым. Стоило маме чуть-чуть поднажать, и машина грохотала так, будто сейчас развалится на части.

Всю дорогу от Гэллапа до границ резервации индейцев навахо у меня в голове крутились тысячи вопросов. Что мама будет делать? Куда пойдет? Как выживет? Если бы отец согласился дальше оплачивать ее лечение, стала бы она со временем хорошей матерью?

У меня было больше шансов выжить на улице, чем у нее. Как могли мы так с ней поступить?

И как мы будем жить дальше?

Часть третья. Форт-Дефайнс, 1963

Индейский хоган в Форт-Дефайнс, Аризона, 1965.

Глава 20

Прошло меньше часа, прежде чем мы добрались до городка Уиндоу-Рок, въезда на территорию резервации навахо, где находится гигантская скала из красного песчаника с дырой, сквозь которую видно небо. Слева я увидел длинное здание с шестью флагштоками перед входом — штаб-квартиру племени. Все свои предыдущие знания о резервациях я почерпнул из нашей жизни в закрытом поселке ЭПНГ и поездок на индейский рынок Хаббел, и мне даже в голову не приходило, что в Форт-Дефайнс будет совсем по-другому.

К этому моменту я уже перестал плакать, но внутри все равно страдал. Мы, дети, всю дорогу молчали, только отец бормотал себе под нос что-то про «эту бесполезную сучку».

Мы свернули направо и покатили к северу, по направлению к Форт-Дефайнс, где находилось отделение Бюро по делам индейцев — место работы отца.

— Да что с вами такое? — воскликнул вдруг он, поглядев на Лонни, сидевшую рядом с ним, и на нас с Сэмом и Салли в зеркале заднего вида. — Мы наконец-то избавились от вашей мамаши! Вы благодарить меня должны!

Я глядел в окно и старался не думать о маме. Слева вздымался в небо длинный горный кряж угольно-черного цвета, отчетливо вырисовывавшийся на фоне неба. Вскоре мы добрались до крохотной унылой деревушки из тех, что можно увидеть на фотографиях в «Нэшнл джиографик». Там не было ни уличного освещения, ни магазинов, ни больших зданий. Возле заправки приютилось единственное кафе, а по другую сторону улицы — обшарпанная прачечная, занимавшая, похоже, какой-то заброшенный склад.

Женщины-навахо выходили оттуда с плетеными корзинами, нагруженными стираным бельем, которое грузили в свои утлые повозки. Вокруг них носились босоногие дети, пьяные валялись на асфальте. Бродячие собаки пили воду из луж с пятнами бензина.

Лонни обернулась к нам с пассажирского сиденья и скорчила гримасу. Тут было куда хуже, чем в Гэллапе — мы продолжали катиться по наклонной.

Хоганы, пятистенные строения из досок и глины с дверными проемами, затянутыми овечьей кожей, были разбросаны по обеим сторонам дороги. Именно в таких жило большинство навахо, съезжавшихся в Гэллап и на рынок Хаббел по выходным. Отец говорил, что у них там открытые очаги и земляные полы — никакого водопровода, электричества и ванных. Он смеялся:

— Вот же дикари!

Пока мы ехали мимо, я наблюдал, как навахо бродят вокруг своих хижин, собирая овечье дерьмо и ветки мескита[6] для растопки. Перед одним хоганом на вертеле жарилась туша барана. Женщины, сидя за примитивными станками, ткали ковры, тощие овцы и лошади, пошатываясь, стояли на одном месте, а дети носились вокруг в рваных одежонках.

Остальные семьи жили в маленьких проржавевших трейлерах. Мы проезжали один такой трейлер за другим, и я радовался, что отец к ним не сворачивает, но никаких жилищ получше впереди не было.

Мы притормозили и свернули с Кит-Карсон-драйв направо, на Восьмую улицу — обычный проселок с гигантскими выбоинами. Салли уцепилась за мою ногу, чтобы не свалиться с сиденья. «Рамблер» так трясло, что я боялся, как бы у нас не сломались мосты.

Отец остановился перед крошечным деревянным домишкой. Нам с Сэмом хватило бы пары ударов кувалдой, чтобы его развалить. Мы все четверо застыли. Теперь я рад был бы вернуться в 709-й номер по Второй Южной улице, хоть там и валялись пьяные во дворе.

— Это называется «Болотный поселок», — сказал отец.

Голос у него напрягся — как всегда, когда ему становилось неловко. Мы смотрели на хижину перед собой.

— Я уговорил начальство позволить нам пожить здесь, пока не освободится какой-нибудь другой дом.

Дети навахо, носившиеся поблизости, остановились и рассматривали нашу машину, явно решив, что мы заблудились и сейчас уедем. Там не было ни одного дружелюбного лица. Никто не улыбался.

Мне не хотелось вылезать наружу. Нет, ни за что.

— Выгружайтесь, сейчас же! — заорал отец.

Стоило нам схватиться за ручки дверей, как стая бродячих собак окружила «Рамблер», с лаем царапая краску когтями. Мы все отшатнулись, а маленькая Салли расплакалась.

— Не обращайте на них внимания, — приказал отец.

Но стоило нам открыть дверцы, как собаки стали кидаться на нас, стараясь укусить. Одна добралась до меня, когда я уже поднимался по ступенькам, — жидкая шерсть едва прикрывала ей ребра, а кожу усеивали рубцы и болячки. Она вцепилась мне в ногу, прокусив джинсы.

Я ударил собаку по голове ногой и закричал:

— А ну прочь!

Она отпрыгнула, на мгновение испугавшись, но потом присоединилась к остальным — они рычали и продолжали попытки атаковать. Я заскочил в дом.

Пока мы с отцом, Лонни и Салли доставали из машины коробки, Сэм швырял в собак камнями, но это не особо помогало. Даже после того, как отец расшвырял их в стороны, они не унимались.

Стены дома изнутри были в трещинах и пятнах. С потолка клочьями свисали ярко-оранжевые листы теплоизоляции, лучи солнца просачивались в гостиную через дыры в крыше. Проходя по узкому коридору, мы поднимали ногами облака пыли; грязь толстым слоем лежала на полу. В некоторых местах она мешалась с водой, и мои ботинки оставляли на этой жиже влажные следы. Фанерные полы прогибались под нашим весом.

Из вонючей кухни с потертым линолеумом открывалась дверь на задний двор — настоящую мусорную яму, полную камней, соломы, бутылок из-под виски и винных картонок. У хижины не было даже номера: почту доставляли на абонентский ящик 82. В архиве племени она числилась как дом 231.

Проезжая часть на восьмой улице была на вид тверже цемента, но через пару дней я понял, почему поселок назвали «Болотным». Дождь превратил землю вокруг в липкое месиво из красной глины, мусора, пустых бутылок, фекалий и мочи. Если бы мама была с нами, она изменила бы свое мнение насчет самого убогого места, где ей приходилось жить.

Впервые мне не хотелось исследовать окрестности. Ходить было некуда, кроме школы, расположенной примерно в миле от нас. В Гэллапе мой мир расширился, в Форт-Дефайнс — сузился снова. Бывшие соседи на Саут-Клифф-драйв могли не любить нас с Сэмом, но вокруг было столько магазинов, бульваров и улиц, по которым можно бродить! И, конечно, там был Рей Пино.

А тут — ничего.

Большинство местных жителей слонялось по обочинам дороги, переговариваясь друг с другом, но никто не занимался работой. Бесконечная череда детей, стариков и женщин с поклажей двигалась по Кит-Карсон-драйв. Щеки их были запавшие, кожа — высушенная ветром. Старики и женщины горбили спины под тяжестью своих печалей, напоминавших мне о моей.

По обочинам валялись колеса от телег и проржавевшие остовы автомобилей. Гэллап отсюда казался мне процветающим городом, а Альбукерке — прямо-таки волшебной сказкой откуда-то из прошлого. В нашей части поселка не было никаких общественных зданий, кроме гаража из алюминиевых листов с соломенной крышей и надписью красной краской на двери «Пожарная станция Форт-Дефайнс. Не парковаться».

Отец громогласно заявлял, что благодаря превосходству индейцев чероки может командовать дикарями-навахо, но я, оказавшись в этих нищих, враждебных краях, ничего такого не чувствовал. И, я уверен, мои сестры с братом тоже.

В следующий понедельник нас с Сэмом и Салли ждали в начальной школе Тсе-хут-суи, что на языке навахо означает «Долина среди гор» — точное описание Форт-Дефайнс. Лонни поступала в старшую школу Уиндоу-Рок. Она получила права, а отцу выдали на работе старый коричневый седан «Форд», на котором он ездил на работу. У «Форда» была трещина на лобовом стекле, и отсутствовали колпаки на передних колесах, зато номера — государственные.

Лонни отвезла Салли в детский сад на «Рамблере», а потом поехала дальше, в свою школу. Нам с Сэмом предстояло идти пешком. Лонни и не подумала предложить нас подвезти, а мы не стали просить. Надо было привыкать к жизни в Болотном поселке, и только так мы могли начать.

Сначала на нас напали собаки. Стоило нам открыть дверь, как они с лаем кинулись во двор и стали кусать нас за ноги. Мы бросали в них камнями и отбивались, поднимая в воздух облака пыли. За несколько секунд мы перепачкали ботинки, носки и обшлага брюк. Нам пришлось пятиться, чтобы они не подкрались сзади, и в конце концов собаки отстали.

Дальше, на полпути до школы, когда мы брели по разбитому, заросшему травой тротуару вдоль Кит-Карсон-драйв, из хоганов и трейлеров стали выходить нам навстречу подростки-навахо. Через пару секунд нас преследовала уже целая стая — все в джинсах и ковбойских сапогах, с черными волосами, зачесанными назад с помощью геля. Некоторые обгоняли нас и замедлялись, а другие наталкивались сзади. Они смеялись и болтали на языке навахо, жуя табачную жвачку. Слов мы не понимали, но тон был явно недружелюбный.

— Давай скорей, — позвал меня Сэм, переходя на бег.

Но я продолжал идти. Если мы станем бегать, то превратимся для них в добычу. И все равно они нас догонят.

Двое старших парней подошли ко мне спереди, пока другие стояли за спиной. Тот, что повыше, толкнул меня в грудь, и я отлетел на мальчишку, оказавшегося позади. Я поднялся на ноги и продолжил идти. Дразнясь на языке навахо, они преследовали меня до самой школы. Мне приходилось идти по проезжей части. Напоследок они предупредили на английском:

— До встречи после уроков!

Я ничего не ответил.

Мои мучители разбежались, и я смог впервые рассмотреть школьное здание. Оно оказалось куда симпатичнее, чем я ожидал, — отделанное стальными панелями ярко-оранжевого цвета, со стеклянными дверями и большой вывеской «База команды Папуэс». За оврагом стояла еще более модерновая старшая школа. Это были единственные современные здания в округе, за исключением соседнего дома с квартирами для учителей, окруженного забором с колючей проволокой — в точности как наш поселок ЭПНГ.

Я зашел в ярко освещенную приемную и спросил, где находится пятый класс. Из-за большого стола поднялся крупный мужчина-навахо.

— Я мистер Ли, директор, — сказал он. — Как тебя зовут?

Он был такого же массивного телосложения, как мой отец, и с похожими злыми глазами.

Я ответил, и тут он заявил:

— Только что сюда пришел очень похожий на тебя мальчишка, в третий класс, а еще раньше юная леди с той же фамилией привезла в сад девочку.

Я кивнул:

— Это мой брат и сестры.

— Я так и понял, — буркнул он без улыбки. — Моя ассистентка проводит тебя в класс.

Молодая девушка-навахо обратилась ко мне:

— Добро пожаловать, Дэвид.

Добро пожаловать? Она что, шутит? Пока мы шли по коридору, дети таращились на меня недобрыми взглядами, словно показывая, что я чужой и в Болотном поселке, и вообще в Форт-Дефайнс.

В моем классе на одной стене висела доска, а всю другую занимали большие окна, выходившие на заваленный камнями и заросший травой внутренний двор. На меня уставились двадцать пять детей навахо. Двоих я узнал — они преследовали нас по дороге в школу. Правда, белые лица там тоже были. Большинство сидело вразвалку, с пустыми, озлобленными глазами. Они выглядели слишком худыми в своей запятнанной, порванной одежде. Но попадались и другие — в выглаженных чистых рубашках, подтянутые, здоровые и довольные.

Худой белый мужчина поднялся из-за учительского стола. Он часто моргал, словно только что проснулся и еще не пришел в себя.

— Добро пожаловать. Меня зовут мистер Эдей, — представился он с тягучим южным акцентом. У него были наглаженные брюки со стрелками и элегантные ботинки, как на мужчинах из рекламы автомобилей в газете. Больше никто в школе не говорил со мной в тот день, кроме дамы в кафетерии, спросившей, буду ли я брать «Неряху Джо», их фирменный бургер.

Я поел, стараясь держаться как можно дальше от остальных. На переменах, выходя на улицу, я прижимался к стене, мечтая стать невидимкой.

В туалете, во дворе и в кафетерии, как только учитель отвлекался, мальчишки толкали и пинали меня. Когда я стоял над писсуаром, какой-то парень подошел сзади и помочился мне на брюки. Потом он переложил табачную жвачку от одной щеки к другой, бросил мне в лицо «билагаана» и не торопясь вышел за дверь.

По дороге домой нас нагнали четверо подростков. Сэм от них увернулся, и они напали на меня, застав врасплох, повалили на муравейник и уселись на руки и на ноги, так что я не мог пошевелиться. Мои уши и шея горели от муравьиных укусов, жала гигантских красных муравьев впивались в кожу.

Сэм забежал сзади и отогнал мальчишек от меня. Они пошли вперед, время от времени оглядываясь, и когда мне не сразу удалось подняться на ноги, их хохот эхом разнесся по долине.

* * *

— Нам надо вернуться обратно в Гэллап, — сказал я Лонни тем вечером, когда она спросила, как прошел первый день в школе. — Я тут не могу.

Пожав плечами, Лонни захлопнула учебник по биологии и положила его на кровать.

— Нам нельзя возвращаться, — ответила она. — Отец не захочет. Дом дали ему от работы. И тут не так плохо. По крайней мере, мама с отцом не ссорятся.

— Судя по всему, твой день был куда лучше, чем у нас с Сэмом.

— Некоторые ребята в школе довольно приятные, — ответила Лонни.

— Девочки сказали, что самые противные обычно уходят перед девятым классом. Когда вы с Сэмом перейдете в старшую школу, у вас все наладится.

— Если мы до этого доживем.

Раньше моей отдушиной было бродить по городу, бросать «вишневые бомбы» и фейерверки, читать и продавать газеты и беседовать с людьми. В Болотном поселке я всего этого лишился.

Лонни быстро завела друзей и при любой возможности проводила время с ними. Отец редко появлялся дома, приходя и уходя, когда ему вздумается. Он сделал для нас запасы сухого молока, тушенки, консервированной кукурузы, замороженных запеканок и кукурузных хлопьев, так что мы не голодали. Дом был нашим единственным в городе безопасным местом.

В наши первые дни в Болотном поселке мы с Сэмом и Салли сбились в кучку, как перепуганные мышки, и большую часть времени смотрели телевизор, забравшись под одеяло. Картинка рябила, потому что антенна была плохая, и у нас было всего два канала, но они оставались для нас единственным окном в большой мир.

Я постоянно думал о маме. Мне недоставало ее ужинов с бамией и ростбифом и жидкого ледяного чая. Я жалел, что не могу позаботиться о ней.

Я не представлял, насколько сильно мы тосковали, до одного вечера, когда отца и Лонни не было дома. Сэм с Салли смотрели в гостиной телевизор и ели сэндвичи с арахисовым маслом, а я поставил в духовку запеканку и включил газ. Спустя сорок пять минут оказалось, что духовка по-прежнему холодная, а запеканка ледяная. Я зажег спичку, открыл дверцу и протянул руку внутрь.

Пламя вырвалось из духовки, и взрывом меня отшвырнуло к стене. Весь дом содрогнулся, стекла зазвенели. Из грязной духовки повалил дым, запахло горящим газом.

Я попытался подняться, но снова упал — теперь на дверь, которая сорвалась с петель, так что я загремел по ступеням и скатился в канаву на заднем дворе. Следующая попытка встать на ноги снова не увенчалась успехом. Вокруг все кружилось, меня тошнило и страшно звенело в ушах. Я кашлял и хватал ртом воздух, но в легкие он не попадал. Лицо мое горело.

Сэм с Салли выскочили на крыльцо, и рты их изумленно распахнулись при виде меня, катающегося по земле.

— Что с тобой? — воскликнула Салли. — У нас что, взрыв?

Я поднял руку, показывая, что все еще жив. Мгновение они молчали, а потом Сэм подскочил и провел рукой по моим волосам, которые обгорели и превратились в подобие жесткой мочалки.

— Ух ты! — хохотнул он, отдернув ладонь. И тут мы все рассмеялись, да так, что не могли остановиться.

— У тебя волосы как щетка, — повторял Сэм. — А бровей вообще нет!

Мы вернулись в дом, но он продолжал вскрикивать «бум!» и бегать по гостиной, имитируя звук взрыва. А мы все смеялись и смеялись.

Впервые за долгое время мы веселились втроем.

Глава 21

В конце нашей первой недели в школе я вернулся домой с чувством облегчения — до понедельника мне не придется сталкиваться ни с бродячими псами, ни со своими обидчиками. В дверях меня встретил отец, рано вернувшийся с работы.

— Садись в машину, — бросил он. — Мы с тобой едем в Гэллап.

От угрожающих нот в его голосе меня бросило в жар. Он говорил, что мы поедем в Гэллап на следующий день, за покупками, так зачем ехать туда теперь? Он показался мне рассерженным и возбужденным. Отец вытолкал меня на улицу, предупредил Лонни, Сэма и Салли, что нас не будет несколько часов, и мы отправились в путь на нашем «Рамблере». Глаза у него пучились, и вена пульсировала на лбу. Он раздувал грудь и бормотал себе под нос.

Я несколько раз спрашивал, почему мы поехали в Гэллап только вдвоем, но отец не отвечал. Он вел себя так, будто меня вообще не было в машине.

Солнце клонилось к закату, когда мы припарковались на Саут-Клифф-драйв напротив нашего бывшего дома. Где сейчас мама? Наверняка уехала, когда поняла, что дом пуст.

Отец достал откуда-то бинокль и стал медленно водить им, пытаясь заглянуть в окна гостиной. Он постоянно крутил колесико, настраивая резкость; мне показалось, что прошло не меньше часа, хотя в действительности это не заняло и десяти минут.

— Проберись внутрь и посмотри, там ли твоя мать, — приказал он мне. — Я хочу знать. И смотри, не попадись.

Отец, похоже, считал, что она в доме, но почему? Он что, думал, она умерла? Мне совсем не хотелось это выяснять.

— Давай, шевелись!

Он толкнул меня к дверце.

Пригнувшись, я перебежал через улицу, чтобы никто меня не увидел. Напротив жил мой приятель Билли, но я не горел желанием снова увидеться с ним или с его семьей. Когда мы в темноте уезжали оттуда, его мать наблюдала за нами через боковое окошко. Мне никогда не забыть ее сердитых глаз. Она ненавидела отца, и я ее не винил. Я тоже его ненавидел.

Тяжелая деревянная дверь гаража стояла открытая, и я проскользнул внутрь. Сердце у меня упало при виде маминого старого коричневого «Форда», оказавшегося внутри. Она должна быть дома — и если она жива, то наверняка в ужасном состоянии, ведь тут очень холодно и совсем пусто.

Но что я скажу, если она меня заметит? Прости, что бросил тебя? Если она лежит в доме мертвая, то это моя вина — я ее убил, разбив ей сердце. Мне хотелось броситься бежать вниз по улице, подальше от этого ужаса. Может, мистер Пино пустит меня пожить у себя в кладовой.

Я открыл дверь подвала и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Когда я начал различать знакомые черные с зеленым плитки на полу, то потихоньку двинулся вверх по лестнице, стараясь, чтобы ступени не скрипели. Поднимаясь в гостиную, я молился, чтобы она оказалась пустой, но уже понимал, что там увижу.

В свете вечернего солнца мне отчетливо было видно маму, скрючившуюся в углу. Ее одежда лежала там, где отец ее оставил — на грязном матрасе. Мамино лицо кривилось от страдания. Она подняла голову, но не заметила меня. В пустых глазах не отражалось никаких эмоций. До этого момента я не представлял себе, как выглядит полная безнадежность.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Зарыдав, я упал на колени.

Глаза мамы ожили, когда она поняла, что это я. Ей не удавалось подняться с места, и я заставил себя встать и подойти к ней, перешагнув через матрас и груду одежды.

Мама схватила меня в объятия.

— Не бросай… меня… здесь, — бормотала она, цепляясь за мою рубашку и крепко обхватив за шею.

— Ты мой старший сын… помоги мне… прошу!

— Мне… мне так жаль! — бормотал я, уткнувшись ей в плечо.

Мамины слезы промочили мне рубашку, пока мы стояли, крепко обнявшись.

Внезапно у меня зашевелились волосы на затылке, как в тот раз в Альбукерке, когда отец застал маму, прячущую его почту. Я обернулся и увидел, что он стоит в паре шагов от нас с искаженным от ярости лицом. Но мне было все равно. Ничто не будет страшней момента, который я сейчас пережил.

— Черт, ты не можешь справиться даже с такой простой задачей! — рявкнул он, вырывая меня из маминых объятий. Он оттолкнул ее в сторону, но мама не упала. Она ухватила меня за рубашку и потянула к себе, но отец снова ее толкнул, и рубашка порвалась.

— Терстон, оставь мне хотя бы Дэвида! Пожалуйста!

— Тельма-Лу, убирайся из этого дома. Сейчас же! Отправляйся в психушку или к своей матери-шлюхе, но освободи дом. Нам ты не нужна.

Отец поволок меня к входной двери. Мама рухнула на пол, рыдая и сотрясаясь всем телом. Руки и ноги у нее дрожали. Если бы горе убивало, она была бы уже мертва. Я подумал, что ей, возможно, даже лучше было умереть, и тут же возненавидел себя за такие мысли.

Крепко сжимая мою руку, отец протащил меня по улице и затолкал в «Рамблер». Он залез на водительское место, завел мотор и вдруг изо всех сил заехал мне в лицо кулаком. Я ударился головой о стекло, в ушах зазвенело. Но боли я почему-то не почувствовал.

— Ты никогда не станешь мужчиной! Надо было оставить тебя с ней, жалкий ты трус!

Отец был прав: я действительно трус. Как еще назвать сына, который не смог защитить свою беспомощную мать? Мне не хватило духу противостоять отцу — и спасти мать. Хороший сын остался бы с ней.

Когда мы вернулись домой, Сэм и сестры стали спрашивать, где мы были, но я ничего не сказал.

В тот день что-то внутри меня сломалось.

Много ночей после того мне снилась мама. Она молила о помощи, а отец бил ее по лицу, и я не мог ничего сделать. В других снах отец толкал ее, и мама падала на пол. Когда я к ней подбегал, она уже была мертва. Я поднимал голову и видел, что отец целится в меня пистолетом.

Отец не верил в бога, а я — да. В самых страшных кошмарах я слышал голос господа, который говорил:

— Тебе нет прощения за то, что ты сделал с матерью. Ты — пропащая душа.

Я молил дать мне еще шанс и просыпался.

* * *

Частенько, когда отец приходил домой, от него попахивало виски, и он рассказывал нам о свиданиях с разными женщинами. По его словам, он подыскивал детям новую мать. Я не представлял себе, кого может привлечь такая роль.

Если отец и был недоволен своей работой в резервации навахо, он никак этого не показывал.

— Большинство этих придурков и задницы своей не найдут без двух карт и компаса, — говорил он, качая головой.

— Может, тебе поискать другую работу?

Он бросал на меня один из своих грозных взглядов:

— Запомни раз и навсегда — мы остаемся тут.

Мне казалось, он не обращает внимания на наш внешний вид, но как-то вечером, когда отец приехал домой на ужин, он несколько минут рассматривал меня с противоположного конца стола. Никого не беспокоило, что очки у меня перемотаны проволокой — отец отказывался покупать мне новые, хоть эти и сломались, — поэтому я знал, что его интересует другое: синяки и царапины у меня на лице и шее.

— Похоже, тебя регулярно бьют, так, парень? — спросил он. — Ну-ка, подойди!

Я стоял, опустив глаза, пока отец ощупывал пальцами мою голову. Он не пытался меня утешить — просто хотел понять, как часто меня избивали.

Надув грудь, он положил ладони мне на плечи.

— Посмотри на меня, — приказал он. — Тебе лучше научиться защищаться, потому что мы отсюда никуда не переедем.

Больше слов не требовалось — я все прочел у него на лице. Как мог сын настоящего чероки быть таким слабаком?

Отец учил меня играть на чужих слабостях и находить выход из любой ситуации. Но не в таких условиях. Парни из трейлеров и индейских хижин жевали табак, курили сигареты, пили виски и успевали обрюхатить по крайней мере одну девицу еще до перехода в старшую школу. Некоторые мальчишки в моем классе были старше меня на год, а то и на два, и росли такими же хулиганами, как когда-то мой отец. По ночам они собирались в банды и дрались с другими за территорию, девушек или виски; порой доходило и до убийств.

Я никак не мог ни напугать их, ни сделать своими друзьями.

За исключением Генри. На третий день в новой школе, за завтраком, когда я сидел в уголке, прикидываясь невидимкой, один из прилично одетых мальчишек-навахо из моего класса встал и подошел ко мне.

— Привет, ты же у нас новенький? Как тебя зовут?

Он был высокий и крепкий, с дружелюбной улыбкой. Еще раньше во дворе я заметил, как все охотно общаются с ним. Похоже, он отлично ладил даже с главными задирами из индейских хижин. И все равно я нервничал. С какой стати ему пытаться подружиться со мной? Мне нечего ему предложить.

— Я Генри, — сказал мальчишка, жестом приглашая меня пересесть к нему за стол.

С тех пор мы вместе ходили на уроки и перебрасывались шутками. Он пригласил меня как-нибудь зайти к нему домой в Уиндоу-Рок. Когда он был рядом, другие оставляли нас в покое.

Но без Генри я чувствовал себя беззащитным. Сэм, мой верный соратник в наших проделках в Гэллапе, в Болотном поселке смирился с участью неудачника и не желал бороться, пытаясь просто выжить.

— По крайней мере, Сэма не бьют, — сказал отец. — Почему ты не можешь дать сдачи? Выбить разок из них дерьмо?

— Они ходят целыми стаями. Бросают в нас пистоны — это еще больней, чем собачьи укусы!

Я поморщился собственной слабости — отцу ведь было все равно.

— Так сделай что-нибудь! Перестань трусить! — рявкнул он, словно это я виноват в том, что меня преследуют.

— Я тебе куплю винтовку, и в следующий раз, когда они тебе попадутся, просто пристрели их!

Я, конечно, не представлял, как превратить мальчишек-навахо в своих друзей, но поубивать их было не самым лучшим решением.

Когда однажды вечером к нам в дверь негромко постучали, я сначала подумал, что ослышался. Но стук повторился. Мы с Сэмом и Салли, сидя на кушетке перед телевизором, переглянулись испуганными глазами. За все время после переезда в Болотный поселок никто к нам не приходил. Я осторожно приоткрыл дверь и увидел улыбающееся лицо пожилой женщины-навахо.

Ничто не могло удивить меня больше. Она была плотная, с седыми волосами, стянутыми в тугой узел, в традиционной индейской юбке из красного бархата и черной блузе, и с большим количеством украшений из бирюзы. Я ее узнал: она жила в ржавом трейлере через улицу от нас.

— Смотрела за вами. Надо моя помощь, — сказала женщина. — Я Эвелин.

Широко улыбаясь, она заглянула в дом через мое плечо.

— Мать где? Почему тут?

Я не сразу стал понимать ее ломаный английский, но с первых мгновений ощутил искреннюю заботу. Ее темно-карие глаза источали больше доброты, чем я когда-нибудь видел.

— Помочь готовить обед.

Она вошла в дом и двинулась в обход по комнатам, словно член семьи.

— Вы делать уроки.

Если есть на свете бог, то именно он послал нам этого ангела. Впервые за долгое время на наше жилище опустился покой.

После этого мы с Сэмом и Салли виделись с Эвелин каждый день.

— Что учить в школа? — спрашивала она.

— Хулиганы меня бьют, а собаки кусают, — отвечал я, показывая дыры на штанах и царапины на лице.

— Я смыть кровь, отогнать собак и хулиганов, — утешала меня Эвелин, улыбаясь.

Однажды вечером, когда мы с ней сидели обнявшись и она гладила меня по голове, я рассказал ей о том, что так долго держал внутри.

— Мы бросили маму, а отец нас бьет ремнем…

Я выболтал все семейные секреты Кроу, и мне было очень стыдно.

Каждый день в школе на меня нападали во время перемен, и хотя я отбивался, победить не получалось. Похоже, все хулиганы считали меня легкой мишенью. Возвращаясь в класс со свежими царапинами и синяками, я, глотая слезы, вспоминал Эвелин: ее смеющиеся глаза и то, как она прищелкивает языком, когда произносит английские слова, — и мне становилось легче.

Порой, лежа в постели по ночам, я волновался, что она больше не придет. Но каждый день, стоило нам вернуться из школы, Эвелин появлялась на пороге. Она была первым взрослым, который по-настоящему меня любил и заботился обо мне, не требуя ничего взамен. Я знал — что бы ни случилось, она будет на моей стороне.

Сэм с Салли тоже ее полюбили. Как только Эвелин приходила, напряжение в доме спадало. Я никогда не говорил, что люблю ее, из страха, что она не сможет ответить мне то же самое, но, думаю, Эвелин и так знала.

Она рассказывала нам истории о Долгом пути[7], или «времени страха», когда навахо проиграли войну с Китом Карсоном.

— Бабушка быть девочкой, жить тут недалеко. Солдаты окружить навахо, гнать много миль. Кто не успеть за солдаты на лошадях, падать. Солдаты в них стрелять. В еда много черви и жуки. Много голодать. Апачи тоже много убить. Навахо четыре года в плен. Вернуться домой в священное место. Все в руках Бога.

Как могла она простить то, что сделали с ее народом? Как могла сохранить такое доброе сердце? Я этого не понимал. Она наполняла дом своим заливистым смехом. Учила нас хозхони (гармонии) и аджуба (доброте) — они всегда к тебе возвращаются. И даже предлагала провожать в школу.

— Я побить хулиганов, — говорила Эвелин. И, наверное, она правда бы с ними справилась.

Однажды утром, в конце марта, по пути в школу какой-то плечистый, высокий подросток-навахо поравнялся со мной, пока другие меня подгоняли и толкали. Они тут же рассыпались в стороны.

— Я Томми, — с улыбкой сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Ты в каком классе?

— В пятом.

Я уже готовился к тому, что он меня побьет. Я весь подобрался и встал между ним и Сэмом, чтобы мой младший брат успел убежать.

Но Томми продолжал разговаривать со мной так, будто мы — старые друзья. Остальные дети из хоганов и трейлеров ушли вперед, никто больше не беспокоил ни Сэма, ни меня.

Когда мы добрались до школы, Томми сказал:

— Заходи ко мне как-нибудь. Я живу на Седьмой улице.

Он сделал пару шагов в сторону своего класса, а потом остановился и оглянулся.

— Кстати, как тебя зовут?

— Дэвид Кроу.

— Гаагии.

Он кивнул головой.

— Это хорошее имя. Увидимся, Гаагии.

— Что значит гаагии? — спросил меня Сэм, прежде чем убежать в противоположный конец коридора.

— Не знаю. Надо спросить Генри.

К этому времени мы с Генри стали добрыми приятелями.

Мистер Эдей сидел за своим столом над открытым журналом. Он напоминал мне Уорда Кливера, всегда спокойного и сдержанного.

Генри зашел в класс сразу за мной.

— Что значит гаагии? — спросил я его.

— Это означает «ворон» — Кроу — на навахо. А что?

Я рассказал ему, как Томми проводил нас с Сэмом до школы.

Брови Генри изумленно взлетели вверх.

— Томми? Да он верховодит самой крутой бандой в Форт-Дефайнс! Он может побить кого угодно, все боятся связываться с ним.

Генри похлопал меня по спине.

— Круто! Я тоже буду звать тебя Гаагии.

— Звучит лучше, чем билагаана.

Я сел за свою парту рядом с Генри.

— Кстати, а это что значит?

Ухмыляясь, Генри объяснил:

— Это плохое слово для белого человека.

— Ясно. Гаагии куда лучше.

Мы оба рассмеялись.

Благодаря Эвелин, Генри и Томми моя жизнь стала чуть более сносной.

Глава 22

— Садитесь в машину, дети!

Каким-то образом отец вычислил, где нас найти. В то утро, в субботу, мы с Сэмом, никому не сказавши, похватали куртки и убежали по извилистому проселку к водонапорной башне над каньоном Бонито. Моему брату нравилось швырять камни в надпись «Форт-Дефайнс», выведенную черным на вершине башни, и слушать, как глухой стук ударов эхом разносится по долине.

Сэм издалека заметил отцовский коричневый седан, из выхлопной трубы которого поднимался белый пар, и оба мы застонали. Либо у нас неприятности, либо отцу что-то нужно. В любом случае нашему веселью пришел конец.

— Мы с Дэвидом едем в особое путешествие, — заявил отец, когда мы забрались на заднее сиденье, и он завел мотор.

— А можно мне с вами? — попросился Сэм.

— Нет. Не в этот раз.

— Но почему? Так нечестно! Ты никогда меня не берешь.

Брат скрестил на груди руки и откинулся на спинку сиденья.

— Сначала подрасти.

Это была ложь. Отец что-то задумал и знал, что Сэм может проболтаться, даже если пригрозить ему поркой. Я с удовольствием позволил бы брату занять мое место.

Когда мы высадили Сэма у дома, я перебрался на пассажирское кресло рядом с отцом. На Кит-Карсон-драйв он свернул направо и поехал на север.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал отец. — Никто не должен знать, что мы делаем, особенно твой брат и сестры.

Он ничего не стал объяснять, переключившись на пространные рассуждения об авокадо и о том, как оно лечит любые болезни.

— Только чероки об этом знают, — повторял он, рубя воздух ладонью. — Соль и сахар — самые страшные убийцы. Докторишки, эти сукины дети, естественно, в курсе, но они делают деньги на идиотах, которые продолжают болеть, и поэтому держат рот на замке.

Отец забормотал себе под нос, тряся головой и кривя губы. Я уже не разбирал, что он говорит. Руки его напряглись, на лбу проступила вена, но он выглядел скорее возбужденным, чем сердитым.

Что он сейчас заставит меня делать?

Примерно через час отец свернул на проселочную дорогу, которая привела нас к складу — легкой постройке из алюминиевых листов. На дверях красовался большой висячий замок, а рядом с ним табличка: «Департамент внутренних дел, БДИ». Вокруг никого не было; во все стороны простиралась каменистая равнина, заросшая кактусами.

— Зачем мы сюда приехали? — спросил я.

Отец, ухмыляясь, посмотрел на меня.

— Затем, что тут хранится инструмент.

Он вылез из машины и подошел к двери.

— Инструмент?

— Ну да. Всякие дорогие приборы. Мы их продадим и подзаработаем деньжат. Бледнолицые отобрали эту землю у индейцев, а взамен дали какие-то гроши да бесполезное БДИ. А мы в отместку украдем у них инструмент и продадим жадным мексиканцам, у которых есть на него покупатели. Все очень просто — никто ничего не узнает.

— Но зачем тебе я?

— Будешь стоять на стреме. И вообще, я хочу, чтобы ты знал, как сорвать легкие деньги.

Он окинул взглядом горизонт.

— Когда мимо нас проехала последняя машина?

— Хм… Я не знаю. Кажется, какой-то грузовик нас обогнал, прежде чем мы свернули на этот проселок.

— Какого он был цвета? Сколько внутри сидело людей? Они были похожи на полицейских, людей из БДИ или навахо, которые живут тут поблизости?

Я покачал головой.

— Не помню.

— Когда я, мальчик, задаю тебе подобные вопросы, ты должен знать ответ — от него зависит, получим мы деньги или загремим в тюрягу. Ты же не хочешь в тюрягу, правда?

Я знал, что с отцом лучше не спорить. Он обзовет меня дураком и еще долго будет злиться. Сидеть с ним в машине, когда отец злой, это все равно что попасться хулигану в телефонной будке — бежать тебе некуда.

— Стой возле машины, а я пойду внутрь, — скомандовал отец, наклонившись и дыша мне в лицо.

— Только не вздумай идти за мной. Следи за дорогой, и если кого-то увидишь, брось в двери камнем. Если я не выйду, колоти в стену изо всех сил. Алюминий так гремит, что уши закладывает. От шоссе до нас далеко, так что это сработает.

Отец еще раз обвел окрестности глазами.

— Ладно, все тихо. Я пошел.

Он выскочил из машины, открыл замок ключом, висевшим у него на тяжелой связке, и распахнул дверь.

Я положил на край багажника несколько камней, а потом сунул руки в карманы и стал смотреть по сторонам. Я предпочел бы сейчас драться в школе с мальчишками-навахо. Меня знобило, пот струйкой сбегал по спине.

Через несколько минут отец вернулся к машине, волоча бензопилы, гаечные ключи и крестовые отвертки, которые побросал в кузов.

— Видел что-нибудь? — спросил он.

Я покачал головой, и он зашел обратно, стараясь набрать как можно больше инструментов. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он захлопнул дверь и запер на ней замок. Он закрыл крышку багажника, и мы уехали.

— А разве рабочие не хватятся инструментов? — спросил я.

— Нет, они даже не заметят, что чего-то не хватает. Там еще уйма всего. Идиоты из БДИ закупают инструменты в громадных количествах, а учета толком не ведут. И постоянно перевозят их со склада на склад. В понедельник после работы съезжу к кое-каким своим партнерам-мексиканцам в Гэллапе. Они продают их на заправке строителям, которые не задают вопросов, откуда что взялось. В Гэллапе целый черный рынок. Как-нибудь возьму тебя тоже, а сейчас надо поторапливаться домой.

На обратном пути мы притормозили на заправке и вдвоем зашли в уборную. Двое мужчин переругивались между собой, их голоса звучали все громче.

— Ты меня толкнул, слышишь, мексиканский ублюдок! — орал высокий мужчина.

Низенький качал головой:

— Я же случайно!

— Давай-ка выйдем, и я надеру тебе задницу.

— Слушай, я не хотел тебя толкать. Забудь об этом, ладно?

Высокий наклонился к низенькому, дыша ему в лицо.

— Ты слишком болтливый. Надо тебя поучить.

Он взмахнул в воздухе кулаком.

Низенький отступил, тоже сжал кулаки и поспешил к дверям.

Когда мы садились в седан, отец меня спросил:

— Кто из них, по-твоему, был прав?

— Низенький. Высокий просто хотел подраться.

— Верно. Тот, который сбежал, должен был его убить.

— Убить? Но он же ниже ростом и не такой сильный. Да и вообще, ссора была глупая.

— Вот почему мужчине всегда надо носить с собой пистолет. Даже здоровый бугай не попрет на «Смит-энд-Вессон». Когда какой-нибудь горлопан слишком разорется, его только так и можно утихомирить. Мне ни разу не попадался парень, которого я бы не одолел, но иногда их бывает несколько.

— А кто такие Смит и Вессон?

Отец запрокинул голову и расхохотался.

— Производители самого мощного в мире оружия. Оно всех уравнивает в правах.

— Ты бы его застрелил?

— Черт побери, да! Люблю преподать урок какому-нибудь засранцу. Я поступал так с тех пор, как попал в армию.

— А если тебя поймают или тоже подстрелят?

— Да никто не осмелится! Нескольких идиотов я забил до смерти. Когда я был в Новом Орлеане, в учебной части, со мной решил подраться один горластый сукин сын, который возомнил, что он боксер получше меня. Когда бар закрылся и все разошлись, я с ним разобрался.

— Ты о чем?

— Выбил из него дерьмо, навсегда. Тело нашли только на следующий день. Никто из парней не проболтался. До таких идиотов никому нет дела, и я постарался обстряпать все без свидетелей — чтобы никто не мог ткнуть в меня пальцем. То же самое и в Сан-Квентине — разделался с парочкой гаденышей. И никто ничего не видел.

Всю дорогу до дома у отца тряслась голова, и он беспрестанно бормотал себе под нос.

Глава 23

Шли недели, а нападки на меня в школе продолжались. Обычно все начиналось с того, что у меня выбивали из рук книги, толкали и ставили подножки. Я пытался дать сдачи, но становилось только хуже. Отец рассчитывал, что я научусь противостоять обидчикам, и предупреждал, что, если я не буду защищаться, он сам меня побьет — еще сильней, чем навахо.

Детей из благополучных белых семей в школе всех били. Мне было их жаль. Но я же другой! Я чероки. Когда навахо это поймут, они перестанут нападать на меня.

Я вспоминал семьи навахо, которые приезжали на рынок в Хаббел. Застенчивые мальчуганы ежились и смотрели вниз, в точности как большинство детей, живших в хоганах и трейлерах в Форт-Дефайнс. Мне пришло в голову, что если я сыграю какую-нибудь шутку над самым большим и сильным парнем-навахо в моем классе, меня, возможно, оставят в покое из страха стать следующими.

Я избрал идеальную мишень: Гилберта Блэкгота. Он поступил в школу слишком поздно и был на три года старше, на четыре дюйма выше и на двадцать фунтов тяжелей меня. Гилберт плохо говорил по-английски и пользовался любой возможностью меня поддеть. Одна девочка как-то сказала, что у него есть жена и что он уйдет из школы после восьмого класса, чтобы вместе с отцом разводить овец.

Гилберт был самым застенчивым подростком в Форт-Дефайнс. Его глаза постоянно смотрели в пол. Если я его одолею, другие будут меня уважать.

Каждый день я пытался придумать, как посмеяться над ним, но в голову ничего не приходило. И тут мне привалила огромная удача — на замену нашему заболевшему учителю прислали новую билагаана.

— Привет, я мисс Смит, — сказала невысокая, полная белокожая девушка в платье в цветочек, выглядевшая едва-едва старше Лонни. Она была из Арканзаса и сильно злоупотребляла косметикой и духами.

— Я впервые в индейской резервации и очень рада тут оказаться. Сейчас пройдемся по схеме, чтобы я запомнила ваши имена.

В руках у нее был листок с квадратиками, обозначающими наши парты.

— Пожалуйста, поднимите руку и поправьте меня, если я произнесу ваше имя неправильно.

В классе хихикали, пока она продиралась сквозь необычные имена — Бигэй, Яззи, Дешайн, Тодашини, Уануэка. Закончив перекличку, мисс Смит сказала:

— Теперь давайте устроим соревнование на титул королевы класса. Напишите имя девочки, которая вам нравится, на листке бумаги и положите вот в эту коробку. В пятницу я объявлю победительницу.

Наивная новая учительница смотрела на нас глазами, полными надежды, — ей очень хотелось подружиться со своими подопечными.

— Так я смогу ближе познакомиться с девочками в классе. Ну, и с мальчиками тоже.

Последний комментарий привлек мое внимание. Я понял, что надо делать. Когда прозвенел звонок и все убежали на перемену, я выскочил за дверь вместе с другими детьми, но потом, до возвращения мисс Смит, пробрался назад в класс. У меня было не больше пяти минут, чтобы вытащить часть листков из коробки и подменить другими, где красовалось одно и то же имя — Ширли Гилберт Блэкгот.

К этому времени я уже успел прослыть хулиганом, как некогда в Гэллапе. На переменах, когда в классах было пусто, я копался в учительских столах и брал оттуда ответы на контрольные, фломастеры, шариковые ручки, клей, скотч, мел и резинки. Я брызгал клеем девочкам на волосы, рисовал фломастером у них на руках и дергал их за косы. Они строили мне гримасы и хихикали. Я разыгрывал даже мальчишек, которые издевались надо мной.

Иногда я прятал у себя в кармане ластик, а потом усыпал его мелом и бросал кому-нибудь в голову — это всегда вызывало смех. Еще мне нравилось щелкать натянутой резинкой девочек по волосам. Я запускал бумажные самолетики, целясь в учителей.

— Эй ты, а ну-ка прекрати, не то я отправлю тебя к директору! — говорили они, и класс взрывался от хохота.

Для разнообразия я мог принести в школу рогатку и стрелять камешками в других учеников, желательно в уши. В меткости мне не было равных. Если рогатка ломалась или ее отбирали, я плевался через соломинку. Бывало, я приносил с собой водяной пистолет и брызгал из него в одноклассников.

Естественно, я частенько попадал к директору. Но никакие угрозы не могли меня остановить. Я исполнял свою миссию — постоянно придумывал новые проделки, чтобы рассмешить других детей и хоть ненадолго избавиться от тоски, точившей меня изнутри.

Когда наступила пятница, мисс Смит подсчитала голоса. Улыбнувшись, она обвела класс глазами.

— Кто из вас Ширли Гилберт Блэкгот? В списке я такой не вижу.

Она ждала, что какая-нибудь девчонка-навахо вскинет на радостях вверх руку, но класс вместо этого разразился смехом.

Гилберт склонил голову до самой парты, плечи его упали. Внезапно он подскочил на своем стуле со сжатыми кулаками. Он догадался, кто это подстроил. Никто больше не смог бы такое придумать. Я весь подобрался — Гилберт, красный как рак, напомнил мне вулкан перед извержением. Он бросился к моей парте и свалил меня на пол.

— Я тебя убью, Гаагии. Вот увидишь!

Он схватил меня за грудки и несколько раз ударил кулаком, больше похожим на кувалду, пока я, извернувшись, не закрыл руками лицо. Генри смеялся сильней всех — как и мой новый приятель Джим, индеец-меномини, отец которого тоже работал на БДИ в Уиндоу-Рок.

— Прекратите! — закричала мисс Смит.

Гилберт замер с занесенным в воздух кулаком.

Учительница встала из-за стола и уперла руки в бока.

— Извинись перед Дэвидом! Похоже, тут какая-то ошибка.

Не говоря ни слова, Гилберт вернулся к себе за парту, по-прежнему со стиснутыми кулаками. Голову он изо всех сил втягивал в плечи. Мисс Смит хватило ума не настаивать, чтобы он извинился. Когда урок закончился, он погнался за мной по коридору, но я успел увернуться и заскочить в другой кабинет, где ему было меня не достать. Другие ребята дразнили его «Королевой Ширли».

Одноклассники, даже те, кто, как мне казалось, меня ненавидит, подходили и говорили:

— Классная шутка, Гаагии.

Однако не все находили мой юмор смешным, и большинство детей из хоганов и трейлеров продолжали преследовать меня по дороге из школы. Мне предстояло пройти долгий путь, прежде чем издевательства прекратятся.

* * *

В тот вечер, вернувшись с работы, отец спросил, почему у меня на щеке синяк. Я рассказал, как выставил Гилберта «королевой» перед всем классом.

Отец покачал головой.

— Мой сын не будет мальчиком для битья у идиотов-навахо!

После ужина он сел со мной рядом на старом красном диване и обнял меня за плечи. Впервые после переезда в Форт-Дефайнс он прикасался ко мне не для того, чтобы ударить. Сэм сполз на пол и продолжал смотреть телевизор. Салли пристроилась рядом с ним.

— Вместо того чтобы насмехаться над Гилбертом, — начал отец, — надо было вызвать его на бой, как мужчина мужчину. Только это помогает против издевательств. Я научу тебя боксу, чтобы ты мог защищаться. Ты знаешь, у нас есть документы, доказывающие, что мы чероки. Если ты вслух заявишь о своем наследии, другие станут тебя уважать. Ты ведешь себя так, будто не веришь, что ты индеец.

Я знал, что мы чероки — отец внушал нам это с самого рождения. Просто я — не такой, как все. Сэм уже перерос меня на два дюйма, и он гораздо сильнее. Уроки бокса могут помочь, раз уж проделки с Гилбертом оказалось недостаточно, чтобы надо мной перестали издеваться.

— Я хочу драться с теми, кто меня дразнит, папа. Хочу быть сильным, как ты.

— Отлично. Рад, что ты наконец начинаешь понимать, как надо себя вести. Когда мы позанимаемся, ты легко одолеешь Гилберта — и вообще кого угодно.

Он надул грудь и выставил вперед кулаки, как всегда делал, имитируя боксерские поединки.

— Гилберт не знает, как правильно драться. Он просто тебя бьет, а ты даешь ему такую возможность.

Отец встал и снял рубашку, готовясь к спаррингу со мной. Он напрягал грудные мышцы, играл кулаками и наносил удары в воздух. Глядя на холодный огонь в его голубых глазах под нахмуренными бровями, я не мог поверить, что он действительно мой отец. Он такой сильный и такой злой! А я слабый, бесхребетный.

— Тебе страшно, а люди чувствуют страх, — сказал он. — Ударь противника так, чтобы он не смог подняться, и больше никто не станет тебя дразнить. Они этого не ожидают — только не от тебя.

Мы вышли во двор и очистили себе пятачок от камней и соломы. Бродячий пес попытался броситься на отца, и тот отшвырнул его ударом ноги. Сэм тоже выскочил за нами и стал кидаться в собак камнями, чтобы их отогнать, а Салли смотрела через недавно отремонтированную сетчатую дверь.

— Защищайся левой рукой и бей правой, — сказал отец, показывая, как это надо делать.

— Двигай головой из стороны в сторону, чтобы труднее было в нее попасть. Тебе надо лишить противника равновесия.

Две недели мы каждый день тренировались с ним на заднем дворе, а Сэм смотрел на нас и большую часть времени хихикал. Я стал уверенней — подпрыгивал на месте и наносил удары по ладоням отца. Когда я попадал, он кивал головой и улыбался.

— Покажи этим ублюдкам, что ты круче, — говорил он. — Я хочу гордиться тобой, черт побери, но пока не могу. Твой младший брат выше, сильнее и быстрей тебя. Сэм надрал бы тебе задницу, не опасайся он, что ты потом отыграешься.

Да, я умел устраивать розыгрыши и рассказывать забавные истории. Но это не спасло бы меня от Гилберта, совершенно точно.

После каждой тренировки я представлял себя на ринге, в трусах с эмблемой «Эверласт» и боксерках, сражающимся за большой кубок на глазах у красивых девушек. Стоило мне сбросить шелковый халат, как болельщики начинали скандировать: «Кроу! Кроу! Кроу!» И каждый раз Вайолет в конце награждала меня поцелуем.

Вера в отца и в самого себя придавала мне сил. Очень скоро я стал двигаться быстрей и ловчее.

— Влево, теперь вправо, отпусти голову, бей! — кричал отец.

Я уже мог застать его врасплох своим ударом и попасть в грудь или в живот, прежде чем он поставит блок. Когда он пытался мне ответить, я перехватывал его руку. Я беспокоился, что отец станет злиться, но вместо этого он меня хвалил. Во время этих тренировок мы становились близки, как никогда раньше.

Лонни, понаблюдав за нами, сказала:

— Ты не можешь бить всех, кто над тобой смеется. Надо попробовать подружиться с ними.

— Не получится, — ответил я. — В моем классе никто не верит, что мы чероки, а белых они бьют. Отец прав — мне надо уметь постоять за себя.

Глава 24

Примерно за месяц до начала летних каникул отец позвал нас с Лонни к себе в спальню и прикрыл дверь. Он, как обычно, был очень зол.

— Ваша сумасшедшая мамаша обратилась к этому придурку, моему бывшему начальнику из «Вудмен-страхования» в Альбукерке, надавила на жалость, и он дал ей денег, нашел жилье и устроил официанткой в кафе для дальнобойщиков. А еще он какого-то рожна помог ей обзавестись адвокатом, так что теперь она вызывает меня в суд.

Значит, с мамой все в порядке. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не показать отцу, какое облегчение я испытал. Похоже, она устроилась даже лучше, чем когда жила с нами. Может, и нервы ей подлечили. По крайней мере, она больше не тратила их на скандалы с отцом и пыталась как-то наладить свою жизнь.

— Бьюсь об заклад, она постоянно жалуется, что вынуждена работать. Мне надо, чтобы вы выступили в суде и рассказали, какая она никудышная мать.

Своими глубоко посаженными глазами он уставился мне в лицо, хмуря брови.

— Дэвид, ты должен сказать судье, что она бросила в тебя ножом, и только случайно промахнулась. Это ее прикончит. Тебе больше не придется видеться с этой бешеной сучкой, и я смогу не платить ей ни гроша.

Но я не собирался вредить матери.

Я хотел, чтобы справедливость восторжествовала. Хотел сказать судье, что мама не нарочно бросила нож и что с ней все будет в порядке, если ей вылечат нервы. Конечно, она больше не будет жить с нами, что бы я ни сказал, но так я хотя бы покажу, что люблю ее.

В утро суда мы с отцом и Лонни сели в «Рамблер» и поехали в Гэллап. При любых других обстоятельствах я был бы рад прогулять школу. Но только не в тот день.

Отец со своим адвокатом проводили нас с Лонни в большой кабинет, где дожидались мама, ее адвокат и судья. На маме было новое платье, волосы уложены и сбрызнуты лаком. Меня поразила ее готовность противостоять отцу, пускай даже в отсутствие всяких шансов.

Поначалу мама отлично справлялась с вопросами. Высоко подняв голову, она сидела на стуле рядом с судьей и клялась говорить только правду. Она выглядела уверенной, как никогда. Мне хотелось обнять ее и похвалить за то, как прекрасно она держится, но в присутствии отца я, конечно, не осмелился.

Адвокат мамы спросил Лонни, пытался ли отец вынудить маму уйти от него, плохо с ней обращаясь. Лонни не ответила.

— При наличии должной финансовой поддержки, — продолжал он, — смогла бы ваша мать воспитывать своих четверых детей?

Лонни всхлипнула и покачала головой.

Судья попросил маму выйти из кабинета, и ее адвокат начал расспрашивать меня. Наверное, судья понял, что при ней я ничего не скажу. Но и без нее я не мог отвечать на вопросы. Мне удалось выдавить из себя лишь нечто неразборчивое. Если я скажу, что с мамой все в порядке и она сумеет позаботиться о нас, судья может отправить меня, Сэма и Салли жить с ней. Мама с этим не справится. Да и отец ни за что не позволит. Мои брат и сестра тоже не хотят к ней возвращаться. Они ни за что не оставят Лонни — как и я.

Я не хочу, чтобы в нашей семье заново началась война, которая кончится в точности, как на Саут-Клифф-драйв.

Когда отцовский адвокат спросил насчет происшествия с ножом, я ответил, что в тот день вел себя просто ужасно.

— Я провоцировал ее, — рассказывал я. — Мы все пытались ее довести — она ни в чем не виновата.

Он, не поднимая глаз, строчил что-то в своем блокноте. Потом спросил, может ли мама сама нас растить.

Я покачал головой и заплакал. Это было все равно что воткнуть нож ей в сердце.

Больше меня ни о чем не спрашивали.

Судья сказал, что примет окончательное решение на следующей неделе. Я знал, что оно будет не в мамину пользу. Когда мы выходили из кабинета, я не представлял, как посмотрю ей в лицо. Я надеялся, что мама уже уехала, но она стояла в холле, рядом со своим адвокатом.

Она устремила на меня глаза, полные тоски, а потом разрыдалась с такой силой, что я испугался, как бы она не упала в обморок. По щекам у нее струйками текла тушь. Она медленно вышла за двери, вся дрожа и обливаясь слезами. Прежде чем сесть к адвокату в машину, мама обернулась ко мне.

— Твой отец плохо со мной поступил, — сказала она.

Но ведь и я поступил с ней плохо тоже! Никакие ее поступки и решения суда этого не изменят. Отцовский закон сильнее.

Всю следующую неделю мысли о судебном разбирательстве лежали у меня на душе тяжким грузом. Однако выживание было более насущной проблемой. Скоро начнутся летние каникулы, и мне надо, чтобы до того мои обидчики увидели, как я разделаюсь с Гилбертом. В классе, идя к доске, я нарочно спровоцировал его, дернув за ухо.

— Гииииилберт… беее-беее… Блэкгот… королева навахо!

Он вскочил и бросился за мной. Все остальные расхохотались — за исключением мисс Смит.

— Сейчас же прекратите! — приказала она. — Садитесь по местам, или я вас отправлю к директору.

Мы с Гилбертом обменялись злобными взглядами и медленно уселись за свои парты. После урока он догнал меня в коридоре, и я сильно толкнул его в плечо.

— Я чероки, и я надеру тебе задницу!

Гилберт ухмыльнулся.

— Увидимся после завтрака, Гаагии!

Хоть я и сам напросился, весь остаток утра мне было не по себе. Что я натворил? Смогу ли я действительно одолеть его? Отец говорил, что основные навыки я усвоил, и когда начнется драка, кровь чероки взыграет во мне.

— Уж поверь, — повторял он, — я знаю.

На перемене я отошел в дальний угол двора, где обычно происходили все стычки. Я был первым, и у меня оставалось время подготовиться. Очень скоро явился и Гилберт с остальными нашими одноклассниками. Он выглядел куда более разгневанным и сильным, чем обычно. С огнем в темно-карих глазах, крепко сжав кулаки, он ждал, что я нанесу первый удар.

Больше и больше народу собиралось вокруг нас. Вскоре вся школа сбежалась посмотреть.

Я прижал кулаки к груди, подвигал головой из стороны в сторону, потоптался на месте и выкрикнул:

— Ну, давай!

Наступая на Гилберта, я раздувал грудь и молотил руками воздух. Кто-то из девочек хихикнул, мальчишки начали смеяться. Гилберт широко улыбнулся. Наверное, он подумал, что это моя очередная шутка.

Я наклонил голову и двинулся к нему, забирая вправо. Улыбка сошла с его лица, ставшего внезапно очень серьезным. Может, мне все-таки удалось его напугать? Я переступил с ноги на ногу и размахнулся, целясь ему в подбородок. Гилберт легко парировал мой удар левой рукой. Я хотел подтянуть кулак обратно к груди, готовясь ударить снова, но его правая просвистела по воздуху, словно стрела. Оба стекла выпали из моих очков, из носа хлынула кровь, и я свалился в грязь. Кое-как я выпрямился, поднялся на ноги и ударил его в плечо.

Следующим ударом Гилберт заехал мне в челюсть. Я рухнул на землю как подкошенный. По голове разлилась острая боль. Я попытался встать, ощущая во рту медный привкус крови. Не давая мне подняться, он снова ударил, а потом уселся на меня сверху, прижав коленями мои руки.

Глядя на него снизу вверх, я различил в толпе красных лиц одно белое — Сэма. Улыбка брата превратилась в гримасу. Теперь я понимал, почему он смеялся, наблюдая за нашими тренировками с отцом. Он понимал, что мне никогда не одолеть Гилберта. Я пытался освободиться, но тщетно.

— Ты, маленький кусок дерьма… никакой ты не индеец!

— Индеец!

— Врешь!

Он занес надо мной кулак, готовый ударить, как отец в Гэллапе, когда я рассказал ему историю про Чингисхана. У меня изо рта текла кровь. Мне показалось, что Гилберту уже и самому не хочется драться.

— Ладно. Я не индеец.

Я согласился бы с чем угодно, даже назови он меня девчонкой.

— Я же говорил!

Он встал и гордо удалился.

Остальные последовали за ним.

— Да ты сумасшедший, Гаагии!

Генри схватил меня за руку и помог подняться. Джим покачал головой и обернулся к дежурной учительнице, уже спешившей к нам.

— Что случилось? — спросила она. Это была коренастая женщина-навахо. — Ты весь в крови! Это Гилберт тебя так?

— Он тут ни при чем.

Она положила руку мне на плечо.

— Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь правду.

— Со мной все в порядке.

— Сходи к школьной медсестре, а потом к директору. Гилберта надо наказать.

Что за ерунда! Никто не встанет на мою сторону — да я этого и не жду. Я побрел в туалет. Учительница что-то закричала мне вслед, но я не оглянулся.

Склонившись над раковиной, я посмотрел на себя в зеркало. Правый глаз заплыл. В голове пульсировала боль. Кровь текла из разбитой губы и из носа, на нижней челюсти красовался фиолетовый синяк. Я промокнул лицо бумажным полотенцем; при каждом прикосновении боль вспыхивала с новой силой.

Может, Гилберт был не прав, говоря, что я не индеец, но он всем доказал, что я не боксер.

До звонка я успел смыть с себя большую часть грязи и крови, но все равно был похож на Франкенштейна. Затолкав стекла назад в оправу, я осторожно нацепил на нос очки.

Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы посмотреть в глаза одноклассникам. С трудом открыв перед собой дверь, я мгновение помедлил, прежде чем переступить порог. Все провожали меня глазами, кроме Гилберта, который сидел, опустив голову вниз.

— С тобой все в порядке? — спросил учитель.

— Да.

Я беззаботно улыбнулся, но нет, со мной не все было в порядке.

— Кто тебя так?

— Никто.

И тут, обведя взглядом класс, где сидели дети навахо из хоганов и трейлеров, я не поверил собственным глазам. На их лицах было восхищение. Они оценили мою попытку, хотя некоторые, конечно, решили, что я полный идиот.

Никто не преследовал меня по дороге домой в тот день.

* * *

Когда я вошел на кухню, у Салли отвисла челюсть.

— Что с тобой случилось?

— Гилберт, — вздохнул я.

Сэм прищелкнул языком.

— Похоже, отцовские тренировки не помогли. Я все видел.

— Да уж, — согласился я.

И мы втроем рассмеялись, хоть у меня и болело от смеха лицо.

— Ты его толком и ударить не успел, как он тебя размазал!

Салли подала мне стакан воды и обняла за шею. Мы услышали, как скрипнула входная дверь, и обернулись к Эвелин, входящей в дом. Увидев меня, она застыла на месте. В ее больших карих глазах промелькнул испуг. Салли улизнула к себе в комнату, Сэм перешел в гостиную и включил телевизор.

Эвелин тяжко вздохнула.

— Идти со мной, Дэвид.

В ванной она намочила полотенце и осторожно вытерла остатки грязи с моего лица.

— Не драться с плохими мальчишками!

Она нежно поцеловала меня в лоб.

— С кем ты драться?

Я не ответил — все равно у меня не было другого способа выжить в Форт-Дефайнс.

Отец, вернувшись домой, с отвращением окинул меня взглядом. Мы с ним вдвоем уселись за кухонный стол; я ждал, что он мне скажет. Сэм с Салли сидели на диване и краем глаза поглядывали на нас. Вскоре к ним присоединилась и Лонни.

— Почему ты не преподал Гилберту урок? — спросил отец. — Я же учил тебя драться! Что такое с тобой? Как ты собираешься вырасти мужчиной?

Я не ответил; слезы заструились у меня по щекам.

— Я тебе сказал бить первым, изо всех сил.

— Я… я… я так и сделал, — бормотал я. — Но он меня повалил и не давал подняться.

Серьезное лицо отца внезапно расплылось в улыбке.

— Я так и знал, что, если Гилберт на тебя навалится, ты будешь валяться, как мешок с дерьмом!

Лонни, Сэм и Салли слышали каждое его слово. Они расхохотались, и я вместе с ними, хоть мне и не было особенно смешно.

После этого жизнь в Болотном поселке стала для меня чуть лучше. Парни из старшей школы порой доставляли мне неприятности, но хотя бы одноклассники оставили в покое. С Гилбертом мы заключили перемирие.

Больше в драки я не ввязывался.

Глава 25

Тем летом мы с Сэмом частенько убегали далеко в холмы. Выглянув в окно, чтобы убедиться, что старших парней из хоганов и трейлеров поблизости нет, мы бросались на улицу, набивали карманы камнями, чтобы отгонять собак, и бежали. Мы играли в салки или гонялись за змеями и ящерицами, а иногда купались в ручьях.

Порой нас догонял брошенный кем-то камень или петарда, а то и бутылка из-под кока-колы ударяла в голову. Это означало, что мы потеряли бдительность — надо было всегда смотреть в оба, чтобы не попасться преследователям. Постепенно я научился отлично выслеживать их, несмотря на плохое зрение и слух.

Теперь мы с отцом ездили по его делам практически каждую субботу.

— Нам надо за покупками, — говорил он после завтрака, используя свою кодовую фразу, означавшую «украсть и продать». Лонни, Сэм и Салли понятия не имели, чем мы занимаемся.

Однажды жарким июльским полднем, когда мы с ним сидели в машине, отец сказал:

— Поедем с тобой реквизировать инструменты у Богатого Дядюшки Игги из Шипрока.

Это была типичная отцовская шуточка — новая расшифровка аббревиатуры БДИ, — демонстрировавшая, что расхищать имущество Бюро по делам индейцев — обычное дело. Мы стали ворами, и я чувствовал себя грязным из-за того, что помогаю ему. Мне и так приходилось постоянно выслушивать, как несправедливо мир обошелся с ним и с его родителями-краснокожими.

Притормозив на заправке, чтобы залить бензин в наш седан, отец выехал по Кит-Карсон-драйв на Индейское шоссе 12 и покатил к складу БДИ. Он всегда знал обо всех новых поставках. Поскольку склады были рассыпаны по всей резервации, мы могли прокататься с ним целый день.

Почти час мы ехали в молчании; я наблюдал за тем, как земляные кукушки разбегаются от нас по пустыне. Внезапно отец без предупреждения свернул на обочину двухрядной дороги. Сначала я решил, что у нас какая-то поломка. Температура перевалила за тридцать градусов, горячий воздух волнами поднимался над асфальтом. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась холмистая пересушенная равнина.

Отец вылез из кабины и открыл багажник. Он достал оттуда два полотенца, бутылку с водой, пластиковую миску и кусок вяленой говядины.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы отошли от дороги ярдов на двести; солнце нещадно пекло нам головы.

— Видишь койота?

Отец кивнул в сторону несчастного создания, лежащего на земле в нескольких футах впереди.

— Попался в капкан навахо.

Он протянул мне бутылку, миску, мясо и одно из двух полотенец, а вторым обернул левую руку.

— Держись у меня за спиной и не дергайся.

Он подобрался к койоту, взял у меня полотенце, обвязал животному морду и медленно приподнял ему голову. Левой ногой и правой рукой он разжал капкан, высвободив туго сжатую пружину и острые стальные зубья. Я поразился его силе. Койот потряс раненой лапой, почти перерубленной пополам, и зарычал.

— Налей воды в миску и положи мясо рядом.

Отец не отрывал от койота глаз.

— Теперь медленно отойди и встань за мной.

Он осторожно опустил голову зверя и развязал полотенце. Койот оскалил зубы и снова зарычал, провожая нас глазами. Когда мы остановились, отойдя от него шагов на тридцать, он опустил голову, полакал воды и вгрызся в говядину. А потом побежал прочь, в пустыню, и скрылся из виду.

— Лапа у него заживет, — сказал отец мягко, разматывая полотенце с руки. — Не думаю, что он долго пробыл в капкане. Ребра у него не торчали, и силы еще остались.

На мгновение он примолк.

— Я всю жизнь освобождал койотов из капканов. Они ведь не делают ничего плохого — им просто надо есть, как любому животному. Навахо не правы, что ловят их. Это жестоко. Они умирают медленной, мучительной смертью. Я буду отпускать их всех, сколько бы мне ни попалось.

Отец всегда больше сочувствовал животным, чем людям. Я почти ревновал к этому несчастному койоту. Почему отец не проявлял такой же заботы к собственным детям и их матери?

Я прищурился и поглядел на Шипрок, горный кряж, возвышающийся на горизонте. Эвелин рассказывала мне, что это гигантская священная птица, некогда перенесшая народ навахо с холодного севера на их земли в Нью-Мексико.

Отец отпил воды из бутылки и покосился на меня.

— У навахо есть куча легенд про эту скалу, но на самом деле это останки древнего вулкана. Больше двадцати миллионов лет назад, в поздний олигоцен или ранний миоцен, тектонические плиты под нами сдвинулись, и лава прорвалась сквозь земную кору. Расплавленная каменная масса взломала слои песчаника и вытекла на поверхность, а потом затвердела. Верхние слои уничтожила эрозия, остался только этот кряж.

Он пошел обратно к машине.

— Ты должен больше знать о мире вокруг тебя, мальчик. Учи физику и математику. Разберись с числом Авогадро, и с числом пи, и с теоремой Пифагора.

Я шел за отцом, поражаясь его уму. Почему он ведет себя не так, как другие умные люди? Жестокость важна для него не меньше, чем знания, — как будто одно неотделимо от другого.

— И тебе надо познакомиться с историями из Библии — не как с религией, а как с историей, — а еще с трудами древних греков и английских философов. Нельзя ничего не знать про мир, в котором родился, о происхождении Вселенной и о законах, которые правят на нашей планете. Иначе проживешь, как этот бесполезный койот.

Когда мы добрались до склада БДИ в Шипроке, вокруг никого не оказалось. Я смотрел, как отец загружает в багажник электродрели, пилы и разные другие инструменты. В предыдущие два раза мне пришлось бросать камнями в стену здания, завидев приближающихся людей, и я боялся, что удача нам изменила. Отец, правда, успокоил их, показав свое удостоверение БДИ и объяснив, что перевозит инструменты на другой склад.

Закончив с погрузкой и закрыв дверь на замок, мы поехали в Гэллап. Отец договорился встретиться со своими покупателями-мексиканцами сразу, не дожидаясь понедельника. В машине было так жарко, что я высунул голову в окно, но горячий ветер нисколько не освежал. На отце была рубашка с длинными рукавами — он всегда так ходил, скрывая шрамы, оставшиеся после взрыва на ЭПНГ. Я не представлял, как он это выносит.

По обочинам шоссе 66 двигались, как обычно, вереницы старых и молодых навахо. На подъезде к Гэллапу отец притормозил и взял меня за плечо.

— Видишь старика вон там?

— Да.

Бедняга еле тащился; одежда висела на нем мешком. Он брел по дороге один, с мятым бумажным пакетом из продовольственного магазина в руках.

— Если мы его убьем, где лучше спрятать тело? Где ближайший…

— Чтооооо?

Я подпрыгнул на сиденье.

— Зачем нам его убивать? Почему ты такое спрашиваешь?

— Да не будем мы никого убивать, я не об этом, черт тебя подери! Лучше послушай! Я хочу тебя кое-чему научить. Ты видишь место, где можно было бы закопать труп так, чтобы никто не нашел? Где ближайший полицейский участок? Сколько тут отходных путей? Сколько машин проехало мимо нас за последние десять минут в обоих направлениях? Какого они были цвета? Сколько в них сидело людей? Какие номера? Мне нужен номер и штат. Что ты помнишь?

Опять его игры! Ну ладно, подыграем.

— Три легковых и один грузовик. Две машины были синие, третья — зеленая. Грузовик красный, в кузове — трое навахо. Но, папа, какая разница, где ближайший полицейский участок? Гораздо важнее, насколько близко от нас машины и даже пешеходы, которые могут оповестить полицию.

Он повернул голову и уставился на меня; на его лице расплылась широкая улыбка.

— Верно, Дэвид! Наконец-то ты начинаешь кое-что понимать.

Он прибавил скорость и обогнал старика.

— Если всего этого не знать, можно попасться. Убийство — самое простое преступление с точки зрения заметания следов, потому что его обстряпывают без свидетелей. Грабеж, похищение детей, любые другие преступления — там всегда есть свидетели или те, кто с тобой связан. Идеальное убийство никогда не раскроют.

Он что-то пробормотал себе под нос, а потом добавил:

— Большинство парней в Сан-Квентине совершили по несколько убийств, но сидели не за это. Их поймали на грабеже, подделке чеков, краже машин при свете дня… Надо больше знать о мире, если хочешь в нем выжить.

Я не стал отвечать. Мне опостылели его игры.

— Надо быть наблюдательным и осторожным, — продолжал отец. — Правила существуют для неудачников. Если не веришь, посмотри на индейцев, которые живут в резервации и перебиваются на пособие, которое выдают им белые ублюдки, похитившие их землю.

Я не мог себе представить, чтобы другие отцы возили десятилетних сыновей на кражи и объясняли им, почему убийство — лучшее из преступлений, а правила — для слабаков. Я закрыл глаза, чтобы он перестал со мной говорить, и притворился спящим.

Когда мы доехали до места встречи с покупателями, отец снова схватил меня за плечо и велел смотреть в оба. Отойдя от обочины проселочной дороги к трем грязным толстым мексиканцам с черными от табака зубами, он пошутил с ними насчет facil dinero — легких денег, — которые можно заработать, обхитрив estupido из БДИ.

При любой опасности я должен был изо всех сил колотить в борт машины. В какой-то момент я заметил приближающийся автомобиль — за ним поднималось облако пыли, — стал стучать и звать отца. Но это оказался просто грузовик с индейцами навахо; он пронесся мимо, и никто на нас даже не взглянул. Отец обругал меня, назвав тупицей.

Я весь спекся и устал, и мне хотелось скорей оказаться дома.

По пути домой, не доезжая до Уиндоу-Рок, отец внезапно резко затормозил. Перед нами находился Хейстек — гряда красных каменных холмов, а на обочине дороги — пикап с номерами БДИ, сплющившийся гармошкой от удара о скалу. Отец сказал, что водитель, видимо, притормозил после работы в Навахо-Инн и задержался там слишком долго.

Как сотрудник службы безопасности отец занимался всеми происшествиями на территории резервации, в том числе ДТП с участием автомобилей бюро.

— Судя по состоянию пикапа, — пробормотал он, — парень уже в краях счастливой охоты — туда попадают все пьяницы, покинув юдоль земную.

Он щелкнул языком, довольный тем, как красиво выразился, и открыл дверцу машины. Я собрался вылезать следом за ним.

— Сиди здесь, — приказал он, вытаскивая ручку из бардачка. — Тебе это видеть ни к чему.

Отец достал с заднего сиденья планшет с документами, пустой бланк и нитяные перчатки.

Я высунулся в окно, чтобы посмотреть, но ничего не сумел разглядеть. Еще пара секунд, и любопытство пересилило — я выбрался наружу.

Подкравшись к отцу сзади, я увидел следы крови, напоминающие узор паутины, у переднего колеса. Окровавленный торс в клетчатой рубашке торчал из лобового стекла, как безголовое пугало. Вокруг него, громко жужжа, вились мухи.

Отец присел на корточки перед оторванной головой с разбитым носом и фиолетовыми щеками. Черная длинная косичка свисала над правым ухом.

Темно-карие глаза уставились мне в лицо.

Мой мозг не мог переварить увиденное. Рвота подкатила к горлу, меня вывернуло наизнанку. Внутри все тряслось. Я вытер рот краем пропотевшей футболки.

Отец поднялся.

— Я же тебе сказал сидеть в машине. А ну, лезь назад и жди меня. Мне надо заполнить документы.

Несколько минут спустя он открыл водительскую дверь, бросил планшет на заднее сиденье, а потом вернулся к пикапу и за косичку поднял оторванную голову с земли. Она висела, словно мяч на веревке. Отец положил голову в кузов разбитого автомобиля.

В горле у меня пекло, рот был испачкан рвотой. Я закашлялся, и отец протянул мне бутылку с водой.

— Сделай глоток, прополощи рот и выплюни. Потом попей, чтобы прочистить глотку.

Он раздраженно фыркнул:

— Давай же, соберись!

Отец вырулил на шоссе, развернулся и подъехал к Навахо-Инн, одинокому убогому бару у обочины. Пьяницы толкались у дверей; кто-то валялся на парковке, а двое мужчин лежали ничком прямо на шоссе. Уличных фонарей там не было, и местные в темноте могли их раздавить.

— Алкоголизм у навахо — настоящая трагедия.

Отец окинул взглядом парковку и покачал головой.

— Продажа алкоголя в резервациях — государственное преступление. К примеру, этот парень — он же погиб, когда ехал домой, набравшись до потери памяти. Этот самый бар находится всего за полмили от резервации и от границы с Аризоной, и он продает больше всего спиртного во всем штате. Мексиканцы, которые в нем заправляют, фактически убивают людей. А навахо поддерживают их в этом. Те всю дорогу хохочут, когда отвозят выручку в банк.

Двое индейцев, обнявшись, вышли из бара. Они опирались друг на друга, чтобы не упасть.

— Водитель, наверное, даже не понял, что произошло, — продолжал отец. — В любом случае это лучше, чем до смерти замерзнуть на парковке или погибнуть под колесами, когда тебя переедут в темноте.

Он повернулся ко мне.

— Половина докторов наук в Америке изучает алкоголизм у индейцев, но ничего не меняется, потому что никому нет дела. А ты еще беспокоишься насчет инструментов!

Он расхохотался.

— Ладно, поехали домой. Надо как следует подкрепиться — у нас сегодня был отличный день!

Когда отец делал что-то незаконное, он обязательно рассказывал истории, оправдывавшие его поступки и делавшие их приемлемыми — например, как мексиканцы убивают навахо своим виски, а белые захватчики отнимают земли у индейцев и запирают их в резервациях. Он называл это «суровой справедливостью», которая подразумевала, что надо бить гадов — они это заслужили. Но в большинстве случаев получалось, что я тоже — такой гад.

Глава 26

Той осенью, в пятницу, наигравшись с Томми в догонялки возле его трейлера, мы с братом вернулись на ужин домой и застали Лонни, Салли и отца сидящими за кухонным столом. Отцовский голос разносился по всему дому:

— Проклятые ублюдки! Я явлюсь к вам в школу и надеру им задницы!

Салли, хоть ей и было всего шесть, слушала практически все наши разговоры. Сейчас, пока отец возмущался, она сидела, уперев локти в стол и положив сверху подбородок, и впитывала каждое слово. Лонни что-то пробормотала, отодвинула стул и прошла мимо нас с Сэмом на улицу с глазами, полными слез. Завелся мотор «Рамблера», и машина вырулила на дорогу.

Отец подождал, пока мы с Сэмом присоединимся к нему и Салли за столом.

— Дэвид, сегодня тебе придется постоять за свою старшую сестру.

— Но как? — удивился я.

— Ее одноклассники устраивают гонки на фургонах с сеном, а Лонни не пригласили.

Отец достал из буфета тарелки для нас с Сэмом и наложил в них консервированной ветчины и кукурузы.

— Это не официальное школьное мероприятие, но сопровождающие будут из школы, и встречаются все тоже там. Ты должен им помешать — только по-умному.

Он поднялся из-за стола.

— Вы ешьте, а я пока подготовлю все необходимое.

Мы с Сэмом заканчивали доедать добавку, когда отец вернулся, неся из машины большой пакет. Он выложил на стол несколько картофелин и пачку сахара. У него в багажнике всегда был запас продуктов — на всякий случай.

— Дэвид, план будет такой.

Он достал из кармана инструмент, напоминавший короткую отвертку, но с круглой головкой вместо плоской.

— Это съемник для сердечника клапана. Пользоваться им очень легко. Как только стемнеет, проберешься на парковку возле школы и вытащишь клапаны из шин у фургонов.

— И как я найду клапаны в темноте?

— Веди рукой по ободу шины, пока не нащупаешь крышку. Отвинти ее, и там будет сердечник. Клапан напоминает соски у коровы.

Салли ткнула Сэма пальцем в грудь, и они оба захихикали.

— Сердечник ввинчен в клапан, — продолжал отец. — Вставь туда съемник и поворачивай против часовой стрелки.

Он показал это на своем мизинце.

— Сердечник быстро выйдет. Сунь его в карман и не забудь вернуть крышку на место.

Ухмыляясь, он протянул мне инструмент.

— Если открыть клапаны, шины сдуются. Без сердечника надуть их обратно будет нельзя, а запасные взять негде. Все решат, что шину прокололо гвоздем и ее надо латать.

— Хорошо придумано, — улыбнулся я, радуясь своей звездной роли в его плане. Кому придет в голову проверять, где сердечник, если крышка клапана на месте? Отец — настоящий гений.

— Теперь следующий шаг.

Он взял в руку картофелину и покрутил у меня перед лицом.

— Это надо будет засунуть в выхлопную трубу каждого фургона. Держи, будешь обрезать лишнее.

С этими словами он вытащил из кармана перочинный нож и протянул его мне.

— Затолкай картошку как можно глубже и аккуратно протри край трубы, чтобы ничего не было видно. Ты понял? Если поймешь, что не успеваешь вынуть все сердечники, начинай заталкивать картошку.

— А зачем она?

— Выхлоп не будет выходить, если труба забита.

Отец так и сиял улыбкой.

— Сначала двигатель заведется, но потом заглохнет, и перезапустить его уже не получится.

— Но зачем нужны и сердечники, и картошка?

— Потому что у тебя должен быть план Б.

Отец похлопал меня по плечу.

— Если справишься, это будут худшие гонки на фургонах с сеном в Уиндоу-Рок.

Я кивнул, заталкивая картофелины и перочинный нож в небольшой бумажный пакет.

— А что с сахаром? — поинтересовался Сэм.

Отец поглядел на упаковку, лежащую перед ним на столе.

— Если Дэвид насыплет сахар в бензобак, карбюратор забьется и фургон не поедет, но способ не очень надежный. Да и тащить с собой пачку сахара все-таки неудобно. Сегодня он нам не пригодится.

Сэм подпрыгнул на стуле:

— Давай я пойду! Я могу помочь.

— Когда станешь старше, будешь помогать, — ответил отец, — но не сейчас.

Сэм опустил глаза и покачал головой. Салли ласково взяла его за руку.

— Я справлюсь, — сказал я, ощущая одновременно и страх и гордость. Если меня поймают, мне достанется от отца, и Лонни окажется в неловком положении. Но если план сработает, я стану героем.

С наступлением сумерек я набросил куртку и побежал к зданию старшей школы Уиндоу-Рок, находившемуся примерно в ста ярдах от нашей, младшей. В темноте меня не было бы видно, но двор школы заливал яркий свет. По краю парковки в ряд стояли четыре фургона, груженные сеном, и вокруг суетились одноклассники Лонни. Они входили и выходили в школьные двери, болтая и смеясь. Как же мне незаметно подобраться к фургонам?

Пару минут я изучал обстановку. Потом заметил, что в фургонах пока что никого нет и они стоят пассажирской стороной против света — в полной темноте. Если все сделать правильно, можно вытащить сердечники из клапанов по этой стороне, оставшись незамеченным. А уж добраться до выхлопных труб — вообще раз плюнуть.

На случай, если времени не хватит, я начал с картошки. Забравшись под первый фургон, я попытался затолкать картофелину в выхлопную трубу, но она оказалась великовата, и я срезал лишнее отцовским перочинным ножом. Потом аккуратно обтер края трубы рукавом свитера, а очистки затолкал в бумажный пакет. Забив все выхлопные трубы, я перешел к первой шине.

Сердечник вывинтился легко, и шина засвистела, как проколотый мяч. Опасаясь, что кто-нибудь услышит этот свист, хотя все и были довольно далеко, я немного прикрыл клапан, и звук стал тише. Сзади у фургонов шины были двойные, поэтому я спустил три у первой машины, прежде чем перейти к следующей. Сердечники я спрятал в карман, как велел отец.

Как только я выкрутил сердечник у последней шины, кто-то закричал:

— Едем!

Я спешно вернул крышку на место и бросился бежать к краю парковки, вдоль которого шла канава.

Сердце колотилось у меня в ушах. Наверняка кто-нибудь меня заметит.

— Сидр уже в кузове! — выкрикнул кто-то из подростков.

Я сделал глубокий вдох и пополз по темному полю, отделявшему старшую школу от младшей. Лежа на животе, я смотрел, как старшие ученики залезают в фургоны с сеном, а взрослые сопровождающие усаживаются в кабины. Заработали моторы.

Я опять чувствовал себя невидимым и всесильным.

Когда я вернулся домой, отец ходил взад-вперед по кухне с выпученными глазами.

— Что, черт побери, ты там делал так долго?

Сэм с Салли захлопали в ладоши, когда я вывалил на стол картофельные очистки, а потом достал из карманов дюжину сердечников. Отцовское лицо растянулось в улыбке.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. Я сдувал шины с пассажирской стороны, но сзади их было по две, а к другой стороне никак не подберешься.

Его глаза вспыхнули гневом:

— Почему ты не спустил их все?

— На парковке были дети и сопровождающие. Меня бы поймали, стань я возиться с колесами при свете. Но я затолкал картошку во все трубы. Далеко они не уедут, и половина шин у них полностью сдута, так что и скорость им не набрать.

— Ты как настоящий шпион! — восхитилась Салли.

Отец улыбнулся и потрепал меня по голове. Я с облегчением выдохнул. Мне все удалось — значит, сегодня побоев не будет.

— Этих гаденышей надо было проучить за то, что не позвали Лонни. Думаю, картошка и спущенные шины уже сделали свое дело.

Лонни весь вечер провела с другими одноклассниками, которых тоже не пригласили. Она не знала, что мы сделали, чтобы за нее отомстить, и наверняка бы этого не одобрила. Но мы, остальные, считали, что исправили громадную несправедливость.

Глава 27

— Сегодня повезу вас троих в Гэллап, — сказал отец на следующее утро, пока мы с Сэмом и Салли ели свои кукурузные хлопья и смотрели телевизор. — Мы поедем с Вэнсом и двумя его ребятишками.

Отец становился все нервознее; в тех редких случаях, когда он оказывался дома, ему было трудно усидеть на месте, и глаза его так и бегали из стороны в сторону. Он мог закрыться у себя в спальне и часами говорить по телефону, точнее, кричать. Поездка в Гэллап была первой, которую мы собирались предпринять семьей, если не считать вылазок за продуктами. Лонни решила остаться дома и поработать над школьным проектом.

Вэнс занимал ту же должность, что отец, но в другом офисе БДИ, в Навахо, штат Нью-Мексико, в двадцати минутах езды от Форт-Дефайнс. Отец называл его Пьяницей Фрицем.

Мне он казался довольно отталкивающим со своими глазками-бусинками, синюшной бледной кожей, пухлыми руками и ногами и дыханием, разившим виски и табаком. Тоска в его глазах напоминала мне о маме.

— Дэвид, тебе надо будет присмотреть за Сэмом, Салли и детишками Вэнса, — сказал отец. — Они того же возраста, что Салли и Сэм, ничего сложного. Мы вас высадим у кинотеатра, а потом заберем. Справишься? Не будет никаких неприятностей?

Я кивнул, хотя на деле как раз предпочел бы ввязаться в неприятности, швыряясь «вишневыми бомбами» из старых запасов, купленных у мистера Пино.

Вэнс подрулил к нашему дому на новеньком серебристом «Бьюике-Электра». Я никак не ожидал, что у этого противного человечка может быть такая элегантная машина. Он что, тоже ворует и перепродает инструменты, как отец? Мы с Сэмом и Салли втиснулись на заднее сиденье к двум его молчаливым детям, которые смотрели в окно, явно не обрадованные перспективой знакомства с нами и поездки в Гэллап с отцом. Пока «Бьюик» подпрыгивал на колдобинах по нашему проселку, Вэнс вытащил из-под своего кресла бутылку виски и предложил отцу сделать глоток.

— Я знаю, где можно найти пару хорошеньких упругих мексиканских попок, — сказал он, забирая у отца бутылку и прикладываясь к ней. Жидкие белесые волосы едва покрывали его лысину; на затылке краснела болячка.

— Я и не думал, что такие еще остались, — хохотнул отец.

— В «Шалимаре» куча доступных мексиканских девиц, плюс напитки за полцены и живая музыка.

— Тогда едем.

Отец протянул руку за бутылкой и отпил еще виски.

Въехав в Гэллап, они высадили нас перед кинотеатром «Вождь» на Коул-авеню, в одном квартале от «Эль Морро», где я когда-то порвал экран снежками. Афиша возвещала, что сегодня показывают две картины: «СМЕРТЕЛЬНОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ — О ДВУХ ПАРНЯХ, КОТОРЫЕ НЕНАВИДЯТ ДРУГ ДРУГА» и «БЕЛЫЕ БЕДНЯКИ — ПОСМОТРИТЕ, КАК ОНИ ЖИВУТ». Темы были мне настолько близки, что я мог бы сам написать сценарий для обеих.

Отцы выдали каждому деньги: на билеты, хот-дог и напиток.

— Скоро вернемся, — попрощались они. — Из кинотеатра никуда не уходить.

Кресла были мягкие, уютные, а реклама и мультики — ничуть не хуже, чем сами фильмы. Когда обе ленты закончились и в зале зажегся свет, мы сбегали в туалет и вернулись, усевшись на другие места. Контролеры, похоже, не заметили. В семь часов «Смертельное противостояние» началось снова. Я раз за разом выбегал на улицу проверить, не приехали ли отец и Вэнс. Но мимо проезжали только пикапы с пьяными парнями, петлявшие по дороге.

Было уже девять, но «Бьюик» никак не появлялся. Я вернулся в зал, где шел очередной показ «Белых бедняков». Через пару часов кинотеатр закроется.

Свои хот-доги мы давным-давно съели, и в животах у нас урчало. Сэм несколько раз копался в мешках с мусором у входа в зал. Между сеансами мы бегали между рядов, выискивая стаканы с недоеденным попкорном, огрызки хот-догов и конфеты, рассыпанные по полу. Сэм нашел целую упаковку мармеладок, но делиться не захотел.

— Скажи, пускай даст нам тоже, — обратилась ко мне Салли.

— Это я их нашел! — воскликнул Сэм и, запрокинув голову, высыпал содержимое пакетика в рот. Весь его подбородок был усыпан сахарной пудрой.

Во время одной из многочисленных вылазок Салли в туалет я вдруг услышал ее плач и поспешил на помощь. Контролер держал ее за руку.

— Вы тут сидите весь день, а за дополнительные билеты не платили, — сказал он.

— Отец высадил нас тут и еще не вернулся, — ответил я. — Нам больше некуда идти.

Контролер перевел взгляд с меня на Салли и отпустил ее.

— Сидите тихонько!

Мы с Салли вернулись к Сэму, на наши места. Дети Вэнса все это время сидели так смирно, будто давно привыкли дожидаться отца в кинотеатре. Я гадал, есть ли у них мама — или они бросили ее, как мы.

Минуту спустя Салли снова выбежала и вернулась назад с хот-догом.

— Дядя, который хотел нас выгнать, отдал мне последний, — прошептала она.

Когда в одиннадцать вечера закончился последний сеанс, в зале зажегся свет и контролеры стали подметать между рядами и собирать мусор в мешки. Мы не вставали с места, надеясь подольше задержаться там и не выходить на холод.

Тощий парень постучал по нашим креслам рукояткой метлы.

— Все, вам пора. Мы закрываемся.

Волоча ноги, мы вышли за дверь. Свет в кинотеатре погас. Красно-белая неоновая вывеска «Вождь» над входом тоже. Мы окинули взглядом темную Коул-авеню и уселись на бордюре. Пьяные, спотыкаясь, брели мимо. Никто не обращал на нас внимания. Один пристроился помочиться у ближайшего к нам фонарного столба.

Прошел еще час. Или отец с Вэнсом попали в неприятности, или они до сих пор мнут упругие мексиканские задницы и наливаются виски, забыв, что мы их ждем. Зубы у нас стучали, колени тряслись. У меня начали неметь уши и пальцы. Салли и дочка Вэнса тихонько хныкали. Мы с Сэмом обнимали Салли с обеих сторон, чтобы согреть, а сын Вэнса держал в объятиях свою сестричку.

— Что с папой? — раз за разом спрашивала Салли. — Вдруг он умер?

Я повторял, что он скоро приедет, но в душе хотел, чтобы он был мертв и кто-нибудь пришел нас спасти.

Но нет. Около часу ночи по улице разнесся скрежет шин, и «Бьюик» Вэнса резко затормозил прямо перед нами. Отец выскочил с водительского места.

— Быстро внутрь, черт вас подери! Нам надо отыскать идиотов-навахо, которые наваляли Вэнсу!

Отец раздраженно посмотрел на девочек, с трудом забиравшихся в кабину.

— Скорее!

Вэнс распростерся на пассажирском сиденье, навалившись на дверь. В свете уличного фонаря я заметил, что его коричневая куртка перепачкана грязью и кровью. На щеке красовался синяк, нос был, похоже, сломан, и через всю лысину тянулась кровавая рана. На одном ухе не хватало мочки, словно ее откусила собака. В машине воняло рвотой, виски и застоявшимся табачным дымом.

— Терстон, мне челюсть сломали! — стонал, шепелявя, Вэнс. — Черт, я только что проглотил зуб!

Он с трудом пошевелился.

— И ребра тоже сломаны!

— Папа, мы замерзли и проголодались, — обратился я к отцу. — Можем мы поехать домой?

— Пожалуйста, папа! — взмолились Салли и Сэм.

— Заткнитесь!

Отец обернулся и пронзил нас злобным взглядом.

— Мы должны найти этих гадов!

Он изо всех сил надавил на педаль газа.

— Мы ищем пикап, полный пьяных навахо.

В это время суток любая машина в Гэллапе подходила под его описание.

— Не волнуйся, Вэнс, дружище, я надеру им задницы!

Отец гнал по улицам, задевая пьяных, припаркованные машины и бордюры на поворотах.

Что же Вэнс натворил, чтобы его так избили? И почему отца не было с ним?

Несколько раз отец обгонял пикапы и тряс его:

— Вэнс, очнись! Это те придурки, которые на тебя напали?

— Нет, Терстон, это не они, — отвечал Вэнс, не поднимая головы.

Наконец отец бросил эту затею, и мы поехали домой. Он велел Вэнсу заглянуть в ближайший госпиталь. Тот с трудом вылез на улицу, и его дважды стошнило — прямо на глазах у детей. Ему едва удалось перебраться на водительское место.

Вэнс кивнул отцу головой и поехал. Не представляю, как он преодолел наш ухабистый проселок. В любом случае я больше жалел детей Вэнса, чем его самого.

В следующий раз мы увиделись с ними очень не скоро.

* * *

В понедельник мне пришлось задержаться в школе, чтобы переписать контрольную по математике, которую я провалил, и Сэм ушел домой без меня. Когда я добрался до дома, отцовский коричневый «Форд»-седан уже стоял у дверей. Перепуганный, я поспешил внутрь.

Салли плакала.

— Папа у себя в спальне бьет Сэма!

Она схватила меня за руку:

— Как только он вошел, сразу велел Эвелин убираться.

Ремень раз за разом свистел в воздухе, пряжка била и била по коже Сэма. Я весь трясся, понимая, кто следующий. Сэм не издал ни звука. Он всегда молча сносил побои. Он был самым храбрым мальчишкой, которого я знал. Я никогда не понимал, как он может терпеть такое.

В спальне стало тихо, а потом отец позвал:

— Дэвид, а ну-ка иди сюда! Ты должен был получить первым, но тебя не было дома.

Он распахнул дверь, и я посмотрел в его голубые глаза, полные ненависти. Если глаза — зеркало души, то его душа давно пребывала в аду. Вена на лбу пульсировала, глаза пучились так, будто отца душат. Сэм проскользнул мимо него в коридор с лицом, искаженным от боли и залитым слезами. Не обернувшись на меня, он скрылся в гостиной.

— Что я сделал? — спросил я. — За что…

Я пытался увернуться, но отец крепко вцепился мне в руку.

— Пожалуйста! Я все сделаю… только не бей. Прости меня… не надо… я больше не буду, что бы я ни сделал. Пожалуйста! Я обещаю…

Но мольбы никогда не помогали. И признание вины тоже. Лучше всего было бы солгать, но я даже не знал, в чем провинился.

Отец, оскалив зубы, туго обмотал запястье ремнем.

— Ты маленький засранец! Заткнись и терпи наказание, как мужчина!

Он замахнулся и ударил. Я сжал ягодицы, надеясь, что сосуды уйдут глубже под кожу, но это не помогло. Я вертелся, как уж, чтобы ремень не попадал в одну и ту же точку. Когда он бил по одному месту снова и снова, сосуды лопались и кожа ужасно болела. Боль была такой силы, что пробирала до самых костей.

Чтобы отвлечься от нее, я представлял себя Микки Мэнтлом, который наносит решающий удар на матче мировой серии, но каждый удар возвращал меня обратно к реальности. Я хотел стать сильным, как Супермен, чтобы противостоять отцу, но и это не помогало. Бороться с ним было невозможно.

Когда все наконец закончилось, я повалился на пол. Я уже знал, что снова буду мочиться кровью.

— Подымайся! — заорал отец. — Ты знаешь, что твой братец-идиот натворил сегодня в школе?

— Нет, — прохрипел я.

— Учительница спросила этого придурка, что он делал в выходные, и он вышел к доске перед всем классом и рассказал все, начиная с твоей маленькой эскапады на школьной парковке. Они узнали про Вэнса, включая драку с навахо, этими сукиными детьми. Мне пришлось идти к директору и врать ему.

— А что про фургоны? — спросил я.

Вена в форме буквы V, уже было успокоившаяся, запульсировала снова. Отец сжал ремень в кулаке.

— Прошу, не надо! — Я закрыл руками лицо. — Что насчет картошки и клапанов?

— Ну, ты здорово над ними пошутил, с этим не поспоришь.

Отец запрокинул голову и расхохотался.

— Они не проехали и мили. Некоторые фургоны пришлось тащить на буксире.

Отвлекшись, он забыл о наказании и продел ремень обратно в брюки.

— Я сказал директору, что ты хитроумный маленький ублюдок и что мне за тобой не уследить.

Позднее тем вечером мы с Сэмом осмотрели друг другу ноги, прежде чем ложиться в постель. Мои были фиолетовые, распухшие и отекшие от голеней до ягодиц. У Сэма — не лучше. Даже лежать в кровати было больно. А уж двигаться и подавно.

Я накричал на Сэма за то, что он рассказал учительнице и всему классу о том, что произошло в выходные. Но он был уверен, что поступил правильно. Девятилетний Сэм всегда говорил правду — даже если она грозила неприятностями. Таким он остался на всю жизнь. До крайности странная комбинация — Сэм был хитрым и одновременно честным. Он выполнил бы все, что я ему прикажу, но проболтался бы первому встречному, который его спросит.

Хотя мы с ним были настолько близки, насколько вообще могут быть близкими два брата, я перестал рассказывать ему о вещах, которые могли привести к проблемам. У меня была масса секретов, и не только от отца, но и вообще ото всех — даже от Лонни. В основном они касались того, как мне не хочется быть одним из Кроу.

На следующее утро все в школе прознали про откровения Сэма. Лонни, по крайней мере, могла честно сказать, что понятия не имела про то, как ее брат помешал гонкам на фургонах. Но это была не та проделка, благодаря которой мне хотелось бы прославиться. Учителя не задавали мне вопросов, но если бы и попытались, я ничего бы не сказал — хоть набей они мне в рот динамита.

Перед уроком физкультуры я отпер свой шкафчик и достал оттуда шорты, но потом затолкал их обратно. Я не хотел, чтобы другие видели мои ноги. Когда я вышел на стадион в джинсах, учитель, мистер Джексон, сказал:

— Дэвид, пойди переоденься в спортивные шорты.

— Нет. Я не могу.

Я начал пятиться в сторону беговой дорожки, где собрались остальные ребята.

Мистер Джексон рукой преградил мне путь.

— У нас сегодня контрольный забег, ты помнишь?

— Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я побегу в джинсах.

Он повел меня обратно в раздевалку.

— Если не переоденешься, нам с тобой придется идти к директору.

Обхватив себя руками, я смотрел в землю.

— Я не могу. Я ударился… у меня легко появляются синяки.

— Снимай джинсы, Дэвид. Сейчас же.

Я медленно стянул джинсы вниз. Челюсть у мистера Джексона отвалилась, глаза потемнели. Все это время я держался, но тут утратил над собой контроль — непростительное преступление в глазах отца, — и слезы потекли у меня по щекам.

— Не хочешь рассказать мне, что происходит?

— Нет! Прошу, никому не говорите. Отец меня убьет, если узнает, что я проболтался.

— Надевай джинсы обратно. Сегодня тебе не обязательно быть в шортах.

Выдохнув с облегчением, я вытер лицо краем футболки и побежал к одноклассникам. Меньше всего мне хотелось, чтобы директор вызвал отца. Тем не менее на следующем уроке учительница велела мне идти в кабинет завуча, находившийся в здании старшей школы. По классу пронесся шепот. Все глаза были устремлены на меня, пока я шел к двери. Несколько человек пробормотали что-то про инцидент с фургонами, но оказалось, меня вызвали не потому.

Я как можно медленней шел к старшей школе, обдумывая, что буду говорить. Завуч, мистер Мартин и мистер Джексон сидели за столом, дожидаясь меня. Мистер Джексон напряженно мне улыбнулся, потом закрыл дверь и опустил жалюзи на окнах.

— Ты не мог бы еще раз снять джинсы? — попросил меня он.

— Пожалуйста, не надо! Если отец узнает…

— Сейчас же снимай.

Голос его был добрым, но решительным.

Я развернулся, расстегнул ремень и спустил джинсы до колен. Мистер Мартин охнул.

— Я же вам говорил! — сказал мистер Джексон.

— Я часто падаю, и у меня появляются синяки.

Я старался говорить убедительно, но не мог сдержать слез.

— Мы тебе не верим, — ответил мистер Мартин. — Мы считаем, кто-то взрослый тебя бьет.

— Нет!

Я в панике затряс головой.

— Никто не бьет меня, сэр. Пожалуйста, никому не говорите!

Отец не должен был об этом узнать. Натягивая обратно брюки, я старался подавить слезы, но не мог. Я уставился на синий логотип с головой индейца на ковре с надписью под ним: «Старшая школа Уиндоу-Рок, база команды „Скаутов“».

— Дэвид, — обратился ко мне мистер Мартин, — если все в порядке, ты же не будешь против, если мы позвоним тебе домой и узнаем, где ты так сильно разбился?

— Нет! — воскликнул я. — Отец решит, что я проболтался. Нам некуда идти. Мы живем без мамы. Никому другому мы не нужны. Я буду носить спортивные шорты, если надо. Я все сделаю!

Мистер Мартин и мистер Джексон переглянулись, а потом мистер Мартин успокаивающим жестом положил руку мне на плечо.

— Если захочешь поговорить, я всегда здесь.

Снова вытерев слезы краем футболки, я кивнул. С этого дня я всегда переодевался в шорты на физкультуре. Никто в классе не обращал внимания на мои ноги, и отца в школу так и не вызвали.

Глава 28

Я перестал читать газеты, потому что мы их не выписывали, а развозчик в Болотном квартале не требовался. По крайней мере, в школе у нас была библиотека. Новости никого не интересовали до пятницы 22 ноября 1963 года, когда убили президента Кеннеди. Учителя говорили о его смерти, как о конце света. Следующие два дня мы все время сидели в гостиной за телевизором, но когда все закончилось, население Форт-Дефайнс вновь замкнулось в себе, игнорируя события внешнего мира.

К концу года моя жизнь в Болотном квартале более-менее наладилась. Дети по-прежнему швырялись в меня камнями и бутылками из-под кока-колы, но побоев мне в большинстве случаев удавалось избегать. Однако после Рождества мне пришлось столкнуться с новой проблемой: билагаана по имени Кэл, переехавшим в Форт-Дефайнс из Феникса. Его записали в мой класс. Вместо того чтобы стать объектом издевательств и запугивания со стороны подростков из хоганов и трейлеров, он сумел завлечь их в свою банду.

Это казалось невероятным. Кэл являлся для них идеальной мишенью. У него были светлые волосы, голубые глаза, очки и такие тощие руки и ноги, каких я раньше не видел. Но он курил «Кэмел», жевал табак, пил виски и имел доступ к оружию: кастетам, пистолетам и ножам.

— Я порезал кучу народу и перестрелял еще больше, — похвалялся Кэл на школьном дворе. — И перетрахал большинство девчонок из восьмого класса за их хоганами.

Очень скоро он прознал, что у нас, Кроу, нет матери, а отец редко бывает дома. Как-то вечером, после ухода Эвелин, до нас с улицы донесся его голос:

— Открывайте, или я надеру вам задницы!

Мы с Сэмом и Салли смотрели телевизор в гостиной. Я подбежал к входной двери, за которой стоял Кэл. С самого переезда в Болотный поселок мы не запирали дверей, возвращаясь из школы. Он прошел в кухню, за несколько секунд отыскал отцовский бурбон «Олд Крау» в шкафчике под раковиной и сделал большой глоток.

— Эй! — начал было Сэм, но я положил руку ему на плечо и покачал головой. Кэл был злющий, как наш отец, и обожал драться, причем с применением оружия. Отцовская выпивка не стоила того, чтобы получить ножом в живот.

Кэл поставил бутылку на стол и двинулся по комнатам. В отцовской спальне он заметил мелочь, лежавшую на комоде. Я шел за ним, но боялся произнести хоть слово. Он сунул монеты себе в карман и ушел. На следующее утро отец выпорол нас с Сэмом за пропавшие деньги. Если бы мы рассказали ему про Кэла, он избил бы нас еще сильнее за то, что мы позволили чужому человеку хозяйничать у нас дома.

В школе Кэл зажал меня в углу уборной.

— Где твой старик держит деньги? Я зайду вечером, и ты мне дашь десятку, а то тебе не поздоровится.

Отец не хранил дома наличные, но я знал, что Кэл может позариться на его винтовку, кольца, хорошую одежду и бутылки с бурбоном. Когда Эвелин тем вечером ушла, я запер дверь, чувствуя себя ужасным трусом.

Вскоре Кэл явился к нам под окна и стал стучать, но я его не впустил. Он колотил в дверь и дергал за ручку.

— Только попробуй мне не открыть! — орал он.

Я приложил палец к губам, приказывая Сэму молчать. В тишине мы трое смотрели друг на друга и ждали. Кэл выкрикнул еще что-то, пару раз ударил в дверь ногой и ушел.

На следующее утро на перемене он схватил меня за ворот рубашки и подтянул к себе.

— Сегодня я к тебе приду. Смотри открой, не то пожалеешь!

Он вытащил из ботинка выкидной нож и прижал лезвие к моему горлу.

— Я разделаюсь и с тобой, и с твоим стариком.

Придя домой из школы, мы с Сэмом рассказали о нем Эвелин.

— Скажите отцу, — посоветовала она. — Он знает, что делать.

Я поморщился и покачал головой.

— Нельзя. Отец прикажет вернуть назад деньги и виски — да еще и выпорет меня. Он скажет, я должен дать отпор Кэлу.

Когда Эвелин ушла, я уселся в гостиной, едва дыша от страха. Услышав, как Кэл колотит в дверь, Сэм и Салли разбежались по своим спальням. Я медленно приоткрыл дверь, пытаясь помешать ему проникнуть внутрь, но он прошел мимо, как будто меня там не было. Из кармана его куртки торчала пачка сигарет и зажигалка, в остальных карманах тоже что-то бугрилось.

— Ну и где у твоего старика деньжата? Только не эта паршивая мелочь!

Я последовал за ним в отцовскую спальню, не говоря ни слова. Я не представлял, как его остановить. Никакие мои проделки и розыгрыши не готовили меня к встречам с людьми вроде Кэла.

— Он держит мелочь на комоде, — продолжал тот, — но где-то же должны быть и настоящие деньги. Давай их мне, сейчас же!

— Убирайся, Кэл!

Я постарался, чтобы голос мой звучал твердо. Мне пришлось встать между ним и шкафом, где отец хранил оружие.

— Скоро вернутся папа и Лонни, тебе лучше уйти.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда пистолет 22-го калибра.

Я застыл на месте.

Улыбаясь, он приставил дуло к моему лбу и спустил курок.

Я повалился на пол, весь дрожа и представляя себе, как мои мозги брызгами разлетаются по всей спальне. Кэл расхохотался и сунул пистолет обратно в карман.

— В следующий раз он будет заряжен. Скажи своему старику, моя банда и с ним разделается.

Кэл вышел за дверь, и я из окна гостиной смотрел, как он шагает по дороге. Даже собаки его не трогали.

— Что ты станешь делать? — спросила Салли. — В следующий раз он может тебя убить, а что будет с нами?

Я не знал, что ей ответить. Я дрожал всем телом, вспоминая щелчок курка возле своей головы.

Пару минут спустя в дом вошла Лонни, и Салли разразилась слезами.

— Кэл пытался застрелить Дэвида из пистолета. Он украл папины деньги и виски, — бормотала она между всхлипами. — Он приходит каждый день и пугает нас.

— Идите-ка все сюда, — сказала Лонни, и мы пошли следом за ней в гостиную.

— Когда папа приедет домой, мы расскажем ему про Кэла.

Она села на диван, и Салли прижалась к ней.

— Отец поедет к Кэлу и переговорит с его матерью. Она ему прикажет оставить тебя в покое, Дэвид. Если это не поможет, отец обратится в школу, к мистеру Мартину, и тот все уладит.

Лонни просто не было дома во время визитов Кэла. Она не представляла, с кем имеет дело.

— Это худшая идея, какую мне приходилось слышать, — ответил я.

— Отец убьет или Кэла, или меня за то, что не справился с ним. И меньше всего я хотел бы втягивать в это школу. Не говори никому!

Мне пришла в голову дельная мысль, и я горел желанием скорей ее осуществить.

— У меня есть план получше.

Собравшись с духом, я пошел к трейлеру Томми. Когда его мать открыла дверь, ее миндалевидные глаза расширились от выражения ужаса на моем лице.

Она мне улыбнулась, но я не смог ответить тем же.

— Томми дома? — спросил я. — Мне очень надо с ним поговорить.

Мгновение она молча смотрела на меня.

— Подожди здесь, — сказала она наконец.

Я услышал, как она что-то шепчет на языке навахо.

Тут же на крыльце показался Томми.

— Гаагии, что случилось?

— Кэл… он наставил на меня пистолет… прямо у нас дома, — заторопился я. — Прижал мне ко лбу… и… спустил курок. Сказал, в следующий раз там будет пуля.

— Я с ним разберусь.

Томми улыбнулся и обнял меня за плечи.

— Все будет хорошо.

Он уже собрался вернуться в трейлер, но вдруг оглянулся, стоя на пороге.

— Не волнуйся, Гаагии. Я все решу.

Идя домой, я впервые после встречи с Кэлом чувствовал себя спокойно. Как отец, Кэл умел угрожать и внушать страх, но Томми был куда круче, сильнее и жестче его. Наконец-то в Болотном поселке у меня появился человек, готовый прийти на помощь — хоть и непонятно почему.

На следующий день, после ухода Эвелин, мы с Сэмом и Салли спрятались в гостиной под окном и стали осторожно выглядывать наружу, ожидая появления Кэла. Долго ждать не пришлось — через пару минут он уже стоял у нас на крыльце. Тут из-за дома появился Томми, тоже оказавшись в поле нашего зрения.

— Ты пристаешь к Гаагии, — заявил Томми Кэлу.

— Не твое дело.

Томми сжал кулаки.

— Гаагии — мое дело.

Кэл схватился за нож, но Томми его опередил, ударив прямо в лицо. Кэл завалился на спину, из носа у него потекла кровь. Томми поставил ногу в ботинке ему на горло. Когда Кэл попытался вырваться, Томми тем же ботинком заехал ему по ребрам. Кэл согнулся пополам и застонал.

— Только попробуй еще раз тронуть Гаагии, и мы тебя прикончим, — сказал Томми. — А теперь убирайся отсюда!

Кэл поспешно вскочил на ноги и, не оглядываясь, побежал по дороге. Мы с Сэмом и Салли в полном восторге смотрели на Томми. Когда Кэл скрылся, я отпер дверь, и Томми мне улыбнулся, сверкая белоснежными зубами и влажными карими глазами на широком, мужественном лице.

— Ни о чем не волнуйся, Гаагии.

Назавтра на школьном дворе Кэл сложил пальцы в подобие пистолета и наставил его на меня.

— Пах! — воскликнул он. Но к нам домой он больше не приходил.

За исключением отцовских побоев, ничто за всю жизнь не пугало меня сильнее. Как ни странно, после стычки Томми с Кэлом мне стало легче общаться с детьми из хоганов и трейлеров в Болотном поселке. Я знал, что они, по крайней мере, не собираются меня убивать.

Глава 29

С каждым днем отец все больше походил на гремучую змею, готовую ужалить. В один из выходных, когда мы собрались в Гэллап за покупками, какой-то парень на пикапе обогнал нас и пристроился перед «Рамблером», сильно разозлив отца. Тот подрезал его и резко затормозил. Парень едва не врезался в нас сзади — не хватило буквально пары дюймов. Отец выскочил из машины и заколотил в водительскую дверь:

— Ты, индейский говнюк, вылезай и защищайся, как положено мужчине!

Дальше, когда мы заехали на заправку, отец заявил, что кассир его обсчитал, и швырнул деньги на пол.

— Я надеру тебе задницу, сукин ты сын! — орал он, размахивая кулаками, пока кассир спешно прятался.

Пару недель спустя нам снова понадобилось заправиться, на этот раз неподалеку от тех мест, где мы когда-то жили, в Ганадо. Была суббота, солнечная и жаркая, и отец взял нас с Сэмом и Салли на встречу с каким-то своим приятелем из БДИ. Он сказал, что им надо обговорить одно дельце, так что нам придется посидеть в машине и подождать.

Когда мы выехали обратно, он заметил, что бак «Рамблера» практически пуст. Катя по узкой проселочной дороге, мы нашли заправку — точнее, ржавый трейлер с вывеской на фанерке «Заправочная станция „У черного медведя“».

Перед трейлером взрослый черный медведь стоял в проволочной сетке таких крошечных размеров, что едва мог пошевелиться. Шерсть бедняги свалялась, глаза слезились, изо рта текла слюна. Этот изголодавшийся скелет мало чем походил на того черного великана, которого отец когда-то привез со своей охотничьей вылазки.

В нескольких метрах от трейлера торчали из земли два бензиновых насоса. Семейство навахо на пикапе заправлялось у одного из них. Четверо тощих ребятишек тихо сидели на заднем сиденье, лица у них были тоскливые и усталые, как будто они провели в машине много часов.

Мы все повыскакивали наружу, владелец заправки — жирный мексиканец ростом не выше Коротышки Джона — выскочил из трейлера, сунул заправочный пистолет нам в бак и поспешил обратно внутрь. Салли с Сэмом направились к деревянным уборным, стоявшим позади трейлера. Я обошел насосы, чтобы размять ноги, а потом перевел взгляд на отца.

Он стоял, уставившись на несчастного медведя в некоем подобии транса. Потом вдруг встрепенулся, в два шага преодолел расстояние до нашей машины и, не сводя с медведя глаз, распахнул багажник. С громким рыком отец закатал рукава, наклонился и стал копаться в своем ящике с инструментами.

Когда он выпрямил спину и развернулся, я мгновенно покрылся потом — у него были все признаки чистой, ничем не сдерживаемой ярости: выпученные глаза, пульсирующая вена на лбу и надутая грудь. Мне удалось расслышать пару слов, что он бормотал себе под нос: «мексиканский засранец», «сукин сын», «покойник».

Словно спринтер на дистанции, отец кинулся к клетке, размахивая кусачками для проволоки. Мне вспомнился попавший в капкан койот — отец явно задумал новую спасательную операцию. Медведь в клетке был для него еще одним животным, которое бессовестно эксплуатировал человек.

Отец начал резать проволоку.

Навахо в пикапе выдернул пистолет из бака и рванул с места. Я побежал к туалетам.

— Сэм, Салли, — кричал я, — тревога! Возвращайтесь в машину, быстро!

Подбежав к «Рамблеру», мы увидели, как медведь просунул громадную лапу в дыру, которую успел проделать отец. Мы заскочили на заднее сиденье, и тут на пороге трейлера появился владелец заправки.

— Ты не трогать медведь! — заорал он. Большие темные очки подпрыгивали у него на переносице. — Я его поймать! Он мой. Убирайся!

Отец засмеялся, продолжая резать.

Мексиканец затряс головой и кинулся на отца, размахивая руками.

— Оставить медведь в покое! Нет-нет-нет, медведь мой!

О чем он только думал? У него было не больше шансов против отца, чем у меня против Гилберта.

Отец отбросил в сторону кусачки, развернулся и влепил хук слева прямо в его мясистое лицо, отчего толстяк отлетел в одну сторону, а его очки — в другую. С громким стуком он приземлился на спину. Из носа у него текла кровь, и когда он поднял голову, Терстон Кроу возвышался над ним.

— Подымайся, жирный ублюдок, и я тебя прикончу! — ревел отец, потрясая кулаками. — Ты — мелкий паршивый говнюк, сукин сын, мучаешь беззащитное животное!

Мексиканец подхватил свои очки, пальцами вытер под носом кровь и бросился назад в трейлер. Дверь с грохотом захлопнулась, и я услышал, как изнутри задвинули засов. Отец заколотил в дверь, изрыгая проклятия, и свет в трейлере погас.

— Я вернусь сюда через час, — кричал отец. — Если медведь еще будет здесь, я скормлю ему твою жирную черную задницу. Comprendo, гаденыш?

Отец швырнул кусачки обратно в багажник, захлопнул крышку, выдернул заправочный пистолет из бака и прыгнул на водительское место. Когда мы выехали на дорогу, я видел, как медведь раздирает дыру в проволочной сетке. Мексиканцу стоило больше бояться отца, чем медведя. Я был уверен, что их обоих не будет, когда отец вернется.

Доехав до Болотного поселка и высадив нас, отец поехал назад на заправку. Когда он вернулся домой, то сказал:

— Клетка стоит открытая, медведя нет. На трейлере висячий замок. Думаю, мы в последний раз видели этот несчастный мешок дерьма.

Позднее мы узнали, что мексиканец перенес свою заправку — мудрое решение с его стороны. Как говаривал отец, «я убивал и за меньшее».

В следующие выходные мы с Сэмом и Салли возвращались на нашем «Рамблере» из поездки с отцом через Национальный парк Петрифайд-Форест. Отец ездил к своему приятелю в Холбруке; тот разрешил нам посидеть у себя в трейлере и посмотреть телевизор. На пути домой отец заметил окаменелое бревно на обочине дороги и затормозил. Он вылез из машины и огляделся вокруг. Поблизости никого не было.

— Дэвид и Сэм, давайте-ка поднимем эту штуку с земли и положим в багажник. Бревно весит не больше ста фунтов. Но надо торопиться, чтобы никто нас не увидел.

Отец обожал камни — особенно окаменелое дерево. Здесь его защищал федеральный закон — об этом напоминали многочисленные знаки на дороге, — но отец сказал, что закон распространяется только на белых, а на индейцев — нет.

— Вы с Сэмом беритесь за один конец, — велел он, — а я подниму другой. Поставим его в доме как украшение. Вы только посмотрите на эти черные и красные полосы — какая красота!

Мы поднатужились и стали раскачивать пятифутовое бревно, которое медленно оторвалось от земли. Скорпионы и ящерицы, прятавшиеся под ним, разбежались в разные стороны. Втроем мы погрузили бревно в багажник «Рамблера», но поцарапали краску на бампере, когда заталкивали его внутрь. Машина тут же просела почти до самого асфальта.

Наш груз надежно лежал на месте, но отец решил все-таки закрепить его веревкой.

— Оно слишком тяжелое, выпасть не должно, — заметил он, раскачивая машину.

— Надо только ехать не слишком быстро.

На горизонте появилось облачко пыли, движущееся в нашу сторону. Отец скомандовал нам залезать обратно в машину и сам поспешно запрыгнул на водительское сиденье. Тут же к нам сзади подъехал пикап GMC с логотипом департамента полиции навахо. Двое полицейских-навахо в форме вылезли из кабины и двинулись к нам, вытаскивая удостоверения.

Отец опустил стекло.

— Йо-ат-ээх, хостеенс, — сказал он, приветствуя их фамильярным подобием «хэлло, мистер», чтобы показать, что и сам тоже индеец. Но седоволосый офицер, не отвечая, вытащил из кармана свой блокнот.

— Покажите мне ваши права, сэр, — обратился к отцу младший. Потом отступил в сторону и заговорил по рации. Я услышал, как он произносит:

— Уже поймали, сейчас привезем на допрос.

Старший офицер записал номер «Рамблера» и заглянул в салон. Мы втроем уставились на него.

— Вы украли артефакт с территории резервации навахо, — сказал он отцу. — Это нарушение федерального законодательства. Вам придется проследовать за нами в полицейский участок.

Отец достал свое удостоверение БДИ, вышел из машины и ткнул его удивленному офицеру в лицо.

— Я — чистокровный индеец-чероки, сотрудник службы безопасности Бюро по делам индейцев, работаю в соседней резервации и везу это бревно в свой дом, принадлежащий навахо, где оно и останется, даже если мы уедем. Мы все тут индейцы, так что бросьте эти глупости.

Молодой полицейский взглянул на удостоверение, потом перевел взгляд на отца.

— Вытаскивайте бревно, сэр, — сказал он. — И следуйте за нами в участок.

Мы с Сэмом вышли, чтобы помочь выгрузить бревно, но отец отмахнулся и сам вытащил его, бормоча:

— Вот же дерьмо собачье!

Пока мы ехали за полицейским пикапом, отец сыпал ругательствами и обещал вытрясти всю душу из этих чертовых сукиных детей. Я никогда не видел, чтобы у него так тряслись руки. Проехав около десяти миль, мы свернули к небольшому зданию с вывеской «Полиция племени навахо».

— Посидите в зале ожидания, пока я разберусь с этими кретинами, — приказал нам отец. — Они еще пожалеют, что связались с Терстоном Кроу.

Сэм, проигнорировав его слова, побежал за угол, набрал камней и стал кидаться ими, распугивая ящериц. Я решил, что это ничем нам не грозит, пока он не швыряется в здание полиции, и оставил его в покое. Салли с библиотечной книгой под мышкой зашла в пустой холл; секретарша предложила ей стакан воды и усадила в тихом уголке, где можно было почитать.

Я сидел и наблюдал за отцом и старшим полицейским.

— Человек, живущий поблизости, увидел, как вы с вашими сыновьями крали бревно. Он вызвал нас, чтобы мы разобрались.

Действительно, когда мы заталкивали бревно в машину, вдалеке проехал грузовик, но он двигался по проселку, расположенному примерно в четверти мили от нас. С трудом верилось, что водитель сумел что-то разглядеть.

Оба офицера, вместе с третьим, находившимся в участке, сверлили отца глазами. Чего они ожидали: что он сознается, принесет извинения и пообещает больше никогда так не делать? Я бы на его месте так и поступил. Я обернулся и поглядел на две пустые тюремные камеры у себя за спиной. Если отец что-нибудь не предпримет, его запрут в одной из них. А может, и нас тоже.

— У вашего полицейского департамента нет надо мной юрисдикции, — фыркнул отец, хлопнув ладонью по столу. — Я такой же индеец, как и вы.

Он поиграл мускулами и сделал шаг навстречу офицерам.

— Можем передать дело руководству БДИ, если вы хотите посмотреть, на что способен чероки, отстаивающий свои права. Кто был тут первым: мы, индейцы, или эта индейская резервация?

Трое офицеров-навахо переглянулись, и словно искра промелькнула между ними. Лица их внезапно расслабились, словно решение было уже принято. То ли аргумент отца сработал, то ли они решили, что возня с ним не стоит труда. Так или иначе, они отпустили его, предупредив, чтобы не смел больше красть артефакты с территории резервации.

Но отец, как обычно, продолжил атаку.

— Вы, похоже, не расслышали! — закричал он. — Мы, индейцы, владеем этими камнями. Это наше право — перевозить их, куда мы захотим. У вас нет власти ни над ними, ни надо мной. Вы навахо и должны это знать. Вы меня не застращаете!

Всю дорогу домой его лицо судорожно подергивалось. За последнее время он ввязался в такое количество стычек, что я всерьез опасался, как бы отец не загремел в тюрьму или, того хуже, не погиб.

Глава 30

Как-то в мае, погожим субботним вечером, отец сказал Сэму и Салли, что мы с ним вдвоем едем по делам. Они попытались было возмутиться, но он отмахнулся от них, бросив:

— Ну-ка, молчать.

Пока мы выезжали на дорогу в нашем коричневом седане, отец бормотал себе под нос, и морщины у него на лбу плясали вверх-вниз. Похоже, он не торопился. Он редко сообщал мне, куда мы отправляемся и что будем делать во время таких «деловых» поездок. Мне следовало держать рот на замке и быть его наблюдателем.

Когда мы добрались до Йа-та-хей в Нью-Мексико, отец свернул на юг, на шоссе 666. Это означало, что сперва мы заедем в Гэллап, а потом направимся на север, к одному из складов БДИ. А в Гэллапе остановимся на почте, купим продуктов и навестим одну из отцовских «подружек».

Отец всегда ухаживал за несколькими девушками одновременно — обычно за парикмахершами и официантками, которые зарабатывали совсем мало.

— Мужчине надо развлекаться, — хмыкал он.

Если у нас было достаточно времени, мы заходили с ним вдвоем к ним на работу. Я видел, как отец пытается их поцеловать — и многие ему позволяли. Это было отвратительно. У нас с братом и сестрами не было зимних пальто и теплой обуви, а он покупал этим девицам подарки — бусы и кольца с бирюзой.

Мне приходилось сидеть и слушать, как отец, чтобы произвести на них впечатление, травит им свои байки. Я думал, что и сегодня будет так же. Потом нам обоим было неловко, и, садясь в машину, мы делали вид, что ничего не произошло.

Добравшись до Гэллапа, мы заехали на почту на Второй улице, где у отца было несколько абонентских ящиков для «особых случаев». Прежде чем вылезти из седана, он окинул взглядом парковку и велел мне сделать то же. Отец считал, что у меня талант замечать не местные машины и грузовики, не принадлежащие туристам. Автомобили из Аризоны, Нью-Мексико, Юты и Колорадо опасности не представляют, говорил он, но если мне попадется номер штата Канзас, я должен тут же сообщить ему — что бы он ни делал. И мне надо смотреть, нет ли поблизости подозрительных людей, особенно таких, кто пытается за ним проследить.

Я считал, что он опасается Джорджа. Он познакомился с Джорджем и с мамой в Калифорнии, но, вполне вероятно, его подельник был из Канзаса. А может, отца выслеживал другой человек, которому он перешел дорогу. У него был талант наживать себе врагов.

Отец приказал мне следить за всеми машинами, грузовиками и людьми. Если мне покажется, что у нас неприятности, я должен трижды нажать на гудок, и он выскочит на парковку. В тот день там стояло не больше полудюжины машин, следить за которыми было нетрудно.

Когда отец вернулся, при нем было несколько небольших посылок в коричневой оберточной бумаге — явно сообщения и товар от его сообщников. Он бросил их в багажник и вырулил на шоссе 66, где нам вскоре попалось небольшое кафе, стоявшее всего в двух кварталах от лавки мистера Пино. Ели там в основном местные жители и дальнобойщики.

— Дэвид, проверь машины.

Я прошелся по улице, проверяя все номера на расстоянии одного квартала от кафе в обоих направлениях. С моей точки зрения, никого подозрительного там не было.

— Все в порядке, пап, — сказал я.

Когда мы вошли, он попросил столик возле задней двери и сел лицом ко входу. Он никогда не посещал мест, где был только один выход. И мы никогда не садились у окна. Во время одной из наших поездок за инструментами отец мне рассказал, что, когда он работал в ЭПНГ, кто-то выстрелил в него через окно ресторана.

Молоденькая официантка-мексиканка подошла к нашему столу; отец ей подмигнул и широко улыбнулся. По игривым искрам в ее глазах я понял, что они знакомы; видимо, именно по этой причине мы здесь и остановились.

— Что вам принести, джентльмены? — спросила она.

Отец, делая заказ, прикоснулся к ее руке. На вид ей было не больше шестнадцати.

Когда она принесла нам напитки, то задержалась возле стола на пару минут, флиртуя с отцом. Он сказал, что мы едем проведать свой земельный участок в сотню акров, расположенный в округе Чибола. Когда-нибудь он и ее туда свозит. При этих словах я едва не подавился ледяным чаем.

Бургеры оказались огромными. Мы уже собирались приступить, когда отец вдруг заерзал на своем стуле.

— Вот же черт! — пробормотал он, глядя прямо перед собой.

Я проследил за его взглядом.

— Что такое?

— Надо сматываться отсюда!

Он схватил меня за плечо.

— Быстро!

Через заднюю дверь мы выскочили во двор. Отец развернулся и прошел несколько шагов спиной вперед, а потом кинулся бежать к нашему седану. Не успел я запрыгнуть внутрь, как он рванул с места.

— Черт тебя подери, Дэвид! В ресторан только что вошел парень, который хочет меня убить! Это значит, ты пропустил его машину — бесполезный мелкий ублюдок!

— Но я проверял! Я сделал все, как ты учил. Я ничего не видел.

Отец был слишком занят ездой, чтобы ударить меня. Мы промчались по трассе 66, скрипя шинами и едва не задевая пикапы с семействами навахо. Дальше мы свернули на шоссе 666 и понеслись на север, подальше от Гэллапа. Глаза у отца выпучились так, будто вот-вот взорвутся. Он раз за разом глядел в зеркало заднего вида.

Несколько минут спустя, убедившись, что погони нет, отец убавил скорость.

— Я не боюсь этого засранца, но защищаться в замкнутом пространстве невозможно. Тебе надо быть внимательнее, Дэвид!

— Прости, папа. Это больше не повторится.

— Да уж, не должно.

Он бросил на меня злобный взгляд.

— Ты должен понять, что Сан-Квентин делает с человеком. Для начала — никто там не жалеет о своих преступлениях. Все жалеют лишь о том, что попались. В заключении люди становятся хитрее. А еще Сан-Квентин делает человека злым. Тот парень, который гоняется за мной, считает, что сел в тюрьму по моей вине. Кое-что у нас пошло не по плану. Он оказался идиотом и сказал полицейским и судье, что не раскаивается. Обязательно надо говорить, что раскаиваешься, даже если это не так. Теперь за ним числится тяжелое преступление, а он, дурень, не умеет это скрыть и устроить свою жизнь. Вот и пытается мне отомстить.

Наверняка речь шла о Джордже. Отец ничего о нем не говорил, кроме того, что этот парень попытается его убить — и меня заодно, если мы будем вместе. Но я понятия не имел, как он выглядит. Как же я мог его заметить?

— С этого момента, если мы будем куда-нибудь заходить, в любое общественное место, ты станешь смотреть, не следят ли за нами и не пялится ли кто-нибудь на нас.

Он замолчал. Пот потек у меня по спине.

Я решил, что отец закончил, но он заговорил снова:

— Я должен тебя кое-чему научить — разным вещам, чтобы ты мог выжить в мире, полном придурков. Тебе надо уметь хранить тайны. В целом тебе это удается, но не всегда. Ты считаешь, что я заставляю тебя делать плохие вещи, но это не так. Тебе надо стать гораздо хитрей и ловчее, чтобы мы никогда не попались. Ты меня понимаешь, парень?

— Да, папа.

— Когда-нибудь я напишу книгу про Сан-Квентин: про заключенных, про стукачей, про охранников, про директора и главного психиатра. Ты не поверишь, каких историй я там наслушался — кучи нераскрытых убийств, которыми хвастались в камерах. Те парни смеялись, когда рассказывали, как легко было выйти сухим из воды. Ну, мои тоже остались в тайне. Прочтешь потом в книге… назову ее Убийство номер восемь. Когда я умру, сможешь ее опубликовать. Сделаешь на ней кучу денег. А пока учись, как красть, чтобы тебя не поймали, как хранить секреты, как стоять на стреме и как мне помогать, когда надо.

— Я убью любого, кто попробует на тебя напасть. Обещаю.

— Вот это мой мальчик! — воскликнул он, потрепав меня по голове своей лапищей.

Я учился быть тем сыном, какого хотел мой отец, и одновременно ненавидел это всей душой.

Остаток дня прошел спокойно. Мы загрузили в кузов дорогие инструменты и поехали в Гэллап на встречу с отцовскими «камрадами», как он их теперь называл.

После того как отец заметил — или решил, что заметил, — Джорджа, он стал ездить в Гэллапе по боковым улочкам, стараясь держаться дальше от трассы 66. Там всегда было полно туристов, и я мог пропустить какой-нибудь подозрительный автомобиль или человека. Но, хоть отец и опасался столкнуться с Джорджем, он продолжал испытывать удачу, навещая своих подружек, работавших в центре города.

Однажды в ресторане в Гэллапе он, не оглядевшись, направился прямо к официантке и поцеловал ее. Я вбежал за ним и сказал, что ему надо быть осторожнее. Он толкнул меня в грудь, скорчив гримасу.

Но позднее в машине отец протянул руку и мягко пожал мое колено.

— Ты был прав, — сказал он.

Мне приходилось защищать отца от него самого.

На пути из Шипрока, во время очередной «деловой» поездки, отец свернул на юг, к Йа-та-хей, и когда мы въехали в Гэллап, двинулся прямо по трассе 66. В тот день там было множество людей, и навахо, и туристов. О чем он только думал? Напомни я ему, что надо проявлять осторожность, он, наверное, снова меня бы ударил, поэтому я промолчал.

Пробираясь по улице в потоке машин, он глянул в зеркало заднего вида и воскликнул:

— Вот черт!

Потом резко свернул на Четвертую улицу, задев угол тротуара, и выехал на Коул-авеню, в одном квартале от трассы, где свернул на парковку.

Отец пригнул мою голову и сам наклонился. Мы просидели, не двигаясь, довольно долго. Я боялся даже пикнуть.

Когда он наконец выпрямился, то велел мне обойти все магазины и рестораны с Четвертой улицы по Вторую: нет ли там белого мужчины, который про кого-то выспрашивает. И проверить все номерные знаки. С колотящимся сердцем я обошел их дважды. Допустить ошибку было нельзя. Но я увидел лишь обычную публику: мексиканцев-торгашей, местных жителей и семьи навахо. Я сказал отцу, что все спокойно.

Мы подъехали к кафе для дальнобойщиков на другом конце города. Глаза у отца, как обычно, были выпученные; только когда мы сделали заказ, он немного успокоился. Я спросил его, что не так, предполагая, что он снова увидел Джорджа.

Отец ответил не сразу; по его лицу пробежало несколько знакомых судорог. Потом он путано заговорил про каких-то стукачей, несправедливость и почему мужчине иногда приходится убивать, чтобы постоять за себя. Внезапно он ударил кулаком по столу:

— Этому ублюдку до меня не добраться! Я первым его убью.

После ланча мы двинулись домой. Отец всю дорогу молчал, погрузившись в свои мысли. Позднее я спросил, все ли с ним в порядке.

— А что со мной может быть не в порядке? — хохотнул он, словно ничего не случилось.

Глава 31

В июне 1964-го в поселке БДИ в Навахо наконец-то освободилось жилье для нас. Квартира 251–4 располагалась в доме на четыре семьи; там было три спальни, гостиная и огороженный двор. Она стала нашим новым домом. Через несколько дней после переезда БДИ снесли наш дом в Болотном поселке, так как он был построен с использованием асбеста — на мой взгляд, последняя из его проблем.

Наш новый квартал кипел жизнью. Люди собирались на двух индейских рынках, возле магазинов, на почте и у индейского госпиталя. Вниз по улице располагался многоквартирный дом, где жили сотрудники БДИ с семьями. Врачи, специалисты по взаимодействию с индейским населением и старшие служащие БДИ занимали отдельные дома, каменные и деревянные, современной постройки, на небольшой территории вдоль каньона Бонито.

Тут не было хоганов, проржавевших трейлеров, стай бродячих собак и детей навахо, которые кидаются камнями и стреляют пистонами. Болотный квартал располагался всего в миле отсюда, но мы словно оказались в совсем другом мире.

Теперь мы жили куда лучше, но я очень скучал по ежедневным визитам Эвелин. Вскоре после переезда я нанялся развозить газеты вместе с одним подростком и периодически, проезжая по Восьмой улице, останавливался повидаться с ней.

Развоз газет означал, что я могу читать «Навахо Таймс», «Гэллап Индепендент» и «Аризона Репаблик». Мне нравилось быть в курсе общественных и политических событий, как в Альбукерке и Гэллапе, и, что еще важнее, иметь возможность отвлечься от жизни семьи Кроу. Как мои бывшие клиенты, нынешние, в поселке, впустили меня в свою жизнь, беседовали со мной и давали чаевые.

Но некоторые из них жили в Болотном квартале или на холмах, где стояли те же трейлеры и хоганы. Стоило мне свернуть с Кит-Карсон-драйв к Болотному кварталу и проехать два индейских рынка, появлялись и бродячие собаки, и индейские дети, швыряющие бутылки и камни. Мне было тяжело сопротивляться их нападениям, даже когда мы жили там, а теперь, с тяжелой холщовой сумкой через плечо, маневрировать на велосипеде казалось еще трудней.

Однажды вечером я пожаловался насчет собак отцу. Он улыбнулся и ответил:

— В субботу поедем в Гэллап и раздобудем кое-что, чтобы решить проблему.

В результате он купил мне водный пистолет в сувенирной лавке Тома, где мы с Сэмом покупали шарики, чтобы наливать в них воду, а потом, в супермаркете «Джей», несколько бутылей нашатырного спирта. Это обошлось мне в сумму чаевых за две недели, и я поверить не мог, что водный пистолет с вонючей жидкостью помешает собакам и дальше нападать на меня.

На следующий день мне представилась возможность проверить отцовские методы. Доставка в воскресенье была самой тяжелой: к газетам прилагались рекламные материалы, и моя сумка едва не лопалась под их весом. Я изо всех сил давил на педали, но велосипед ехал еле-еле.

Когда появилась первая стая, две собаки сразу вцепились мне в ноги, не дав возможности слезть и наставить на них пистолет. Обычно я старался скорей укатить подальше, пиная их каблуком. Но тут я остановился, сразу став легкой мишенью.

Когда они набросились во второй раз, я выпустил длинную струю нашатыря в нос первому псу, а потом еще одну — следующему в глаза. Собаки замерли и вдруг с воем бросились бежать, поджав хвосты. На каждой улице ко мне подбегала новая стая. Я начал лучше целиться и быстро опустошал пистолет, поливая их снова и снова. К концу дня они перестали меня преследовать.

Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.

Отец знал в жизни только насилие и боль и никогда не ошибался насчет их действия. Но оставалось еще разобраться с детьми из хоганов и трейлеров. Когда я рассказал отцу про них, он протянул мне пистолет 22-го калибра, заряженный пулями с пластиковым наконечником.

— Это остановит этих ублюдков. Пара выстрелов утихомирит их, как нашатырь — собак.

— Но я не могу этого сделать! Стрелять из пистолета, которым можно убить, — не выход.

— Делай как знаешь, но тогда не жалуйся, если не сможешь за себя постоять. Их оружие такое же опасное, как этот пистолет.

Его решения всегда были экстремальными — я знал это с нашей первой поездки. Я изобрел собственный способ избавиться от преследований: собирая деньги за доставку, я сказал клиентам, родителям детей, что, если их отпрыски не перестанут кидаться в меня, я не буду привозить им газеты. За несколько дней с нападениями было покончено.

Мне нравилось беседовать с клиентами, жившими за оградой, но в Болотном поселке и на прилегающих холмах жили совсем уж отбросы, особенно белые. На чаевые там рассчитывать не приходилось, и я даже придумал собственную «шкалу сумасшествия по Кроу», от одного до пяти баллов, учитывавшую гигиену, внешний вид, проявления странности, алкоголизм и необычные фетиши тамошних обитателей. Особенно меня забавляли те, кто страдал паранойей — я частенько над ними шутил.

Нашему мировому судье я поставил по своей шкале «пять». Обычно он подходил к дверям в шортах с пятнами кала и мочи и футболке с дырками от сигарет, туго обтягивавшей выпирающий живот. В одной руке он держал пистолет 38-го калибра, а в другой — бутылку виски. Он редко бывал трезвым и часто издавал громкий боевой клич и стрелял в воздух, когда я подъезжал, причем порой промахивался по чистой случайности. Не было смысла спрашивать, куда подевалась миссис Боумен.

У другого клиента на заднем дворе за трейлером блеяли овцы; с отвратительной похотливой улыбочкой, плюясь черной слюной от жевательного табака, он объяснял, что вагина женщины и вагина овцы практически не отличаются друг от друга. С хохотом он шлепал себя по ляжкам, словно открыл некую великую истину и просто обязан ею с кем-то поделиться. Он показывал мне фотографии маленьких мальчиков, если я соглашался зайти на минутку к нему в трейлер. Он относился к особой категории, не подпадавшей под мою шкалу.

Миссионеры говорили мне, что мою бессмертную душу можно спасти — надо только, чтобы я отрекся от Сатаны. Стоило мне сказать, что я собираю деньги за доставку, как они разражались проповедью об Иисусе и страданиях. Обычно я некоторое время стоял молча, но потом искушение брало надо мной верх.

— О да, я раскаиваюсь! — орал я. — Я отрекаюсь от Сатаны! Спасите мою бессмертную душу.

Потом я делал паузу и говорил:

— Господь велит вам заплатить мне.

Это никогда не помогало. Когда доходило до денег, миссионеры стояли намертво. Иногда уходило не меньше получаса, чтобы они набрали мне мелочи на оплату.

Главным у них был старик, от которого пахло заплесневелым сыром; он всегда выглядел так, будто только что проснулся. Он ходил в разных носках, на его рубашке не хватало пуговиц, а брюки болтались на бедрах, подвязанные обрывком веревки. Он говорил, что Бог послал его с миссией в Форт-Дефайнс, чтобы помочь навахо отречься от их языческих богов и подготовиться к загробной жизни. По моей шкале он тянул на четверку.

Моим любимцем был самый безумный из клиентов — огромный, с красным лицом, бывший дальнобойщик, переехавший из Техаса, чтобы скрыться от полиции. Его трейлер одиноко стоял на обочине дороги, в полумиле от других, и окна в нем были заклеены газетами, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Во дворе он закопал ящики с патронами и посадил сверху желтые цветы, чтобы не забыть, где они. Он всегда ходил в ковбойской шляпе, куртке с бахромой и камуфляжных штанах, с пистолетом и автоматной лентой. В трейлере у него лежало несколько винтовок.

Перед входом высились стопки журналов «Оружие и боеприпасы». Он не позволял мне записать его адрес, потому что тогда коммунистический ублюдок Линдон Джонсон придет за ним. Он всегда спрашивал, не следил ли за мной кто. Я говорил, что федералы уже выехали за ним из Альбукерке и ему надо готовиться — я вижу их на горизонте. Он клялся стоять до последнего. Идеальные пять баллов.

Клиенты, отказывавшиеся платить, входили в отдельный список. Их последнюю газету я всегда сворачивал в тугой рулон, обматывал резинкой и заталкивал внутрь «вишневую бомбу». Как только газета падала на крыльцо, раздавался взрыв. Жадины получали по заслугам.

Мой мир опять расширился и продолжал расти по мере того, как я заводил знакомства с людьми в новом квартале. Эрл Эшкрофт, белый владелец индейского рынка в Форт-Дефайнс, позволял приходить к нему и слушать, как он на чистейшем навахо общается с индейцами, которые продавали и покупали на рынке свои товары. Когда рынок закрывался, он показывал мне фотографии своего отца и деда и рассказывал любопытные факты из истории Аризоны и Нью-Мексико. Я мог часами слушать его и наблюдать за навахо, как когда-то на рынке Хаббел.

Ну а наивысшей роскошью было проехать на школьном автобусе мимо Болотного поселка на огражденную и безопасную жилую территорию.

Глава 32

Мы прожили в квартире 251–4 чуть больше месяца, когда отец, в своем стиле, велел нам всем собраться в гостиной на семейный совет. Мы уселись на диване, а он стал ходить перед нами взад-вперед, не отрывая взгляда от ковра. В груди у меня похолодело. Он никогда не собирал нас, чтобы сообщить хорошую новость.

— Я встречаюсь с Моной Талли, и мы собираемся пожениться, — бесстрастным тоном начал отец. — Ей двадцать восемь, у нее степень бакалавра, и она получила диплом медсестры в Университете Дьюка. Мона работает в индейском госпитале Форт-Дефайнс и является офицером медицинской службы ВВС. У нее есть собственность в Хаттерасе, на побережье Северной Каролины.

Выглядело это так, будто он пересказывает ее резюме, а не сообщает нам о том, что нашел женщину, с которой собирается провести остаток жизни.

Сэм и Салли заерзали, мы с Лонни поглядели друг на друга. Мы, скорее, рассчитывали, что он женится на какой-нибудь располневшей вдове или разведенной санитарке, дети которой воспитаны куда лучше нас. Мы знали, что по вечерам отец ходит в гости к какой-то женщине, но ведь они были знакомы всего пару месяцев!

— Мона никогда не была замужем. Скоро я вас с ней познакомлю. Она хочет наладить у нас дисциплину, установить правила, в которых вы все нуждаетесь. Есть что возразить?

Я ничего не понимал. Отец что, отдает нас ей на съедение? Сам-то он не верит ни в правила, ни в дисциплину. И уж точно он ее не любит. Так зачем она ему нужна? Да и самой этой женщине к чему становиться мачехой трем шалопаям и девушке, которая всего на двенадцать лет младше ее? Должно быть, она просто выжила из ума.

На следующий вечер отец повел нас четверых к Моне домой: в такую же квартиру, как наша. На проигрывателе у нее стояла пластинка с оперной музыкой, а мебель была куда лучше, чем нам приходилось видеть. На стене даже висела картина с пляжем в Северной Каролине и домом ее родителей.

Когда мы вошли в квартиру, она не улыбнулась и не взглянула на нас. Просто отступила в сторону и махнула головой в сторону гостиной. Лонни присела на краешек жесткого оранжевого кресла, а мы, остальные, пристроились на диване того же цвета, словно деревянные солдатики.

Отец скрылся в кухне, а Мона осталась стоять перед нами. Прищуренные зеленые глаза, суровое лицо и тощая, костлявая фигура придавали ей сходство с надзирательницей из концлагеря, как в фильмах о Второй мировой войне.

— Я люблю вашего отца, — холодным тоном заявила она. — Мы будем одной командой. Вы должны следовать моим правилам. Теперь я — ваша мать. Вам нужна строгая дисциплина, и я вас к ней приучу.

Она прошлась туда-сюда по гостиной, словно собираясь с мыслями, чтобы продолжить свою речь.

— За нарушение правил будут назначаться наказания. Я повешу на стене таблицу, куда буду записывать наказание и дату, на которую оно назначено.

Не сказав больше ни слова, она последовала за отцом в кухню. Видимо, это означало команду «вольно».

Все надежды на то, что наша жизнь станет лучше, развеялись как дым. Они с отцом собирались пожениться в следующие выходные в Гэллапе и провести брачную ночь в отеле «Шалимар», где отец с Вэнсом некогда охотились за упругими мексиканскими попками.

— Может, она просто волнуется и хочет, чтобы мы ее слушались, — прошептал Сэм.

— Пускай и правда кто-нибудь установит для нас правила, ведь хорошо же иметь маму, да еще такую, с которой отец будет счастлив.

— Да он ни с кем не будет счастлив, — ответил я. — Она не улыбнулась нам, не обняла. У нее глаза как ледышки, и она так нервно хихикает, словно хочет что-то скрыть.

Я поднялся и скрестил руки на груди.

— Дело плохо.

Сэм посмотрел на Салли — она, нахмурившись, сидела рядом с ним.

— Мона училась в колледже и все такое, — сказал Сэм нашей младшей сестричке.

— Все будет хорошо.

— Я рада, что выпускаюсь через два года, — заметила Лонни.

Я не винил ее за то, что она хочет как можно скорее уехать из дома. Но нам, остальным, предстояло прожить тут еще очень долго.

Мона почти не открывала рот во время нашего первого семейного ужина. Собственно, все мы сидели молча, пока она неодобрительным взглядом рассматривала нас. Лонни и Салли даже не ели, а просто гоняли еду по тарелке.

Когда отец проглотил последний кусок, Мона сказала нам, что пора убирать со стола.

— У меня заготовлены наказания за все ваши проступки, — заявила она, пока мы носили тарелки в раковину. — Вы как беспризорники, которых воспитывали в приюте. Но вскоре это изменится.

На следующий день после того, как Мона переехала к нам, она собрала меня, Сэма и Салли на кухне.

— Хочу вам кое-что показать.

На стене возле холодильника она прикрепила большой лист белого ватмана с нашими именами, выведенными красным фломастером.

— Здесь я буду записывать наказания и их даты. Список обновляется ежедневно.

На следующее утро Мона снова вызвала нас на кухню. Под именем Сэма на листе наказаний было написано: «Не почистил зубы — прием рыбьего жира». Сэму пришлось проглотить большую ложку этой дряни. Рыбий жир походил на машинное масло и вонял мокрой псиной.

Оставшуюся часть лета правила Моны множились, как и наказания, включавшие, к примеру, мытье рта хозяйственным мылом за неповиновение, порку от отца за то, что мы не называем Мону мамой, или стояние в углу за пререкания.

В день начала занятий в школе Мона вошла к нам в спальню, когда пора было ложиться. Она посмотрела на Сэма и сказала:

— Ты тупой. Ты не вынес мусор, поэтому будешь спать с ним. Может, в следующий раз не забудешь.

Следом за ней появился отец с металлическим мусорным баком, обычно стоявшим на улице у порога.

— Ложись в постель, Сэм, — скомандовал он.

Мой брат отвернул плед и забрался под одеяло. Сначала он рассмеялся, когда отец снял крышку с бака, но тот резким движением вывалил брату на постель кофейную гущу, яичную скорлупу, жир со сковородок, картофельные очистки, мясные обрезки и грязные салфетки. Вонючая серая жижа со дна бака полилась на простыню. Смех Сэма оборвался.

Я стиснул зубы при виде такого унижения. Гнев во мне был сильнее, чем любые другие чувства, которые я до этого испытывал. Как они могли придумать такое отвратительное наказание? Мона что, садистка?

Она ткнула в меня пальцем:

— Теперь твоя очередь. В прошлую ночь ты заснул в рубашке, поэтому завтра идешь в школу в пижаме. Тогда в следующий раз не забудешь переодеться перед сном.

Отец поглядел на Мону и улыбнулся.

— Правильно! Только так их и можно приучить к порядку, — хохотнул он.

Они вышли из нашей спальни, довольные тем, как исполнили свои родительские обязанности.

Гнев, кипевший внутри, не давал мне уснуть всю ночь. Сэм тоже не спал, ворочаясь в груде отбросов. Пахучая жидкость пропитала его постельное белье и пижаму и начала капать с постели на плитчатый пол. Утром, увидев и унюхав моего брата, выбирающегося из мусора, я едва не заплакал.

Сэм принял душ, но от вони избавиться не смог. Мона потребовала, чтобы перед уходом в школу мы прибрали в спальне, как будто сами во всем виноваты, но запах никуда не делся. Пока мы с Сэмом отстирывали в ванной его постельное белье, Мона отвела Салли в кухню и остригла ее длинные волосы почти под ноль. Потом она устроила целое представление, заменив платьица Салли на мальчишескую одежду, в основном джинсы и футболки, и лишив ее всех девчачьих вещей. У Лонни отвалилась челюсть, когда она увидела семилетнюю Салли, превратившуюся фактически в третьего младшего брата.

Меньше всего в тот день меня беспокоило то, что пришлось идти в школу в пижаме. Сэму досталось куда хуже.

На следующей неделе Мона передала мне письмо, адресованное мисс Брезине, моей классной руководительнице. После занятий та прочитала его мне:

Уважаемая мисс Брезина!

Теперь я буду воспитывать детей Кроу, обеспечивая им христианское наставление и дисциплину, которых им так не хватало. Не могли бы вы мне сообщить, какие проблемы у Дэвида с поведением, чтобы я обратила на них внимание? Из того, что мне уже известно, я делаю вывод, что он нуждается в строгом руководстве. Жду вашего ответа.

Искренне ваша,

Миссис Кроу.

— Тебе надо радоваться, Дэвид, — сказала мисс Брезина, легонько касаясь моей руки. — Я напишу миссис Кроу письмо.

Ничего не могло быть хуже, чем рассказ строгой учительницы-францисканки о моем поведении. Правда, я надеялся, что она не станет расписывать все мои прегрешения.

На следующий день мисс Брезина с лучезарной улыбкой протянула мне конверт, адресованный Моне и отцу.

— Сейчас ты можешь со мной не согласиться, — сказала она, — но в будущем это спасет тебя от кучи неприятностей. Твой отец и мачеха помогут тебе преодолеть серьезные проблемы с поведением. Я рада, что сыграю в этом определенную роль. Пожалуйста, передай им это письмо и завтра верни корешок с отметкой о получении.

Когда мисс Брезина вышла из класса, я разорвал конверт и прочел:

Дорогая миссис Кроу!

Я переговорила с учителями Дэвида и с большим сожалением сообщаю вам, что он постоянно получает выговоры за плохое поведение. Учителя и раньше жаловались на него, но мистер Кроу никак не реагировал. Я давно ждала этого дня. Господь благословит вас и мистера Кроу за этот шаг. Пожалуйста, подпишите корешок о получении и сообщите, когда сможете прийти в школу для беседы. Нам нужно многое обсудить.

С наилучшими пожеланиями,

Мисс Констанс Брезина.

Нельзя было допустить, чтобы это письмо попало в руки к Моне, поэтому я подделал отцовскую подпись с помощью техники, которой он сам меня когда-то научил. Еще со времен Гэллапа я подделывал его подписи на своих аттестатах и письмах из школы, прикладывая их к стеклу и обводя буквы шариковой ручкой. Я видел, как он сам это делал — много раз. Подделка получалась такой похожей, что даже отец вряд ли заметил бы разницу.

На следующее утро я протянул учительнице подписанный корешок.

Она взглянула на него и удивленно приподняла брови.

— Твой отец подписал письмо, но тут нет никаких комментариев от него или от миссис Кроу. Я думала, они попросят о беседе, чтобы мы вместе обсудили твое поведение.

— Отец подписался и сказал, чтобы я вел себя хорошо, — спокойно ответил я.

И это бы сработало, если бы я не решил отомстить — просто не удержался.

На следующее утро я явился в школу пораньше и принес с собой тюбик клея для дерева, позаимствованный из отцовской машины. Я осторожно намазал им сиденье стула мисс Брезины и подождал, пока она усядется и начнет утреннюю перекличку. Она просидела на стуле несколько минут, вызывая всех по фамилиям и раздавая задания на день, а потом попыталась оторвать от сиденья свой массивный зад.

Но стул приподнялся вместе с ней, и рвущаяся ткань платья издала протяжный треск. Мисс Брезина стала поворачиваться, как корова на льду, и стул последовал за ней.

Весь класс захохотал. Даже Гилберт усмехнулся и показал мне поднятые большие пальцы. Мисс Брезине не пришлось спрашивать, кто это сделал. Она оторвала от себя стул, подхватила оторванный подол платья пухлой рукой, а второй вцепилась мне в локоть.

— Я знаю, что мистер и миссис Кроу не читали того письма, что я передала через тебя. Я позвоню миссис Кроу и все ей расскажу, включая твою сегодняшнюю выходку. По-твоему, это очень смешно?

Именно так я и думал — и мои одноклассники тоже. Когда я зашел в столовую, Генри крутился между столов, изображая мисс Брезину. Подражая звуку рвущегося платья, он тарахтел губами и клялся, что видел ее голую ляжку — как у бронтозавра.

Мисс Брезина наверняка собиралась нажаловаться Моне, но я решил больше об этом не думать. Все равно Мона не в силах сделать нашу жизнь еще хуже. К тому же отец наверняка оценит, как ловко я подделал его подпись.

В тот вечер я, зайдя в кухню, обнаружил на ватмане две новые записи: «подделка письма» и «платье Брезины».

Мона застала меня разглядывающим их.

— Мы с твоим отцом не получили письма от мисс Брезины. Сегодня днем она занесла мне его самолично в госпиталь и рассказала, что ты натворил. У тебя есть объяснение?

Я хотел сказать, что ненавижу ее и ее фашистские правила и что буду пользоваться любой возможностью, чтобы посмеяться над идиотами в Форт-Дефайнс, включая ее, но промолчал.

За ужином Мона положила письмо отцу на тарелку. Он уже слышал о том, что я натворил днем. Отец поднял письмо в воздух и стал рассматривать идеально подделанную подпись.

— Ты был бы чертовски хорошим фальшивомонетчиком!

Он широко улыбнулся, бросая на меня взгляд из-за листа бумаги.

— Даже ребята в Сан-Квентине могли бы у тебя поучиться.

Он положил письмо обратно на стол.

— И какая рожа была у этой старой жабы, когда она поняла, что ты приклеил ей задницу к стулу?

Я медленно приподнялся, придерживая руками стул, и изобразил неловкое движение мисс Брезины и возмущенное выражение на ее лице. Как Генри, я фыркнул сквозь сжатые губы, имитируя звук рвущегося платья. Мы с отцом рассмеялись — он даже громче, чем я.

Мона, игнорируя отца, сверлила меня взглядом.

— То, что ты сегодня натворил, непростительно, — заявила она. — Бедняжка пыталась просто тебе помочь.

Я сел обратно, все еще хихикая.

— Я знал, что отец не станет ругаться. Раньше он никогда не обращал на такое внимания.

Возмущенно ахнув, Мона подскочила, костистыми пальцами ухватила меня за плечо и поволокла к ватману на кухне.

— Следующие два месяца ты под домашним арестом! Никаких отлучек, кроме как на развоз газет. Ты заплатишь мисс Брезине за порванное платье из своих чаевых и извинишься перед всем классом.

Но прилюдное извинение стало лишь еще одним поводом повеселиться, потому что все вспомнили, как смешно мисс Брезина выглядела в тот момент, и сидели, едва сдерживая смех. Главное было, чтобы не расхохотался Генри, потому что я всегда заражался от него, но он справился.

Моя ненависть к Моне росла. В приступе ярости я сунул ей в сумочку «вишневую бомбу», когда она сама была в ванной. Отец с Моной кинулись в спальню и обнаружили там облако черного дыма и коричнево-белые конфетти, в которые превратились ее сигареты «Бенсон и Хеджес». У отца тут же выпучились глаза, он выдернул из штанов ремень и по коридору поволок меня в мою спальню.

— Какого черта ты устроил? — орал он.

— Это вышло случайно!

— Случайно? Не смей мне врать! И не надо тут умолять, выворачиваться и плакать, ты, мелкий ублюдок! Я все дерьмо из тебя сейчас выбью!

Отец изо всей силы принялся лупить меня по ягодицам и ляжкам. Он махал и махал ремнем, пока не устал — похоже, та порка была рекордной. Ниже пояса у меня не осталось живого места.

Но боль меня не остановила. Я тут же начал обдумывать, как снова напакостить ей, чтобы не попасться. Кидать ей в сумочку «вишневую бомбу» было глупо. Эмоции взяли надо мной верх.

— Терстон, я знаю, что ты против телесных наказаний, — говорила потом Мона отцу, — но только так можно сделать твоего сына сознательным взрослым человеком. В будущем он скажет тебе спасибо.

Моне нравилось, когда отец, по ее наущению, выплескивал свою агрессию, избивая нас. Я ненавидел ее всей душой, и с каждым днем эта ненависть становилась все сильнее.

Глава 33

Я старался с пользой провести тот единственный драгоценный час, остававшийся у меня после развоза газет, до того, как Мона возвращалась домой. Как-то раз я притормозил у дома Ричарда Коница, моего друга, который жил с родителями и восемью братьями и сестрами возле здания почты.

Его отец, почтмейстер, пригласил меня вступить в клуб 4-Н, который он устроил у себя на заднем дворе, и записал в бейсбольную команду Детской лиги, которую тренировал. Наш первый клубный проект был посвящен разведению овец. Когда я рассказал ему про домашний арест, мистер Кониц ответил:

— Я оставлю тебе овцу, которую ты будешь кормить, причесывать и стричь у нас на заднем дворе, пока твоих родителей нет дома. Выручка от ее продажи достанется тебе.

Час пролетал очень быстро — казалось, будто прошло всего пять минут. Я едва мог дождаться следующего дня. Когда я или дети Коницев делали какую-нибудь ошибку, мистер и миссис Кониц не кричали, не дрались и не придумывали садистских наказаний. Они просто неодобрительно смотрели на нас своими ласковыми темными глазами. Мне хотелось им угодить, ведь они действовали исключительно в наших интересах.

Когда я хорошо справлялся, например, с каким-нибудь ударом, лицо мистера Коница озарялось улыбкой. Со временем я узнал от Ричарда, что его отец сражался с японцами на Тихом океане и даже участвовал в битве за Гуадал-канал, но сам он об этом никогда не говорил. Он не любил хвастаться — полная противоположность моего отца.

Миссис Кониц тоже была ко мне очень добра. Как-то вечером она отвела меня в сторону и положила руки на плечи.

— Если ты пообещаешь не озорничать — а я знаю, ты это можешь, — то обязательно приходи к нам домой, если вдруг тебе некуда будет пойти.

Похоже, Ричард рассказал родителям о наказаниях, которые придумывали для меня дома. Впервые в жизни я осознал, что такое семья. Коницы были бедны и не были идеальны, но они любили друг друга так, как Эвелин любила меня. У меня становилось легко на душе, стоило мне завидеть кого-то из них, неважно, в школе или на улице.

Я продолжал потихоньку наведываться к своему другу в течение нескольких дней. Потом, как-то вечером, Мона пораньше пришла с работы и увидела, что меня нет. Как только я появился на пороге, она заявила:

— Я знаю, что ты прибежал от Коницев. Тебе запрещено видеться с кем-либо, включая их. Ты можешь отлучаться только в школу и на развоз газет.

Она оскалила зубы, как бродячие псы в Болотном поселке.

— Я заставлю тебя слушаться!

— Никогда! Ни за что!

Я бросился по коридору к себе в спальню.

На следующее утро я стащил у отца спички, которые он хранил вместе со своей трубкой «Принц Альберт», и принес в школу две «вишневые бомбы». На уроке химии мистер Треба, наш учитель, показал нам пробирку с ртутью и сказал:

— Эта прекрасная серебристая жидкость очень дорогостоящая и опасная. Обращайтесь с ней осторожно.

Никто не видел, как я подпалил запал и швырнул «вишневую бомбу» к ногам мистера Требы. Она упала возле его ботинок, и БУМ! Руки его дернулись вверх, пробирка взлетела в воздух. Она разбилась об пол, и жидкая ртуть шариками раскатилась по линолеуму. Мистер Треба застонал и упал на колени, пытаясь ее собрать, но ртуть просачивалась у него сквозь пальцы, словно вода на раскаленной сковороде.

— Кто это сделал? — закричал он.

Весь класс задержал дыхание. Он поднялся и подошел ко мне.

— Выворачивай карманы!

Мистер Треба вытряхнул оставшиеся спички и мою запасную «вишневую бомбу» к себе на стол.

— Сейчас мы с вами пойдем к директору, мистер Кроу, — заявил он, хватая меня за шею и волоча к дверям.

— Ты хоть представляешь, какая ртуть дорогая и насколько она ядовита?

У меня перед глазами промелькнули разъяренное лицо Моны и пульсирующая вена у отца на лбу.

— Пожалуйста, не надо к директору! Я все соберу! Честное слово, я больше так не буду!

— Поздно извиняться, придурок!

В директорском кабинете мистер Ли велел мне сесть.

— Я сейчас же позвоню миссис Кроу, и мы вместе разберемся, почему ты выкидываешь такие штуки, — прошипел он, и мне показалось, что директор готов меня ударить.

Мистер Треба стоял, сложив руки на груди, и ухмылялся.

— Миссис Кроу, это мистер Ли, директор школы. Сегодня Дэвид совершил очень тяжелый проступок. На завтра я планирую встречу с вами и мистером Кроу у себя в кабинете. То, что он натворил, действительно серьезно, и это лучше обсудить лично.

В тот вечер новых записей на ватмане не появилось — Мона собиралась принять решение после встречи с директором. Отец за ужином хохотал, когда я изображал, как мистер Треба, стоя на четвереньках, гонялся по полу за ртутью. Мона стреляла в меня угрожающими взглядами, но никак не комментировала происшедшее.

На следующее утро сразу после переклички мистер Ли вызвал меня к себе. Когда я явился к нему в кабинет, Мона уже сидела на диване, держа на коленях блокнот с логотипом индейского госпиталя Форт-Дефайнс. На ней была форма военной медсестры — белое платье с лейтенантскими погонами. Рядом с Моной уселась мисс Брезина, державшая в руках коричневую картонную папку с надписью «Дэвид Кроу» большими черными буквами. Она красовалась в новенькой юбке, выглаженной и чистой, купленной, судя по всему, на мои деньги. Мистер Ли велел мне сесть на стул напротив дивана.

Отец, верный себе, на разговор не явился, предоставив Моне отдуваться за всю семью Кроу.

Мисс Брезина протянула папку мистеру Ли.

— Миссис Кроу, — начал он, — мне хотелось бы обсудить с вами проблемы Дэвида с поведением, хотя мы, конечно, затронем лишь вершину айсберга.

Мона устремила на него немигающий взгляд своих холодных зеленых глаз. На меня она даже не посмотрела.

— Дэвид, что произошло на уроке химии вчера? — спросил мистер Ли.

— Я не знал, что мистер Треба уронит ртуть, — ответил я, все еще надеясь на пощаду.

— А что, по-твоему, должно было случиться?

— Я думал, он посмеется.

— Ты же помнишь про платье мисс Брезины, да?

— Да. Я заплатил за него и извинился.

Мисс Брезина заерзала, оправляя юбку, и потесней сдвинула колени.

— Многие учителя жаловались, что им что-то подбрасывали в сумки, что у них пропадали вещи и документы и что кто-то исправлял оценки. Мистер Джексон видел, как ты ткнул Вилли головой в землю, когда он делал отжимания. Почему ты так поступил?

— Я хотел отплатить ему. Он вечно выдавливает себе на голову целый тюбик бриолина, вот я и хотел посмотреть, как к нему прилипнет песок. Все смеялись.

— Но за что ты хотел отплатить?

— Вилли с тремя другими мальчишками повалили меня на муравейник.

— Тебе надо было сказать об этом учителю. Мы бы переговорили с Вилли и с другими мальчиками.

Что за идиот! Он же знает, какие правила тут, в резервации! Выживешь ты или нет, зависит от умения держать язык за зубами.

— Мистер Брэди сказал, что на уроке ты выкрикивал плохие слова на языке навахо. Кто тебя им научил?

— Мальчики навахо сказали, что будет смешно, если я произнесу их в классе.

— И ты им поверил?

Я кивнул и улыбнулся.

Мона подвигала плечами. До этого она сидела застывшая, словно манекен.

— Назови нам имена тех, кто тебя подговорил, — потребовал мистер Ли, держа наготове ручку, чтобы записывать.

— Я не помню.

Генри потратил много часов, чтобы добиться от меня правильного произношения. Мой приятель Джим хохотал во весь голос, пока мы тренировались, отчего нам было еще веселей.

Мистер Ли секунду глядел на меня, прежде чем вернуться к папке.

— Ты склеил Джо страницы в альбоме для эскизов, уничтожив его прекрасные рисунки за целый год.

Я очень гордился, что разделался-таки с этим гаденышем.

— Джо получил по заслугам. Он — один из тех мальчишек, что держали меня на муравейнике. И он много раз бил меня по пути домой, когда мы жили в Болотном поселке.

— Ты бросил большую петарду в туалет, смыв оттуда воду, и взорвал унитаз. Вода расплескалась повсюду. Было задымление, а унитаз пришлось менять.

О да, я удачно выбрал момент! Я тогда смеялся до слез. Всем в школе понравилось.

— Тебя попросили в письменной форме извиниться за то, что ты приклеил классный журнал мистера Аллена к его столу. Вместо этого ты написал про… — он заглянул в папку, — детей из трейлеров и хоганов, банды, пистолеты, стаи бродячих собак, Болотный поселок, тупых белых учителей и нечестных учителей-навахо. Да еще и насмехался над пьяницами.

Мона склонилась ко мне, скрежеща зубами. Мне показалось, что из ушей у нее идет пар. Но все, что я написал, было правдой — до последнего слова.

— Дэвид, тебе надо изменить свое поведение, и как можно быстрее.

Мистер Ли захлопнул папку.

— Мистер Аллен считает, что ты ведешь себя так, потому что твой отец недавно женился на миссис Кроу.

О да, и все мы ее ненавидим! Сэм не смеялся с тех пор, как они вывалили на него отбросы, а Салли — после того, как ее остригли, словно овцу. Лонни считает дни, как до освобождения из тюрьмы. За что отец так поступил с нами?

Мона поднялась с дивана и затолкала блокнот себе в сумку.

— Я обещаю, что проблем больше не будет. Мы с отцом Дэвида об этом позаботимся.

За ужином в тот вечер Мона и отец игнорировали меня. Пока мы убирали со стола, Мона написала на ватмане мое имя и наказание: «Домашний арест без отлучек. Никакие занятия не разрешаются».

Но развозить газеты она мне не запретила. Мона воспринимала развоз как работу. Знай она, что только благодаря этим поездкам я еще сохраняю здравый рассудок, я немедленно лишился бы их. Больше ей нечего было у меня отобрать — кроме разве что жизни.

Наступил момент поднять ставки.

Глава 34

Каждый вечер в девять часов свет в наших спальнях выключался. Когда Мона заходила проверить, спим мы или нет, то заглядывала к Сэму на нижний ярус, но ко мне, на верхний, заглянуть без стремянки не могла. Просидев под домашним арестом с неделю, я ночью выбрался из дома и при свете полной луны покатил на велосипеде к Болотному поселку. Желание сбежать перевесило во мне предчувствие опасности.

На подъезде к нашему прежнему месту жительства я заметил Джо и Вилли, двух мальчишек, о которых упоминал мистер Ли на той беседе.

Джо сливал бензин из грузовика, припаркованного на Седьмой улице, а Вилли тем временем разрисовывал его борта граффити.

— Хорошо проводите время? — спросил я, подрулив к ним на своем «Стингрее».

— Вали домой, Гаагии, — ответил Вилли. — Тебе тут нечего делать.

Джо прокашлялся и сплюнул.

— А то не поздоровится!

— Я хочу с вами, парни. Буду делать то, что и вы.

Они расхохотались и перекинулись парой слов на навахо.

— Ну ладно, пошли, — сказал Вилли.

Я бросил велосипед на углу Восьмой улицы, и мы пошагали по краю оврага к одинокому хогану, у дверей которого валялись бутылки из-под виски и вина.

— Там живет старый Язза, — сказал Джо. — Вдовец, злобный, как черт. Никто его не любит. Ты над ним пошутишь.

Вилли набрал мелких яблок, нападавших с дерева-дичка, и сложил их в кучку на расстоянии примерно десяти футов от входа в хоган, затянутого по традиции овечьей шкурой.

— Бросай в дверь! Смотри, не промахнись.

Это оказалось просто. Размахнувшись, как Уайти Форд, я швырнул спелое яблоко в туго натянутую кожу, и в воздухе раздался громкий шлепок.

Потом из хогана послышался голос:

— Плохие мальчишки. Плохие. Уходить отсюда.

На пороге появился мистер Язза с дробовиком в руках. Он выкрикнул на навахо нечто, напоминавшее воинственный клич.

— Больше сюда не ходить, а то я перестрелять вы все!

Мы втроем рассмеялись и кинулись бежать.

— Увидимся завтра ночью, Гаагии, — бросил мне Джо на прощанье.

Сердце у меня забилось быстрее. Он позвал меня назад!

— Окей.

Я вернулся к своему велосипеду и покатил домой, надеясь, что на завтра у них запланировано что-нибудь интересное.

Следующей ночью я снова сбежал из дома. Вилли и Джо ждали меня.

— Пошли назад к хогану Язза, — сказал Вилли. — Снова будешь кидаться яблоками в дверь.

По дороге меня одолевали нехорошие предчувствия. Когда мы добрались, Джо сложил яблоки в кучу совсем близко от входа. Луна светила по-прежнему ярко, и я мог легко различить очертания затянутой кожей двери.

— Кидай все, — шепнул Вилли, отступая от меня на пару шагов.

— Мистер Язза сказал, что будет стрелять, — напомнил я им. — Похоже, это было всерьез.

— Да не трусь ты! Он же пьяный.

Джо хитро мне улыбнулся.

— Не будет он стрелять. Даже прицелиться не сможет. Давай, Гаагии!

С этими словами он протянул мне яблоко.

— Язза никуда не может попасть, — добавил Вилли, но отступил назад еще немного.

Конечно, мне следовало уйти, но ведь это был мой шанс стать одним из них! Первые три яблока громко ударили о кожу: шлеп-шлеп-шлеп! Четвертое попало прямо в грудь мистеру Язза, который выскочил на крыльцо, целясь в меня из дробовика.

Я развернулся, чтобы бежать.

По щелчку затвора я отпрыгнул вправо, и тут раздались два выстрела, ударившие меня в левую сторону тела, отчего я буквально подлетел в воздух, а потом рухнул на землю, хватая ртом воздух. Мой зад вспыхнул адской болью. Ягодица и бедро горели; заряд прорвал и джинсы, и трусы, и кожу. В ушах у меня звенело, как в тот раз, когда у нас взорвалась духовка вместе с запеканкой.

— Больше не возвращаться! Никогда!

Мистер Язза напрасно беспокоился: я и подняться-то не мог. Тем не менее мне пришлось кое-как встать на ноги; левую я волочил за собой, пока она висела мертвым грузом. Вилли и Джо куда-то скрылись.

По моим ощущениям, прошло несколько часов, пока я дотащился до своего велосипеда, брошенного на Восьмой улице. Боль отдавалась по всему телу. Забравшись на сиденье, я вскрикнул, потому что сесть не смог. Всю дорогу до дома я проделал стоя.

Добравшись до квартиры, я прокрался в ванную и стащил с себя обрывки джинсов и белья. Кровь закапала на покрытый линолеумом пол. Я посмотрел на свои раны в зеркале и громко застонал. Левая половина выглядела так, будто по ней прошлись теркой для сыра.

Я налил ванну, надеясь, что вода утишит боль. Но стоило коже соприкоснуться с горячей водой, как все мое тело выгнулось, словно от удара током, и я вскрикнул. Соль, кровь и обрывки плоти поднялись на поверхность и поплыли по воде. Перевернувшись на правый бок, я вцепился в край ванны и оглядел свою левую ягодицу и бедро, в полном ужасе от этого зрелища.

Отец и Мона заворочались у себя в спальне. Лонни и Салли что-то забормотали. Сэм подбежал к ванной, распахнул дверь и охнул.

— Черт побери, — прорычал отец, обращаясь к Моне. — Что эти мелкие ублюдки еще натворили?

Он протопал по коридору и появился на пороге, в майке без рукавов и боксерских трусах. Вокруг запястья у него был обмотан ремень, пряжка которого угрожающе свисала вниз. Он оттолкнул Сэма и захлопнул дверь. Поглядев на меня, отец на мгновение как-то странно притих, а потом плюхнулся на унитаз и размотал ремень с руки.

— Что с тобой случилось? Тут повсюду кровь. От твоих джинсов ничего не осталось — да и от задницы тоже, как я погляжу.

Я все выложил ему, перемежая свой рассказ громкими стонами.

— Ну и придурки, — буркнул отец. — Вы что, не поняли, что если он грозит вас перестрелять, то, наверное, так и сделает? Идиоты. Будь это настоящая пуля, тебя уже не было бы в живых. Откуда ты знал, что он зарядил дробовик солью?

— Я и не знал. Просто хотел, чтобы Вилли и Джо позволили мне дружить с ними.

— И зачем они тебе? Я вот никогда ни к кому не прибивался, и мне никого было не надо.

— Я хотел им понравиться.

Слезы лились у меня по щекам, и не от боли, а от мысли о том, до чего я дошел, лишь бы заслужить их одобрение.

— Мне надо было что-то сделать! Ты позволил Моне лишить меня всего. Я ненавижу свою жизнь! Мне все равно, что со мной будет.

Отец уронил подбородок на грудь и забормотал себе под нос; глаза его блуждали. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня, кивая головой.

— Я понимаю, — сказал он. — Ты готов на все, лишь бы чувствовать себя человеком. Я тобой горжусь. Когда я был в Сан-Квентине и впервые вышел во двор, один говнюк, сидевший пожизненно, решил испытать меня. Хотел сделать своим прихвостнем. Мерзкий сукин сын! Он спросил, женат ли я и из какого я штата. Я тогда был наивный — сказал, что мы с женой оба из Техаса. И тут он своим отвратным голоском заявил, что перетрахал всех баб в Техасе и дыры у них были пошире любого окна — потому что все они шлюхи.

Отец сжал правую руку в кулак и ударил им по ладони левой.

— Я ему так заехал в челюсть, что он свалился на землю. Тогда я прыгнул на него и стал лупить головой о бетон. У него зубы полетели в разные стороны. Все лицо превратилось в кровавую кашу.

— Ты его убил? — тихонько спросил я.

— Еще три секунды, и убил бы, но двое его дружков меня оттащили. Один сказал мне потихоньку оттуда уходить, а второй дал носовой платок. Другие парни сбились в группки, я стал переходить от одной к другой и постепенно затесался в толпу, так что меня уже нельзя было поймать.

Вода в ванне остыла, и я выдернул пробку пальцами ноги, чтобы ее слить.

— А тот человек потом не преследовал тебя?

— Нет. Никогда. По тюремному кодексу все было честно — он бросил мне вызов, и я победил. В Большом Доме никому нельзя позволять взять над тобой верх, иначе должен будешь ему подчиняться. Но его дружки меня предупредили, что, если я еще что-то такое вытворю, они меня толкнут на полосу безопасности и охранник с башни пристрелит меня в два счета. Мне было все равно. Я сделал то, что посчитал нужным. Я прошел испытание. Я всем дал понять, чего стою, и больше ко мне никто не лез.

Остатки воды с чмокающим звуком всосались в сливное отверстие, и я, обернувшись, увидел самую ужасную в истории решетку слива.

— Больше никакого домашнего ареста, — объявил отец, вставая. — Ты это заслужил. Можешь покупать конфеты на индейском рынке, ходить к Коницам, заниматься спортом, ездить со всей семьей в Гэллап по выходным и ужинать вместе с нами. Я скажу Моне — наказание отменяется. Мне все равно, что ты делаешь, если это не касается меня. Она устанавливает правила в доме. Но за его пределами ты решаешь сам. Ты — крутой парень.

Улыбнувшись, он потряс головой и ласково поглядел на меня. Такого взгляда я не видел у него давным-давно.

— Ну и месиво! Попался ты, конечно, дружище. Давай отмывай ванну и ложись в постель. Придется купить тебе новые джинсы и белье.

Прошла почти неделя, прежде чем я окреп настолько, чтобы вернуться в школу. Генри приветствовал меня, как героя-победителя. Благодаря Джо и Вилли все знали, что со мной произошло.

Перед дверями класса меня уже дожидались восхищенные мальчишки.

— Пошли посмотрим, как Гаагии прострелили зад, — сказал им Генри, волоча меня в туалет и спуская на мне штаны. Все заохали и заахали.

Из всех моих дурацких выходок эта принесла больше всего дивидендов. Для отца я в каком-то смысле прошел проверку и показал себя. Я снова был себе хозяином — значит, оно того стоило. Выстрел мистера Яззы послужил мне во благо, хотя едва меня не убил.

Глава 35

Поздним вечером в следующем январе я, вернувшись с развоза газет, поспешил на кухню, чтобы согреться. У меня замерзло все: руки, нос, ноги — кажется, даже ресницы.

Зимой на Форт-Дефайнс налетали снежные бури, а температура могла упасть ниже двадцати градусов мороза и держаться так несколько дней. В хоганах круглосуточно топились очаги, и по склонам каньона Бонито поднимался дым. Лошади стоя замерзали насмерть, порой привязанные к оградам. Даже бродячих собак не было видно. Проезжая с отцом мимо «Навахо Инн», мы видели новых и новых «ледышек», валяющихся на земле; их мертвые пустые глаза смотрели на нас с посиневших лиц.

Мона приказала мне отдать ей деньги за развоз и пересчитала их.

— Не хватает пяти долларов.

Она прищурила свои жестокие маленькие глаза.

— Если ты их прячешь, то сейчас же давай сюда.

— Наверное, я потерял пятидолларовую бумажку, — ответил я. — Я не знал, что ее нету.

— Ну, тогда тебе лучше ее найти, потому что ты не войдешь в дом, пока не принесешь деньги.

Она подошла к ватману и написала: «Потерял $5 из денег за доставку газет». Графа «наказание» осталась свободной.

Я ткнул пальцем в прогноз погоды на последней странице «Гэллап Индепендент».

— Сегодня ночью будет минус тридцать. Я замерзну до смерти.

— Чушь. Вон!

Отец стоял у нее за спиной, не говоря ни слова. Он тоже указал мне пальцем на дверь.

Как я смогу отыскать деньги в темноте?

— Но…

Мона вытолкнула меня наружу.

Бредя по улице с низко опущенной головой, чтобы защитить лицо от колючего ветра, я увидел впереди ярко сияющие огни. Индейский госпиталь Форт-Дефайнс возвышался надо мной словно каменный монумент за пеленой снежинок. Я подбежал к боковому входу. Первые две двери были заперты, и я уже начал паниковать, но дверь в поликлинику оказалась открыта. Прием в поликлинике заканчивался в пять, и ее, похоже, просто забыли запереть.

В хорошо освещенном коридоре я заметил каталку для пациентов. Добравшись до выключателя, я погасил флуоресцентные лампы, вскарабкался на каталку и свернулся клубком под теплым одеялом. Дрожь наконец-то унялась. Правда, ног я не чувствовал еще долго.

В помещении не раздавалось ни звука. Мона работала в поликлинике, поэтому мне надо было убраться до открытия, то есть до восьми утра. Пока же я был в безопасности. Свободный от Моны и отца на целую ночь, я расслабился и крепко заснул, представляя себя узником, сбежавшим из фашистского концлагеря.

Мне показалось, что прошла всего пара минут до того, как я проснулся в сером свете следующего утра. Одежда моя была сырой, но теплой, ужасно хотелось есть. Большие часы на стене показывали половину восьмого. Я спрыгнул с каталки и выскочил на холод.

Добравшись до нашей улицы, я спрятался за домом напротив. Пару минут спустя Мона отправилась на работу. Как только она ушла, я пробрался к нам во двор и скорчился за сараем. Следующим вышел отец, и я смог проскользнуть через заднюю дверь на кухню.

Сэм сидел за столом, доедая кукурузные хлопья. Лонни и Салли уже уехали в школу. У нас было не больше двадцати минут до приезда школьного автобуса.

— Где же ты ночевал? — спросил он.

Я налил молока в миску с хлопьями и рассказал ему про поликлинику. Графа с наказаниями на ватмане по-прежнему была пустой. Мона написала только: «Деньги необходимо вернуть».

— Мона говорит, ты должен вернуть деньги, а до того не получишь еды. И каждый вечер ты должен мыть посуду и убирать, когда все остальные поужинают.

К счастью для меня, моя злобная мачеха не знала, что я дружу с мистером Эшкрофтом с индейского рынка. Он позволял мне оставлять лишние экземпляры газет для его клиентов. Такой побочный доход позволял мне покупать шоколадки и леденцы и иметь карманные деньги. Иногда я выручал по доллару в день, так что пятерку рассчитывал вернуть Моне очень быстро.

Не зная о моем плане, Мона постоянно напоминала мне про деньги, обзывая тупым и безответственным. В субботу утром, не совладав с собой, я обругал ее. Отец тут же ударил меня по лицу и велел садиться в машину — мы едем по делам.

— У Моны есть все основания тебя наказать, — сказал он, когда мы отъехали от дома на его седане, чтобы в очередной раз поживиться из закромов Богатого Дядюшки Игги. — На те деньги, что ты потерял, моя семья могла бы питаться целую неделю. А ты ведешь себя так, словно это какая-то мелочь.

— И что, пускай я замерзну до смерти? Это же несправедливо!

— Придумай что-нибудь! Наверняка есть те, кто пустил бы тебя переночевать. Те же Коницы. Черт, да ты мог бы половину Форт-Дефайнс привлечь на свою сторону. Несправедливо? Не надо говорить мне о несправедливости! Я тысячу раз едва не замерз до смерти и полжизни проходил голодный. Попробовал бы ты пожить в ржавой машине или под мостом! Особенно зимой. Ты понятия не имеешь, в каких условиях я вырос. И не представляешь, через что прошел в тюрьме. Да у тебя не жизнь, а сказка!

Так отец всегда оправдывал свою жестокость. Грудь его начала раздуваться — он явно собирался продолжить. Я прислонился к двери и приготовился к долгому дню, когда мне надо будет стоять на стреме, высматривая полицию или озабоченных граждан, которые могли бы донести на нас. Зимой мимо проезжало меньше машин и грузовиков, так что следить было легче, если только отец не глушил мотор и я не сидел в промерзающем салоне.

Несмотря на женитьбу отца на Моне, наши с ним еженедельные вылазки продолжались. Насколько я знал, она не задавала на этот счет вопросов, даже если мы возвращались очень поздно. Думаю, Мона была в курсе того, что мы делаем. Отец спокойно проносил в дом краденые инструменты, но она делала вид, что не замечает их.

Отец ткнул меня в плечо кулаком:

— Ты представить не можешь, что крутится у человека в голове, когда автобус везет его в тюрьму. Это называют «дизель-туром».

Глаза у него выпучились, вена запульсировала на лбу.

Похоже, дело плохо. Как глупо с моей стороны — надо было держать рот на замке. Я его разозлил, а у нас впереди часов двенадцать в машине только сегодня, и завтра еще столько же. Как обычно, я не знал, что отец планирует, но был уверен, что он выместит свою злость на мне.

— Это, наверное, самое тяжелое, — хрипло пробормотал отец. — Осознание того, что все происходит в реальности. Ты будешь просыпаться в Большом Доме бессчетное количество дней подряд. Выхода нет. К этому моменту ты успеваешь забыть ту злость — или что там было у тебя в голове, когда ты совершил преступление, — настолько, что можешь искренне поклясться в своей невиновности. Ты даже начинаешь говорить в безличной форме, не «я совершил преступление», а «преступление было совершено». Но это уже не имеет значения — даже если ты просто восстановил справедливость.

Несколько миль мы проехали в молчании. Потом отец закричал:

— Ты слушаешь, парень, а? Ты должен знать, как выжить в этом мире. Сейчас ты стоишь на стреме, но должен усвоить все, чему я тебя научу, чтобы выкручиваться в одиночку.

— Да, папа.

Надо было как-то его успокоить. Иначе дальше последует подзатыльник — а то и что похуже. Но я должен был одновременно следить за дорогой, чтобы нас с ним не поймали. Иногда мне приходила в голову мысль, что мы с ним можем оказаться в одной тюремной ка- мере.

— Когда вылезаешь из автобуса у дверей тюрьмы, твоя жизнь, какой она была, заканчивается. Тебя запирают в клетке шесть на десять футов. С сокамерником. И он уже там, на верхней койке.

Мысли в голове у меня так и крутились: что сделать, чтобы отец сменил тему? Это напоминало рулетку: надо было что-то сказать или спросить его о чем-то так, чтобы он не понял, что им манипулируют, потому что тогда отец разозлится еще сильнее. Но если угадать, ты выиграешь джекпот — из него посыплются разные истории, и отец выложит гораздо больше, чем собирался. А главное, на какое-то время забудет, что разозлился на меня.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, что твой сокамерник натворил что-то похуже, чем ты. И такая же вероятность, что он — закоренелый преступник. При этом он может оказаться тупым — это самая худшая комбинация.

Вот он, мой шанс! Отец никогда о таком не заговаривал.

— А кто был в твоей камере, когда тебя привезли в «Кью»? — выпалил я, боясь что-нибудь добавить, чтобы не спровоцировать нежелательной реакции.

Отец прервался и поглядел на меня.

— Бадди. Бадди Фигейредо. Он был моим первым сокамерником.

Он расхохотался.

— Кстати, о тупицах — он был самым тупым из всех, кого я встретил в тюрьме.

Лицо отца расслабилось, грудь опала. Он протянул руку и потрепал меня по голове.

Джекпот. Я выдохнул с облегчением.

Отец расстегнул верхнюю пуговицу пальто, устроился поудобнее на сиденье и стал рассказывать мне о Джеймсе «Бадди» Фигейредо, который ждал его на верхней койке в камере 1440 восточного блока.

— Его привезли в тюрьму всего пару часов назад, — начал отец. — Он был такой тупой, что сам не сознавал своей тупости. Физиономия детская, и сам коротышка, но очень сильный. И характер просто бешеный.

Преступление Бадди совершил чуть ли не комичное. В конце 1946 года он с тремя своими дядьями ограбил магазин «Сирс энд Робак» в Модесто, Калифорния, совершив самое громкое нападение за всю историю штата. В субботу вечером, накануне Рождества, Бадди позвонил в дверь менеджера «Сирс». Когда его сын-подросток открыл, Бадди и двое дядьев ворвались в дом, а третий остался в машине. Угрозами они принудили менеджера, его жену и двоих сыновей поехать с ними в магазин и отпереть сейф.

Позаимствовав оттуда двадцать три тысячи, грабители связали всю семью, выбежали из магазина и проехали несколько сот миль, всю дорогу распевая песни, в полном восторге от того, что им удалось успешно провернуть дело. Бадди полгода придерживал свою долю, а потом купил на нее дом и открыл бизнес по производству автомобильных чехлов. Мало того, он заделался социалистом.

— Просто неимоверный идиот, — возмущался отец. — Они с женой ходили на все местные мероприятия. Жили на широкую ногу и хвалились, что дядья выделили ему крупную сумму. В общем, привлекали к себе внимание, как могли.

Очень скоро Бадди проговорился о совершенном преступлении своему приятелю, который оказался человеком завистливым и позвонил по горячей линии ФБР. Он рассказал, как Бадди проболтался ему про грабеж, как они с дядьями придумали свой план и как им понравилось быть богатыми. Полиция сработала быстро: ночью они обыскали дом Бадди, а его самого увезли на допрос. Бадди тут же сознался в том, что натворил.

— Не прошло и часа, как мы с ним познакомились, — продолжал отец, — а я уже знал всю его подноготную. И это при том, что она меня нисколько не интересовала. Потом он спросил, что ему сказать комиссии по досрочному освобождению. Они, мол, вот-вот его вызовут, ведь его приговорили всего к году тюрьмы за вторжение в частную собственность. Он только зашел в дом, пригрозил жене пистолетом и сидел за рулем, пока они ехали до магазина. Бадди не понимал, что его осудили также за похищение людей — это семь лет, — и вооруженное ограбление — еще семь. Я сказал ему, что до встречи с комиссией у него есть не меньше восьми-девяти лет.

Но Бадди хотел услышать совсем другое. Не успел отец договорить, как его сокамерник впал в бешенство и едва его не задушил.

— Ты не смеешь решать, сколько мне сидеть! — кричал он.

Прибежал охранник и, чтобы утихомирить обоих, сказал, что предупреждает только один раз. Драка в камере — это гарантированное попадание на неделю в карцер, где приходится сидеть без света, только на хлебе и воде. А потом тебе еще продлят срок.

— Я сказал Бадди, что просто не понял, — рассказывал отец. — Что я ошибся, как полный идиот. Конечно, через год он уже будет на свободе. И как только я мог неправильно его понять? Естественно, его же осудили за незаконное проникновение, ничего больше. Никто не пострадал.

Поддерживать с Бадди хорошие отношения стало для отца главной задачей.

— Он был просто сумасшедший, этот сукин сын, — говорил он. — Каждую ночь я боялся, что он спрыгнет сверху, пока я сплю, и снова попытается меня задушить. Никогда за всю жизнь я не встречал человека запальчивей.

Бадди сказал начальнику тюрьмы, что ему надо периодически выходить, чтобы заниматься своим бизнесом. А еще ему нужны украденные деньги, чтобы бизнес держался на плаву.

— Я ему посоветовал обращаться к начальнику почаще, и тот наверняка согласится. Мне пришлось держаться изо всех сил, чтобы не расхохотаться.

Мы с отцом хором рассмеялись, и остаток дня в машине сохранялась дружелюбная атмосфера.

Бадди стал нашим общим секретом. В нужный момент я мог просто упомянуть его имя, и отец начинал хохотать. Кажется, ни над кем мы с ним так часто не смеялись.

Я нашел новый способ выживания.

Глава 36

Рано утром в воскресенье, в сентябре, кто-то постучался к нам в дверь. Посетители бывали у нас редко. Я подбежал к окну, а отец глянул в глазок.

Мама стояла на крыльце в голубом хлопковом платье, а с ней — высокая женщина с начесом на голове и в брюках клеш. С нашего бегства из Гэллапа прошло два с половиной года, но мне казалось, что гораздо больше. Я уже и не помнил, каково это — жить с мамой.

— Какого черта тебе надо, Тельма-Лу? — загремел отец, не открывая двери. — Эти дети не твои. А ну, убирайся отсюда!

Мама поглядела на свою подругу, и та кивнула, подбадривая ее. Мама перевела взгляд на бумагу, которую держала в руке.

— Терстон, у меня письмо от адвоката. Ты должен позволить мне видеться с детьми.

Она как будто читала по написанному.

— Не дождешься, — ответил отец. — Вали туда, откуда явилась.

Мама вся напряглась, но не отступила. В прошлом, стоило отцу на нее прикрикнуть, как она убегала, обливаясь слезами. Подруга наклонилась и что-то прошептала маме на ухо.

— Это наши дети, а не только твои, и у меня тоже есть на них права, — выкрикнула мама. — Ты должен мне позволить видеться с ними.

Голос ее дрожал, но она вела себя более взросло, чем когда-либо на моей памяти.

— Ничего я не должен. Суд дал мне полную опеку, и никого из них ты больше не увидишь — заруби себе на носу.

Мы с Сэмом и Салли столпились у отца за спиной. Не знаю, хотелось ли им повидаться с мамой, но я точно был не против. Пускай она прихватила с собой подругу для моральной поддержки, эта внешне уверенная женщина была не той мамой, какую я помнил. Я надеялся, что она изменилась и что нервы ей тоже подлечили.

— Мистер Кроу, вы должны прочитать письмо от адвоката Тельмы-Лу, — сказала мамина подруга. — У нее есть законное право навещать детей. Вы не можете ей помешать. Иначе она подаст на вас жалобу.

Отец широко распахнул дверь. Мамина подруга протянула ему письмо.

— Понятия не имею, кто вы такая, но заботьтесь лучше о чьих-нибудь еще детях, например, ваших собственных.

Отец вырвал письмо у нее из рук и захлопнул дверь обратно. Глазами он быстро пробежал по странице.

Я снова выглянул в окно: обе женщины стояли, скрестив руки на груди, и ждали ответа.

Закончив читать, отец вышел на крыльцо.

— Это полная чушь, но ты можешь навещать их раз в месяц, на несколько часов. Не смей увозить их дальше Гэллапа. Лонни ездить не обязательно, и она не будет.

— Увидимся в следующую субботу, — с грустной улыбкой попрощалась мама.

Она направилась к пассажирской двери ярко-синего «Шевроле» 58-го года, а ее подруга села за руль.

Я смотрел им вслед, пока машина не скрылась из виду.

В следующие выходные мама приехала с мужчиной, у которого были такие же большие голубые глаза, коротко стриженные светлые волосы и белозубая улыбка, как у знаменитого бейсболиста Роджера Мэриса из нью-йоркских «Янки», но она звала его Тедом. Оказалось, что ему не нравится бейсбол и он даже не знает, кто такой Роджер Мэрис, но когда мы поехали в кино, Тед купил мне все крекеры и газировку, какие я попросил, так что оказался навеки занесенным в мой список «хороших парней».

По дороге в кинотеатр мама развернулась на пассажирском сиденье «Форда», принадлежавшего Теду, чтобы посмотреть на нас. Она задавала Сэму и Салли вопросы, стараясь их разговорить, но они или пожимали плечами, или отвечали односложно, а потом отводили взгляд.

— Дэвид, расскажи, как ты поживаешь? — спросила мама с натянутой улыбкой.

— По-прежнему люблю играть в бейсбол и читать газеты, прежде чем развозить их, — ответил я.

Мамины зеленые глаза заблестели.

— А учителя знают, что у тебя дислексия? Они хорошо с тобой обращаются? Если нет, ты можешь переехать к нам с Тедом, в Альбукерке, школы там лучше.

— Оценки у меня так себе, и друзей удалось завести не сразу, но теперь они есть, очень хорошие.

Улыбка сошла у мамы с лица, она помрачнела.

— Ваш отец пытался меня убить.

Сердце у меня сжалось. Я не хотел говорить об отце.

— Когда я вернулась домой в тот день и нашла ту жуткую записку на двери, то побежала домой к твоему приятелю Джоуи. Его мама разрешила мне остаться и сказала, что поможет отыскать вас, ребята. Каждый день я ходила к нашему дому в надежде, что вы вернетесь. На следующее утро после того, как вы с отцом приезжали, мне захотелось убраться из этого тоскливого места, так что я села в машину и поехала очень медленно, потому что много плакала и совсем не спала. Перед знаком «Стоп» я нажала на тормоза, но ничего не произошло. Они не работали. Совсем. Мне повезло, что я выбрала длинный маршрут, потому что иначе скатилась бы с холма и разбилась.

Если бы мама поехала по короткой дороге, через Элефант-Хилл, то без тормозов наверняка бы погибла. Ее машина столкнулась бы с другой на перекрестке, и последствия были бы куда серьезней, чем в тот раз, когда мы с Сэмом запустили с холма шину в «Фольксваген»-«жук». Только мама могла проехать лишних четыре мили, лишь бы не взбираться на холм, но это спасло ей жизнь.

— Я дошла до ближайшей заправки, — продолжала она. — Симпатичный механик проводил меня назад к машине и сказал: «Леди, я не могу починить ее на месте, не буксируя в сервис. Кто-то намеренно перерезал вам тормозные шланги. Вас хотели убить. Это не несчастный случай».

В ту ночь, когда мы переехали в Болотный поселок, отец куда-то пропал на несколько часов. Наверняка поехал в Гэллап и повредил ей тормоза. Когда мы с ним явились домой в тот ужасный вечер, я заметил небольшую лужицу возле заднего колеса маминой машины, но она не привлекла моего внимания. Зато теперь я знал — это была тормозная жидкость.

Вот почему в тот день отец так нервничал и злился. Наверное, рассчитывал узнать про аварию со смертельным исходом или прочитать о ней в газете. Но дни шли, новостей не было, и он понял, что его план не сработал. Мама, хоть и неосознанно, перехитрила его.

У меня разболелась голова. Я снова ощутил всепоглощающее чувство вины за то, что мы когда-то оставили ее.

Мама развернулась на сиденье и попыталась взять Салли за руку, но та отдернула пальцы.

— Вы меня слышите?

Мама попробовала проделать то же с Сэмом, но он скрестил руки на груди, чтобы она до него не дотянулась.

— Ваш отец пытался меня убить. Я не выдумываю!

Оба они смотрели в окно. Как дети в зонах военных конфликтов, мои брат и сестра стали равнодушны к взрослым людям, появляющимся и исчезающим из их жизни.

Тед въехал на парковку кинотеатра «Вождь» в Гэллапе. За весь путь он не произнес ни слова, как будто был просто наемным шофером. Мама с Тедом посадили нас между собой, и я оказался к ней ближе всех. Весь фильм она ворочалась и пыталась уцепиться за мою руку. Я позволял ей подержаться за меня пару минут, а потом выдергивал у нее ладонь, но она тянулась за ней снова. В конце концов я подоткнул ладони под себя. Хоть мне и было ее жаль, я не собирался позволять маме испортить мне удовольствие от просмотра «Аламо» с Джоном Уэйном и Ричардом Уидмарком.

Когда фильм закончился, я снова задумался о том, что она нам сказала. Ясно было, что отец перерезал ей тормоза, решив, что это легкий способ избавиться от нее. Он рассчитывал, что она разобьется, выехав на красный свет и врезавшись в грузовик или поезд.

По дороге домой, словно прочитав мои мысли, мама обернулась ко мне и продолжила свой рассказ:

— У меня почти не осталось денег после починки тормозов. Мало того, машину пришлось заправить и долить масло. Так что я поехала в сторону Альбукерке, остановилась на обочине и заночевала прямо в кабине. У меня было всего сорок долларов. Какой-то полицейский остановился и дал мне одеяло. «Благослови вас Бог, леди, — сказал он. — Надеюсь, у вас есть куда пойти».

Мама попыталась снова привлечь внимание Сэма и Салли, но они продолжали игнорировать ее, тихонько перешептываясь и обсуждая фильм. Я же смотрел ей в глаза и внимательно слушал. Мне хотелось узнать всю историю до конца.

— Я позвонила бывшему начальнику вашего отца в «Вудман-страховании». В свободное время он занимается тем, что помогает разным людям. Но каждый раз, когда я звонила, его не было на месте, так что какое-то время мне пришлось жить в машине. Когда я наконец дозвонилась до него, он нашел мне комнату, дал немного денег и устроил официанткой в «Медном быке», это такой ресторан для дальнобойщиков. А потом нашел адвоката, чтобы я могла видеться с вами, детки.

Это был самый подходящий момент, чтобы сделать выбор между матерью и отцом. Но маму я выбрать никак не мог. Она до сих пор была больше ребенком, чем любой из нас. И взрослее за это время не стала.

Кроме того, я не смог бы прожить без Лонни, Сэма и Салли. Они — все, что есть у меня в этом мире. Отважься кто-нибудь из нас переселиться к матери — как бы безумно это ни звучало, — и отец совершенно точно ее бы убил.

Я горел желанием ей помочь, но ничто не могло ее спасти, а от постоянного пребывания рядом с ней и выслушивания бесконечных жалоб, похожих на заезженную пластинку, я очень скоро сошел бы с ума.

После шестого ежемесячного визита Тед остался в машине, а Сэм с Салли побежали впереди нас с мамой к дому. Она вцепилась в мой локоть своей костлявой рукой.

— Дэвид, я должна тебе что-то сказать!

Я остановился и поглядел на нее. Как обычно, ее печальные глаза блестели от слез.

— Ты должен поехать со мной, — начала мама, повысив голос. — Если ты скажешь адвокату, что выбираешь меня, мы сможем жить на пособие в трейлере в Альбукерке. Ты будешь помогать — развозить газеты и заниматься домашними делами, а летом косить газоны, чтобы еще подзаработать. Сэм и Салли тебя поймут. Ты единственный, кто может противостоять вашему отцу.

Я покачал головой и вырвал у нее руку.

— Почему тебе просто не навещать нас вместе с Тедом?

— Я не могу. Меня уволили с работы, а Тед переезжает в Айову, работать плотником. Если ты ко мне не переедешь, я уеду с ним.

Слезы потекли у нее по лицу.

— Ты меня не любишь, иначе стал бы жить со мной. Как ты можешь оставаться с отцом? Я же тебя родила! Ты в долгу передо мной — я твоя мать!

— Это не поможет, мама, — мягко ответил я. — Ты не сможешь растить нас.

Она поняла, что меня не переубедить. Мы с ней обнялись и постояли так какое-то время, а потом она села в машину, и они с Тедом уехали.

Два года прошло, прежде чем мы увиделись снова.

Часть четвертая. Вашингдуун, 1966

Тренер Форд (слева) и я (справа от центра) на стадионе старшей школы имени Уолтера Джонсона. Бетесда, Мериленд, 1970.

Глава 37

Прожив в Форт-Дефайнс больше трех лет, я уже не мог представить себя где-то в другом месте. Я полюбил индейцев навахо, а резервация стала для меня домом. Каждый день я старался превзойти себя, смеша одноклассников, и им никогда это не надоедало.

Я продолжал играть в детской лиге, хоть мне и исполнилось тринадцать. Мистер Кониц обнаружил регламент, по которому допускались исключения, если в команде недоставало игрока. Без меня у нас оставалось всего восемь человек. В ночь перед играми они с миссис Кониц разбивали для нас лагерь у себя на заднем дворе. Рано утром мы набивались в кузов его большого старого пикапа, и он вез нас на бейсбольное поле, порой аж за пятьдесят миль. На бензин мы скидывались по двадцать пять центов.

Томас Кониц, старший брат Ричарда, покупал нам кока-колу, если мы побеждали. После игры мы ездили смотреть кино в культурном центре Уиндоу-Рок, по пять центов за сеанс. Благодаря бейсбольной форме нам давали скидку на хот-доги и леденцы. У нас с Сэмом появилась компания друзей, и мы стали такой же неотъемлемой частью команды, как и мальчишки-навахо. В краях, некогда казавшихся мне столь враждебными, семья Кониц, Генри, Джим, Томми и другие мои друзья-навахо по-настоящему приняли меня, каким бы невероятным это ни казалось на момент нашего переезда в Болотный поселок.

Через месяц после начала занятий в старшей школе Уиндоу-Рок отец велел нам всем собраться после ужина в гостиной. Мы с Сэмом и Салли испуганно переглянулись. Нас осталось в доме трое: Лонни закончила школу и уехала в Западный колледж Аризоны.

Устраиваясь на красном диване, я думал, что отцовская новость, наверное, касается мамы.

— Мы переезжаем в Вашингтон, округ Колумбия, на шесть месяцев. Или, как говорят навахо, в Вашингдуун, — объявил отец. — Меня направляют на курсы повышения квалификации в главное управление БДИ, в нескольких кварталах от Белого дома.

У меня словно выбили из груди весь воздух. Сэм и Салли сидели, не шелохнувшись.

— Это ужасно! — воскликнул я. — Не хочу никуда ехать, ни за что!

Летом я сумел отвоевать себе позицию питчера в нашей бейсбольной команде, а потом прошел отбор в команду старшей школы по футболу. Следующей весной мне предстояло участвовать в забегах на одну и две мили. Когда я развозил газеты, люди махали мне рукой, а не кидались бутылками, мои «чудики» давали новые поводы для веселья, в котором я так нуждался, а бродячие собаки разбегались в страхе при виде меня. Мистер Эшкрофт вел со мной по вечерам долгие беседы, после которых я отправлялся навестить Коницев, свою вторую семью. По выходным, если мы с отцом не ездили воровать инструменты, Генри и его папа повсюду брали меня с собой. Это был мой город.

Я последовал за отцом в кухню.

— А можно мне остаться у Коницев, пока вы будете в Вашингдууне? У них восемь детей, они меня и не заметят.

Он налил себе кружку кофе, ничего не отвечая, поэтому я продолжал:

— Когда весной вы вернетесь, я перееду обратно домой.

— Нет. Собирайся. Найди кого-нибудь себе на замену для развоза газет. Мы уезжаем через пять дней.

— Но…

Выпученные глаза ясно дали мне понять, что отец взорвется, если я продолжу настаивать.

В пятницу на уроках, во время завтрака и после школы я распрощался со всеми друзьями, уверив их, что вернусь следующей весной. «Рамблер» был набит под завязку, равно как и прицеп — тот самый зеленый, из фанеры, оставшийся еще со времен ЭПНГ. Когда мы отъезжали, друзья махали нам руками и улыбались, и я уже по ним скучал.

Отец сидел за рулем на «Рамблере» по четырнадцать часов в день, останавливаясь только заправиться и перекусить да переночевать в дешевых мотелях. Мона сидела рядом с ним, глядя прямо перед собой, и рассуждала о том, сколько недвижимости ей принадлежит в Северной Каролине и как она рада выбраться из резервации — хочется верить, что навсегда.

За рыжей каменистой пустыней начались поля пшеницы и кукурузы. Постепенно равнина сменилась плавными грядами холмов, и мы выехали на зеленое Восточное побережье. С обеих сторон нас окружали кусты и деревья. Сложно было поверить, что эти края находятся в той же стране, что резервация индейцев навахо.

С широкой автострады 495 отец свернул в сторону Кенсингтона, штат Мэриленд, и поехал по красивому шоссе вдоль небольшой реки. Наш «Рамблер» остановился у дома 3922 по Проспект-стрит — трехэтажного серого особнячка с зеленым двориком и тщательно подстриженным газоном.

Дом был лучше всех предыдущих, в каких нам доводилось жить. Салли выделили собственную спальню. Нам с Сэмом досталась громадная комната на третьем этаже — больше всей нашей квартиры в государственном жилье. На улице стояли машины, о которых я только читал, но никогда не видел вблизи: «мерседесы», «Ауди», «БМВ» и «Вольво». В нашем маленьком пригороде было больше дорог, мостов, библиотек, детских площадок и пешеходных дорожек, чем во всей резервации. Почему навахо досталось так мало в стране, располагавшей столь многим?

После выходных, проведенных за расстановкой мебели и распаковкой вещей, мы с Сэмом пешком отправились в свою новую школу. В Кенсингтон-Джуниор-Хай учились дети с седьмого по девятый класс; она напоминала кирпичную крепость на склоне зеленого холма. Под окнами тек ленивый ручей. Большинство детей подвозили родители на дорогих машинах — таких, как стояли на нашей улице. На них была дорогая одежда, гораздо лучше, чем та, на которую я любовался в каталогах «Сирс и Робак». Некоторые мальчишки дожидались, пока их родители уедут, а потом закуривали и выходили со школьного двора. Никто не обращал на это внимания.

В коридоре, возле шкафчиков, толпилось больше детей, чем во всех двенадцати классах в Форт-Дефайнс. Сделав глубокий вдох, я прошел мимо них к кабинету директора; Сэм следовал за мной. Женщина с начесом выдала нам копии классных расписаний вместе с картой школы. Она действительно была нам нужна: к большому двухэтажному зданию прилегали два боковых крыла, а на подвальном уровне находились спортзал и раздевалки.

Когда я вошел в кабинет алгебры, учитель, мистер Джонс, писал на доске цифры, буквы и скобки. Он поприветствовал меня, показал, где сесть, и велел всем решать задачу. У всех тридцати учеников получился правильный ответ, а я даже не понял, как цифры, буквы и скобки оказались вместе. Это что, какая-то смесь английского и математики?

Следующим уроком шла химия. Уравнение на доске выглядело как китайская грамота.

— Вы уже знаете, что такое атомная молекулярная структура, проходили периодическую таблицу и основу химических реакций, — сказал мистер Клейн. — Следующий месяц мы посвятим решению химических уравнений.

Решению чего? Я опустил голову, чтобы никто не увидел моих слез. Все-таки я глупый — теперь это совершенно ясно. Дети смеялись и говорили, что уравнения легкие и они просто повторяют то, что выучили в прошлом году. Я же не понимал вообще ничего.

За завтраком я подошел со своим подносом к столу, где сидели ребята с утренних уроков. Они продолжали разговор, игнорируя меня.

— Привет! Я только что переехал из резервации навахо, — сказал я, обращаясь к симпатичной девочке. Наверняка она будет добра ко мне. — Можно сесть рядом с тобой?

— Ты это уже говорил утром, на уроке. Что-то ты не похож на индейца. Почему не в набедренной повязке? Ты будешь сдирать с нас скальпы? Вы живете в типи?

Все расхохотались.

Я залился краской.

— Я чероки. Индейцы так больше не живут.

— Интересно, как ему понравится на Ханука-Хайтс? — спросил мальчик, сидевший рядом с ней.

— Или в Кошер-Каньоне?

— Что?

Их слова были мне так же непонятны, как объяснения учителей на занятиях.

— Твоя мамаша раздобыла эти тряпки в «Гудвил» или нашла на помойке? — хихикнула другая девчонка. Все сидевшие за столом опять рассмеялись.

Я поглядел на свою одежду и вдруг увидел ее их глазами: грязные джинсы с протертыми коленями, застиранная байковая рубашка и стоптанные кеды. Получить по физиономии от Гилберта Блэкгота и то было приятнее, чем стоять вот так.

Остаток дня я старался ни с кем не встречаться глазами. Вечером, когда я пришел домой и поздоровался с Моной, она ответила мне ледяным молчанием. Если ей и нравилось жить на Восточном побережье, она никак этого не показывала.

У отца день, похоже, тоже не задался.

— В главном управлении сидят одни всезнайки из Гарварда. Ой, точнее Хаахвахда!

Он протянул это слово с высокомерной гримасой.

— Они так далеко запихали себе головы в задницы, что дышат собственным дерьмом.

Отец сжал кулаки и подтянул руки к груди.

— Но если они их вытащат, я им покажу, как смотрится хаахвахдская кровь на их дорогих рубашках и костюмах.

В новом роскошном доме мы с братом и сестрой притихли, в точности как после переезда в Болотный поселок, а потом после переселения к нам Моны. Весь ужин мы сидели молча, а потом устроились на красном диване в гостиной, продолжая вспоминать свой первый день в школе.

Салли сказала:

— Некоторые ребята были ко мне добры, но многие смеялись над моей одеждой. И уроки такие трудные!

— Я тоже ничего не понял, — согласился с ней Сэм. — Одна учительница сказала, мне надо учиться на два класса младше.

— И я тоже нормально себя чувствовал только на физкультуре, — присоединился к ним я.

— Дети в моем классе знают кучу вещей, о которых я слыхом не слыхивал. Я даже не понимаю, какие вопросы задавать.

В тот вечер Сэм шепнул мне на ухо:

— Может, отцу с Моной тоже тут не нравится?

— Очень надеюсь, — ответил я, но в душе мне было страшно, что мы никогда не вернемся в Форт-Де- файнс.

Каждый день был хуже предыдущего, потому что становилось все яснее, насколько сильно я отстал. Учителя спрашивали, почему я не понимаю темы — ведь программа во всех школах одинаковая. Я не знал, что им ответить. В резервации ничего подобного не преподавали.

С общением у меня тоже были проблемы. Каждый раз, когда я пытался с кем-то заговорить, от меня спешили отделаться. Кто-то просто проходил мимо, словно не слышал меня, — точно так же наши соседи когда-то вели себя с мамой.

Чтобы не чувствовать себя таким одиноким и потерянным, я снова стал бегать и читать — как в Гэллапе и Форт-Дефайнс. После школы я отправлялся в парк Рок-Крик, где мог проблуждать до темноты. Через пару недель для меня нашлось место на развозе газет; теперь я доставлял «Вашингтон пост» и «Вашингтон ивнинг стар».

Каждый день я прочитывал «Пост» от корки до корки. Меня интересовала национальная политика — в Вашингтоне она считалась местной. Я хотел побольше о ней узнать. Как обычно, я расспрашивал своих клиентов, как прошел их день, а они давали мне чаевые в благодарность за услуги. Я хотел стать частью их жизни, но вписаться в нее казалось нереальным.

В Кенсингтоне у меня не было Томми, Генри, Джима и Ричарда. Те дети, кто соглашался проводить со мной время, сами считались изгоями — как Джеймс и его брат Джон. Мы познакомились с ними, когда я подкачивал на заправке шину у своего велосипеда.

— Спорим, ты ни разу в жизни не нарушил ни одного правила, — поддразнил меня Джим. — Ты образцовый доставщик газет.

— Чтоооо? — мое лицо растянулось в улыбке. — А ну, подожди-ка секунду!

Я убедился, что механик занят с «Шевроле», нуждавшимся в ремонте, и потихоньку вытащил у него из открытого ящика с инструментами два съемника для сердечников, затолкал себе в карман и подхватил свой велосипед, велев новым приятелям дожидаться в конце улицы.

На парковке возле банка я показал им инструменты.

— Мы их можем использовать, чтобы спускать шины.

Я продемонстрировал, как работают съемники, — точно как отец в ночь перед осенними гонками в Уин- доу-Рок.

— Воздух выйдет буквально за пару минут. Если вытащить сердечник, то сколько шину ни надувай, она тут же сдуется обратно. Запасных сердечников никогда ни у кого нет, можете мне поверить.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Джеймс. — Это очень круто! Мы можем сдуть все шины в Кенсингтоне. Давайте начнем со школы: там сегодня родительское собрание.

Я рассмеялся.

— Отличная идея! Увидимся через пару часов. А на следующий вечер сдуем шины соседям, которые нам не нравятся.

— Да большинство из них и так будет на собрании, — ответил он. — Дождаться не могу!

Вскоре после того, как собрание началось, Джеймс прибежал к школе вместе со своим братом. Машины стояли по обеим сторонам дороги, растянувшись больше чем на полмили. Условия были идеальные: темное небо, свет от фонарей и никаких взрослых поблизости.

Я протянул Джеймсу один из съемников.

— Ты берешь пассажирскую сторону, я — водительскую. Пока богатенькие папочки с мамочками болтают про своих гениальных детишек, мы обработаем все их машины. Если хватит времени, то и до автобусов доберемся.

Переползая на четвереньках, мы повытаскивали все клапаны, набив ими два бумажных пакета для завтраков. Потом перешли к автобусам.

— Давай выкинем сердечники в ручей и вернемся посмотреть, как родители поедут по домам, — предложил я.

Когда собрание закончилось, мы спрятались за деревом. Родители стали выходить из школы, на машинах зажигались ходовые огни, заводились моторы. Несколько добрались только до соседнего квартала, скребя дисками по асфальту. Все стали вылезать и переговариваться, но слов я расслышать не мог. А жаль — вот бы мы посмеялись!

Начали подъезжать эвакуаторы, но их не хватало, и людям пришлось выстраиваться в очередь. Некоторые просто ушли и больше не возвращались. Когда взрослых на улице не осталось, мы разошлись по домам, хохоча во всю глотку.

О происшествии написали на первой странице «Монтгомери Каунти Сентинел».

Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.

Глава 38

Вскоре после Рождества, когда мы с Сэмом и Салли мыли на кухне тарелки, Мона позвала нас в гостиную.

— У моего отца инфаркт, я должна помочь матери ухаживать за ним. Ваш папа взял отпуск, и мы поживем в моем доме в Хаттерасе, пока отец не встанет на ноги. Думаю, месяц или полтора. Собирайте вещи и завтра предупредите учителей, что в конце недели мы уезжаем.

— Но я не могу столько пропускать школу, — возразил я. — Я ведь и так ничего не понимаю. Может, мы втроем останемся дома?

— Нет. Я вам не доверяю, и мы не знаем тут никого, кто мог бы с вами пожить. Возьмете задания на дом, будете делать самостоятельно.

На следующее утро я сказал учителю математики, что некоторое время не буду посещать школу из-за болезни члена семьи. Мистер Джонс вздохнул и покачал головой.

— Я понимаю, что это, скорее всего, не твое решение, — сказал он, — но ведь не разрешается пропускать школу больше двух недель, если только болен не сам ученик.

В тот вечер за ужином отец читал газету, а Мона смотрела в тарелку, поглощая мясной рулет кусок за куском, словно нас там не было. Сэм и Салли посматривали на меня печальными глазами.

— Учителя не соглашаются меня отпустить, если только не я сам болен, — произнес я среди общей тишины. Сэм с Салли отчаянно закивали.

Отец ничего не ответил. Я решил попытать удачу и отогнул газету у него перед лицом.

— Учителя не соглашаются…

— Я слышал, — рявкнул он. — Скажи этим тупым ублюдкам, что выучишь куда больше в Хаттерасе со мной, чем с ними, в их сраной школе, где все задирают перед тобой нос. Какого черта они о себе возомнили? Они учат других, потому что сами ничего не могут.

Он снова уткнулся в газету.

— Может, ты и правда поучишь меня, раз ты такой умный.

Я изо всех сил постарался скрыть сарказм, сквозящий в голосе.

— Я в школе бывал редко, так что всему учился сам. Математика — это же очевидная вещь! Биология, геология, физика и литература — части природной, логической системы. Читай учебник, и ты все поймешь.

— Со мной так не получается. Может, я глупый — в маму.

— Тест на интеллект показал, что ты не особо сообразительный, зато можешь заболтать кого угодно и шуточки у тебя что надо.

— Но в этой школе мне не удается никого заболтать, и шутки мои никому не нравятся.

— Я дам тебе письмо к учителям, — сказал отец, переворачивая страницу газеты. — Все будет в порядке.

Меньше всего меня беспокоило, как я оправдаю свое отсутствие.

Ничто в Кенсингтоне не радовало меня, кроме развоза газет. Менеджер согласился меня заменить до нашего возвращения, но я не хотел возвращаться. Я стремился в резервацию индейцев навахо — только там моя жизнь имела хоть какой-то смысл.

Каждая минута в Хаттерасе тянулась целую вечность. Местные дети забирались в школьный автобус перед домом Моны, и я смотрел, как они уезжают по утрам и возвращаются вечером, чувствуя себя отрезанным от всего мира. Мне дали задания для самостоятельной работы, но я к ним даже не притронулся. Я все равно слишком сильно отстал и большую часть выполнить бы не смог.

Когда мы вернулись в Кенсингтон, то поселились в еще более просторном доме, с пафосным адресом 9715 Кенсингтон-роуд. Впервые мы с Сэмом не делили на двоих одну спальню.

В наш первый день в школе миссис Ральф, учительница английского, прошлась по рядам, раздавая бланки контрольных. Я уставился на нее с раскрытым от удивления ртом — зачем она дала мне бланк, если я столько отсутствовал. Она прочла отцовское письмо перед нашим отъездом и знала, что меня не будет по крайней мере месяц.

Она вышла к доске и сказала:

— Как вы помните, сегодня мы пишем сочинение на тему человека и его внутренней борьбы. Можете использовать примеры, которые мы обсуждали в классе.

Все ученики бросились лихорадочно писать. В панике я подошел к учительскому столу.

— А можно мне написать сочинение в другой раз? Я же не виноват, что уезжал.

Она наклонилась ко мне, ухмыляясь.

— Ездили ухаживать за дедушкой? А что с ним? На него напали индейцы?

Весь класс расхохотался.

Я поглядел в ее крошечные злые глазки над мясистыми щеками. Миссис Ральф я ненавидел еще сильней, чем Мону.

— Я дала тебе задание. Если ты не болел, твоя поездка считается прогулом. Я тебя об этом предупреждала, так что нечего удивляться. Общую картину тебе это точно не испортит.

— Но о какой борьбе идет речь? — спросил я. — Например, человек боится, что его съест лев, или его убьют на войне, или он голодает?

— Я это объясняла много раз. Садись и пиши.

Сознавая свое бессилие, я медленно сел назад за парту. Прошло десять минут, а я не написал еще и слова. Единственной книгой, которую я прочел в Хаттерасе, был дурацкий фантастический роман под названием «Съежившийся человек», который я нашел у Моны дома в коробке с разным хламом. Я решил использовать его сюжет, чтобы рассказать о внутренней борьбе, потому что не знал, о чем рассказывала миссис Ральф на уроках.

Один человек, который попал в радиоактивный туман, взявшийся неизвестно откуда, начал съеживаться, сначала медленно, а потом все быстрее. Пока не сжался до размера атома. Больше его никто не видел.

Я остановился и обвел взглядом класс. Все остальные продолжали прилежно писать. Оставалось еще около сорока минут, но мне нечего было добавить.

На следующем уроке миссис Ральф выделила несколько «блестящих работ», в том числе о внутренней борьбе Микеланджело во время росписи Сикстинской капеллы и о Хелен Келлер, преодолевшей глухоту, слепоту и немоту. Только тогда я понял, чего от меня ждали.

— Один из учеников превратил сочинение в цирк, — заявила миссис Ральф, поднимая вверх лист с моим именем. Мне захотелось спрятаться под парту. Она вслух прочитала мое сочинение, и все залились смехом. Когда она швырнула его мне на парту, я увидел огромную красную единицу, светившую, словно неоновая вывеска, с нижнего края.

Я так и сидел, опустив глаза, пока все остальные не вышли из класса.

После этого я ни с кем не разговаривал, если только ко мне не обращались специально. Я начинал понимать, какой беспомощной чувствовала себя мама, когда мы бросили ее в Гэллапе одну. Я казался себе тем самым съежившимся человеком, который становился все меньше и меньше, пока совсем не исчез.

С каждым днем мои одноклассники делались все веселее и уверенней в своем блестящем будущем. Они рассуждали о том, как поступят в колледж через несколько лет и как поедут на каникулы в Европу. Они ходили на свидания и развлекались. Я же лишь отдалялся от них.

Помимо развоза газет, чтения и бега на все большее количество миль, чтобы окончательно себя измотать, я занимался только тем, что грезил о возвращении в Форт-Дефайнс. Отец с Моной поговаривали о том, чтобы остаться на Восточном побережье навсегда, но пока у нас не было такой возможности.

В марте нас снова собрали в гостиной. Мы с Сэмом и Салли сидели на том же красном диване из Альбукерке, теперь уже продавленном и старом. Кроме «Рамблера», только этот диван был неизменной составляющей нашего мира.

— Моя переподготовка закончена, — сказал отец, — и мне предложили постоянную работу в главном управлении. Начальник говорит, что мне предоставят место, но сначала я должен обучить себе замену в Форт-Дефайнс. Мы вернемся сюда до окончания учебного года. Возьмите задания на дом, чтобы я больше не получал никаких писем о том, что у вас плохая успеваемость. Хотя мне на них плевать.

Я подскочил на ноги.

— Ты не можешь так поступить! Нам тут не нравится. И тебе тоже. Ты ненавидишь этих всезнаек в главном управлении, ублюдков из Гарварда. Наше место в Форт-Дефайнс. Там наш дом, там живут наши друзья.

— В Форт-Дефайнс у вашего отца нет никаких карьерных перспектив, — отрезала Мона. — А мне надо быть ближе к отцу и матери в Хаттерасе. Мы поступаем так ради блага семьи.

Но она имела в виду благо своей семьи, а не нашей.

Мне пришлось отказаться от развоза газет, но мне сказали, что я смогу получить работу снова, когда вернусь. Поездка продолжалась целую вечность, хоть отец и сидел за рулем, как в прошлый раз, по четырнадцать часов в день.

Мы приехали в Форт-Дефайнс посреди ночи. Наша старая квартира дожидалась нас. Я был слишком возбужден, чтобы заснуть, и вскочил из постели ни свет ни заря, чтобы скорей побежать на автобусную остановку. Друзья приветствовали меня теплыми улыбками. Ричард, Генри и Джим хлопали меня по спине и говорили: «Гаагии вернулся!» Тренеры согласились взять меня обратно в команды по бейсболу и по бегу. Даже учителя, казалось, были рады меня видеть.

Каждая клеточка моего тела мечтала восстать. Я принадлежал Форт-Дефайнс и старшей школе Уиндоу-Рок и не мог даже представить, что буду так же чувствовать себя в Кенсингтоне. Если мы останемся, я буду учиться изо всех сил и с надеждой глядеть в будущее.

Но этого не произошло. Пять недель пролетели как одно мгновение. К моему несчастью, в тот день, когда мы вернулись, миссис Ральф устроила еще одну проверочную работу. Перед нашим отъездом в Форт-Дефайнс она задала мне прочесть роман Джордж Элиот «Сайлес Марнер». Но я его даже ни разу не открыл. Я не собирался прикладывать усилия ради мира, который в любом случае откажется меня принять.

— Вам надо написать аналитическое сочинение о духовном росте Сайлеса и об уроках, которые он извлек из своей жизни, — сказала миссис Ральф, стоя перед классом. Все остальные сидели с радостными лицами, держа наготове отточенные карандаши.

Я снова решил подойти к ней. Но не успел я открыть рот, как миссис Ральф спросила:

— На этот раз ты и правда ездил к индейцам, да?

Естественно, она знала ответ, потому что отец прислал ей записку, где объяснялось, что ему надо уехать по работе.

Я кивнул.

— Я ходил в школу в Уиндоу-Рок.

Дети в классе захихикали. Жирный прыщавый мальчишка в очках издал шутливый индейский клич. Миссис Ральф усмехнулась, но потом сделала серьезное лицо.

— Я выдала тебе книгу перед отъездом.

Она отвернулась к своим бумагам, сделав мне знак садиться на место.

Я вернулся за парту и стал смотреть, как мои одноклассники строчат ручками по бумаге. Мне было все равно, что учителя думают на мой счет, так что я решил повеселиться.

Сайлес Марнер жил в Англии во время Второй мировой войны и скрывался от военной службы. Чтобы его не нашли, он целыми днями сидел в общественной библиотеке. Это было надежное убежище, где он мог читать тонны антивоенной литературы и фантазировать о хорошенькой грудастой библиотекарше.

Он не знал, что немцы убили ее мужа на Западном фронте. Библиотекарша осталась одна с двумя детьми и без всякой перспективы выйти замуж, потому что все мужчины ушли на войну и, как ее муж, не вернулись.

Когда Сайлес возвращал просроченную книгу, он набрался храбрости и пригласил ее на свидание. Сара с готовностью дала ему возможность заполнить пустоту у нее в сердце и в животе и стать отцом ее осиротевшим детишкам. Она с радостью воспользовалась шансом снова найти любовь.

Сайлес многократно оприходовал ее своим мощным орудием. Он полюбил ее настолько, что сам пошел на войну и прославился при высадке в Нормандии в День Д. После войны они поженились, он усыновил ее детей, и они заделали еще тринадцать собственных, так что миссис Сара Марнер стала самой счастливой и удовлетворенной дамочкой во всей Англии. Сайлеса выбрали мэром Лондона, и он восстановил город после войны. Он был настоящим героем и дружил с сильными мира сего, включая премьер-министра Уинстона Черчилля.

Сочинение мне не вернули. Вместо этого миссис Ральф передала мне записку: «Завтра в 16:30 вас с отцом ждут в Роквилле для беседы с руководством округа и психологами».

Когда я пришел домой, отец с Моной поджидали меня на кухне.

— Мне позвонили от вашего директора, — сообщила Мона.

— Что ты такого натворил, что тебе устроили встречу с руководством и с мозгоправами? — поинтересовался отец. — Опять думал задницей, а не головой? И какого черта им понадобился я?

Мона сложила руки на груди.

— От тебя одни неприятности, Дэвид! Ты даже не пытаешься учиться или как-то прижиться в классе. Директор сказал, ты написал совершенно возмутительное сочинение, не имеющее никакого отношения к заданной теме.

— Дайте мне денег на билет до Гэллапа! — взмолился я. — Я уеду в Форт-Дефайнс и поселюсь у Коницев. Так будет лучше для всех. Даже Сэм и Салли согласны.

Эта просьба, как и все предыдущие, была встречена ледяными взглядами и полным молчанием.

На следующий день мы с отцом поехали в комитет образования округа Монтгомери в Роквилле. Он всю дорогу бормотал себе под нос. Три раза я слышал что-то про «гарвардских ублюдков». Когда мы припарковались, отец спросил:

— Зачем ты довел до такого?

— Я просто хотел повеселиться и заодно отомстить миссис Ральф. Меня все ненавидят. Учителя говорят, что мне нужна помощь с моей дислексией и я должен заниматься с репетиторами, чтобы нагнать свой класс, а еще обещают завалить на экзаменах, потому что я много пропускаю.

Отец уже шагал вперед, не слушая меня. Когда мы вошли в холл, женщина за стойкой проводила нас к кабинету, где сидели за столом трое суровых мужчин в костюмах и миссис Ральф. Психологи поднялись и представились, пожав отцу руку. Миссис Ральф тоже медленно встала и обвела взглядом комнату, а потом посмотрела на меня.

Когда все уселись, она сказала:

— Мистер Кроу, у Дэвида недопустимое количество пропусков. Конечно, вам необходимо было поехать к больному дедушке, а потом в индейскую резервацию. Но теперь его отставание перешло все границы.

Отец скрестил ноги и нахмурился. Ее слова его смутили.

— Мы считаем, что с вашим сыном что-то не в порядке. Его сочинение по «Сайлесу Марнеру» не имеет ничего общего с книгой. Он придумал свою собственную историю и включил в нее абсурдные и вызывающие беспокойство сексуальные элементы.

Она протянула ему листок с моей работой.

Отец пробежал его глазами. Потом, поджав губы, подтянул на шее галстук.

Миссис Ральф переключила внимание на меня.

— Откуда ты взял такой материал? Уж точно не из книги, которую я тебе выдала.

Ладно, отвечу.

— Про секс я прочел в ковбойских комиксах и в журналах «Гламур», которые девочки оставляют в школьном автобусе. А про войну — в исторической литературе.

Учительница завозилась на своем стуле.

— Иными словами, у тебя было время читать комиксы и журналы и выдумывать всякую чушь, но ты не нашел времени на книгу, которую мы изучали в классе?

Отец встал, подтянул брюки и выпятил вперед грудь.

— Этот маленький ублюдок просто посмеялся над вами, — заревел он, и его голос заполнил весь кабинет. — Он прекрасно знает, что вы его не любите, и сам не любит вас тоже. Он собрал тут половину докторов наук со всего округа, чтобы доказать вам, чего стоит на самом деле. Он так поступает всю свою жизнь, и даже мне не удалось это из него выбить.

Главный психолог с лошадиным лицом откашлялся, прочищая горло.

— Мистер Кроу, прошу вас, поймите, что мы беспокоимся о вашем сыне. Мы здесь, чтобы ему помочь. Мы против телесных наказаний. Дэвид демонстрирует признаки антисоциального поведения и нуждается в психологической помощи. Мы бы посоветовали вам найти психотерапевта и вместе к нему походить. Ему также требуются занятия с репетиторами, и не исключено, что его не переведут в следующий класс.

Я уставился на свои ноги. Моя жизнь была окончена. Похоже, отца разозлили настолько, что он просто меня убьет, как тех придурков, о которых столько рассказывал — мол, обществу без них только лучше.

Я поднял на него глаза, ожидая худшего, но ошибся. Гнев у него на лице внезапно сменился хитрой ухмылкой. От облегчения я расхохотался, и он следом за мной.

— Антисоциальное поведение, — смеялся отец. — Да кто угодно станет антисоциальным рядом с вами! Дэвид хотел выставить вас идиотами и превзошел свои самые смелые ожидания. Кто еще мог собрать такую команду придурков? Ваше чертово собрание окончено!

Отец махнул мне рукой, приказывая вставать.

— Пошли отсюда!

С улыбкой он хлопнул меня рукой по спине.

Психологи были правы на мой счет, но отцу тоже не понравилось, что они смотрели на нас сверху вниз, кичась своей образованностью. Их диагноз в своем роде поставил нас на одну доску. Мы вышли из кабинета, оставив миссис Ральф и ее приспешников беспомощно таращиться нам вслед.

В машине отец снова расхохотался.

— Боже ты мой, до чего смешно ты написал! «Многократно оприходовал ее своим орудием…» И как только ты додумался до такого?

Он повернул ключ зажигания.

— Эта миссис Ральф еще противней вашей мисс Брезины. Теперь я понимаю, почему ты захотел ей отомстить. А ее психологи еще глупей, чем те, в Сан-Квентине. Кому какое дело, что они говорят? Чем они образованней, тем легче их провести.

Пока мы ехали обратно, он передразнивал миссис Ральф и психологов, хохоча все громче при каждом повторении. Потом на несколько минут отец затих.

В паре кварталов от дома он тронул меня за плечо. Я не мог поверить, насколько ласковым было это прикосновение.

— Пора нам придумать, как будем выживать на Востоке.

Глава 39

В конце лета, незадолго до моего поступления в старшую школу, мы играли в мяч с Джоном, братом Джеймса, на лужайке, неподалеку от Кенсингтонского шоссе. Каждый был сначала квотербеком, потом ресивером — так мы готовились к отбору в школьную команду. Перед тем как отправиться домой, Джон предложил мне представить, что сейчас последняя минута игры.

— Беги изо всех сил, а я брошу, — крикнул он, и я побежал. — Кидаю максимально высоко!

Глядя вверх и несясь вперед, я споткнулся о корень дерева, а мяч, пролетев мимо, врезался в пчелиное гнездо размером с арбуз. Я распростерся на земле, потеряв очки, и тут почувствовал, что кусок гнезда запутался у меня в складках футболки. В следующую секунду грудь и спину мне пронзили жала, заставив с криком вскочить. В глазах звенело еще сильней, чем после выстрела мистера Язза, пальнувшего в меня из дробовика солью.

Я бросился бежать, но рой разъяренных пчел преследовал меня, жаля лицо, шею и руки. Их было сотни. Хватая ртом воздух, я вдохнул несколько из них, и в горле у меня вспыхнул неописуемый, страшный огонь. Я ворвался в наш дом и рухнул на кровать. К этому моменту глаза у меня распухли так, что я ничего не видел. Мне было тяжело дышать. Сэм и Салли вбежали в комнату следом за мной.

— У нас перед домом повсюду пчелы! — кричала Салли. — Смотри, они до сих пор на тебе!

— Ты похож на кактус, — вторил ей Сэм. — У тебя жала торчат по всей голове.

— Давай позвоним Моне! — воскликнула Салли, кинувшись к двери. — Он может умереть! Ты только посмотри на него — он же едва дышит!

Сэм вернулся назад пару минут спустя.

— Мона сказала никогда больше не звонить ей в госпиталь. Она придет домой через несколько часов. Велела приложить к укусам лед и выключить свет.

Боль от укусов стала почти невыносимой — она превосходила даже боль от отцовских побоев, от выстрела солью или от взрыва газа в духовке. Странное онемение в сочетании с острым жжением охватило все мое тело, я задыхался, словно пробежал несколько миль вверх по холму.

Мне казалось, что я лежу так уже третьи сутки, когда, в сумерках, Мона стремительным шагом вошла ко мне в спальню. Присев на кровать, она тронула меня за руку. Кажется, это был первый раз, когда она вообще ко мне прикоснулась.

— Ты что, не можешь сам дышать? — спросила она. Это прозвучало так, как будто я не могу сам принять ванну.

— Сначала да, не мог, но сейчас мне немного лучше.

— Хорошо.

Она встала с постели.

— Если бы тебе грозила смерть от укусов, это уже бы произошло. Я сейчас вернусь. Только сначала переоденусь.

Когда Мона вернулась, то помогла мне приподняться на кровати и стянула с меня футболку. Жала десятками падали на простыню, и я слышал лопающиеся звуки, как будто кто-то баловался с пузырчатой пленкой.

— Я вытащу жала, а потом протру укусы спиртом. Будет немного больно, но без этого никак.

Иглой она начала осторожно вытаскивать жала, но это оказалось не так и больно — спирт жег куда сильней.

— Надо же, тебя всего искусали! Тебе сильно повезло. А теперь ложись и отдыхай.

На следующее утро я услышал, как она снова входит в мою комнату.

— Вот тебе тосты и горячее молоко, — сказала Мона своим обычным бесстрастным тоном. — Лежи в кровати, вечером принесу тебе суп.

Помимо этих двух приемов пищи, я ни разу даже не пошевелился. Сэм и Салли приходили проведать меня, но я едва их слышал. На четвертый день постельного режима я потихоньку начал видеть и набрался сил, чтобы подняться с кровати.

Когда я спустился в кухню, Мона взглянула на меня со своей обычной натянутой улыбкой.

— Зрение у тебя ни к черту, слух тоже, ты тощий, с дислексией и не особо сообразительный, зато на редкость живучий! Все с тобой будет в порядке.

Это были самые добрые слова, когда-либо сказанные ею в мой адрес.

* * *

Я записался в старшую школу Уолтера Джонсона, названную в честь знаменитого питчера-правши по кличке «Большой поезд». Здание представляло собой увеличенную и еще более роскошную версию школы Джуниор-Хай. Но за пару дней до начала занятий у отца Моны случился новый инфаркт, тяжелей предыдущего, и у нас опять состоялось семейное собрание в гостиной. Мона сказала, что послезавтра мы все вместе едем в Хаттерас.

— В первый месяц в школе все равно ничему не учат, — добавила она.

— Да о чем вы говорите? — возмутился я. — Может, если я начну вместе со всеми, то еще смогу как-то нагнать! Но если пропущу целый месяц, мне это точно не светит. И я записался на отбор в школьную команду. Меня могут взять, но я должен быть тут. Так нечестно!

— Ты слишком тощий, чтобы попасть в команду, а даже если попадешь, все равно будешь сидеть на лавке, так что никакой разницы.

— Для вас, может, и никакой, а для меня разница есть. Это мой шанс стать одним из них. Вы не можете опять выдернуть нас из школы на месяц, если не больше.

Мона проигнорировала мои слова, а отец сказал, что решать ей.

Я смотрел на них обоих, горя праведным гневом. Мне хотелось кинуться за дверь, купить билет на автобус и уехать назад в Форт-Дефайнс. Семья Генри или Коницы охотно примут меня. Но отец наверняка явится за мной, да еще и изобьет до полусмерти. От него мне не скрыться.

Когда мы вернулись в Кенсингтон, я пришел в школу Уолтера Джонсона, даже не представляя, чем другие ученики занимались целый месяц. Собственно, я уже начал к этому привыкать. В коридорах сновали веселые, модно одетые подростки, в точности как в Джуниор-Хай, только здесь их было гораздо больше. Мне ужасно хотелось стать таким же, как они, и так же относиться к школе и вообще к жизни.

Секретарша в офисе директора велела мне идти к завучу.

— У нас нет твоего полного аттестата за прошлый год, — сказала завуч, заглянув в папку с моими бумагами. — Где все остальное?

— Мы часть года жили в Форт-Дефайнс, вам должны были переслать мои оценки оттуда.

Это была ложь. Я не сообщил руководству школы Уиндоу-Рок, куда отправить мои документы.

— Может, они перепутали адрес?

Она снова пролистала бумаги в папке.

— Из Форт-Дефайнс у нас ничего нет. Но ты не можешь посещать нашу школу, если аттестат не полный.

— Мы часто переезжали, это уже не в первый раз. Но я перешел в девятый, честное слово! Я закончил восьмой класс в Кенсингтон-Джуниор-Хай.

— Занятия начались почти пять недель назад. Где ты был?

— Нам пришлось поехать в Северную Каролину. У отца моей мачехи случился инфаркт, родители велели, чтобы я ехал с ними и помогал. Мы уже были там прошлой зимой, после его первого инфаркта. По-моему, родители не понимают, как мне важно посещать школу. На всякий случай у меня есть от мачехи письмо.

Но завуч письма не взяла. Я так и не понял, приняла она мое объяснение или просто не придумала, как от меня отделаться, но в конце концов она выдала мне расписание и отправила в класс.

Естественно, справляться с материалом я не мог. Дислексия и стремительно ухудшающееся зрение дополнительно осложняли ситуацию. По всем предметам мне ставили тройки с минусом. Похоже, учителя махнули на меня рукой.

Я перемещался из класса в класс, ничего не делая, пока остальные взрослели и упорно трудились, чтобы получать хорошие оценки. Хуже меня учились только подростки-наркоманы. На них тоже никто не обращал внимания. И родители, и школа пустили ситуацию на самотек. Ученикам был открыт доступ в курилку, и они могли уезжать из школы прямо во время уроков — годился любой предлог. Многие тут курили марихуану. Так что мне легко удавалось оставаться незамеченным.

Глава 40

Как-то в октябре, субботним утром, отец взял нас с Сэмом за покупками. Возвращаясь домой, мы остановились возле почты, и отец вышел оттуда с двумя коричневыми свертками, которые бросил в багажник. Это были поставки от его новых «камрадов».

Очень скоро он вернулся к своим воровским операциям. Когда Сэма не было в машине, отец кое-что рассказывал мне о криминальных делишках, которые затеял в Западной Виргинии. Он больше не просил стоять на стреме, но я знал о посылках и мог догадаться, куда он порой пропадает на длительное время.

Когда мы на нашем новеньком универсале «Форд Кантри Сквайр» въехали к нам во двор, то увидели плачущую Салли — под глазом у нее был синяк, а нижняя губа распухла. Картонный прилавок, с которого она торговала лимонадом, лежал перевернутый; бумажные стаканчики рассыпались по траве.

— Что тут, черт побери, стряслось? — спросил отец.

— Мальчишка из дома напротив ехал на велосипеде и сбил мой прилавок, — всхлипывая, начала она. — Потом зашвырнул мой велосипед в реку, а когда я попыталась ему помешать, ударил меня.

Сэм выловил ее велосипед, а я поставил на место прилавок, собрал стаканчики и поднял с земли пустой пластиковый кувшин. Отец завернул в салфетку лед и приложил ей к нижней губе. Как мог соседский мальчишка ударить беззащитную девочку? Мы с Сэмом всякое вытворяли, но ни один из нас не был способен на такое.

Мы с отцом и Сэмом пошли к соседям через дорогу. Дверь нам открыл очкастый толстяк в пиджаке с галстуком. Он был одет слишком нарядно для выходного дня.

— Я Джон Стардивант, — прищурился он, — а вы кем изволите быть?

— Я изволю быть Терстоном Кроу, вашим соседом напротив, который хочет знать, что вы собираетесь делать с вашим сынком-поганцем. Он напал на мою дочь, перевернул ей прилавок с лимонадом, забросил в ручей велосипед и избил ее.

— Думаю, вы ошибаетесь, сэр, — елейно произнес толстяк. — Пожалуйста, подождите здесь, мне нужно опросить моего сына.

Кто, черт побери, мог использовать слово «опросить»? Я услышал его только сейчас, но сразу сообразил, что этот претенциозный идиот собирается узнать версию сына относительно случившегося. Отец несколько раз повторил «опросить» себе под нос, морщась все сильней и сильней.

Наконец толстяк вернулся.

— Прощу прощения, сэр, но вы заблуждаетесь. Мой сын утверждает, что сегодня утром проезжал мимо вашего дома на велосипеде и случайно наехал на стакан с лимонадом. Мне очень жаль, но это же мальчишки — вам ли не знать! Он ни в коем случае не переворачивал прилавок вашей дочери и не бросал в ручей ее велосипед, и уж совершенно точно ее не бил. Больше он никогда себе такого не позволит. Желаю хорошего дня.

С этими словами он захлопнул перед нами дверь.

Отец пошагал обратно домой, и нам с Сэмом пришлось прибавить ходу, чтобы поспевать за ним. Вена на лбу у него вспухла, глаза вытаращились, грудь раздулась так, будто вот-вот прорвет рубашку. Он бормотал себе под нос, словно строча из пулемета. В кои-то веки отец сердился на кого-то другого, не на нас.

Сжав кулаки, он остановился и уставился на меня и Сэма.

— Думаю, вы сами знаете, что надо делать.

О да, мы знали! Можно сказать, мы готовились к этому всю свою жизнь. Человек-Опрос заслужил от Кроу высшую меру. Впервые после переезда из Гэллапа мы с Сэмом действовали заодно. Хохоча, мы придумывали новые и новые планы, как отомстить Опросу. Жаль, поблизости не было мистера Пино с его «вишневыми бомбами»!

Отец пошел к себе в спальню, предоставив нам полную свободу действий. Я взялся листать «Желтые страницы» в поисках товаров, которые могли доставить в день заказа. Мы решили начали с флористов. Я обзвонил все цветочные магазины в радиусе десяти миль.

— Мы устраиваем вечеринку-сюрприз в честь дня рождения, — говорил я в трубку, — у нас срочный заказ на букеты и воздушные шары.

Все обещали доставить цветы после обеда, и никто не запросил у нас аванс.

Дальше шла доставка пиццы.

— У нас сегодня гости. Можете доставить десять пицц, пять просто с сыром и еще пять с пепперони?

— Будут у вас в течение часа, — ответили в первой пиццерии. Тут я понял, что это рановато, и отложил доставку на несколько часов.

Следующими были «Сирс и Робак».

— Мы хотим сделать маме сюрприз, — сказал я менеджеру. — Папа попросил нас позвонить. Можете привезти нам сегодня новую стиральную машину и сушилку? Наши старые совсем испортились.

Менеджер охотно согласился, стоило мне добавить:

— Папа будет ждать вас со своей кредитной картой «Сирс». Сейчас он внизу, отключает старую стиралку.

Секретарь на телефоне в магазине хозяйственных товаров «Хечингер» обещал доставить столбы четыре на четыре для маминого палисадника, который устраивает наш отец, потому что мама завтра выписывается из больницы. Сэм показал мне листовку, которую нашел у нас на крыльце: там обещали привезти тонну садовой земли всего за сто долларов. Когда я позвонил, мне поклялись, что самое позднее вечером выгрузят землю на подъездной дорожке у Человека-Опроса.

Легче всего оказалось договориться с такси. Правда, диспетчеры говорили на ломаном английском, так что мне приходилось повторять по несколько раз.

— Мне нужно такси до аэропорта, — кричал я в трубку, — в одиннадцать вечера мы всей семьей летим в Европу на каникулы. Перед нашим домом погудите посильней — я плохо слышу.

В одиннадцать на улице должен был собраться целый таксопарк.

Кто мог подумать, что «Желтые страницы» — это так весело? Исчерпав все варианты заказов по телефону, мы с Сэмом спрятались в кустах и стали наблюдать за тем, как к соседям подъезжают машины доставки. Мы хохотали так, что едва не надорвали себе животы, любуясь лицами Опроса и его женушки, которые злились все сильней и сильней.

К сожалению, им удалось отказаться от доставленных к дому стиральной и сушильной машин, равно как и от столбов для палисадника. Но флористы и доставщики пиццы отказывались забирать обратно свой товар и настаивали, чтобы им заплатили. Несколько раз Опросу пришлось вытаскивать кошелек. Когда самосвал привез землю, тот перегородил ему заезд и стал кричать на водителя: он, мол, не заказывал никакой чертовой земли. Жаль, водитель послушался и уехал.

В сумерках мы приступили к непосредственной атаке, вооружившись яйцами, шарами с водой, картофелиной, пятью фунтами сахару, медом, туалетной бумагой, отверткой, съемником и карманным фонариком — в общем, всем необходимым для работы. Воспользовавшись отцовскими носками вместо перчаток, мы наполнили бумажный пакет собачьим дерьмом с соседских лужаек. Это была идея моего брата.

Как только на улице стемнело, мы подкрались к дому и увидели, что все шторы задернуты, а жалюзи закрыты. Видимо, Опрос решил, что на сегодня мы достаточно развлеклись. Сэм пробрался на крыльцо и беззвучно выкрутил обе лампочки. Никто не вышел проверить, что происходит.

Для начала мы вытащили сердечники из всех колес универсала толстяка, вернув крышки на место, а потом я высыпал пять фунтов сахара ему в бензобак. Сэм затолкал картофелину в выхлопную трубу, аккуратно вытер края и спрятал очистки. Я отвинтил номера спереди и сзади и забросил их в кусты за ручьем, в котором соседский сынок утопил велосипед Салли. Там ему их никогда не найти. В доме по-прежнему никто не шевелился.

Опрос оставил свою машину незапертой — большая ошибка! Воспользовавшись на этот раз отцовскими старыми трусами, Сэм размазал собачье дерьмо по лобовому стеклу изнутри, а остальное прилепил снаружи, залив сверху медом и залепив туалетной бумагой. Потрясающая смесь! Нам как раз хватило на обе стороны. Трусы Сэм бросил на водительском сиденье.

Дальше мы слегка опустили стекло в пассажирской двери и засунули туда садовый шланг, прижав его так, чтобы не падал. Надо было обеспечить салону машины необходимую влажность. В тусклом свете уличного фонаря шланг был похож на змею, пытающуюся забраться внутрь. Сэм слегка приоткрыл кран, чтобы вода лилась без особого шума.

Теперь мы должны были дать Опросу понять, что все это — возмездие семейства Кроу. Мы выложили в ряд яйца и шары с водой у него на газоне, где тот спускался к проезжей части, и начали швырять ими по фасаду дома.

Когда Опрос распахнул дверь, его силуэт высветился на фоне коридора, и мой братец-левша, настоящий снайпер, попал ему яйцом по голове, а я запустил два шара с водой прямо в грудь. Опрос выскочил во двор, утирая лицо и сыпля проклятиями, и мы с хохотом пустились бежать.

— Мы ему зарядили от души, пап, — объявил я, врываясь в дом. — Заказали на их адрес всякой всячины где-то на миллион. Главное, на машине он еще долго ездить не сможет — это уж точно!

Практически тут же раздался громкий стук в дверь. Отец немного выждал, прежде чем открывать. Моны нигде не было видно — она предпочла держаться подальше от нашей игры в «войнушку».

— Мистер Кроу, — начал толстяк, — только что ваши сыновья забросали меня и мой дом яйцами и шарами с водой. Сегодня мы весь день получаем доставки самого разного рода, которых не заказывали. Цветы. Пиццу. Землю для сада. Стиральную и сушильную машины. Столбы. В этом виноваты ваши дети.

Мы с Сэмом и Салли следили из коридора за тем, как глаза отца постепенно расширяются, а челюсть отвисает, как будто он не верит собственным ушам. Мне пришлось зажать Сэму рот рукой, чтобы он вел себя тихо.

— Не могу представить, что мои сыновья способны на такое. Мне нужно сейчас же их опросить.

Отец изобразил самую фальшивую в мире улыбку и осторожно прикрыл дверь. Ему доставило массу удовольствия сказать про «опрос» этому лицемеру. Мы по очереди выглядывали в глазок, пока он переминался у нас на крыльце. Несколько минут спустя отец нам подмигнул и распахнул дверь снова.

— Мои сыновья утверждают, что сегодня проходили мимо вашего дома и действительно бросили одно-два яйца, но это же мальчишки, вам ли не знать!

Отец выкатил грудь колесом вперед.

— Но ко всему остальному они не имеют никакого отношения, так что убирайте свою жирную задницу с моего крыльца и больше не возвращайтесь!

Он захлопнул дверь с такой силой, что по коридору пробежал сквозняк. Мгновение спустя Опрос снова постучал. Отец открыл, и тот совершил непростительную ошибку: сделал шаг вперед и толкнул его в грудь. Тем же ударом, каким сбил когда-то с ног индейца на заправке «У черного медведя», отец заехал толстяку по носу. Очки отлетели в сторону, и он гулко шлепнулся на цементные ступени. Кровь потекла по его мясистому лицу на белую сорочку.

Опрос попытался сесть, тяжело отдуваясь.

— Как можно вот так взять и ударить человека, когда с вами просто по-соседски хотят поговорить о поведении ваших сыновей? Вам придется отвечать перед полицией, мистер!

Одной рукой он ощупывал крыльцо в поисках очков.

— Ну, удачи тебе в разговоре с копами, придурок! Только помни, что ты получил по заслугам.

Примерно час спустя к нам постучался офицер полиции округа Монтгомери. Это был высокий тощий юноша в прыщах, с пистолетом в кобуре и рацией на поясе. Он казался слишком молодым для копа. Опрос маячил у него за спиной; полицейская машина стояла на нашей подъездной дорожке. Офицер вежливо спросил, можно ли ему войти, и Опрос, глаза и нос у которого распухли, следом за ним протиснулся к нам в коридор. Отец жестом велел нам с Сэмом уйти.

— Мистер Кроу, ваш сосед утверждает, что вы ударили его по лицу, когда он пожаловался на хулиганские действия со стороны ваших детей. Также они без его согласия заказали на его адрес разные товары и услуги.

Почему-то каждый раз, описывая наши подвиги, другие люди не передавали их подлинной красоты. Что там товары и услуги — это же были еще цветочки!

Отец прошел по коридору в гостиную, за руку вывел оттуда Салли и поставил на пороге.

— Расскажи этому любезному офицеру, что с тобой приключилось.

Она уставилась на молоденького полицейского снизу вверх своими огромными карими глазами. Лицо у нее было все в синяках.

— Мальчик, который живет напротив, опрокинул мой прилавок с лимонадом и вылил весь лимонад на землю, — плача, заговорила она. — А потом забросил мой велосипед в ручей и ударил меня по лицу.

Нижняя губа у Салли распухла так, что она, произнося эти слова, пришепетывала. Офицер посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Опроса, а следом — на отца.

— Этот человек напал на меня в моем собственном доме, — сказал отец, задвинув Салли себе за спину, словно в попытке ее защитить. Он наклонил голову, чтобы выглядеть покорным, и перешел на шепот ради драматического эффекта.

— Он вынудил меня защищать свою семью после того, как его сын напал на мою бедную девочку и уничтожил ее собственность. Я боялся повторного нападения, ведь он отказался признать ту несправедливость, что уже была совершена. Мои сыновья починили своей сестре велосипед и сломанный прилавок, а я прикладывал лед ей к губе и глазу. Боюсь, нам придется ехать к врачу, если отек в такой близости от головного мозга в ближайшее время не спадет.

Отец наклонил голову еще сильнее.

— Что бы вы сделали, офицер, если бы на вас в вашем собственном доме напал злонамеренный сосед, да еще после того, как его сын избил вашу малолетнюю дочку?

Полицейский возмущенно поднял брови, переведя взгляд с отца на Опроса. Сэм захихикал, и я затолкал его назад в гостиную.

— Я не собираюсь заниматься вашими склоками, — сказал полицейский, покачав головой.

— Вам обоим надо лучше контролировать и себя, и своих сыновей. Стыдитесь — вы устроили драку из-за того, что натворили ваши дети. Если кто-то из вас еще раз попробует мне пожаловаться, оба окажетесь в полицейском управлении округа Монтгомери. Вряд ли вам там понравится — уж поверьте.

Сэм выглянул в коридор. Полицейский улыбнулся моему младшему братишке, личико которого казалось поистине ангельским. Он и понятия не имел, на что в действительности этот блондинчик способен.

Опрос с недовольством признал свое поражение и поковылял через дорогу, еще не сознавая всего масштаба потерь — особенно касательно машины. Мало того, ночью его ожидали переговоры с водителями такси, горящими желанием отвезти всю их семейку в аэропорт и отправить в Европу.

Судя по всему, жаловаться Опрос побоялся — ни он сам, ни полиция нас больше не беспокоили.

Я был страшно горд и снова чувствовал себя невидимым и всесильным.

В понедельник, дожидаясь школьного автобуса, я подошел к нашей соседке, Мэри, самой хорошенькой девочке, какую встречал когда-либо со времен влюбленности в Вайолет в Гэллапе. Мне очень хотелось, чтобы она стала моей подружкой. Обычно она дожидалась, пока я с ней заговорю, но тут обратилась ко мне сама:

— Правда, что вы с братом обмазали Стардивантам всю машину собачьими какашками и сунули туда садовый шланг?

— Их сын опрокинул моей сестре прилавок с лимонадом, зашвырнул ее велик в ручей и побил ее. Он это заслужил. Надеюсь, от их машины ничего не осталось.

Я прыснул от смеха.

— Ее пришлось везти в мастерскую на починку. Моя мама — лучшая подруга миссис Стардивант, она все нам рассказала. Говорит, твой отец ударил мистера Стардиванта по лицу, а вы заказали им домой разные вещи, не спросив разрешения. И еще кидались в него яйцами и шарами с водой. Ты — отвратительная свинья! Никогда больше не смей со мной говорить.

Я был ошарашен. Другие дети на остановке тоже слышали ее. Некоторые кивали головами. Мальчик постарше сказал:

— Никому тут не нравится ваша семья.

Остальные повернулись ко мне спиной, и я постарался встать как можно дальше от них. Когда я залез в автобус, никто на меня не посмотрел. Я уселся в заднем ряду, один-одинешенек. Почему они не поняли, как это было смешно? Да и вообще, мальчишка Стардивантов первый начал!

Когда я собирал деньги за доставку газет, одна женщина, всегда дружелюбная со мной, сказала:

— То, как вы поступили со Стардивантами, очень некрасиво, просто отвратительно. Вашего отца надо посадить в тюрьму за то, что он напал на мистера Стардиванта! И он должен оплатить ущерб, который вы причинили. Стыдитесь, молодой человек!

Но почему это мы некрасиво поступили? Ведь их сын действительно ударил Салли и опрокинул ее прилавок! Отец всегда учил нас не просто давать сдачи, а одерживать победу над врагом. Справедливость — это возмездие, говорил он. Таков закон жизни. Странно, что он еще не приказал нам убить их собаку и насадить ее голову на кол у них во дворе.

Отец, естественно, нисколько не сожалел о том, что мы натворили. Он раз за разом повторял, как гордится и Сэмом, и мной.

Месть — вот единственное, что мне правда удавалось.

В ту ночь я проснулся с неприятным чувством, размышляя о том, что Мэри и та женщина, моя клиентка, сказали и как они рассердились на меня. Впервые в жизни я взглянул на свое поведение с точки зрения другого человека.

Такие вещи легко сходили с рук в Форт-Дефайнс, но мы перешли в другую лигу, где действовали другие правила. Я начинал понимать, насколько представления отца о правде и справедливости далеки от цивилизованного мира.

Чувство вины преследовало меня еще долго. Оно было не таким, как вина за боль, которую я причинил маме, но ощущалось не менее остро. Мне хотелось измениться, но я не знал, с чего начать.

А еще мне хотелось, чтобы Мэри снова говорила со мной.

Глава 41

В феврале я вернулся домой с тренировки в спортивном зале и услышал, как отец громогласно обсуждает что-то с Моной в гостиной. Едва завидев меня, он заорал:

— Сэм и Салли, сюда — сейчас же!

Мои брат и сестра прибежали в комнату. Салли шепнула мне, что отец кричит уже больше часа.

Ходя перед нами взад-вперед, отец размахивал в воздухе какой-то бумагой.

— Ваша мать приезжает с вами повидаться, — рычал он. — Ее адвокат связался со мной — он недоволен тем, что мы уехали из Форт-Дефайнс, не оставив номер телефона или новый адрес. Мать тоже сердится, но на нее мне наплевать. Она вышла замуж за водителя грузовика — какого-то Уолли, — и они усыновили младенца, мальчика. Вроде как ребенок должен был отвлечь эту бешеную сучку, но у нее есть законное право видеться с вами. Она приезжает в субботу, и я этому совершенно точно не рад.

Отец схватился за сигарету, хотя обычно курил трубку. Когда он прикуривал, руки у него тряслись. Сделав две глубоких затяжки, он сказал:

— Ее адвокат угрожает, что подаст в суд и добьется для нее опеки над вами всеми. Теперь, когда у нее есть муж, ребенок и постоянное место жительства, она хочет судиться со мной. Я не сказал ей, когда мы переехали на Восточное побережье, потому что хотел защитить вас от нее. Адвокат называет это похищением. Естественно, он несет чушь, но она считает, что я буду платить алименты и отпущу вас жить с ней и с ее толстозадым дальнобойщиком где-то в Альбукерке. Поскольку нашего адреса и телефона нет в адресной книге, ее адвокату пришлось постараться, чтобы нас отыскать. Сама эта тупица точно не справилась бы.

— И что мы должны делать, папа? — спросил я.

— Я сделаю все, как Дэвид, — подхватил Сэм. — Просто скажи.

Салли поглядела на Сэма и на меня, потом на отца и кивнула.

Мона, как обычно, натянуто улыбнулась и положила руку отцу на плечо.

— Вам повезло, что у вас есть любящие отец и мать, благодаря которым вам не придется переезжать в Альбукерке и ютиться в трейлере по соседству с нищими мексиканцами.

Я с трудом сдержался, чтобы не усмехнуться.

— Скажите этой суке, чтобы больше сюда не возвращалась! — рявкнул отец. — А ее Уолли пусть перестанет подначивать. Пускай она рыдает и жалеет, что вообще явилась сюда. Сделайте так, чтобы их поездка превратилась в полную катастрофу. Вы знаете, что от вас требуется.

А я-то считал, что мне больше никогда не придется намеренно обижать маму! Ни за что на свете я не стану опять издеваться над ней. Мы можем пообещать приехать к ним летом, потому что из этого все равно ничего не выйдет — билеты на самолет для трех детей стоят слишком дорого. Если мама не изменилась, то встреча с ней лишь разбередит старые раны. Мне хотелось одного — чтобы все поскорей закончилось.

В субботу, доставив утренние газеты, я поехал на своем велосипеде на стадион и бегал там, пока мои ноги не стали как ватные. Когда я вернулся домой, Сэм и Салли уже ждали меня.

— Где ты был, Дэвид? — спросила Салли с глазами, полными тревоги. — Мы уж думали, ты нас бросил, навсегда.

— Я никогда не поступил бы так с тобой и с Сэмом, — ответил я. — Все будет хорошо. Через пару дней мама уедет, и мы заживем, как раньше.

— Но что, если адвокат выиграет и нам придется перебраться в Альбукерке? — спросил Сэм.

— Мне пятнадцать лет, тебе тринадцать, а Салли десять. Они не могут заставить нас, тем более что мы не живем с мамой уже пять лет.

— Но ты же не адвокат! Откуда тебе знать?

— Я просто знаю, Сэм, так что перестань волноваться.

Мы втроем уселись в гостиной у окна, из которого просматривалась вся улица. Было уже половина одиннадцатого, они опаздывали на полчаса. Пара машин проехала мимо, и вот наконец показался их грузовик.

Уолли вылез первым, чтобы помочь маме. Он был низенький и практически квадратный, с короткой стрижкой ежиком и тонкой полоской усов. С младенцем на руках, мама медленно выбралась из грузовика и своей обычной спотыкающейся походкой, словно птичка, посеменила к дому.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем они добрались до двери и позвонили. Мона впустила их внутрь.

— Терстон, — позвала она, — подойди поздороваться с Тельмой-Лу, Уолли и их ребенком.

— Садитесь и давайте поговорим, — приветствовал их отец, выходя в коридор. Голос его звучал спокойно, так что я выдохнул с облегчением. Я-то себе представлял, что отец сразу набросится на Уолли.

Мама передала ребенка своему новому мужу и протянула руки к Салли и Сэму. Оба они отступили назад. Она повернулась ко мне:

— Как поживает мой старший сынок? С тобой хорошо обращаются, дорогой?

— У нас все в порядке, мама. Может, сядем и поедим?

Я кивнул Уолли головой, но он не шевельнулся.

— У нас есть дело к вашему отцу и Моне, — сказал он. — Нам надо кое-что обсудить, например, почему он увез вас за три тысячи миль, не спросив разрешения и не сообщив, куда направляется.

Отец уставился на Уолли горящими глазами и сжал кулаки. Тот, похоже, не понимал, что еще одна реплика — и ему несдобровать.

Мона решила вмешаться:

— Дети, поезжайте пока с Уолли и Тельмой-Лу, — скомандовала она. — Не обязательно говорить об этом в вашем присутствии.

Я вывел Салли с Сэмом за дверь, и мы, не оглядываясь, пошагали к грузовику. Минуту спустя Уолли спустился по ступенькам с ребенком на руках, и мама вскоре последовала за ним. Он отпер двери, и мы втроем втиснулись в кабину, на задний диван, заваленный инструментами, грязными тряпками и пачками жевательного табака.

Уолли осторожно вырулил с подъездной дорожки.

— Давайте-ка поедем перекусить и поговорим о том, как вы тут жили, — предложил он.

Мама немедленно заплакала, напомнив мне времена, когда мы еще жили вместе и она рыдала постоянно.

Уолли похлопал ее по плечу и пробормотал:

— Ну-ну, Тельма-Лу! Мы вернем твоих детей.

Я весь напрягся и глянул на Сэма с Салли.

— Не волнуйтесь, — громко зашептал я, — никуда они нас не увезут.

Уолли и мама сделали вид, что ничего не слышали. Проехав несколько миль, мы свернули в соседний городок Роквиль, так что пока в Альбукерке нас не увозили.

* * *

Мы остановились на парковке кафе, но, прежде чем вылезти, мама обернулась и внимательно поглядела на нас.

— Ваш отец пытался убить меня, и он похитил вас, дети. У нас с Уолли есть адвокат. Вы можете переехать к нам в Альбукерке. Терстон не имеет права вам препятствовать.

Я не мог в это поверить. Практически то же самое она говорила в Форт-Дефайнс, разве что вместо Уолли тогда был Тед. Мама и Уолли наняли адвоката — вот что беспокоило отца. На нас ему было плевать, но он не мог допустить, чтобы мама одержала над ним верх. Ей не стоило думать, что он станет платить алименты — этому не бывать, и отец неоднократно об этом заявлял. Я подвинулся вперед и положил руки на спинку ее сиденья. За нас боролись так, будто мы чья-то собственность, но никого не интересовало наше благополучие.

— Мама, мы теперь живем в Мэриленде, — начал я. — Мы не можем переехать к тебе. Пожалуйста, не надо адвокатов и не надо судиться с отцом. Ты же знаешь, чем это закончится.

Мы поели в полной тишине, разве что мама тихонько всхлипывала, а потом они нас повезли в свой тесный номер в отеле. Мы с Сэмом и Салли присели на край односпальной кровати, а мама, уложив ребенка, устроилась на второй, напротив, и вцепилась в мою руку. Уолли запер дверь, подтащил к ней стул и уселся на него, всем своим видом демонстрируя, что без его разрешения никто отсюда не выйдет. Мне показалось, что стены смыкаются вокруг нас, я подскочил и попытался оттолкнуть его от двери.

— Никто не смеет нас запирать! — возмутился я.

Уолли бросил на меня злобный взгляд из-под толстых очков.

— Вы должны выслушать, что ваша мама хочет вам сказать. Вам надо знать ее версию событий.

Но мы и так все знали. Я прислонился к стене и знаком велел Сэму с Салли сидеть на месте.

— Ваш отец много раз пытался меня убить, и он тайком увез вас. Он настроил вас против меня. Если сейчас вы поедете со мной и с Уолли, то будете жить у нас в Альбукерке и навсегда избавитесь от него.

Мы, как по команде, покачали головами.

— Я вас родила! Вы в долгу передо мной.

Мама поглядела на меня, рассчитывая на поддержку, но от упоминания о том, что мы — ее должники, я лишь скрипнул зубами.

— У Уолли есть бумаги от нашего адвоката, которые вам надо подписать, — продолжала она. — Мы скажем вашему отцу, что вы едете с нами, правильно? И он ничего не сможет поделать.

— Никуда мы с вами не едем.

Я оттолкнулся от стены и расправил плечи.

— Везите нас домой. Сейчас же.

Сэм и Салли вскочили с кровати и присоединились ко мне у двери.

Глаза Уолли стали печальными. Он проехал несколько тысяч миль, чтобы помочь маме отстоять ее позицию, но все пошло не так, как они планировали.

Мама не сказала ничего нового. Хоть у нее и был теперь любящий муж и хорошенький сынок, она по-прежнему не выглядела счастливой. Она винила отца в том, что он поступил с ней жестоко, говорила, что тоскует по нам, но за всю жизнь я видел ее довольной всего лишь несколько раз — на короткое мгновение.

Она не расспрашивала ни про школу, ни про то, как вообще мы живем. Ей хотелось одного — отомстить отцу и увезти нас с собой, потому что мы перед ней в долгу, а не создать для нас настоящую семью. Все ее разговоры сводились к ней самой и к тому, как жизнь несправедливо с ней обошлась, и я не мог вынести больше ни минуты. Меня жизнь тоже не баловала, и в этом была в том числе и ее вина.

На следующий день нам с Сэмом и Салли пришлось вынести еще один их визит и новые уговоры переехать в Альбукерке. Мы не могли дождаться, когда мама уедет из города. Когда они в последний раз подвезли нас к дому, Сэм и Салли коротко попрощались и бросились к дверям. Я остался стоять возле грузовика с маминой стороны — мне надо было поговорить с ней.

— Я люблю тебя, мама, но мы не можем поехать с вами. Нам не вынести еще один переезд. Мне очень жаль, но ничего не получится. Я обещаю, что приеду в Альбукерке повидаться с тобой. Теперь у тебя есть Уолли и твой новый сын. Не требуй, чтобы мы уезжали.

Мама зарыдала чуть ли не так же сильно, как в суде в Гэллапе. Она цеплялась за мою руку, но я не выдергивал ее, хоть она стала потной и затекла.

— Нам пора, Тельма-Лу, — обратился к ней Уолли. — Этот негодяй Кроу промыл своим чертовым детям мозги, нет смысла из-за них расстраиваться. Нам надо выбираться отсюда.

Маме пришлось отпустить мою руку, потому что Уолли потянулся и начал поднимать стекло. Стоя в конце подъездной дорожки, я смотрел, как грузовик медленно уезжает по Кенсингтон-роуд. Вот он вырулил на шоссе — и скрылся из виду.

Я не знал, увидимся ли мы с мамой снова, но понимал, что любая наша встреча пройдет примерно так же. Ничего не менялось. Я хотел помириться с ней, но мне не удалось. Похоже, я только лишний раз ее разочаровал.

Глава 42

Мой тренер по бегу, Чонси Форд, внимательно следил за всем, что я делаю. Он обращался со мной строже всех. На наших первых выездных соревнованиях в марте он велел мне приберечь силы до восьмого, финального круга, а потом рвануть к финишу. Но я чересчур увлекся, прибавил скорость на седьмом, а на восьмом выдохся, и четверо соперников меня опередили. Когда соревнования закончились, мы с другими членами команды и нашими болельщиками забрались в автобус.

Тренер Форд залез последним и встал в начале прохода.

— Кроу, подойди ко мне. Ты должен получить урок. Сейчас мы пойдем обратно на стадион, а все остальные будут нас ждать. Я хочу, чтобы ты пробежал три круга, каждый меньше чем за минуту, иначе на автобусе ты домой не поедешь.

Когда я вылезал, один из мальчишек обозвал меня в спину уродом.

Первый круг я пробежал за семьдесят две секунды, второй за восемьдесят, а третий еще хуже.

— Пять миль назад до школы побежишь сам, — заявил тренер. — Я буду тебя ждать. Ты же вроде как любишь бегать.

Он сел в автобус, и они уехали. Я был потрясен. Он не кричал и не ругался, но его серьезные карие глаза говорили, что это серьезно. Когда я добрался до школы, было уже темно. Тренер ждал меня, как и обещал.

— Из всей команды у тебя самый большой потенциал, и ты действительно стараешься. Но тебе кажется, что ты знаешь все ответы. На самом деле это не так. С каждым годом тебе будет сложней и сложней, если ты не научишься слушать. Ступай домой. В следующий раз, думаю, ты будешь внимательнее.

Он ласково потрепал меня по руке и улыбнулся.

— Ты можешь лучше, и я жду этого от тебя.

В темноте я пошел домой. Оказалось, тренер Форд позвонил к нам и предупредил Мону, что я задерживаюсь, но со мной все в порядке.

Добравшись до дома, я наскоро поужинал, принял душ и рухнул в постель. Отец оставил меня в покое. Я слышал, как он сказал, что я выгляжу так, будто шестнадцать часов собирал в поле хлопок. Я провалился в сон, и мне всю ночь снились соревнования и тренер Форд.

На следующий день на тренировке он вел себя так, словно ничего не случилось. С этого момента моей основной задачей стало понравиться ему — никогда в жизни я еще так не старался. Другие ребята посмеивались надо мной и даже прозвали «вороной без крыльев», но я не обижался. Меня обзывали и похуже.

Тренер Форд объявил, что 4 апреля мы едем на соревнования в старшую школу Вудро Вильсона в Вашингтоне, округ Колумбия. Другим ребятам это не понравилось. В нашей команде были одни белые, а наши соперники будут только черные. Мальчишки говорили, что черные спортсмены бегают быстрей молнии и обожают драться. По мере приближения соревнований они нервничали все сильнее и отпускали расистские замечания, которых я не понимал. Тренер Форд был единственным чернокожим в нашей школе, и он пользовался большим авторитетом, так, может, ребята из школы Вудро Вильсона такие же?

Холодным ветреным утром мы погрузились в автобус и выехали на соревнования. Никто не разговаривал. Обычно мы подшучивали друг над другом и хвастались, как обойдем другую команду, но только не в этот день.

Как только мы пересекли границу Монтгомери и въехали в округ Колумбия, нам стали попадаться одни черные лица. Многие казались болезненными или злыми. Местность выглядела запущенной — битые окна, ограды из колючей проволоки, сорняки выше моего роста. Люди тут жили практически такие же бедные, как навахо, что собирались в барах в Гэллапе. Меня потрясла разница с Кенсингтоном — я-то думал, что на Востоке все богаты. Тем не менее это все равно было куда лучше, чем резервация, потому что там у многих навахо не было даже электричества и водопровода.

Когда наш автобус подрулил к старшей школе Вудро Вильсона, никто не улыбнулся и не поприветствовал нас — ни тренеры, ни ученики, ни зрители. Тренер наших соперников был белый, и я решил, что его команда отнесется к нам по-товарищески. Но, пока мы разминались, те ребята стали нас обзывать. Мы в ответ огрызались.

Один из их спринтеров толкнул нашего на старте, и из толпы понеслись ругательства. Зрители освистывали каждый шаг наших спортсменов. В нас кидали стаканы со льдом, а мы кричали и сыпали проклятия.

— Кто из вас, ворюги, стащил мои кроссовки? — выкрикнул один из наших, тыча пальцем в группу бегунов из Вудро Вильсона, собравшихся возле ямы для прыжков в длину. Услышав это обвинение, они устремились к нам. За тычками последовала настоящая потасовка.

Тренеры задули в свистки, растащили нас и тихонько переговорили между собой. Я подумал, что соревнования отменят, но тренер Форд велел нам готовиться к следующему забегу. Пинки и оскорбления продолжались.

Когда я вышел на старт забега на две мили, последнего в тот день, мне пришлось дожидаться своего соперника из Вильсона, толстого мальчишки, раньше уже пытавшегося меня толкнуть.

— Я не хочу бежать на две мили, — ныл он, обращаясь к тренеру.

— Если не побежишь, придется выставлять кого-то на замену, — объяснил ему тренер. — Нам нужно всего одно очко, и мы его получим, если ты финишируешь.

Четверть мили толстый мальчишка бежал наравне со мной, так что я прибавил скорость и оторвался от него. Потом я услышал за спиной громкий стон и обернулся: мой соперник упал. Я в одиночку пробежал остаток дистанции, уже не напрягаясь.

Как только я пересек финишную черту, тренер Форд затолкал нашу команду в автобус и мы отъехали.

— Внимательно слушайте, что я вам скажу, — начал он своим спокойным, отеческим тоном. — Воровство может случиться где угодно. Вам надо внимательнее следить за своими вещами. Черные ваши соперники или белые — неважно. Я разочарован, что вы дразнили других и ввязывались в драки. Это неспортивно, и я не этому вас учил. Мне все равно, кто первый начал. Никогда нельзя отвечать на враждебность враждебностью. Вы только принижаете себя. Поехали домой, и в следующий раз держитесь достойно.

Я обожал тренера Форда. Он не выбирал легких путей, и я гордился, что соревнуюсь в его команде.

Домой я вернулся уже затемно. Отец еще не приехал, хоть и должен был. Мона, Сэм и Салли сидели в гостиной и смотрели телевизор: там Уолтер Кронкайт сообщал об убийстве Мартина Лютера Кинга.

В новостных сводках показывали, как горят дома и машины там, где мы проезжали на автобусе всего пару часов назад. Люди разбивали витрины магазинов и тащили оттуда одежду и технику. В районе, где работал отец, произошло несколько убийств. Мона раз за разом звонила ему в офис, но никто не отвечал.

В десять часов мы легли в кровати, но я не мог уснуть. По радио передали, что поджоги и грабежи учащаются, а количество жертв растет. Отец мог попасть в такие неприятности, из которых не выбраться даже ему.

Около полуночи его машина въехала на подъездную дорожку, и я выскочил из постели. Мона выбежала наружу, и я за ней. Свет, вспыхнувший над гаражом, осветил отцовский «Кантри сквайр», и я увидел на заднем сиденье большую напольную стереосистему. Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

— Где ты был? — набросилась на него Мона. — С тобой все в порядке? Я так волновалась!

— Я пошел выпить пива с парнями с работы. Потом, по дороге домой, я проезжал мимо магазина с техникой, и четверо черных наставили на меня пистолеты. Они вытащили меня наружу, продержали вниз лицом несколько часов и угрожали вышибить мне мозги.

Мона ахнула:

— Боже мой!

— Когда они меня выпустили, то сказали хватать эту чертову стереосистему и убирать оттуда мою удачливую задницу.

— Просто чудо, что с тобой все в порядке! Эти люди могли тебя убить, — говорила она, гладя его по руке. — У тебя не было выбора — пришлось взять систему, чтобы спасти свою жизнь.

Совершенно точно она не поверила в его историю. Если мама потакала отцу, прося его нас наказать, то Мона потакала ему, поддерживая любую его ложь. Как только ему удалось найти аж двух женщин, готовых мириться с его нравом?

В течение нескольких дней отец не заговаривал с нами о том, что произошло. В новостях еще долго обсуждали массовые беспорядки, поджоги и мародерство в округе Колумбия, поэтому события той ужасной ночи накрепко засели у меня в памяти. Когда мы с отцом остались одни, я спросил, не испугался ли он.

— Испугался чего?

— Что тебя убьют.

— Ну конечно нет! Они же знали, что я — один из них.

У меня отвалилась челюсть. Но чему я удивлялся?

— Ты имеешь в виду — мародер? Но что, если бы они попытались тебя убить?

— Ой, да брось! Мы прекрасно поняли друг друга. Белые слишком долго наживались на нас. Мы устали от бесконечной эксплуатации. Я познакомился на улице с несколькими парнями, и мы спрятались в магазине, пережидая, пока схлынет толпа. А потом обчистили его. Взяли еще и часы, и радиоприемники. Двое парней помогли мне дотащить стереосистему до машины. На нашем месте каждый бы так поступил — воспользовался шансом.

Нет, так поступил бы далеко не каждый, и не каждый стал бы убеждать мародеров, что он — один из них. Как только ему удается всякий раз выходить сухим из воды?

В миллионный раз я пожалел, что это — мой отец.

Глава 43

В одиннадцатом классе мне очень понравились занятия по международным отношениям, хотя материал давался мне с трудом. Как-то осенью учитель сказал, что школа организует для учеников поездку в Советский Союз. Она будет стоить шестьсот долларов за человека.

Когда мы шли на следующий урок, Джеймс заметил:

— Это будет классно!

— Да, только отец ни за что меня не отпустит.

— Отпустит, вот увидишь!

Я покачал головой.

— По крайней мере, спроси.

Я знал, что отец и Мона не могут этого позволить. Оба были на государственной службе, да еще отец проворачивал разные криминальные делишки, так что деньги у них водились, но они не собирались тратиться на нас, детей. Они ездили на дорогие курорты, но нас с собой не брали. Только недавно они вернулись из путешествия на Гавайи.

После переезда в округ Колумбия Мона разрешила нам оставлять себе заработки, но взимала плату за все, кроме еды, самой простой одежды и крыши над головой. Каждую осень она отводила нас в Сирс и покупала каждому одни джинсы, пару обуви, несколько рубашек и куртку. Все остальное, что мне было нужно — носки, очки, кроссовки, тетради для школы, — я оплачивал сам.

К счастью, годом раньше я начал подрабатывать кэдди. Один мальчишка в школе сказал, что по выходным в гольф-клубе «Бёрнинг Три» можно сделать неплохие деньги.

— Приходи в субботу к семи утра, — позвал меня он.

Я был на месте в шесть. Вскоре я обслуживал по четыре игры за уик-энд. С учетом чаевых я мог заработать долларов сто пятьдесят. Мона не знала, сколько я получаю.

При поддержке Джеймса я решился заговорить с отцом о путешествии утром за завтраком, когда тот еще был в хорошем настроении.

— Поездка продлится десять дней, — говорил я. — Мы увидим Москву, побываем в Кремле и на Красной площади.

Я распалялся все больше и больше:

— Такого шанса может не представиться за всю жизнь! Мне бы очень хотелось…

Отец вскочил со своего стула.

— Грешникам в аду тоже хотелось бы водички со льдом! — заорал он. — Я не собираюсь тратить на тебя ни одного чертова пенни!

— Но, папа, я же верну тебе деньги — с процентами!

Он уставился на меня своими выпученными глазами.

— Да кем ты себя возомнил! У меня в детстве не было ни гроша. А ты тут передо мной разыгрываешь миллионера. Вот что я тебе скажу — в тебе нет ничего особенного, мальчишка!

Он с грохотом вырвался из кухни.

Мона фыркнула:

— Как тебе это только в голову пришло!

В первый день летних каникул я, как обычно, развозил газеты. Я успел полюбить красоты Мэриленда с его громадными деревьями, бархатными зелеными лужайками и элегантными домами.

Но свой последний учебный год мне хотелось провести в семье Кониц. Друзей я завел мало, по всем предметам мне ставили не выше тройки с минусом — за исключением физкультуры. Я мечтал вернуться в резервацию, где чувствовал себя дома. Я написал Ричарду и спросил разрешения пожить в их семье. Он ответил, что его родители просят десять долларов в неделю за стол и кров. У меня были отложены деньги, заработанные на доставке и в гольф-клубе. Я знал, что в резервации тоже смогу развозить газеты и подрабатывать по выходным у мистера Эшкрофта на индейском рынке.

Тем вечером за ужином я показал отцу письмо от Ричарда и попросил меня отпустить. Я уже посоветовался с Сэмом и Салли. Они не хотели, чтобы я уезжал, но я напомнил им, что через год в любом случае уеду, а для меня очень важно хоть ненадолго вернуться назад. Тогда они ответили, что не против.

Лицо отца вспыхнуло, и он заехал кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы с молоком.

— Меня от тебя уже тошнит! Ты даже не знаешь, что я нашел тебе работу на это лето, на ферме, где растят дерн, мелкий неблагодарный ублюдок!

Если его от меня тошнит, почему бы ему меня не отпустить?

— Я уже подрабатываю кэдди по выходным, а по утрам развожу газеты, — сказал я, не скрывая разочарования. — Разве этого недостаточно?

— Я хочу, чтоб ты был занят сильней одноногого на соревнованиях по поджопникам — только так можно заткнуть твой поганый рот! Чтобы я больше не слышал ни про Коницев, ни про Форт-Дефайнс. Компрендо?

Мона, как обычно, поджала губы.

— У тебя нет ни капли благодарности к нам за те жертвы, на которые мы идем, чтобы дать тебе хорошее образование на Востоке, мистер Брежнев!

Она никогда не упускала возможности напомнить мне о несостоявшейся поездке в СССР, хотя с тех пор прошло уже несколько месяцев.

Я проигнорировал ее и встал из-за стола.

После того как я развез все газеты, мне пришлось тащиться за двенадцать миль на дерновую ферму Дж. Т. Пэттона. Я явился к супервизору — толстому язвительному человечку с морщинистым лицом и короткой стрижкой, — и тот указал мне на грузовик и велел присоединяться к остальным рабочим. Некоторые были примерно моих лет, но остальные оказались лысеющими, а то и седыми. Никто ничего не говорил. Мы подъехали к огромному полю с зеленой травой. Вслед за другими я подошел к трактору, который срезал дерн полосами длиной около шести футов.

Стоя на коленях, мы скатывали дерн в рулоны, как спальные мешки, и грузили их — неповоротливые и тяжелые — в кузов, пока тот не заполнялся до отказа. Потом приезжал следующий грузовик, и все начиналось заново. К обеду плечи у меня ломило, голова кружилась от палящего солнца, а ноги подкашивались. Это была самая тяжелая работа, какую мне только приходилось делать.

Отец много рассказывал, как мальчишкой собирал хлопок на полях Техаса и Оклахомы. Моя работа оказалась такой же невыносимой.

Влажным жарким утром в середине июля супервизор выстроил нас и сказал, что мы поедем на грузовике с дерном — повезем его в недавно застроенный квартал. Я был рад перерыву в бесконечном свертывании рулонов и их погрузке. Разгружать дерн и устраивать газоны наверняка легче, решил я и спросил одного из взрослых рабочих, правда ли это так.

Он закурил сигарету без фильтра и ответил:

— Сегодня разгружаем, завтра загружаем. По мне — никакой разницы. Вкалываешь день за днем, и так до самой зимы.

Выглядел он лет на сорок, хотя на самом деле ему было чуть больше тридцати, и держался так, будто работа на ферме — единственное, что ему светит до конца жизни. Мне стало страшно, что я могу тоже стать таким.

Новый квартал находился примерно в шестидесяти милях, как сказал супервизор, и ехать по шоссе надо было медленно, из-за большого веса нашего груза. Дорога могла занять несколько часов. Мужчины расселись по пикапам, припаркованным перед большим грузовиком, и я уже собрался к ним присоединиться, когда супервизор подозвал меня к себе.

— Ты поедешь в кузове грузовика и будешь следить, чтобы дерн не выпал, — сказал он. — Если увидишь, что он соскальзывает, постучи по крыше кабины, и мы остановимся. Надо остановить его сразу, потому что рулоны связаны вместе. Если выпадет хоть один, он потащит за собой остальные, как в домино.

Я, не особо прислушиваясь, кивнул и залез в кузов с дерном. Мне надо было просто смотреть за ним — что может быть легче? Похоже, сегодня мой день. Можно будет пару часов передохнуть, лежа на мягкой травке. Грузовик плавно катился по шоссе, я прилег на дерн, похожий на матрас, и веки мои отяжелели.

Когда грузовик рывком затормозил, мои глаза распахнулись, но еще несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Тело мое тонуло в мягком дерне. За грузовиком были припаркованы две полицейские машины штата Мэриленд с мигалками на крышах. Их экипажи стояли на обочине и говорили с моим супервизором.

Дерн покрывал шоссе, кажется, на несколько миль. Физиономия полицейского показалась над бортом кузова и оставшимися в нем рулонами. Он ткнул в меня пальцем:

— Вылезай! Кстати, сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — ответил я. Это было почти правдой.

Он обернулся и сверху вниз поглядел на супервизора.

— Вам придется выплатить штраф за то, что вы замусорили все шоссе, — сказал полицейский, спускаясь по лесенке.

— Ваш парень выглядит так, будто он только что проснулся, и ему, по его словам, всего шестнадцать лет. Ездить в кузове разрешается только с восемнадцати.

— Ты уволен! — заорал супервизор, как только я вылез. — Неужели так трудно было просто не спать?

— Извините! Я не собирался засыпать, но трава такая мягкая…

Я был настолько измучен, что мог заснуть даже стоя.

— Мистер Пэттон — друг твоего отца. Только по этой причине ты получил работу. Им обоим не понравится то, что сейчас произошло.

Один из рабочих хлопнул меня по спине.

— Ты первый, кто устроил газон прямо на шоссе, — хохотнул он. — Мы еще долго будем над этим смеяться.

Нас отвезли в новый квартал, и мы разложили оставшийся дерн во дворах. Его, естественно, не хватило, и мы уехали пораньше. Я залез в один из пикапов, и рабочие, сидевшие там, всю дорогу смеялись, поглядывая на меня. На ущерб им было наплевать; из-за моего недосмотра у них сегодня получился короткий день.

По возвращении в главный офис супервизор сообщил, что компанию оштрафовали на тысячу долларов, а водителю вынесли предупреждение за то, что я натворил.

— Мне очень жаль, — извинился я, но тот развернулся и ушел, не дослушав.

Я сел на велосипед и медленно покатил домой, намеренно затягивая время. Было очевидно, что мистер Пэттон уже позвонил отцу. Я оставил велосипед в гараже и подошел к крыльцу. Отец стоял там с пульсирующей веной на лбу и с выпученными глазами. Ремень был намотан у него на руке, и пряжка угрожающе свисала вниз.

Но я не собирался это больше терпеть.

Когда он замахнулся, я толкнул его в грудь и заблокировал удар, выставив руку. Я стоял с отцом лицом к лицу, стиснув зубы и сжав кулаки. Он угрожающе шагнул вперед, но я не шелохнулся.

— Ты больше не будешь меня бить, или я дам сдачи. Может, ты и сильнее, но я могу за себя постоять. Если выгонишь меня из дома, я сяду в автобус и уеду в Гэллап. Больше никакого ремня или кулаков.

Я ожидал, что он попытается меня ударить, и не собирался этого позволять. Но отец не занес руку для удара. У него на лице появилось такое же выражение, как в тот раз, когда я лежал в ванне, полной соли и крови, после выстрела мистера Яззы. Я вспомнил его слова о том, что я готов на все, чтобы чувствовать себя мужчиной, и он мной гордится.

Конечно, он все равно мог сбить меня на землю, как поступал с множеством своих соперников, но не сделал этого. Отец опустил руку с ремнем и поглядел на меня.

Что-то промелькнуло в его глазах. Взгляд был отсутствующий, как будто мыслями он находился в совсем другом месте. Может, вспоминал, как впервые взбунтовался против собственного отца, который много лет избивал его до обморока мокрой веревкой. Может, он давно ждал чего-то подобного с моей стороны.

Минуту отец стоял, опустив голову, а потом посмотрел мне в глаза и ткнул пальцем в грудь.

— Я с тобой не закончил. Я нашел тебе работу: будешь наливать бензин, менять шины и водить автоцистерну. Семьдесят часов в неделю. Там ты точно ничего не напортачишь.

— Я не виноват, что заснул! Ты заставляешь меня работать по двенадцать часов в день, и это после доставки газет. Я постоянно валюсь с ног.

— Однако у тебя хватает сил болтать про Форт-Дефайнс, не правда ли? Ты ничего не сделал, чтобы преуспеть здесь. Мой отец не умел читать и не мог написать ни единого слова. Мать заставляла меня работать в поле и не позволяла ходить в школу. Но я все равно выбился в люди. Если ты слишком тупой, или слепой, или глухой, чтобы хоть как-то учиться, это не моя проблема. Тебе и так все преподносится на блюдечке, в отличие от меня.

Я начал работать на заправке уже на следующий день, но отец еще несколько недель со мной не разговаривал. Когда мы сталкивались с ним дома, он тряс головой и морщился, словно от отвращения. Он не садился ужинать вместе с нами, и я как-то спросил Мону почему.

— Он не хочет общаться с тобой, — ответила она.

Однажды вечером я пришел домой в рубашке, брюках и белье, насквозь промокших от пота. Глаза от усталости пекло; от меня воняло бензином, а ногти были все черные. Колени ломило, потому что рано утром я ходил на пробежку, потом развозил газеты, а потом работал двенадцать часов подряд.

Отец сидел в гостиной в боксерских трусах и смотрел телевизор.

— Поди сюда, — окликнул меня он. — Я хочу с тобой поговорить.

Телевизор так орал, что я едва его слышал.

— У меня все тело болит. Я просто хочу скорей лечь спать.

Он выпрямил спину и шикнул на меня, а потом забормотал что-то себе под нос. У его ног валялись рассыпанные листы из газеты, на столике стоял пустой стакан из-под виски.

— Привыкай ходить усталым и грязным, — медленно заговорил он. — Когда-нибудь ты станешь беззубым, лысым и старым. А самое плохое, тебе придется отчитываться перед таким вот парнишкой, как ты сейчас. Учишься ты плохо, технических навыков у тебя нет, и со школьной программой ты справляешься едва-едва. Ты бездарь. Мне противно на тебя смотреть.

Он махнул мне рукой, приказывая уходить. Из всех обидных вещей, которые отец когда-либо мне говорил, это его обвинение было самым справедливым. Кроме физического труда, спорта и чтения книг, которые нам не задавали в школе, я мало на что годился, и время мое истекало.

18 июня 1970 года я наконец-то закончил школу. Сначала мне не хотели выдавать аттестат. Надо было иметь хотя бы тройки, чтобы его получить, но даже с четверкой по экономике, которую поставил мне тренер Форд, мои оценки были слишком низкими. Тренер обошел всех моих учителей и директора, убеждая их, что нет смысла ставить мне лишние препоны — лучше дать аттестат и отпустить с миром. Каким-то образом его магия сработала, и аттестат я получил.

— Ты — худший ученик из всех, кого я знаю, кроме наркоманов, — сказала мне консультант за два дня до выпускного. Это была симпатичная женщина за тридцать; разговаривая со мной, она все время поправляла на носу изящные очки. — Оценки у тебя крайне низкие. Выдать тебе диплом старшей школы значит взять на душу грех.

Я сидел через стол от нее и рассматривал кабинет. Какой смысл сейчас читать мне лекции, если со школой все равно покончено?

Она постучала карандашом по пустой папке и уставилась на меня в ожидании ответа.

— По крайней мере, вы избавитесь от меня. Вам же только это и нужно.

— Что ты вынес из старшей школы, за исключением спортивных успехов?

— Да вся ваша школа — дерьмо собачье!

Она ждала, что я начну грубить, так что я решил оправдать ее надежды.

— Тебе следует подумать о профессии автомеханика, — заявила она, как будто все идиоты прямо-таки обязаны чинить машины блестящим консультантам с высшим образованием, которые слишком избалованы, чтобы пачкать свои ручки.

— О, вы меня вдохновили! Мой первый ремонт я посвящу вам, особенно с учетом того, что я ничего в механике не соображаю. Зато запросто могу вывести любую машину из строя.

Я расхохотался, вспомнив о Человеке-Опросе.

— Но вот как их чинить — понятия не имею.

Вздохнув, она оперлась локтями о стол.

— Так что ты собираешься делать?

— Вернуться в школу Уолтера Джонсона через двадцать лет и ткнуть вас носом в мой зарплатный чек. Там будет больше денег, чем у всех вас, вместе взятых, кто сидит в этом болоте.

Она откинулась на спинку стула и поджала губы. Честно говоря, эта бравада не убедила даже меня самого.

— У тебя тройки с минусом по всем предметам, кроме экономики. Математику ты провалил. Если я не ошибаюсь, мистер Форд — твой учитель по экономике и по совместительству тренер. Без него ты никогда бы не получил аттестат.

Она еще раз пролистала мое личное дело.

— Если все-таки решишь взяться за ум, единственное учебное заведение, которое тебя примет, это младший колледж Монтгомери. Они обязаны принимать всех с дипломом нашей школы.

— Шутите? Они обязаны меня принять?

Я встал и направился к двери.

— Тогда я на пути к успеху! Колледж Монтгомери, я уже иду!

В тот вечер, после ужина, я подслушал, как Мона говорила отцу, что мне надо до конца месяца подыскать себе другое жилье. Ей не стоило волноваться — я и сам горел желанием скорее съехать от них.

Отец вошел ко мне в спальню, когда я, лежа в кровати, читал «Вашингтон пост».

— Мона говорит, тебе не дадут аттестат. Ты завалил математику и по другим предметам тоже не блещешь.

— На самом деле дадут. Я сегодня узнал. Тренер Форд уговорил остальных пропустить меня. Я вроде должен бояться самостоятельной жизни, но совсем не боюсь. Я прошел твою закалку.

Отец изумленно поднял брови.

— Какую закалку? Ну да, ты быстро бегаешь и много болтаешь, но больше ничего. Я оказался в таком же положении в двенадцать лет, когда умер мой папаша. Я был с тобой строг, но ты этого заслуживал. Бог мой, да ты мелкий варвар!

— Да уж, твое воспитание!

Я перебросил ноги через край кровати, встал и потянулся.

— Я смог выжить с тобой, матерью и Моной, так что готов к чему угодно.

Отец улыбнулся. Он принял это за комплимент.

— Ты — самый изощренный врун, каких я только знаю, а я знаю очень неплохих. Черт, да я и сам такой. Я видел тебя в деле. Ты можешь уболтать кого угодно. Это бесценно. Язык вывел бы тебя даже из Сан-Квентина, как меня когда-то, только гораздо быстрее.

— Я не знаю, что делать дальше.

Правда, я уже давно решил, что не стану заниматься ничем, за что можно угодить в тюрьму. Больше нигде мои способности не требовались, разве что в политике, но это была, на мой взгляд, совсем уж бесполезная профессия. Ежедневное чтение «Вашингтон пост» только укрепило меня в этом мнении.

— Жизненный опыт куда важней, чем образование.

Отец положил руки мне на плечи и посмотрел на меня сверху вниз с мягкой улыбкой.

— Официальное образование дает тебе зарплату. А самообразование может дать капитал. С официальным образованием у тебя всегда были нелады. Похоже, тебе не нравится работать на других людей, но в целом ты работы не боишься. Читай великие книги, учись у гениев всех времен и следи за языком. Пора тебе начать жить своим умом.

Отец желал мне добра, по крайней мере, в том виде, в каком сам его понимал, с учетом его причудливых представлений о родительском долге. Но что я буду делать в этом мире один? Плохой слух и зрение, да еще вдобавок дислексия оказались куда более серьезными препятствиями, чем я себе представлял. В учебе я отстал от своих одноклассников на световые годы.

И все-таки я чувствовал, что, несмотря на физические ограничения и все испытания, через которые мне пришлось пройти, а может, благодаря им, я многого добьюсь. Я не стану всю жизнь срезать дерн, наливать бензин и развозить газеты.

И уж точно я не собирался применять свои способности, чтобы скорей выбраться из Сан-Квентина.

Глава 44

После выпускного я купил за сто долларов потрепанный фиолетовый «Рамблер» 65-го года выпуска и чувствовал себя ограбленным. Из коробки передач подтекала жидкость, а маслом он плевался хуже того «Форда», который отец оставил маме, когда мы бросили ее.

Мать Джеймса предложила мне комнату и стол в их доме за двадцать пять долларов в неделю. За неимением других вариантов пришлось согласиться. Все лето я работал на стройке — клал фундамент для нового жилого комплекса. Погода стояла влажная и жаркая, а мне приходилось целыми днями возить в тачке бетон и тоннами разгружать кирпич и цементные блоки. Это было почти так же тяжело, как работа на дерновой ферме.

Многие строители вылезали из своих машин прямо перед сигналом к началу смены, в семь утра, явно с похмелья. Слова отца преследовали меня — когда-нибудь я буду лысым беззубым стариком, отчитывающимся перед каким-то мальчишкой вполовину меня младше, который всю жизнь занимался физическим трудом, так что отупел умственно и истощил все свои силы.

Когда Джеймс в начале августа уехал в колледж, его мать попросила меня освободить жилье. Она устала от моей испачканной одежды и грязи в ванной. Как-то раз, по дороге на стройку, я увидел объявление о сдаче квартиры за сто пятьдесят долларов в месяц. После аванса у меня осталось ровно столько, чтобы купить себе надувной матрац — мой единственный предмет обстановки.

Каждое утро по пути на работу я заезжал позавтракать в кафе. За восемьдесят девять центов я получал два жареных яйца, тосты с клубничным джемом, кофе и стакан воды. Зачастую этим приходилось ограничиваться до самого вечера. В полдень на стройку приезжал фургон, торговавший едой, и иногда я мог перехватить хот-дог и какой-нибудь напиток. По выходным я продолжал подрабатывать кэдди, получая бесплатные хот-доги за каждую восемнадцатую лунку, так что всегда старался проработать минимум два раунда.

Сидя в кафе за завтраком в конце лета, я открыл «Монтгомери Каунти Сентинел» и прочел, что осенний семестр в младшем колледже начинается через три дня. По словам противной консультантши, они были обязаны меня принять. Если я сейчас не поступлю в колледж, то не сделаю этого никогда.

В тот же вечер я уволился со стройки, отработал субботу и воскресенье в гольф-клубе, а рано утром в понедельник заплатил через «Севен-Элевен» государственную пошлину за образование и получил соответствующий чек, будучи уверен, что этого достаточно, чтобы приступить к учебе.

Въехав на парковку колледжа Монтгомери около восьми утра, я увидел студентов, торопившихся на занятия, с книгами и рюкзаками. На краю парковки стоял указатель «Администрация», так что я решил зайти с самого верха, в стиле Терстона Кроу. Как говорил отец, ученых, докторов и психиатров провести легче всего. Судя по его успехам, это действительно было так. Если он сумел уболтать тюремное начальство, чтобы его отпустили, то я уж точно сумею пробиться в колледж. Отцу мой план наверняка бы понравился.

Я ворвался в приемную доктора Херма Дэвиса в главном административном корпусе, решив, что он тут главный, но оказалось, что Херм — декан по вопросам финансовой поддержки. За столом перед его кабинетом сидела женщина средних лет в красной блузке, с красной помадой на губах и избытком туши на ресницах. Она наклонила голову вниз и посмотрела на меня поверх очков.

— Я Глэдис, секретарь доктора Дэвиса, — представилась женщина. — По какому вы вопросу?

— А доктор Дэвис тут? — спросил я.

— Вам назначено?

— Нет, но он наверняка меня примет.

— Вы наш студент?

— Пока нет, но буду.

Она покачала головой.

— Вообще-то нельзя просто вломиться сюда и рассчитывать, что доктор Дэвис согласится вас принять. Но вам повезло: у него только что отменилась встреча, назначенная на сегодняшнее утро, так что появилось несколько свободных минут. Подождите здесь.

Когда она уже вставала из-за стола, доктор Дэвис собственной персоной выглянул из двери кабинета. Наверное, он слышал наш разговор. Одетый в ладно скроенный твидовый костюм, он улыбнулся мне из-под пушистых усов.

— Я Херм.

Мы с ним пожали друг другу руки.

— Чем могу помочь, молодой человек?

— Я Дэвид Кроу.

У меня в руках был диплом старшей школы Уолтера Джонсона и маленькое зеркальце. Я поднес зеркальце ко рту и подышал на него.

— Пар на зеркале доказывает, что я живой, — заявил я. — А диплом — что я выпускник старшей школы округа Монтгомери. Вы обязаны меня принять.

— Серьезно? — доктор Дэвис громко рассмеялся. — Да вы с характером, как я погляжу.

Он положил руку мне на спину и подтолкнул к своему кабинету.

— Заходите, — пригласил он. — Вы уже заполнили заявление?

— Нет. Я подумал, это делается прямо на занятиях.

— Глэдис, — позвал он, — пожалуйста, принесите бланк заявления. Сегодня мы положим начало академической карьере этого юного джентльмена.

Доктор Дэвис сказал мне садиться, и я плюхнулся на диван, а сам он уселся за своим столом красного дерева. Глэдис вошла и положила бланк заявления мне на колени.

Я пробежал его глазами.

— Мне надо заполнить это самому?

— А вы как думали? — спросила она. — Что я буду за вас писать, почему вы хотите в Монтгомери-колледж? Надеюсь, вы все-таки справитесь.

Доктор Дэвис поднял телефонную трубку, но жестом показал мне остаться. Глэдис вернулась к себе за стол, а я уставился на бланк, где надо было коротко написать о себе. Но что именно?

Я взял ручку со стола доктора Дэвиса и начал так: «Большое спасибо, Монтгомери-колледж! Без тебя я занимался бы физическим трудом до конца своих дней». Я поглядел на текст и все перечеркнул. «Я решил поступить в Монтгомери-колледж, чтобы продолжить образование». Это я тоже вычеркнул. «Я хочу учиться в Монтгомери-колледже, получить докторскую степень и сделать блестящую карьеру». Больше ничего не пришло мне на ум.

Когда я протянул Глэдис свое исчерканное заявление, она с отвращением поморщилась и вернула его мне.

— Вы не могли бы также вписать сюда ваше полное имя, адрес и номер телефона? Или это для вас слишком большое беспокойство?

Я заполнил пропущенные строки, она дождалась, пока доктор Дэвис закончит телефонный разговор, и сообщила ему, что с заявлением мы разобрались.

— Прошу, поставьте на него штамп «Принят», Глэдис, и давайте запишем нашего юношу на необходимые предметы. Сообщите преподавателям, что я буду признателен им, если они включат его в свои списки. И, Дэвид, загляните ко мне, прежде чем отсюда уйти.

Глэдис поправила на носу очки и, нахмурившись, поглядела на меня.

— Вы уже выбрали предметы, которые хотите изучать? Естественно, нет. Вы явились совершенно неподготовленным. И наверняка даже не читали ознакомительную брошюру, не правда ли?

— Нет, но я заплатил пошлину за обучение.

— Это единственное, что вы сделали правильно. Не будь у доктора Дэвиса такое большое сердце, вы сейчас стояли бы на улице и думали, как вообще попасть на учебу.

Она прищурилась на меня так, будто я — обычный мошенник, недостойный ее помощи, что, в целом, было чистой правдой. Сделав несколько телефонных звонков, Глэдис протянула мне мое расписание.

— Еще никто не заходил в эту приемную, даже не подав заявления на обучение, и не выходил отсюда с готовым расписанием занятий.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ. — Я сразу почувствовал себя здесь как дома.

Она отмахнулась, не оценив мой сарказм. Я сунул голову обратно в кабинет доктора Дэвиса, и он указал мне на стул перед своим столом.

— Итак, Дэвид, расскажите мне немного о себе.

Я посмотрел в его добродушное лицо. Что мне рассказать? Да и поверит ли он?

— Мой отец сидел в Сан-Квентине, — заявил я, и брови доктора Дэвиса взлетели вверх. Я поведал ему о Джордже и о том, как мы скрывались в индейской резервации.

— Никому нет дела до того, что ты натворил, если ты соглашаешься работать там. Потом наша мать сошла с ума — а может, она всегда была сумасшедшей. Отец потерял работу в страховой компании, мы разорились и бросили маму, а мне едва не отстрелил задницу пьяный старик-навахо.

Рассказывая, я загибал пальцы.

— Мы жили на чемоданах, и, кстати, восемнадцать мне исполняется только в воскресенье.

— Как же вы попали в школу Уолтера Джонсона?

— Вообще-то случайно. Отец собирался проработать в главном управлении БДИ в Вашингтоне всего полгода, и большую часть моей старшей школы мы кочевали между Форт-Дефайнс и Северной Каролиной, где у мачехи живут родители. Я пропустил почти год занятий. Благодаря моему тренеру, Чонси Форду, в школе Уолтера Джонсона мне все-таки выдали диплом. Но я ничего не сдавал. Без его помощи — и без вашей — я бы всю жизнь заливал бензин, подрабатывал кэдди или вкалывал на стройке. Вы дали мне шанс — спасибо вам!

— Я не уверен, что все правильно понял, но вы — желанный гость в моем офисе в любое время. Определенно вы знаете, как меня найти.

Он поднялся и, обойдя вокруг стола, снова пожал мне руку.

— Судя по тому, что я увидел и услышал, вы тут не пропадете. Добро пожаловать в Монтгомери-колледж, Дэвид Кроу.

В следующие два года я сменил несколько квартир и редко виделся с родными. Я много трудился, чтобы получать приличные оценки, и подрабатывал в гольф-клубе и других местах. Временами у меня оставалось не больше доллара на еду, я с трудом набирал денег на квартплату, а мой «Рамблер» ездил практически на святом духе.

К тому же зрение у меня продолжало ухудшаться. Окулист сказал, что единственный способ скорректировать мою сильную близорукость и астигматизм — заказать специальные очки «Цейсс» из Германии. Но каждое стекло стоило пятьсот долларов — неподъемная для меня сумма. Я попросил его сделать мне дешевые очки для чтения, а на людях обычно появлялся в контактных линзах. Очки оказались такие толстые, что я смотрел словно в телескоп, а контактные линзы натирали, как наждачная бумага. Глаза у меня болели с той минуты, как я просыпался, и до позднего вечера, когда я наконец засыпал.

Но все равно я благополучно сдавал экзамены, а благодаря подготовке тренера Форда сумел попасть в команду по бегу. На втором году обучения, весной, я получил степень бакалавра гуманитарных наук.

Я всегда знал, что поступить в Университет Мэриленда будет нелегко, но они отказали мне целых три раза. Разочарованный, я написал в Университет Северной Аризоны во Флагстаффе, примерно в двухстах милях от Форт-Дефайнс. Оттуда сообщили, что мои результаты позволяют мне записаться на отбор в университетскую команду по легкой атлетике, но мне придется платить повышенные пошлины за обучение вне своего штата, а также самому обеспечивать себе стол и кров. Они могли взять меня только с испытательным сроком. В сумме это выливалось примерно в те же деньги, что пара очков «Цейсс».

Вопрос был закрыт.

Как-то вечером я поехал в Университет Мэриленда, отыскал там тренера по бегу и передал ему рекомендательное письмо от Джима Дэвиса, моего тренера в Монтгомери-колледже. Мэрилендский тренер был впечатлен моими успехами и поговорил обо мне с деканом. Меня приняли на первый курс опять же с испытательным сроком и включили в команду.

Как бы тяжело мне ни было, я рассчитывал справиться.

Я устроился на вечернюю работу через Мэрилендский студенческий союз, а по ночам подрабатывал в «Севен-Элевен». По уик-эндам я таскал клюшки в гольф-клубе между собственными тренировками и соревнованиями. Жилья в кампусе на всех не хватало, и тренер пустил меня пожить бесплатно в раздевалке старого стадиона, вместе с еще несколькими борцами и бегунами. Там было холодно, темно и сыро, но у меня имелась хотя бы койка, чтобы спать.

Вскоре после начала второго года я вступил в братство Сигма-Ки и переселился в их общежитие — громадный трехэтажный особняк в колониальном стиле. Я сразу почувствовал родство с шестьюдесятью другими членами братства, которые стали для меня в каком-то смысле действительно братьями. В тот же день, как я переехал, Майк, мой сосед по комнате, невысокий худой парень и всеобщий любимец, спросил меня, не хочу ли я поработать в ресторане на мытье посуды.

— А кормить там будут? — спросил я.

Майк кивнул, и я приступил к работе в тот же вечер. Теперь я ел лучше, чем когда-либо в жизни.

Когда я позвонил отцу сказать, как здорово у меня все складывается, он ответил:

— Мне не понадобилось для этого учиться в университете. Тут нечем хвастаться, парень. Тебе все легко досталось. Ты только для этого позвонил?

С этими словами отец повесил трубку.

Сэм записался в армию в тот же день, как закончил старшую школу. Отец произнес перед ним ту же речь, что передо мной, — о том, как он в двенадцать лет остался один. Я отвез Сэма на автобусную станцию, и мы долго стояли обнявшись, не зная, когда увидимся в следующий раз. Он по-прежнему был бесстрашным и неугомонным. Глядя, как брат садится в автобус до Форт-Дикс, я гадал, как он приживется в войсках.

Лонни перевелась в Университет Мэриленда, чтобы доучиться на преподавателя старших классов, и начала работать в детском саду, готовясь по ночам к занятиям. Салли переехала к ней и уже заканчивала старшую школу.

Я был рад, что никто из нас не остался дома с Моной и отцом.

Общежитие братства кипело энергией и весельем. Это казалось мне одновременно чудесным и странным. В окружении друзей, наслаждаясь благоприятной атмосферой, я впервые за всю жизнь чувствовал себя в безопасности.

В конце сентября меня позвали к телефону: мол, звонит какая-то Мона. Раньше она никогда не звонила мне. Еще больше меня шокировало то, что она пригласила меня заглянуть в субботу к ним домой. Мне было страшно встретиться с ней. Время не утишило моей ненависти к этой женщине.

Я поднялся на крыльцо, и рука моя застыла в сантиметре от двери. Меня охватило плохое предчувствие. Я сделал глубокий вдох и заставил себя постучать.

Мона приотворила дверь, но полностью открывать не стала.

— Тебе пришло какое-то письмо, — сказала она. — Со штемпелем Альбукерке, но без обратного адреса. Подожди здесь.

Дверь захлопнулась. Вернувшись, Мона просунула в щелку конверт и добавила:

— Вот, это тебе. Бери и уходи.

Ничего не изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз на прошлое Рождество, — то же ледяное обращение, словно от почтового клерка, а не от мачехи, с которой я прожил восемь лет. Она даже не попрощалась. И не поздоровалась. Зачем она вышла за мужчину с детьми, которых ненавидит? Была ли Мона счастлива с отцом? Такое вообще возможно? Он же бешеный, как зверь. Да и сама она никого не могла сделать счастливым, не говоря уже о нем.

Я сел в машину и уставился на большой коричневый конверт, лежавший у меня на коленях. Раз штемпель из Альбукерке, то это наверняка от мамы. Вероятно, плохие новости. Я поехал назад в общежитие братства. К счастью, парковка была пуста.

Руки у меня тряслись, когда я распечатывал письмо. Внутри лежали мои фотографии и записка, нацарапанная узнаваемым маминым почерком, словно у ребенка: «Я тебе больше не мать. Это все твое».

Я начал просматривать фото — там были снимки из ЭПНГ, несколько из Альбукерке и два с моего дня рождения в Гэллапе. На одном Вайолет обнимала меня за шею, пока я задувал на торте свечи. Как только мне удалось в тот момент изобразить улыбку? Каждый снимок пробуждал еще более тяжкие воспоминания, чем предыдущий, пока я не понял, что больше смотреть не могу.

Складывалось ощущение, что я присутствую на собственных похоронах, но никто не пришел со мной проститься. Слезы неудержимо текли по щекам. Все мое детство пролетело перед глазами — а голос в голове твердил, что я сам был виноват в тех ужасах, которые пережил.

Я не испытывал такой боли с того дня в Гэллапе, когда мама умоляла меня не оставлять ее в пустом холодном доме. Я заслужил это, потому что не остался с ней. После ее тягостного визита к нам в Кенсингтон мы больше не общались. Я все равно ничем не мог ей помочь — не стоило и пытаться.

Я сидел один на парковке, чувствуя себя совершенно потерянным. В последнее время я впустил в свою жизнь ребят из братства, но если они узнают меня по-настоящему, то не захотят иметь со мной никаких дел. Задыхаясь под грузом собственной вины, я поклялся никогда больше ни с кем не сближаться, чтобы так не страдать.

Глава 45

Лонни в ту осень звонила мне каждую субботу, чтобы узнать, как у меня дела, хотя я мало что мог сказать ей. Иногда она приглашала меня к себе поужинать и позаниматься. Но детские воспоминания так и витали в воздухе во время этих наших встреч, и я старался быстрее уйти.

Я часто писал Сэму, который служил в Корее. Он рассказывал, что пристрастился к жеванию опиума из-за необходимости как-то справиться с нервами во время патрулирования северокорейской границы. Если Сэм писал правду — а он никогда не лгал, — его зависимость от опиума и алкоголя становилась все сильнее.

Утром в пятницу в конце октября один из членов братства постучал ко мне в дверь.

— Звонит твой отец. Говорит, ему надо тебе что-то сказать.

Страшные мысли чередой пронеслись у меня в голове. Сэм ранен? Что-то случилось с Лонни и Салли? Отец не стал бы звонить просто так.

— Папа, все в порядке?

— Нет, черт побери! — прорычал он, словно я сам должен был догадаться. — Завтра же приезжай домой и устрой скандал Моне.

Он говорил так, будто это самая обычная просьба.

— Зачем?

— В каком смысле зачем? — взревел отец. — Я ухожу от нее к женщине, с которой познакомился в индейской резервации. Ей восемнадцать, но выглядит она гораздо взрослее.

Он понизил голос:

— Понимаешь, так уж получилось.

Так уж получилось! Разве такое возможно? Он словно бы пролил кофе на рубашку или не на ту улицу свернул! Я пришел в ярость. Отец снова пытался использовать меня для своих грязных жестоких проделок.

— Скажи Моне, что бросаешь ее. С какой стати мне затевать с ней перебранку? Она и так все поймет, когда ты съедешь.

— Да если вы с ней поругаетесь, она сразу мне пожалуется, а я отвечу: «Раз ты не можешь наладить отношения с Дэвидом, мне придется от тебя уйти».

— Но это безумие, папа! Нет никакой связи между отношением Моны ко мне и твоим желанием жить с ней. Ты что, сам не видишь? Мы же всегда с ней были как кошка с собакой.

— Придумай что-нибудь! Да что с тобой такое? Ад замерзнет в тот день, когда ты не сможешь придумать, как вывести из себя эту фригидную сучку!

— Мы не говорили с ней с тех пор, как она передала мне мамино письмо месяца два назад.

— Какое письмо? Понятия не имею, о чем ты говоришь, хоть мне и все равно.

— Мы с Моной никогда не разговариваем — за исключением тех случаев, когда вы меня приглашаете к вам на пару часов в День благодарения или на Рождество. И то она всячески показывает, что хочет скорей от меня избавиться. Да и тебя я почти не вижу. Я и в хорошее-то время не знал, о чем с ней говорить!

— Давай-ка подними свой зад и сделай, что велено! — снова заорал отец. А потом повесил трубку.

Проснувшись утром в субботу, я первым делом вспомнил, как Мона выгнала меня на мороз искать пятидолларовую купюру. А еще как они с отцом выкинули мусор Сэму в постель. Мне было наплевать, останется отец с ней или уйдет. В любом случае оба они вызывали у меня отвращение, и ничто не могло этого изменить.

Тем не менее я сделал, как сказал отец — поехал к их дому на Бернинг-Три-роуд в Бетесде, куда мы переехали, когда я учился в старшей школе. Двигаясь как можно медленней, я пытался придумать, что буду говорить. Как ни странно, я практически никогда не отвечал Моне на повышенных тонах, как бы она со мной ни поступала, предпочитая ненавидеть ее молча. Я въехал на подъездную дорожку, не заметив, как преодолел последние несколько миль. Ее белый «Шевроле Нова» стоял в гараже; отец, как и обещал, куда-то уехал.

Я посидел за рулем еще какое-то время, глядя на входную дверь. Левая рука у меня тряслась — это началось в последние годы, когда я нервничал. Бисеринки пота выступили на лбу. Я мог болтать хоть с лампочкой внутри холодильника, но сейчас никакие слова не шли мне в голову. Мона выглянула из-за занавески. Сообразив, что она меня увидела, я поспешил к крыльцу.

Стучать не пришлось — она сама открыла дверь.

— Зачем ты явился? Если за деньгами, я тебе не дам. И если хочешь у нас жить, то ничего не выйдет. Мы с твоим отцом решили, что тебе надо идти своей дорогой.

От этого злобного выпада каждый нерв вспыхнул у меня внутри. Что за гадина! Против воли мне вспомнилось, как она, стоило мне закончить школу, побросала мои вещи в коробку и выставила ее за дверь. Мне даже не пришлось искать повод для ссоры. Она сама начала. Как ей вообще взбрело в голову, что я пришел просить помощь?

— Мне ничего не надо, — ответил я. — Я просто решил из вежливости проведать вас.

Искренности в этих словах не было ни грамма.

— Дело в твоем отце, так ведь? С ним что-то происходит. Ты знаешь что?

— Нет, — солгал я.

— Он почти не бывает дома. Вечно нервничает. Не хочет со мной говорить. Постоянно ездит куда-то в Западную Виргинию. Завел себе на почте абонентский ящик и думает, что я об этом не знаю. Закапывает что-то у нас на заднем дворе. Какие-то люди его преследуют. Он что, кого-то убил? У него серьезные неприятности?

Она сделала паузу, пристально вглядываясь мне в лицо.

— Ты что-то знаешь, правильно?

Да, я знал про коробки с ворованным оружием и золотыми монетами, которые отец зарыл на заднем дворе. Он рассказал мне о них, когда сообщал код от сейфа, где хранились подробные инструкции, как за него отомстить, если что-то случится. И он не раз говорил о том, что убивал людей.

Но что бы я ни сказал Моне, это лишь осложнило бы ситуацию. Дурацкая затея — как я и думал.

— Мне надо назад на занятия.

Я развернулся и пошел к своей машине.

— Простите, что побеспокоил.

Остановившись у телефона-автомата, я позвонил отцу. Он поднял трубку после первого гудка.

— Тебе удалось довести ее до слез?

— Не думаю, что это возможно. Мне даже не пришлось нарываться на скандал. Мона сама набросилась на меня, решив, что я прошу денег или хочу пожить у вас. Она поняла, что я приехал не просто так. Я ушел, практически ничего не сказав.

— От тебя пользы как от сисек у кабана! — рявкнул отец, швыряя трубку.

В начале ноября он позвонил сказать, что ушел от Моны — видимо, справился без моей помощи. Они с Каролиной переехали в кондоминиум в Колледж-Парке, в нескольких милях от университетского кампуса. Всякий раз, проезжая мимо, я высматривал на улицах отцовский «Форд Капри», боясь случайно наткнуться на него.

* * *

На День благодарения общежитие братства и весь кампус опустели. Я тоже ощущал внутри пустоту. В целях экономии шумную печку, отапливавшую дом, на это время отключили. Обычно в четверг я заезжал на пару часов к отцу с Моной, но только не в тот год.

В среду вечером на втором этаже пустого общежития затрезвонил телефон, от сигнала которого я испуганно вздрогнул.

— Привет, Дэвид! — это была Мона. — Твой отец уехал. Лонни и Салли празднуют вместе, а Сэм за границей… может, ты приедешь поужинать со мной?

— Хм… — я не знал, что ей ответить. Мало того что я был последним среди возможных кандидатов, так еще она приглашала меня исключительно ради возможности вызнать что-нибудь об отце.

— Приезжай к часу дня, побудь дома часок-другой.

Неужели в ее голосе действительно сквозил страх? Помимо воли я ощутил к ней жалость.

— Ладно, хорошо. Увидимся завтра.

Минуту спустя я решил все отменить. В следующие двадцать четыре часа мои эмоции менялись каждую минуту — от «да» до «ни за что на свете» и обратно.

Девушка из моей группы пригласила меня на праздник к себе домой, но я ответил, что, если не явлюсь на семейный обед, мне грозят серьезные неприятности. Естественно, это была ложь. Мне не хотелось, чтобы меня расспрашивали, где мои родные и чем они занимаются. Другим незачем это знать.

Когда я пришел, Мона приветствовала меня у двери напряженным, формальным рукопожатием, но в глазах у нее застыла глубокая грусть. Оперная музыка гремела из той самой стереосистемы, которую мы с отцом выгружали из его машины в ночь, когда убили Мартина Лютера Кинга. На столе стояла индейка и все ингредиенты для «Кровавой Мэри», вместе с овощами и клюквенным соусом. Мона суетилась вокруг, словно ожидала к обеду большую семью. Она подняла бокал и произнесла тост за мое здоровье. Но едва только мы начали есть, как беседа переключилась на отца.

— Ты что-нибудь о нем слышал?

— Нет, он, наверное, занят.

Мы оба делали вид, что он не сбегал от нее к другой женщине.

— Твой отец сейчас в поисках себя, — начала Мона. — Быть чероки на Востоке — это нелегко. В Форт-Дефайнс он жил вместе с другими индейцами. В его жизни был смысл. А теперь он чувствует себя потерянным без своих друзей, навахо и чероки.

— Правда? — я постарался, чтобы это прозвучало сочувственно, но ничего не вышло. Смысл жизни отца заключался в том, чтобы нарушать закон и гоняться за юбками. Она что, правда жалеет его или просто пытается таким образом оправдать то, что он натворил?

— Из-за работы в БДИ в Вашингтоне он оторвался от своих индейских корней. Большинство сотрудников управления белые, он чувствует себя среди них чужим. Когда он справится с этим, то вернется.

Она всегда соглашалась со всем, что отец ей говорил. Теперь если он захочет помириться, то такое оправдание ей позволит принять его назад. В конце концов, сколько он собирается прожить со своей индейской девчонкой?

У Моны в глазах стояли слезы. Лицо под гримом казалось опухшим — как обычно у мамы, — и я понял, что перед моим приходом Мона плакала. Мне стало ее искренне жаль, чего я никак от себя не ожидал.

Глава 46

В январе мне выставили оценки за осенний семестр. Все они упали до троек. Я не был удивлен.

С того момента, как отец позвонил сообщить, что уходит к Каролине, я перестал беспокоиться о будущем. Похоже, мне все равно не добиться успеха и не стать счастливым, сколько бы я ни старался. Да и к тому же я никогда не вырвусь из-под отцовского контроля, что еще страшнее.

Я постоянно ощущал давящую усталость. Когда начался тренировочный сезон, я показал плохие результаты, но наплевал и на них тоже. И все-таки мне стало ясно, что со мной что-то не так.

Медсестра в лечебном пункте сказала, что у меня мононуклеоз. Кроме отдыха, никакого лечения она предложить не могла. Тренер велел мне возвращаться в начале следующей осени, когда я полностью поправлюсь. Я был раздавлен. В беге заключалась вся моя жизнь.

Сердце у меня не лежало к учебе. Когда подошло время весенних каникул, я написал заявление на отчисление, хотя закончить колледж было моей главной целью с того самого судьбоносного дня с Глэдис и доктором Хермом Дэвисом. Я оставил записку Майку, говоря, что мне требуется время все обдумать, но я, возможно, вернусь. У меня не было никакого конкретного плана, поэтому я не знал, что еще написать.

Я поехал в Гэллап, останавливаясь лишь перекусить и поспать. Мой «Рамблер» работал на пределе. Мне хотелось скорей оказаться там, где я чувствовал себя нормальным человеком, в местах, которым я принадлежал. Добравшись до трассы 66, я снял себе комнату в дешевом мотеле с тараканами на один месяц. Нагреватель стонал и трясся от старости, но за два доллара за ночь я на него не жаловался. Даже пьяницы, валявшиеся у дверей, показались мне знакомыми.

На следующее утро я поехал по трассе 66 в сувенирную лавку Рея Пино. Об одной мысли о том, что мы вновь увидимся с ним, у меня становилось тепло на душе. Гэллап показался мне более грязным, чем я его помнил, а может, так сказывались последствия жизни на преуспевающем богатом Восточном побережье. Проезжая мимо Южной второй улицы, где стоял когда-то наш дом на две семьи, я увидел объявление на заборе стройки: «Требуются поденные рабочие, десять долларов в день». Я повернул руль.

Когда я спросил прораба, жирный неряшливый рабочий, стоявший возле бетономешалки с сигаретой во рту, пальцем указал на высокого мужчину с громадным животом.

— Вам нужны поденщики? — спросил я его.

На рабочей куртке у мужчины красовалась табличка «Бак, прораб».

— О да, мы как раз ищем гения с университетским образованием, чтобы он махал тут кувалдой и таскал цементные блоки, — съязвил он. Полдюжины рабочих-мексиканцев, услышав это, расхохотались.

— Приходите завтра к семи утра, профессор Неудачник.

Я опустил глаза на свой свитер с эмблемой Университета Мэриленда и выругался сквозь зубы.

— Я бросил колледж и приехал назад домой.

Свитер был моей единственной теплой вещью, так что я сорвал его с себя и вывернул наизнанку. Ничего не могло быть глупее, чем явиться на стройку в одежде с университетской символикой. Это было все равно что написать у себя на груди: «Я из Гарварда, а вы тут все идиоты».

Бак ухмыльнулся:

— Ты будешь работать с чертовыми бывшими заключенными. Такой себе курс философии, только без сисек.

В следующие несколько недель я успел расспросить их о том, за что они попали в тюрьму и как этот опыт их изменил. Правда ли то, что говорил отец — что в тюрьме невозможно исправиться?

— Перестань уже нас доставать, — сказал мне как-то мускулистый рабочий с зубами, темными от табака. — Все, что нам надо, — это женская задница, деньги да виски, и побольше.

Я жил одним днем, не заботясь о будущем. Старался почаще заглядывать к мистеру Пино, и мы с ним смеялись над нашими с Сэмом сумасшедшими выходками. Со временем я заметно окреп. Как-то утром в июне я пробежал двадцать пять миль от Гэллапа до Форт-Дефайнс и пешком вернулся назад.

В выходные я катался по резервации, чтобы убить время, и обязательно заглядывал на почту в Форт-Дефайнс, чтобы повидаться с Коницами, единственной настоящей семьей, какую когда-либо знал. Моих друзей там больше не было. Генри, Ричард и Джим уехали в колледж, Томми погиб в стычке между бандами. Когда я узнал о смерти Эвелин, сердце мое было разбито. Мне так и не удалось ее поблагодарить за то, что она сделала для нас.

Миссис Кониц беседовала со мной, разбирая почту. Одновременно она делилась новостями с посетителями и присматривала за младшими детьми в задней комнате. Она расспрашивала меня о жизни на Востоке и иногда, слушая мой рассказ, поднимала голову и вглядывалась в мое лицо, но никогда не говорила, что у нее на уме.

Если я приезжал на почту ближе к вечеру, мистер Кониц обычно уже был там, и мы вспоминали с ним про наш клуб 4-Н и детскую лигу. Я говорил ему, что он стал для меня настоящим отцом, но он ничего не отвечал, а иногда и просто обрывал этот разговор. Как-то раз в конце августа миссис Кониц мне сказала, что ее муж хочет поговорить со мной один на один, когда вернется домой.

Я был рад, что он собрался провести со мной время. Недавно я узнал, что мистер Кониц не только сражался на Тихом океане во время Второй мировой войны, но и входил в команду шифровальщиков-навахо, придумавших самый надежный военный код. Без них мы бы никогда не победили японцев. Мне не терпелось его об этом расспросить.

Но мистер Кониц, едва войдя в дверь, скомандовал мне отправляться во двор. Там он поставил прямо в грязь два пластмассовых стула.

— Сядь и послушай, — приказал он, сурово глядя на меня своими карими глазами.

Насторожившись, я уселся на стул.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он. — Мы решили, ты приехал повидаться. Поработать — на лето. Но ты до сих пор тут. Почему? Тебе здесь не место. Что ты будешь делать без образования?

— Здесь мой дом.

— Вот и нет. И никогда не был.

— Нет, он тут.

— Ты что, хочешь всю жизнь вкалывать на стройке, как эти бедолаги из резервации? Но они навахо. Они живут так, как жили их отцы, на землях, на которых родились. Это совсем не про тебя.

— Мистер Кониц, я…

Он махнул рукой перед моим лицом.

— Возвращайся к своему народу! Ты — не навахо.

— Но мы чероки!

Он только фыркнул:

— Это ложь. Вы не чероки.

— Что?

— Твой отец не чероки. Он лжет. И ты это знаешь.

Я покачал головой. Что он такое говорит?

— Мы чероки, и это мой дом.

— Нет, Дэвид, ты белый!

Я отвернулся. Голова у меня закружилась.

— Форт-Дефайнс — не твой дом. И Гэллап тоже. Я никогда не понимал, зачем ты так сюда рвался в старшей школе.

Вы не чероки.

— Ты боишься своего отца и боишься самого себя. Посмотри в лицо своему страху!

Я уставился на сорняки, росшие вдоль забора, не в силах отвечать.

Мистер Кониц наверняка говорит правду. Честность для него все. Он всегда был жесток с теми, кого ловил на лжи.

Но если я не чероки, то кто я такой? Если мой дом не в резервации, то где он? Я думал, что мистер Кониц любит меня, как собственного сына, и что я всегда буду частью его семьи.

Твой отец не чероки. Отец все время лгал, и мистер Кониц знал это. Все знали — кроме нас. Я вспомнил, как Гилберт принудил меня сказать, что я не индеец.

Он был прав. Я — лжец.

Меня затошнило.

Мистер Кониц поднялся со стула и протянул мне руку. Разговор был окончен.

Я взялся за его руку и встал на ноги, не глядя ему в глаза, чтобы он не видел моих слез. Опустив голову, я прошел через двор, миновал ворота и сел в машину.

Я медленно ехал назад в Гэллап, и голова у меня кружилась от неловкости и стыда.

Уже не в первый раз я узнавал, что отец лгал о своем прошлом. Точно такой же сказкой были и его военные подвиги. Даже цифры не сходились — он поступил в армию в мае 1945 года в восемнадцать лет, прошел обучение, а потом три месяца базировался в Новом Орлеане. К тому времени японцы уже капитулировали.

Но новость мистера Коница огорошила меня куда больше. В основном потому, что мне очень хотелось верить в эту ложь.

Миллионы отцовских историй про то, как мы, индейцы, натерпелись от белых, — полная чушь. Его утверждения, что мы — бледнолицые чероки, еще большая чушь. Попытки воспитать из меня «настоящего воина» — чушь, чушь и еще раз чушь!

Все это была одна большая ложь.

Солнце уже садилось, когда я свернул на трассу 66 в Гэллапе. Не в силах остаться один в своей убогой комнате, я притормозил у Американского бара на Коул-авеню и заказал себе пиво. Я уже собирался отхлебнуть глоток, когда старый навахо, шатаясь, подошел к барной стойке и обратился ко мне:

— Купи-ка мне пива, сукин ты сын!

По красным глазам и запаху перегара я понял, что он пил тут целый день. Я кивнул головой бармену, и тот поставил для него на стойку еще один стакан. Навахо ухмыльнулся:

— И что богатенький ублюдок вроде тебя тут делает?

Я был в джинсах, кедах и поношенной рубашке, но ему все равно казался богатым. Меня пронзила печаль и жалость к этому старику, а заодно и к остальным пьяным навахо, толпившимся в баре. Они явились сюда прямо с утра и собирались оставаться всю ночь.

Внезапно я понял, что это те самые люди, которых мы с Сэмом преследовали, кидая в них «вишневые бомбы» и фейерверки. Мы сбивали с них шляпы и сдергивали штаны. Это за ними утром в воскресенье в бар являлись жены. Как вообще нам пришло в голову развлекаться, издеваясь над ними? Как мы могли быть такими жестокими?

Заходя в бар, я не думал, что мне может стать еще хуже, но вот теперь стало.

Навахо, стоявший рядом со мной, все еще дожидался ответа.

— Извините, — пробормотал я и спешно выскочил на улицу.

Я гнал вперед на своей машине, и слова мистера Коница крутились у меня в мозгу. Что ты будешь делать без образования? Хочешь всю жизнь вкалывать на стройке? Ты белый. Ты не чероки. Тебе тут не место.

В тот момент я точно знал только одно: мне нельзя там оставаться. Мистер Кониц действительно любил меня и потому высказал все предельно честно.

В понедельник утром я первым делом пошел к телефону-автомату в холле мотеля, бросил туда мелочь и набрал номер приемной комиссии Университета Мэриленда.

— У меня для вас хорошая новость и плохая, — ответил мужской голос. — Вы сами подали заявление, вас не отчисляли, иначе вы не смогли бы вернуться в университет. Точка.

Он произнес слово «точка» так, будто отчитывал непослушного ребенка.

— Мы приняли вас, потому что у Монтгомери-колледжа заключен с нашим университетом договор, но если вы не приступите к занятиям этой осенью, вам придется поступать заново. К сожалению, оценки у вас ниже средних, а школьный аттестат не выдерживает никакой критики, так что шансов на повторное поступление никаких. У вас есть две недели, чтобы вернуться в кампус, набрать нужные предметы и приступить к занятиям, иначе вы вылетаете.

— А что, если я решу подождать и позднее перевестись в другой колледж?

— Поверьте мне, ни один другой колледж вас не примет. На вашем месте, мистер Кроу, я вернулся бы назад, и как можно скорее.

Я ощутил подступающую панику.

— Спасибо! — пробормотал я и повесил трубку.

Если гнать изо всех сил, я успею вовремя вернуться в Мэриленд и смогу сделать вид, что этого бегства в Гэллап просто не было. Я надеялся, что в общежитии братства для меня найдется место, а тренер примет меня обратно в команду. Работу в гольф-клубе я то прерывал, то возобновлял, но меня всегда брали с радостью.

Я побросал свои немногочисленные вещички в багажник «Рамблера», вжал в пол педаль газа и устремился на восток.

Глава 47

Когда я ехал по трассе 66 мимо знакомых магазинов и ресторанов, они казались мне совсем другими. Годами, думая о доме, я представлял себе Гэллап и Форт-Дефайнс, но в тот день был охвачен страшным чувством вины и потери.

Бессмысленно упрекать отца за его ложь. Он просто еще сильней обозлится. Нет, мне надо отыскать собственную правду. Но с чего начать? Нам, детям Кроу, лгали с самого рождения, и эта ложь стала частью нашей судьбы. То, что мы чероки, было одним из немногих поводов для гордости. Я не представлял, какой правдой можно заменить эту ложь.

Получается, мы обычный «белый мусор»?

На подъезде к Альбукерке я заметил поворот в тот район, где жила мама. Повинуясь внезапному импульсу, я свернул и подъехал к ее дому. Мы не общались с ней с тех пор, как она прислала мне фотографии и записку. Наверняка ее это расстраивало. А мне хотелось извиниться за то, что был ей плохим сыном.

Машины Уолли во дворе не оказалось. Я постучал в дверь, чувствуя, как все мои внутренности завязываются в тугой узел. Иллюзии о радостной встрече внезапно померкли. Что, если это очередная большая ошибка?

Мама открыла дверь, и лицо ее при виде меня сморщилось.

— Чего тебе?

Я открыл рот и закрыл его обратно.

— Вы не один, у кого идет кровь, если порезаться, мистер! Может, хочешь узнать, почему твой отец пытался убить Клео? И почему Джордж хотел убить твоего отца?

— Нам обязательно говорить об отце?

— Я любила его и дождалась из тюрьмы.

Мамин приемный сын, Джон, которому было уже около семи лет, появился в дверном проеме рядом с ней и улыбнулся мне.

— Нам обязательно говорить обо всех плохих вещах, которые с тобой произошли?

Я улыбнулся мальчику в ответ.

— Мы только об этом всегда и говорили.

— Они должны были отправить его на электрический стул. Ему просто повезло. Не представляю, как Клео выжил после таких побоев. Терстон хотел его убить. Судья мне сказал не принимать его обратно — он хладнокровный убийца. Но я не послушала. И что мне это дало? Одни неприятности.

— Почему ты отправила мне те фотографии? Ты обидела меня!

— Но не так, как ты меня! Ты получил по заслугам. Ты меня не любишь. Ты любишь только своего отца.

— По крайней мере, с ним можно говорить о чем-то, кроме его прошлого, с которым я ничего не могу поделать.

— Ты выбрал его, а не меня!

Она скрестила руки на груди и надула губы, словно я не выбрал ее в свою команду, играя в салки на детской площадке.

— Я с ним больше не живу. Мне приходится самому прокладывать себе путь в жизни.

— Я прощу тебя, если ты переедешь в Альбукерке. Уолли устроит тебя на работу водителем грузовика. Сможем видеться хоть каждый день.

— Мам, я не могу. Я возвращаюсь в колледж.

— Ты меня не любишь — иначе остался бы!

Она рассматривала любовь лишь сквозь призму обязанностей — и вины. Только такую любовь семья Кроу и могла предложить.

— Ты что, никогда меня не простишь? Отец обошелся с тобой дурно — и мы вместе с ним, — но мы же были просто перепуганными детьми! Неужели нельзя начать все заново, не вспоминая о прошлом?

— Нельзя!

И она в очередной раз ударилась в пересказ своих многочисленных жалоб, словно заезженная пластинка.

— По-моему, ты совсем меня не любишь, — сказал я, надеясь, что она попытается это опровергнуть.

— Ты очень виноват передо мной!

С этими словами она захлопнула дверь у меня перед носом.

Мама ни за что не простит ни одного из Кроу. Я сел в машину, выехал обратно на дорогу и помчался в университет, проклиная себя за спонтанную остановку.

* * *

Пять дней спустя я добрался до Колледж-Парка, заскочил в «Севен-Элевен» и оплатил две пошлины — за комнату и стол в общежитии Сигма-Ки и за следующий год обучения. Сердце колотилось у меня в груди, когда я поднимался по ступеням в дом нашего братства. Если там меня не ждут, мне некуда будет пойти.

Би Эй, наш главный юморист, плотный краснолицый ирландец, увидел меня первым.

— Дэвид?

Он вскочил с протертого дивана в холле.

— Ну надо же, это и правда ты! Эй, ребята! У нас тут Полукровка!

Он изобразил боевой индейский клич и схватил меня в объятия.

— Где ты столько пропадал? Мы уж подумали, с тебя скальп сняли.

Мой сосед по комнате Майк вошел в холл из кухни.

— О, вот и наш заплутавший путник! — воскликнул он с улыбкой.

— Моя кровать еще свободна? — спросил я.

— Я сохранил ее для тебя, — ответил он.

— Надеюсь, в ней ничего не сдохло, пока ты отсутствовал, — хохотнул Би Эй.

Марти и Билли сбежали вниз по лестнице, следом за ними — Том, Тони и Даг.

— Он живой! — заорал Марти, тряся мне руку, а второй обхватив за плечи.

— Ты вернешься в команду по бегу? — поинтересовался Билли.

— Таков мой план.

— Здорово, что ты опять здесь, дружище, — сказал Том, похлопав меня по спине.

Меня поразило то, насколько все были рады меня видеть.

Песня Шер «Полукровка» была тогда очень популярной, и еще долго Би Эй, Том и Билли запевали ее, едва завидев меня. Би Эй издавал свой воинственный клич и исполнял победный танец, а мы подпевали все хором. И смеялись как сумасшедшие.

Теперь я знал, что в жилах Кроу нет ни капли индейской крови, но то был неподходящий момент, чтобы сообщать об этом. Да и все равно они бы мне не поверили.

Прошла всего неделя, а мне уже казалось, что я никуда не уезжал. Тренер взял меня обратно в команду, и я едва не стал чемпионом университета — не хватило совсем чуть-чуть. Майк помог мне снова устроиться мойщиком посуды, чтобы лучше питаться, и я приступил к работе кэдди в гольф-клубе «Бёрнинг Три» по выходным.

Мистер Кониц был прав — мне необходимо было вернуться на учебу. Единственным отличием стало то, что теперь я знал, насколько важен для остальных членов братства. Мое место было не в резервации, а здесь, с ними.

В родительский день, примерно через месяц после начала занятий, родственники других ребят собрались у нас в общежитии, чтобы вместе поесть, выпить и поиграть в футбол. То был один из лучших праздников за всю осень. Я валялся на кровати и читал книгу, когда в комнату заглянул Майк.

— Слушай, Дэвид… там твой отец ищет тебя.

Меня прошиб холодный пот.

— Откуда он узнал, что у нас сегодня родительский день? Я-то уж точно ему не говорил.

— Думаю, всем родителям разослали письма. Твой папа пришел в рабочей одежде и с измазанным лицом. Он как-то странно выглядит, дружище, тебе лучше пойти посмотреть.

Сбежав по лестнице, я обнаружил отца на площадке первого этажа, возле стеклянного шкафа с призами. Он разговаривал с группой членов братства и их родителей. Точнее, не разговаривал, а произносил речь.

— Ой-е-ей, только посмотрите на все эти финтифлюшки: тут вам и люстры, и ковры, и ванная с туалетом, и вкусная еда — чего только душа пожелает!

Его наигранно деревенский говор заставил меня вскипеть от гнева и неловкости.

— Ух ты черт! Значится, так живут ПМЛ? Знаете, что такое ПМЛ? «Потому что Мы Лучшие»!

Другие ребята начали смеяться, но их родители напряглись и отступили от него.

Я схватил отца за руку, чтобы обратить на себя внимание.

— Папа, пожалуйста, перестань!

— Твои так называемые братья с головами в задницах думают, что они куда лучше, чем простаки вроде меня. У них тут куча всякого барахла, и сортир прямо в доме! У нас такого никогда не было. Я и в школу-то не ходил. У нас не было ни электричества, ни водопровода, ни умных книжек. Мне всегда хотелось посмотреть, как ПМЛ живут, — распалялся он. — И вот мой сын стал одним из них. Как, прости господи, цветок в горшке!

Я потянул его за руку, надеясь увести от остальных. Но отец вырвался и встал, молча обводя глазами опустевший холл. Его внимание привлекла общая фотография членов братства, висевшая на стене. Он подошел к ней, отыскал меня и ткнул грязным пальцем в мое изображение.

— Эти напыщенные индюки делают вид, что ты их брат. Но это все вранье. Ты всерьез думаешь, что им есть до тебя дело? Веришь в эту чушь, мальчик?

— Я думаю, что ты хотел унизить меня перед всеми, и тебе это удалось.

— Ты сам себя унижаешь! Все это братство и твои так называемые братья — полные идиоты. Неудивительно, что ты так хорошо вписался.

Он развернулся и пошел через центральные двери к своей машине.

Еще несколько месяцев после того визита другие ребята изображали его фальшивый деревенский говор, вспоминая, как он пытался посмеяться над ними и надо мной. Но они беспокоились обо мне гораздо больше, чем отец за всю мою жизнь.

В том семестре, на занятиях по государственному праву, я познакомился с девушкой по имени Молли. Казалось, у нас с ней много общего — пока мы не начали обсуждать наши семьи и наше будущее. Скрепя сердце я согласился принять приглашение на ужин с ее родителями, и все прошло просто прекрасно.

Несколько дней спустя мы пошли после занятий выпить кофе и уселись рядышком за столиком в кафетерии.

— Когда ты меня познакомишь со своим отцом? — спросила она, с надеждой глядя на меня своими карими глазами.

— Никогда.

Я отпил горячий кофе и обжег себе язык.

— Я что, недостаточно хороша, чтобы познакомиться с твоим отцом, хоть ты и знаком с моей семьей?

— Ты более чем хороша. Ты потрясающая. Но я не могу вас с ним познакомить. Он будет вести себя ужасно, как на родительский день. Я никого не собираюсь знакомить с ним.

Я подул на свой кофе и сделал еще глоток.

— К тому же он живет с восемнадцатилетней девчонкой, которую подобрал в индейской резервации. Хотя нет, ей уже девятнадцать. На три года младше тебя. Как думаешь, что будет, если познакомить их с твоими родителями?

— Если ты нравишься мне, они примут твою семью.

Я отставил чашку и поглядел на нее.

— Ты, должно быть, шутишь. Никто никогда не примет такую семью, как моя. А если примут — то они просто сумасшедшие. Твоя семья — хорошая, нормальная.

Я откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Ничего не получится. Тебе лучше обо мне забыть.

Но она не забыла.

Чтобы ее оттолкнуть, я стал напиваться на вечеринках, устраивать дурацкие розыгрыши и изображать из себя настоящего чероки, изображая боевой клич после каждого стакана пива. Ребята из братства быстро смирились с моими выходками и с историями из моего прошлого — уж не знаю, верили они в них или нет. Но Молли так не хотела. Дикие рассказы о моем детстве, которые я начинал всегда не к месту, расстраивали ее, хоть она и отказывалась порвать со мной. На одной особенно разгульной вечеринке я напился до того, что заблевал парковку и свалился спать в кустах во дворе. В тот вечер она вернулась домой одна.

На следующий день Молли мне позвонила.

— Я знаю, что ты делаешь, — сказала она резким, но все же сочувственным тоном. — Ты пытаешься меня оттолкнуть, потому что тебе самому плохо. Ты считаешь, что недостоин любви. Мне тебя жаль. Ты поставил на себе крест.

— Но меня не за что любить!

Голос мой дрогнул, и я сглотнул слезы.

— Когда-нибудь ты меня разлюбишь. Раньше всегда было так.

— Нет, не разлюблю. Я всегда буду любить тебя. А ты, если любишь, познакомишь меня с твоим отцом. Я научусь любить вашу семью.

Хоть я и продолжал напиваться на вечеринках, Молли не сдавалась.

— Это просто такой период, — говорила она. — Ты его перерастешь.

Но я в это не верил.

Глава 48

Я занимался в своей комнате, когда со второго этажа донесся какой-то шум.

— Полукровка, тебе звонят! — позвал Би Эй. — Похоже, твоя новая подружка. Она, кажется, крепкий орешек!

Я знал, что это не может быть Молли. Она сказала, что не станет звонить, пока я не пообещаю вести себя лучше и не соглашусь познакомить ее с отцом. Было бы куда проще, откажись она от меня.

Я подбежал к телефону, едва не столкнувшись с еще одним соседом, выходившим в полотенце из ванной.

— Алло, — сказал я в трубку, — это Дэвид Кроу.

— Ты не знаешь, где Терстон?

Это была Каролина. Ее прокуренный голос дрожал от волнения.

Я вспомнил тот первый и последний раз, когда видел ее. Они с отцом заехали за мной по дороге на рождественский ужин в доме Моны — самый ужасный, на каком мне приходилось присутствовать. Каролина тем временем сидела за стойкой в кафе неподалеку и дожидалась нас.

Выглядела она как дешевая проститутка из бара в Гэллапе — у меня челюсть отвисла при взгляде на нее. Она вырядилась в белую блузку, туго обтягивавшую все ее округлости, и розовую юбку, такую короткую, что выглядывало белье. Можно было подумать, что вместо подводки для глаз она воспользовалась куском угля, а губы измазала в ярко-розовой глазури от пончиков. От едкого аромата ее дешевых духов у меня заслезились глаза.

— В этот раз он пропал на целых шесть дней, — продолжала Каролина. — Я беспокоюсь.

— Что значит «в этот раз»?

— Он часто ездит в Западную Виргинию. Они с другими парнями что-то прячут на складе, а потом кому-то там продают. Я слышала, как он угрожал кому-то по телефону, мол, если его надуют, он всех поубивает. Так надолго он никогда не пропадал.

Мона год назад рассказывала мне что-то в этом роде, в том числе и об угрозах убийства.

— Я не знаю, где он, но если что-нибудь услышу, я тебе позвоню.

— Мне надо сказать тебе еще кое-что. Нам кто-то звонит, дышит и вешает трубку.

Отец никогда не пропадал так надолго, и никто не звонил ему домой, чтобы напугать, — по крайней мере, на моей памяти.

Что я мог сказать девятнадцатилетней дурочке, связавшейся с сорокасемилетним мужчиной, который хвастается тем, сколько убийств совершил и как ловко замел следы?

— Подождем до середины недели, — ответил я. — Если к тому времени вестей от него не будет, звони мне. Но я уверен, с ним все в порядке.

Два дня спустя Каролина позвонила сказать, что отец вернулся, и я решил с ним поговорить.

— Каролина беспокоилась, — начал я. — Где ты был?

— Не твое дело. Я должен отомстить за то, как обошлась со мной жизнь. Это же несправедливо! Моя мать убила моего отца. У меня не было еды, я не ходил в школу. Меня лишили нормальной жизни. Работать приходилось до седьмого пота. Все меня ненавидели за то, что я чероки. Вся моя жизнь — сплошная несправедливость. Кстати, а тебе-то до этого что? С чего ты решил мной поинтересоваться?

Вот оно. Большая ложь.

— А тебе не приходило в голову, что тебя могут посадить в тюрьму или даже убить?

— Ничего со мной не случится. В следующий раз, если Каролина позвонит, просто скажи, что ты не в курсе. Ты ведь и так не особо интересуешься моими делами. От тебя только и слышишь, что про твою команду по бегу, твое паршивое братство да про уроки.

Телефон замолчал.

Месяц спустя, когда я вернулся домой из гольф-клуба, Каролина позвонила снова.

— Т-твоему отцу нужна помощь! — истерично рыдала она в трубку, всхлипывая и заикаясь. — Т-ты должен поехать в Уилинг, в Западной Виргинии. Его преследуют. Кое-что… что-то произошло с одним из них, очень плохое. Тебе надо выезжать прямо сейчас. Он говорит, ты можешь добраться часов за пять.

— И что мне делать, когда я доеду?

— На въезде в город есть большая площадка для грузовиков. Он говорит, ее никак не пропустишь. Она одна на десять миль. Подойди к телефону-автомату и позвони по этому номеру.

Она продиктовала номер, и я нацарапал его на чеке из «Севен-Элевен», который нашел в кармане брюк.

— Скорей!

Каролина бросила трубку.

Я схватил куртку и помчался по шоссе на своем стареньком «Рамблере». Мысли вихрем проносились у меня в голове. В кои-то веки мне представилась возможность вырваться из отцовской хватки. Но я не могу бросить его, хоть он и способен меня погубить — и очень скоро. Может, я такой же, как мама или Мона — и, как выяснилось, Каролина. Уж точно я не храбрей их.

Все время, что он совершал свои грабительские вылазки, я стоял на стреме. Господи, да еще до того, подслушивая под дверью, я представлял себе, как отговариваю его совершать очередное безумство. Я давно мог избавиться от него и от всех этих волнений, но где я сейчас — мчусь как сумасшедший к нему по дороге.

Я свернул на трассу 1, ведущую мимо Колледж-Парка. Я плохо ориентировался по карте, особенно на ходу, поэтому предпочел остановиться и записать свой маршрут. Руки у меня тряслись, я начинал заново несколько раз. Это заняло почти двадцать минут, но я хотя бы был уверен, что не заблужусь.

В свете закатного солнца я выехал на I-70 Вест, говоря себе, что отцу я нужен. Я важен для него — по крайней мере, в этот момент. Может, его еще можно спасти. Но он жестокий и злой. Он нисколько не изменился с тех пор, как освободился из тюрьмы. И единственное, чего я добьюсь, — это помогу ему совершить еще преступления, может, даже убийства. Внутри у меня все сжималось. Я чувствовал себя тем маленьким испуганным мальчишкой под снегом, которому говорят, что он должен избавиться от собственной матери.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я увидел впереди знак «Добро пожаловать в Уилинг». Стоянка грузовиков светилась в ночи, словно маяк. Тяжеловозы заезжали и выезжали, остальные машины проносились мимо. На краю стоянки я заметил ряд телефонов-автоматов — все пустые. Я вытащил из кармана клочок бумаги с телефонным номером и испугался, что перепутал цифры. Когда я нервничал, дислексия сказывалась сильнее.

Но отец тут же взял трубку и сказал, что находится примерно в миле от меня. Мне надо проехать мимо заправки, свернуть на двухрядное шоссе, а потом на проселок. Я подумал, что это, кажется, гораздо дальше, чем в миле от стоянки.

Петляя между брошенными машинами и грудами мусора, я наконец подъехал к заброшенному дому с выбитым окном и просевшим крылечком. Отец выскочил из двери и замахал руками перед моим капотом. Я еще не успел затормозить, а он уже запрыгнул внутрь и швырнул на заднее сиденье вещмешок. Тот упал с громким стуком. Отец велел мне выезжать со двора и следовать за парнями на «Шевроле», дожидавшимися на улице.

— Слишком близко не подъезжай, — наставлял меня он. — Двигайся медленно, гляди, нет ли чего подозрительного — других машин или постороннего шума. В общем, ты знаешь, что делать.

Я выехал назад на дорогу и остановился.

— Что ты натворил?

Я включил в кабине свет и вгляделся в лицо отца. Оно было в крови — как и рубашка, и брюки цвета хаки. Я посмотрел на заднее сиденье.

— Что это за мешок?

На нем тоже виднелись пятна крови.

Мгновение отец смотрел на меня; глаза его пучились, а губы шевелились, словно он не мог решить, что делать дальше.

— Заткнись и открой чертов багажник. У нас нет времени на глупости.

Пока я наблюдал, как он перекладывает в багажник вещмешок, по коже у меня бежал то озноб, то жар. Пот выступил на лбу, потом и белье тоже взмокло.

— Во что ты меня втянул? — спросил я, захлопывая крышку.

— Ты не хочешь этого знать, так что не спрашивай. Ты не хочешь знать, что я сделал, так что про это тоже не спрашивай. Просто делай, что я тебе говорю, и мы очень скоро окажемся дома.

Отец подошел к водителю машины, стоявшей на дороге перед нами. Я заметил еще одного человека на пассажирском сиденье, но рассмотреть обоих подробнее не сумел. Еще никогда в жизни я так не радовался темноте.

Когда отец сел обратно, «Шевроле» тронулся с места и затрясся впереди нас по ухабистому проселку. Я все время высматривал в зеркале заднего вида, нет ли за нами погони, и сердце колотилось у меня в ушах. Довольно скоро мы свернули направо, на еще один проселок, где деревья стояли так тесно, что их ветки царапали нам борта.

Отец завозился на своем сиденье, бормоча себе под нос. Я чувствовал запах его пота. Запрокинув голову, он потер себе лоб, словно пытаясь очистить пятно, а потом крепко сжал руки.

— Никто не должен узнать, что было в багажнике той машины, — предупредил меня он. — Ты меня понимаешь, сукин ты сын?

Если полиция нас остановит, им хватит одного взгляда на отца, чтобы отправить нас в тюрьму. Моя жизнь будет кончена. Сколько лет дают за такое?

Спустя полмили деревья стали реже, сменившись кустами. «Шевроле» остановился перед каким-то заброшенным зданием. В темноте мне был виден лишь его прямоугольный силуэт.

— Слушай внимательно, — заговорил отец. — Если что-то покажется тебе подозрительным — машина подъедет или кто-то пройдет, — моргни фарами три раза. Ты знаешь, чего я от тебя хочу. Нам надо каких-то пятнадцать минут, чтобы со всем закончить.

Двое мужчин вылезли из «Шевроле» и открыли багажник. Отец светил им фонариком; они вытащили оттуда мертвое тело, завернутое в черную пленку. Длиной футов в шесть, оно казалось очень неповоротливым; им стоило большого труда протащить его через густой кустарник. Отец достал из багажника две лопаты и последовал за ними.

В груди у меня похолодело. Я открыл дверь «Рамблера», и меня вырвало — в точности как тогда, когда я увидел обезглавленный труп неподалеку от «Навахо-Инн». Трясясь всем телом, я каждую секунду поворачивал голову, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Что случится, если кто-нибудь появится? Мы же тут совсем одни.

Не пройдя и сотни футов, те трое разделились: один стал светить фонариком, а двое других копать. Я не мог разглядеть, который из них мой отец. Они менялись местами, но двое всегда копали, а один держал фонарь.

Когда они вышли из кустов, то побросали лопаты обратно в багажник. Двое уселись в «Шевроле», а отец поспешил к моей машине.

— Езжай, только не слишком быстро, — приказал он.

Дорога была такая узкая, что я с трудом развернулся и едва не угодил одним колесом в канаву. «Шевроле» следовал за нами до конца проселка. Отец сказал мне сворачивать направо и выезжать на главное шоссе. Те двое при первой возможности свернули налево, и вскоре огни их фар растаяли в темноте.

Долгое время мы ехали молча. Я продолжал дрожать и обливаться потом; даже ладони у меня стали скользкими. Внезапно отец ткнул пальцем в закусочную на обочине дороги:

— Гляди, надо заехать перекусить!

Девушка в окошке не обратила на нас никакого внимания — просто приняла заказ и сунула мне пакет с едой и напитками. Отец вытащил свой бургер и жареную картошку и принялся с аппетитом есть, словно закапывать трупы было для него обычным делом. Я не мог проглотить ни кусочка.

Выехав обратно на шоссе, я спросил:

— Ты что, убил кого-то?

Ответ был очевиден, но я хотел услышать это от него.

— Тебе-то какая разница?

— Большая, потому что если убил, то я знаю о преступлении и потому тоже виновен, как и ты. А еще я помог тебе спрятать труп и скрыться.

— Тебя этому научили на твоих идиотских лекциях в университете, да? Выглядит так, будто ты понимаешь, о чем говоришь. Но на самом деле ни черта ты не понимаешь в реальной жизни, мальчишка.

— Не надо учиться в университете, чтобы знать, что такое убийство и что такое соучастие в нем.

Руки у меня ныли от того, с какой силой я сжимал руль, а в голове звенело, словно меня ударили.

Он никогда не отвечал на вопросы прямо, не пытаясь в чем-нибудь меня обвинить. И это всегда срабатывало. До настоящего момента.

— Так ты убил или нет?

— Я тебе давно говорил, мир несправедливый. Настоящие убийцы — это полицейские и правительство.

— О чем ты вообще? Убийство есть убийство!

— Брось эту напыщенную чушь! Худшие убийцы в мире сидят на должностях, о которых ты можешь только мечтать. Любой заключенный в Сан-Квентине лучше охранников, которые его там держат. Законные убийцы куда опасней, чем незаконные. И чтобы ты знал — никто не совершает добрых поступков, если не ждет платы за них. Никто никого не любит. Добро пожаловать в реальный мир! Люди изображают любовь по самым разным причинам — ради секса, денег или безопасности. Любовь, как и религия, это сказочка для идиотов.

— Неужели твой мир правда такой ужасный?

— Да, и твой тоже.

Нет, мой мир был совсем другим.

— А как насчет людей, которые делают добрые дела и не ждут за это благодарности?

— Ты дурак, если считаешь, что они ничего не ждут. Никто никому не станет помогать за просто так.

— Серьезно? И что полагается за помощь в сокрытии убийства?

Остаток пути мы проехали в молчании и подрулили к отцовскому дому уже за полночь. Я открыл багажник, и отец вытащил оттуда окровавленный вещмешок. Как отреагирует Каролина, когда он войдет в дверь?

Собрав все свое мужество в кулак и пытаясь унять дрожь, я поглядел отцу в лицо в свете уличных фонарей.

— Отец, я никогда больше не совершу ничего незаконного или аморального ради тебя. Если бы сегодня нас поймали, вся моя жизнь пошла бы прахом.

— Если ты мне понадобишься, я тебе позвоню и ты примчишься, как обычно.

— Нет.

— Черт побери, да!

Глядя, как он идет к дому, я дал себе торжественную клятву — я посвящу свою жизнь тому, чтобы доказать, как он ошибся на мой счет. Я стану его полной противоположностью.

Часть пятая. Кэпитол-Хилл, 1975

Мой отец в день освобождения из тюрьмы Сан-Квентин, 1951.

Глава 49

За несколько лет, что я подрабатывал кэдди в гольф-клубе «Бёрнинг-Три», мне выпало повстречаться со многими сенаторами, президентами, послами и генералами, и я ловил каждое их слово. Приближался выпускной, и я надеялся, что мне удастся устроиться на работу у одного из них.

Благодаря близости к сильным мира сего передо мной открылось окно в мир, никак не связанный с моей личной ситуацией. Я начал много читать о Конгрессе, а в университете записался на курс политологии. Уже в первый свой год в колледже я не только прочитывал всю литературу по спискам и много дополнительных книг, но проглатывал также «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал» и другие издания, связанные с политикой.

Профессия, некогда казавшаяся мне бесполезной, теперь очень привлекала меня. Я стал понимать, что навахо оказались жертвами несправедливой политической системы, а те, кто пытался им помочь, просто не представляли, как это сделать. Эти несведущие «слуги народа» напоминали мне жителей Восточного побережья, которые приезжали в резервацию, чтобы проникнуться истинным индейским духом, прикоснуться к Матери-Земле и Отцу-Небу, но оказывалось, что навахо живут в нищете, какую ожидаешь видеть разве что в странах третьего мира, и без всякой надежды на будущее. Они торопились оттуда уехать и никогда больше не возвращались.

Я рос в ненависти к Бюро по делам индейцев. Бюрократы контролировали все аспекты жизни навахо, отобрав у них свободу под тем предлогом, что лучше знают, как позаботиться о них. На самом деле все было наоборот. Наверняка существовал какой-то способ все исправить.

Больше всего тут повлиял на меня мистер Эшкрофт. Во время наших долгих вечерних бесед на индейском рынке он рассказывал мне о навахо: как их перебили, словно скот, во время Долгого пути — я уже знал об этом от Эвелин. Он говорил, что, когда навахо разрешили вернуться на их священные земли, правительство отобрало у них овец, главный источник дохода, и сожгло в ямах, а индейцы стояли вокруг и плакали. БДИ утверждало, что от овец пришлось избавиться, чтобы избежать эрозии почвы, но на самом деле следовало просто отдать навахо их законную территорию, и проблема решилась бы сама собой.

Белое правительство отняло у навахо средства к существованию и человеческое достоинство, дав взамен лишь пособия да безработицу.

— Будь осторожен с тем, что тебе дается, — говорил мистер Эшкрофт. — Именно так ты попадаешь в зависимость от своих хозяев.

Он был совершенно прав. Его рассказы помогли мне понять, почему у индейцев всегда такие печальные лица. Законы нисколько не помогали народу навахо.

Другим вопиющим примером лицемерия на государственном уровне было регулирование употребления алкоголя. Политики и бюрократы делали вид, что борются с алкоголизмом, но в то же время несовершеннолетние в резервациях потребляли спиртное наравне с взрослыми. Для них были готовы тюремные камеры и фургоны, подбиравшие пьяных на улице. Но потом их выпускали — как раз вовремя, чтобы мы с Сэмом забросали их «вишневыми бомбами». Как говорил отец, «половина докторов наук в Америке изучает алкоголизм у индейцев, но ничего не меняется, потому что никому нет дела. Правительству нужны только доходы от налогов».

Складывалось впечатление, что от вмешательства государства становится только хуже. Я хотел это изменить.

В мае 1975 года, в возрасте двадцати двух лет, я закончил Университет Мэриленда. Я намеренно не пригласил никого на церемонию, опасаясь, что отец опять закатит сцену — может, даже явится вместе с Каролиной. Лонни пришла, хоть я и не говорил ей, где состоится вручение дипломов. Она крепко меня обняла и подарила роскошную ручку «Кросс» в красивой коробке.

— Я горжусь тобой, Дэвид, — сказала сестра.

Я отклонил ее приглашение на ужин, сказав, что работаю вечером в гольф-клубе.

После того как Лонни уехала, я еще долго стоял на газоне перед Коул-Филд-Хаусом, возле футбольного поля. С тяжелым сердцем я смотрел на своих однокашников в мантиях и шапочках, в окружении родных. Молли, которая в тот день тоже получила диплом, заметила меня в толпе, подбежала, встала на цыпочки и поцеловала. На мгновение я почувствовал себя счастливым.

После того как я помог отцу спрятать труп, я старался не разговаривать с ней и всячески ее избегал. Но она не сдавалась. Взяв за руку, она подвела меня к своей семье и познакомила с братом и сестрой. Ее мама пригласила меня на ужин, постаравшись преподнести все так, будто она не знает, что больше мне некуда идти.

— Хм… спасибо, — ответил я. — Но нет, не получится.

Я оборвал разговор и отошел в сторону, смешавшись с толпой. Молли последовала за мной. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы ее родные нас не слышали, она сказала:

— Мне жаль тебя, Дэвид.

В ее ласковых глазах промелькнуло разочарование.

— Я люблю тебя, но ты никого к себе не подпускаешь. Позволь мне узнать тебя настоящего, и ты удивишься, потому что я не перестану тебя любить.

— Это невозможно. Я не заслуживаю твоей любви, хотя очень люблю тебя. Наверняка ты найдешь кого-то лучше меня.

И я ушел от Молли — в последний раз. Мне нечего было ей предложить.

На парковке перед общежитием братства я ненадолго задержался, глядя на особняк, служивший мне домом последние три года. Потом уселся в «Рамблер», где лежала моя одежда и немногочисленные пожитки, легко уместившиеся в багажнике и на заднем сиденье. Я мог остаться и ночевать в пустом здании все лето, если потребуется, но остальные члены братства уже разъехались.

В гольф-клубе в тот вечер я обслуживал партию из восемнадцати лунок с четырьмя игроками. Видимо, я выглядел совсем потерянным, потому что после игры один из них, седоволосый и представительный, спросил:

— Молодой человек, что у вас случилось?

— Несколько часов назад я получил диплом университета Мэриленда.

Я попытался придать голосу уверенности, но едва выдавил эти слова.

— Так почему же вы не отмечаете это потрясающее событие со своей семьей?

Я опустил глаза.

— Они не смогли приехать.

— Очень жаль!

И он протянул мне двадцатидолларовую бумажку.

Через несколько дней после выпуска я снял себе крошечную дешевую квартирку и снова стал работать на стройке. Каждое утро я пробегал десять миль, чтобы не потерять форму. Как только мне удалось скопить достаточно денег на костюм и строгие ботинки, я начал искать себе должность начального уровня на Капитолийском холме. Я планировал устроиться на работу к кому-нибудь из членов Конгресса, но конкуренция была жесткой — большинство моих соперников закончили университеты из Лиги Плюща, прошли престижные стажировки и обладали связями, открывающими любые двери. Меня же никто не хотел нанимать.

Потом, одним сентябрьским утром, мне вдруг позвонил отец.

— Если сейчас же поедешь в Библиотеку Конгресса, получишь должность младшего секретаря в почтовом отделении.

Каким-то неведомым образом отец годы назад свел знакомство с сыном сенатора от Нью-Мехико Джо Монтойи и проводил много времени у сенатора дома. Когда он узнал, что поведение сынка внушает Монтойе опасения, то, как обычно, воспользовался ситуацией: отец пообещал, что не допустит упоминаний о проделках того в прессе, если сенатор устроит его на работу в Комитет по окружающей среде и общественным проектам. Только мой отец мог, начав с тюрьмы строгого режима, дослужиться до престижной должности в Сенате. Он с гордостью рассказывал всем вокруг, что сенатор впервые нанял на работу индейца-чероки.

Благодаря отцовским связям я получил должность в Библиотеке Конгресса и на следующий день приступил к работе. Хотя я просто разносил книги по кабинетам конгрессменов, а по выходным продолжал подрабатывать кэдди, чтобы оплачивать счета, теперь я находился через дорогу от Капитолия и имел возможность читать, размышлять и планировать. Мало того, у меня был доступ к читальному залу Конгресса и ко всем газетам, издававшимся в стране.

У меня появилась даже собственная доставка — клерки приносили мне газеты по запросу.

Палата представителей и Сенат располагаются рядом, на большом Капитолийском холме, поэтому отец регулярно приглашал меня пообедать с ним. Поведение его изменилось — как в Альбукерке, когда он начал работать в «Вудмен-страховании». Раздуваясь от гордости, он хвастался тем, что принимает участие в разработке законов об использовании воды и регулярно встречается с сенатором Джо Байденом и вице-президентом Нельсоном Рокфеллером. Изменился и отцовский гардероб: теперь он носил костюмы с галстуком-шнурком и бирюзовые кольца, подчеркивая свою принадлежность к народу чероки.

Как-то раз, за ленчем в сенатском кафетерии, отец сообщил мне:

— Я теперь бегаю с Кассиусом Клэем.

— Ты имеешь в виду Мохаммеда Али? Как тебе это удалось?

Его слова больше походили на очередную дурацкую ложь.

Он впился зубами в свой сэндвич с томатами и ветчиной.

— Я не зову его мусульманским именем. Клэй и его охранники бегают в лесу возле моего дома по утрам. Он тренируется в отеле неподалеку. В следующем месяце у него турнир на звание чемпиона мира в тяжелом весе в Лэндовере, штат Мэриленд, и я собираюсь преподать этому ублюдку хороший урок.

— О чем ты говоришь? — спросил я, думая, что отец шутит. Не мог же он всерьез считать, что представляет угрозу для Мохаммеда Али.

— Каждое утро я дожидаюсь, пока этот прохвост и его жирные телохранители пробегут мимо меня. А потом мчусь за ними по лесу и кричу, чтобы Клэй попытался меня догнать. Он бегает, опустив голову, и не обращает на меня внимания. Я его обгоняю в два счета. Машу в воздухе кулаком и кричу: «Я тебя заставлю драться со мной! Что, боишься, курицын сын?»

Неужели отец действительно настолько наивный?

— Ты что, правда надеешься, что он станет драться с тобой?

— Ну раз он такой великий чемпион, почему бы ему меня не догнать и не сразиться?

— Потому что по утрам он бегает, чтобы расслабиться, перед тем как приступить к спаррингам и тренировкам. Зачем ему догонять какого-то постороннего и драться с ним? Он для этого и обзавелся телохранителями — чтобы разные придурки его не доставали.

Я затолкал в рот последний ломтик картошки фри, рассчитывая, что отец рассмеется, но он уставился на меня выпученными глазами, скривив рот.

Отец продолжал свои преследования еще целый месяц, прячась в разных частях леса и надеясь раздразнить Али. Каждый раз телохранители привычно устраняли его с дороги. Мохаммеду Али удалось победить Джимми Янга и сохранить свой чемпионский титул, несмотря на угрозы Терстона Кроу разделаться с ним.

Глава 50

Джо Монтойя, отцовский босс, был сенатором или конгрессменом большую часть моей жизни. Я помнил, как читал о нем в газетах, которые развозил, — он считался яркой звездой на политическом небосклоне. Но в начале 1970-х начали ходить слухи о его финансовых махинациях, коррупции и скандалах. Перед выборами 1976-го ведущие газеты в Нью-Мехико писали, что его ждет неизбежный провал.

Отца это нисколько не смутило, и он записался в предвыборный штаб, где проработал последние две недели до голосования. Я взял отгулы, чтобы помогать. Я жалел отца, понимая, что если сенатор проиграет, это положит конец его политической карьере, а в моих глазах другого исхода и быть не могло. Сидя вместе с отцом в помещении штаба в Санта-Фе, я обзванивал избирателей, призывая голосовать за Монтойю.

В день выборов победу одержал малоизвестный оппонент Монтойи от республиканцев, бывший астронавт. В штабе все плакали, пили и обнимались чуть ли не до утра. Отец сказал остальным не волноваться — другие конгрессмены-демократы охотно их наймут. Пока мы вместе ехали назад в Вашингтон, отец то изрыгал проклятия в адрес богомерзкой республиканской партии, где собрались одни сукины дети, то с преувеличенным оптимизмом строил планы на будущее, в котором рассчитывал преуспеть благодаря связям с влиятельными членами Сената и даже самим президентом Джимми Картером, знакомым ему по избирательной кампании.

Но никто не захотел взять его на работу. Ни один сенатор-демократ, ни одна группа лоббистов отца не наняли. Сенаторы, их рабочие группы и лобби избегали его. Ему был преподан самый тяжелый в политике урок: никто не станет общаться с проигравшим. Отец зарегистрировался как безработный и редко выходил из своего дома. Если он мне и звонил, то только пьяным, и все время проклинал республиканскую партию. Несколько раз я спрашивал, какие у него планы, но он тут же возвращался к своим жалобам на провал Монтойи.

Новые члены Конгресса набирали себе персонал, и я пустился на поиски нового места. Перед очередным собеседованием я прочитывал все, что относилось к будущей работе. Раз за разом мне отказывали, но потом мне выпал шанс побеседовать с конгрессменом от штата Миссури, Томом Коулменом.

— Только начальник моего предвыборного штаба и моя жена знают обо мне столько, сколько вы, — сказал он. — Вы приняты.

Его предшественник погиб в авиакатастрофе тем летом, поэтому конгрессмен Коулмен занял должность сразу после выборов, а я приступил к работе у него в начале декабря. Мне предстояло отвечать на входящую почту — самая низкая должность в политике, — но надо было с чего-то начинать.

Отец позвонил мне сказать, что побеседовал с Монтойей.

— Я напомнил, что всегда был верен ему, трудился не покладая рук и вел его избирательную кампанию, — рассказывал он. — Теперь он должен отплатить мне услугой за услугу и устроить на хорошее место.

Здоровье бывшего сенатора стремительно ухудшалось — провал на выборах сильно сказался на нем. Он продержался на своей должности сорок лет, а теперь вдруг остался один, без поддержки, и стал объектом насмешек на Капитолийском холме.

— Терстон, я ничем не могу тебе помочь, — ответил Монтойя. — Я никому не могу помочь, даже самому себе. Если помнишь, я и так постарался ради тебя, когда ввел в состав комитета. Мы проиграли. Теперь выкручивайся сам.

Я услышал, как отец ударил кулаком по столу.

— Что за трусливый, увертливый подонок! — воскликнул он.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— А что, по-твоему, я должен делать? Я собираюсь прикончить этого ублюдка, и ты мне в этом поможешь.

Он бросил трубку.

Мне немедленно вспомнилась Западная Виргиния, и я весь покрылся потом. Откинувшись на спинку стула, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться. В таком состоянии отец был способен на что угодно. Но вряд ли ему удастся осуществить свой опасный замысел без сообщника и без алиби — в моем лице, — поэтому я решил ничего не предпринимать, если он сам не поднимет этот вопрос.

Как-то после обеда, несколько дней спустя, я вернулся на работу после короткой отлучки и услышал, что у меня звонит телефон.

— Где ты шлялся? — рявкнул отец. — Ты вообще бываешь на месте?

Проигнорировав его слова, я спросил:

— Что случилось?

— Встречаемся в субботу утром, в семь часов, возле кафе «Айхоп» на Ривердейл-роуд. Ты понял, о каком кафе речь?

— Да, — ответил я.

Отец снова бросил трубку.

Я застонал. Ясно, что речь пойдет о Монтойе.

Когда я явился в кафе, отец сидел в отдельной кабинке в дальнем конце и поедал омлет.

— Почему опаздываешь?

Он откусил огромный кусок тоста с джемом.

— Сейчас без четверти семь. Я на пятнадцать минут раньше.

— Слушай меня внимательно. Я собираюсь убить этого чертова мексиканского придурка. И ты мне поможешь.

Он ткнул в мою сторону вилкой.

— Ты не мог бы говорить потише?

Я обвел глазами ресторан. По счастью, рядом никого не было.

— Сенатор слишком занят, чтобы сделать ради меня пару звонков, но он не был так занят, когда придумывал свои схемы — как красть миллионы долларов и не платить с них налоги. Он получит по заслугам. Мы с тобой разделаемся с этим ублюдком.

— Отец, сенатор проиграл. Такое случается. Он не может тебе помочь, поэтому оставь его в покое.

— Тебя наняла партия, которая лишила меня работы. И теперь ты смотришь на отца сверху вниз и проповедуешь тут, как будто знаешь все на свете.

— Нет. И я не стану тебе помогать. Ни за что. Забудь об этом. Я говорил серьезно тогда, когда мы вернулись из Западной Виргинии.

— Да черт побери, я тебя даже не слушал! Мой план сработает, но ты должен принять в нем участие. Как делал всегда. Я позвоню сенатору и извинюсь за то, что накричал на него. Совру, что моя машина в мастерской, и попрошу заехать за мной. Никто не будет знать, что в тот день мы уехали вместе. Ты последуешь за нами на своей машине, так, чтобы он не заметил. Мы уедем за город, потолкуем и проясним все недомолвки. А потом я его убью и брошу в багажник его машины. Спрячем ее где-нибудь в лесу. Ты меня заберешь там, где я тебе скажу. Когда полиция найдет в багажнике труп, никто не будет знать, чьих это рук дело. Ты станешь моим алиби.

Я вытащил из кармана пару долларов и бросил их на стол.

— Я не собираюсь в этом участвовать. Мало того, я позвоню его жене и сообщу, что ты придумал. Если с ним что-нибудь случится, я пойду в полицию.

Я поднялся из-за стола и пошел к выходу.

— А ну, вернись, черт тебя подери! — выкрикнул отец мне вслед.

Прошла неделя или две, прежде чем он позвонил мне снова.

— Вечером нам надо встретиться, — сказал отец в трубку, — мне надо с кем-то поговорить, а ты — единственный, кому я могу доверять.

В один момент он мог обозвать меня предателем, а в следующий — объявить своим верным сторонником. Это был верный признак того, что ему от меня что-то нужно.

— Что случилось на этот раз? — спросил я. Он что, все-таки убил Монтойю?

— Много всего. Встречаемся в «Айхоп» в восемь часов.

Кафе было почти пустое. Отец сидел в той же кабинке и доедал свой ужин, когда я присоединился к нему. Он посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.

— Что происходит? — спросил я.

— Вчера около пяти я завез Каролину в Монтгомери-Молл в Бетесде. Обещал вернуться за ней в семь. Прождал почти час на парковке, потом пошел искать по магазинам, но ее нигде не было.

Я немного расслабился — похоже, дело не в Монтойе. Однако все выглядело достаточно серьезно. Каролина никого не знала в Бетесде, да и во всем округе Колумбия тоже.

— В конце концов я бросил искать и поехал домой. Стоило мне открыть дверь, как позвонили из полицейского управления округа Монтгомери — сказали приезжать и забирать ее. Они пытались до меня дозвониться целый час. Каролину поймали на воровстве — она стащила украшений на пять тысяч долларов.

— Боже мой! И как все прошло в полиции?

— Нормально. Ничего особенного. Они согласились снять все обвинения, если она вернется в резервацию.

— Как ты думаешь, почему она так поступила?

— В последнее время она странно себя вела, наверное, скучала по дому. А я часто уезжал. Она сильно расстраивалась, когда я говорил по телефону и обсуждал свои дела. Наверное, подслушивала.

— Ты рад, что ей пришлось уехать?

— Пожалуй, — ответил он. — Я позвонил Моне и сказал, что переезжаю к ней в субботу.

Я охнул, представив себе этот разговор.

— И что она?

— Я сказал, что мы не будем вспоминать прошлые три года, что я буду приходить и уходить, когда мне вздумается, и что она должна быть готова к десяти утра и помочь мне разбирать вещи. Она согласилась.

Вот так вот просто он вернулся к своей бывшей.

Пока отец заново обживался у Моны, я разорвал очередные свои отношения. Со времен Молли ничего не изменилось. Стоило мне с кем-нибудь сблизиться, как я начинал намеренно опаздывать на свидания, вести себя равнодушно и придумывать предлоги, чтобы скорей разойтись. Но стоило мне остаться одному, как я жалел о своих поступках, хоть и недостаточно, чтобы что-то изменить. В глубине души я боялся, что правда выплывет наружу — мой отец преступник, я был его сообщником, и, словно этого недостаточно, собственная мать меня не любит. Я никогда не смогу быть честным с девушкой и познакомить ее со своей семьей.

Мои немногочисленные знакомые женского пола и многие члены братства уговаривали меня еще раз попытаться помириться с мамой, настаивая, что причина всех моих проблем с женщинами — плохие отношения с ней. Если я выслушаю ее версию истории, говорили они, мы, возможно, сумеем начать все сначала.

— Каждая мать любит своих детей, ты же это понимаешь! И желает им только лучшего. Так всегда бывает.

Хотя они многого не знали о моей семье, я поддался их оптимизму и в мае, прямо перед Днем матери, взял неделю отпуска, чтобы съездить в Альбукерке. Наверняка мама, увидев, что я стал взрослым мужчиной, отнесется ко мне по-другому и не будет ставить в вину детские поступки. Она точно захочет мне помочь.

Когда я подъехал к ее дому, машины Уолли во дворе не было — как в прошлый раз. Мама открыла дверь, напряженно улыбнулась мне, а потом скорчила гримасу.

Я приказал себе не обращать на это внимания.

— Можем мы забыть о том, что между нами произошло? — спросил я.

— Если ты хоть раз выслушаешь меня до конца.

— В этот раз я обещаю тебя выслушать и не перебивать.

Мама вздохнула и впустила меня в дом. По короткому коридору я прошел следом за ней на кухню. Джон уже вернулся из школы и смотрел в гостиной телевизор.

— Моя мать меня не любила, а отец не защищал от жестоких старших братьев, — начала она, усевшись за деревянным кухонным столом. — Я любила твоего отца и дождалась его из тюрьмы, но он стал совсем другим, когда вернулся домой. Он постоянно злился на меня, потом начал бить и, хотя у нас были дети, в конце концов бросил. Вы все меня бросили!

Я сидел за столом напротив нее, радуясь, что между нами есть какое-то расстояние. Похоже, ничего не изменилось. Когда я пытался соглашаться с ней, это не помогало. Она продолжала жаловаться, поминая всех своих родных, даже из самого детства.

Я решил сменить тактику.

— А как насчет Уолли и вашего сына? Они любят тебя. Это очевидно. Я могу только надеяться, что и мне когда-нибудь так же повезет.

— Ну, Уолли ведь совсем непривлекательный, ты сам видишь.

Распахнув глаза от удивления, я уставился на нее.

— Какое это имеет значение? Он тебя по-настоящему любит. Разве не это самое главное? Ты должна любить Уолли совсем не за внешность.

Минуту мы посидели в молчании, а потом мама начала снова:

— Твой отец отнял у меня лучшие годы жизни. Он женился на мне, когда я была молодой и красивой. И что я получила взамен?

Она махнула рукой.

— Он даже вас, моих детей, у меня отобрал.

— Мама, если бы он тебя не бросил, у тебя не было бы сейчас ни Уолли, ни вашего сына. Ты легко отделалась, хоть сама этого не понимаешь. Отец наверняка тебя бы убил. Он почти это сделал.

Мама покачала головой.

— Почему ты со мной не остался?

— Я всегда винил себя за то, что не остался с тобой, не пошел против отца и оказался плохим сыном. То, что с тобой случилось, постоянно терзает меня. Но ты ведешь себя так, словно ты — мой ребенок, а я — плохой родитель. Это тоже нечестно.

Губы ее дрогнули.

— Я любила твоего отца. Я хотела, чтобы он позаботился обо мне и о вас, наших детях, чтобы он все исправил, но вы просто попользовались мной, а потом выкинули, как собаку. Даже ты, мой старший сын!

Ее слова били больней отцовского ремня.

— Отец ужасно обращался с тобой. С нами со всеми. Тебе повезло, что ты избавилась от него. Каждый раз, когда я пытаюсь тебе это объяснить, ты винишь меня за то, что он сделал — и что сделал я, будучи ребенком. Почему мы не можем начать с чистого листа?

Она смотрела на меня и ничего не говорила.

Я приехал попросить у нее прощения, но сейчас во мне закипал гнев.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты тоже нас подвела?

Она хлопнула ладонью по столу.

— Никогда не смей со мной так говорить! Это ты заявил в суде, что я плохая мать! Ты рассказал судье про нож. Как ты мог? Нож случайно выскользнул у меня из рук. Ты плохо со мной обошелся. Ты такой же, как твой отец. Ты мог его переубедить, но не стал даже пытаться. Ты говоришь, что тебя мучает совесть, — так вот, поделом!

Мама вскочила со своего стула.

— Уезжай отсюда и никогда больше не возвращайся. Уолли разозлится, что ты расстроил меня.

Мне больше нечего было ей сказать. Разговор был окончен, и не имело смысла затевать новый.

За следующие несколько месяцев я порвал с еще двумя девушками.

Глава 51

Ближе к началу 1978 года, начав работу у конгрессмена Коулмена, я вскоре стал лоббистом сельскохозяйственной торговой ассоциации. У меня появился не только собственный кабинет, но еще и возможность получить магистерскую степень. Без помощи партии я ни за что не смог бы себе позволить учебу в Университете Джорджа Вашингтона. И хотя глаза у меня болели от непрерывного чтения, я знал, что должен закончить учебу, пускай меня и приняли пока с испытательным сроком.

Три, а то и четыре вечера в неделю я сидел в аудитории и изучал политический процесс. Со мной учились другие сотрудники аппарата Конгресса со всей страны, а преподавателями были руководители комитетов и советники. Я старался познакомиться со всеми.

Отец, похоже, отказался от своего замысла убить сенатора Монтойю и получил должность среднего звена в службе охраны лесов. Когда я стал лоббистом, он при каждой нашей встрече надувал грудь и говорил: «Ты — мелкая сошка, которая ничего не решает, а я был в сенатской верхушке и здоровался за руку с руководством страны. Ну и как, нравится тебе работать на фермеров? Думаю, не очень».

Как бы я ни старался игнорировать его комментарии, они преследовали меня. Да, может, я и не такой умный, как отец, но я гордился работой, которую выполнял для сельскохозяйственной ассоциации. Фермеры кормят весь мир, и это самое главное.

Потом, 4 ноября 1980 года, Рональд Рейган выиграл президентские выборы, и два месяца спустя мне поступил звонок, изменивший всю мою жизнь.

Поскольку я занимался сельскохозяйственной отраслью, то хотел поработать в законодательном комитете нового министра сельского хозяйства Джона Блока. У меня был влиятельный знакомый среди законодателей из Белого дома, и он потихоньку мне сообщил, что в комитете есть вакантная должность. Я бросился судорожно собирать рекомендательные письма от ассоциации сельского хозяйства. Но конкуренция была большая.

До Нового года никаких вестей не поступало, и я решил, что другой кандидат, с лучшими связями и образованием, одержал надо мной верх. В начале следующей недели, когда я занимался разработкой стратегии по проведению важного вопроса в Конгрессе, мой телефон зазвонил.

— Мистер Кроу, — мягко произнес женский голос, — рада вам сообщить, что министр сельского хозяйства и отдел кадров Белого дома приглашают вас войти в состав администрации и занять пост в сельскохозяйственном департаменте.

Я едва не попросил ее повторить, что она сказала, испугавшись, что не расслышал. Но она заговорила о том, что я должен делать дальше — куда подойти для инструктажа и заполнения документов, — так что я понял, что не ошибся.

Повесив трубку, я вскочил с места и выбежал на улицу, не замечая пронизывающего холода. Я прошагал несколько миль по дорожке, ведущей к Капитолию, вспоминая Эвелин, Рекса Коница, Чонси Форда, Херма Дэвиса и Тома Коулмена. Да, я много работал, но ничего не добился бы без них.

Это означало, что спустя десятилетие я могу бросить работу кэдди. Я многому научился у членов гольф-клуба и долгое время зарабатывал там деньги себе на жизнь, но теперь наконец-то мог уйти.

Что бы та злобная консультантша сказала обо мне сейчас?

К тому моменту мой брат и сестры тоже построили успешную карьеру. Лонни стала доктором наук в области педагогики и доцентом. Сэм, отслужив в армии, прошел двухгодичную подготовку на фельдшера и работал в разных больницах и госпиталях округа Монтгомери. Салли получила степень бакалавра педагогики, как Лонни, и преподавала в Бакстоне, в Северной Каролине, недалеко от дома Моны в Хаттерасе.

Когда я позвонил отцу, чтобы рассказать о моей новой должности у Блока, он фыркнул и закричал:

— Боже ты мой, что творится в этом мире! Ты же был просто шестеркой в офисе Коулмена, а он и сам практически никто. Потом ты покупал другим ланчи и тратил деньги, которые тебе не принадлежат. О да, это было очень тяжко! Разве в Белом доме не бродят толпами всякие яйцеголовые, соображающие получше тебя? Ты что, подкупил кого-то, или это был шантаж?

Злость волной поднялась у меня внутри. На что я только рассчитывал? Что отец меня поздравит? Какая глупость!

— Из-за того, что к власти пришла твоя сраная партия, меня записали в обычные бюрократы. Я ничего не решаю и вынужден отчитываться перед такими вот умниками, у которых молоко на губах не обсохло, вроде тебя. Ты — всего лишь зарвавшийся кэдди и пронырливый лжец!

Пожалуй, он преувеличивал мою значимость. Тем не менее это был важный шаг в моей карьере, и я ненавидел себя за то, что ждал от него одобрения.

— Отец, почему ты не можешь просто порадоваться за меня?

— Потому что ты дрянной сын и такой же дрянной мужчина. Как может такой бестолковый идиот отвечать за других людей? Не говоря уже обо мне.

На следующий вечер мне позвонила Мона.

— Ты очень разочаровал своего отца, — заговорила она, брызжа ядом. — Ты работаешь на его врагов. Как ты посмел? До пенсии ему еще далеко, а он теперь вынужден подчиняться своему неблагодарному сыну. На твоем месте я бы остерегалась!

Она повесила трубку.

Мне пришлось заполнить, кажется, миллион бланков, а потом отдел кадров устроил мне детальную проверку. Я очень волновался о прошлом отца и о его лжи. Что, если все откроется? Грехи отцов, как говорится… Некоторым моим коллегам отказали, потому что они приукрасили свои резюме. Я жил в постоянном напряжении, пока не узнал, что прошел.

Официально я приступил к своим обязанностям в феврале. Мне надо было как можно скорее вписаться в коллектив и взяться за дело — перестав думать об отце. Теперь мы с ним оба работали в министерстве сельского хозяйства, но там были тысячи сотрудников, и очень немногие занимались политикой, так что мы с легкостью избегали встречи друг с другом.

Как-то вечером, когда я пришел со слушаний, Энн, наша секретарша, отвела меня в сторонку, чтобы другие не слышали наш разговор. Хотя моя должность была шагом вверх по карьерной лестнице и получал я теперь больше, собственного кабинета мне не полагалось. Мой стол стоял в большом открытом пространстве, где сидело еще с дюжину сотрудников.

У Энн, пожилой женщины невысокого роста, были добрые глаза и располагающая улыбка.

— Твой отец заходил сегодня повидаться с тобой, — негромко произнесла она. — Когда я ему сказала, что тебя не будет еще долго, он несколько раз поклонился портретам президента Рейгана и министра Блока, а потом выругался в голос. Он так хлопнул дверью, что стены затряслись. Я подумала, тебе надо знать.

Весь заледенев, я попытался как-то его оправдать.

— Наверное, он просто хотел пошутить. Я должен извиниться. Приложу все усилия, чтобы это больше не повторилось.

Позднее на той неделе я сидел у себя за столом и обсуждал по телефону готовящийся закон о фермерстве, когда его голос загремел на весь зал с такой силой, что я перестал слышать своего собеседника в трубке. Левая рука у меня тут же затряслась.

— Да, он на месте, мистер Кроу, но сейчас говорит по телефону, — успокаивающим голосом сказала Энн. — Пожалуйста, посидите в приемной. Уверена, он будет рад видеть вас.

— О да, я понимаю, на плечах этого государственного мужа лежит громадная ответственность. Конечно, я посижу тут и подожду аудиенции. Нельзя же отвлекать его от дела, которым он занимается лично для всемогущего Рейгана!

Я постарался как можно скорее закончить разговор и поспешил к столу Энн. У нас с коллегами был доступ в два свободных кабинета возле приемной, на случай, если понадобится переговорить с глазу на глаз. Я отвел отца в один из них и плотно прикрыл за нами дверь. Он уселся в замшевое кресло за пустым столом, сжал кулаки и стал стучать ногой в пол. Я остался стоять.

— Что ты хочешь, отец? — спросил я.

Он тут же вскочил и отвесил мне поклон.

— Мистер Кроу, сэр, могу я отвлечь вас на минутку? Я ведь просто мелкий чиновник, удостоившийся аудиенции такого человека — с вашим-то выдающимся умом и огромным влиянием!

— Пожалуйста, тише. Люди тут пытаются работать. Прошу тебя, уходи.

Он с ненавистью прищурил глаза.

— Ох, так ты стесняешься своего папаши-простака? Этой необразованной, немытой, тупой обезьяны, которая вырастила тебя, чтобы ты заделался чертовым снобом-республиканцем? Не слишком ли высоко ты замахнулся, а, неблагодарный маленький ублюдок?

— Нет, я не стесняюсь. Я горжусь тобой, — ответил я, постаравшись придать голосу искренность. Надо было как-то его успокоить и уговорить уйти, но если я перегну палку, он все поймет и станет только хуже.

— Никто не смог бы добиться того, чего добился ты. Ты родился в бедности и сумел подняться. Я никогда не получил бы этой работы без тебя. Я очень тебе благодарен.

— Так ты говоришь, что это я тебе помог?

Он кричал так, что мне хотелось зажать себе уши.

— Да меня тошнит от одного твоего вида! Ты же продажный до мозга костей! Ты годишься только на то, чтобы лизать другим задницу! Я вижу тебя насквозь! Ты — обычный мошенник. И твой комитет должен об этом знать.

Он распахнул дверь и выскочил в приемную. Я последовал за ним под пристальными взглядами направленных на нас глаз. Наверняка остальные слышали, что он сказал.

Отец развернулся лицом к нашему общему залу.

— Погляди-ка на этих безголовых лизоблюдов, — воскликнул он, тыча пальцем мне в грудь. — Ты — величайшее разочарование в моей жизни! Зря я потратил на тебя время.

С этими словами отец скрылся в коридоре.

Мгновение я стоял молча, прислушиваясь к его удаляющимся шагам и сгорая от стыда. По пути к своему столу я окинул зал взглядом и сказал:

— Прошу прощения за поведение моего отца.

Когда они начали смеяться, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я сразу понял, что эти люди мне не друзья — они наверняка воспользуются представлением, которое устроил отец, в своих интересах. Кто-нибудь поспешит рассказать все Блоку, как будто у того нет более важных дел.

Как я смогу объяснить отвратительную, недостойную отцовскую выходку? Как мне сохранить должность, если подобное повторится?

В конце февраля отец уехал в командировку на Аляску. Я вздохнул с облегчением, обрадованный, что какое-то время он не будет тревожить меня, но ведь это лишь ненадолго. Спустя неделю после его возвращения мне позвонила Мона.

— Во время командировки твой отец упал на обледеневшей тропе и сильно разбился. Сейчас он в госпитале, ему колют обезболивающие. Возможно, он больше никогда не сможет ходить и работать. Через пару дней его выпишут домой, но он останется прикован к постели. Ты возомнил себя слишком важной птицей, чтобы поговорить с ним на работе, но, думаю, когда ему станет лучше, ты должен позвонить и извиниться за свое поведение.

— Извиниться? — закричал я в трубку. — Да вы шутите!

Голос Моны звучал как-то странно. Неужели отец на самом деле серьезно пострадал?

После того как его привезли домой из госпиталя, я звонил каждый день, но Мона всегда отвечала: «Он сидит в инвалидном кресле, весь согнувшись, не может ходить и не хочет разговаривать с тобой».

Наконец в субботу, в середине марта, любопытство взяло надо мной верх. Если отец действительно в таком тяжелом состоянии, как описывает Мона, я должен это знать. Я поехал к ним домой и вошел в дверь. Они ее никогда не запирали. Отец смотрел телевизор и пил пиво. Он был одет, как обычно, и выглядел вполне здоровым.

— Какого черта тебе тут надо? — рявкнул он. — Тебе на меня плевать! А ну, убирайся из моего дома.

— Мне не наплевать на тебя, отец. Я рад, что травмы не такие серьезные, как мы думали.

— Я теперь калека. У меня сломана спина. В детстве я перенес полиомиелит, у меня все кости погнуты. Я могу ходить и обслуживать себя, да. Я покрепче многих, потому что я чероки. Но у меня больше ни на что нет сил. Я начал работать в четыре года, на хлопковом поле, и родители избивали меня. Правительство должно дать мне инвалидность.

Полиомиелит? Еще одна ложь. Отец продолжал нести какую-то бессмыслицу. Он упал специально — теперь я был в этом уверен. Мне стало тошно. Решив, что с ним, похоже, все в порядке, я извинился и ушел.

30 марта на президента Рейгана было совершено покушение. Мы все сидели перед телевизором, боясь, что он может умереть. Город притих. Когда я собирался домой после крайне напряженных десяти часов работы, Энн сказала:

— Твой отец звонит. Ему надо срочно с тобой поговорить.

— Будь проклят Рейган! — заорал он в телефон. — Надеюсь, этот недоделанный актеришка сдохнет, и вас всех поувольняют! Рейган получил по заслугам. Вас всех, чертовых республиканцев, надо перестрелять!

— Ты мерзкий ублюдок. Оставь меня в покое!

Я бросил трубку.

Неделю спустя Мона опять позвонила.

— Твой отец официально вышел на пенсию. Правительство пыталось заставить его вернуться на работу, потому что он может ходить, но они не понимают, что он перенес. По крайней мере, теперь ему не придется сталкиваться с тобой.

Но я знал, что отец со мной не закончил.

Глава 52

В следующую среду я вернулся в офис лишь к вечеру, после того как несколько часов выслушивал жалобы конгрессменов. Один из них накричал на меня за то, что я не договорился о приеме его сына в кредитную комиссию по сельскому хозяйству, и потребовал, чтобы Блок до утра разобрался с этим вопросом. Мне нравилась моя работа, хотя порой и складывалось впечатление, что наши усилия никто не ценит.

Судя по нахмуренным бровям Энн, что-то произошло. Плечи мои закостенели. Я слишком вымотался, чтобы конфликтовать сейчас с отцом.

— Энн, все в порядке?

— Твоя сестра Салли ждет на линии уже больше двадцати минут. Она так плакала, я едва разобрала, что она говорит — вроде как только ты можешь ее спасти.

Что отец опять натворил?

— Хорошо, Энн, я разберусь. Ты можешь идти. Спасибо тебе за все.

Я постарался притвориться спокойным, чтобы не тревожить Энн, но лоб у меня взмок от пота.

Все мои коллеги уже разошлись, и в большом зале было до странности пусто и тихо. Сев за свой стол, я посмотрел на мигающую желтую лампочку на телефоне. Дрожащей рукой я нажал на нее и поднял трубку.

— Привет, Салли, что случилось?

— Дэвид, слава богу! — воскликнула она. — Помоги мне!

— Хорошо, хорошо. Постарайся успокоиться.

Она судорожно хватала ртом воздух.

— Отец только что позвонил… Он сказал, что я должна отвезти их с Моной на заболоченную часть ее земельного участка утром в субботу. Он хочет ей сказать, что там надо вырубить кусты и я буду им помогать, как обычно. Когда Мона повернется к нему спиной, он ударит ее лопатой по голове и разрубит, как он выразился, «на мелкие кусочки». Дэвид, я поверить не могу, что это правда происходит!

Голос у нее сорвался.

— Он хочет, чтобы я помогла ему ее закопать, а потом собирается спрятаться на заднем сиденье моей машины. Я отвезу его к себе в трейлер… как будто мы провели вместе весь день… и он даже не виделся с Моной.

В истерике она всхлипывала после каждого слова.

— Если я откажусь… он меня тоже убьет!

Меня охватил безудержный гнев. Отец мог вытворять со мной что угодно, но как ему пришло в голову принуждать мою младшую сестру стать сообщницей в убийстве нашей мачехи?!

— У нас есть два дня, — заговорил я, пытаясь придать голосу уверенности. — Ты не знаешь, где он сейчас — в Хаттерасе или в Бетесде?

— Нет. Они с Моной постоянно ездят туда-сюда. Я не поняла, откуда он звонил. Может, он уже в Хаттерасе. Он велел мне заехать за ними в семь утра, они будут дома у Моны.

— Немедленно уезжай к подруге и не возвращайся домой, пока я не разрешу.

— Я могу пожить у Элли, учительницы из моей школы. У нее трейлер в паре миль от моего.

Салли продиктовала мне телефонный номер.

— Отец знает, кто такая Элли или где она живет?

— Нет, она новенькая. Мы познакомились только в этом году.

— Отлично. Я свяжусь с тобой завтра, когда решу, что нам делать.

— Он заставил меня пообещать, что я никому не проболтаюсь. Сказал, что иначе и меня убьет. Но я не знала, что еще сделать. Прошу, Дэвид, останови его!

— Обязательно, но тебе надо сейчас же уехать.

Я намотал телефонный провод на палец и начал раскачиваться взад-вперед в своем кресле.

— За ночь я что-нибудь придумаю.

— Да уж, придумай.

От ужаса в ее голосе у меня заныло сердце.

— Завтра поговорим.

Салли всегда была более чувствительной и эмоциональной, чем все мы, но такое потрясло бы любого.

Мне требовался стопроцентно надежный план. Но что я должен делать? Как мне остановить его?

Раскачиваясь в кресле, я начинал сознавать, что к этому давно шло. Вот он, результат насилия, побоев и лжи.

С какой стати я решил, что меня ждет нормальная, счастливая жизнь? Да мне повезло, что я продержался эти двадцать восемь лет! Я давно должен был заставить его остановиться. Но, шла ли речь о маме, или о воровстве, или о трупе в Западной Виргинии, я всегда трусливо уступал его настойчивости.

Нет, только не в этот раз!

Логика отца была проста: он знал, что, если попытается втянуть Салли в свой заговор, пригрозив убить Мону, она обратится ко мне за помощью, несмотря на клятву хранить молчание. И знал, что я не допущу, чтобы с сестрой что-нибудь случилось. Получалось, что он опять пытался манипулировать мной в своих целях.

Но подождите — а не использовал ли он Салли, чтобы заманить меня в ловушку? Мона могла служить просто наживкой, хотя он без колебаний убил бы ее. Отец всегда привлекал к своим преступлениям сообщников — Джорджа, тех мужчин в Западной Виргинии, меня, а теперь Салли. А потом выезжал за их счет.

Отец ненавидел меня еще больше, чем Мону, потому что я якобы обладал теперь большой властью. Может, он рассчитывал убить нас обоих, завладеть собственностью Моны и ее деньгами и забрать себе Салли.

Исчезновение Моны нелегко было бы скрыть или объяснить. Она принадлежала к одной из самых старинных и известных семей в Хаттерасе. Несмотря на свой интеллект, отец, когда злился, совсем не заботился о последствиях — а может, был уверен, что в любом случае сумеет выкрутиться.

Он с легкостью мог придумать оправдание даже убийству, если видел в нем выгоду. Боже ты мой! Вместо того чтобы забирать себе Салли, он может убить ее тоже. Никаких свидетелей. Идеальное преступление. Сколько раз он мне об этом говорил!

Ребенком я жалел его, когда он рассказывал, как попал в тюрьму. Но на самом деле отец заслуживал гораздо более сурового приговора. На месте судьи я упек бы его в тюрьму на несколько десятилетий, если не на всю жизнь.

Что скажут мои лощеные коллеги-политики, если узнают, что мой отец планирует перебить всю семью?

Я истерически расхохотался, вспоминая, как боялся, что даже намек на скандал разрушит мою будущую карьеру. Какая карьера! Какое будущее! Теперь мне надо думать лишь о том, как спасти мачеху, сестру — и самого себя.

Той ночью, возвращаясь домой, я паниковал, как никогда в жизни. Я не представлял, где находится отец. Если я — его главная мишень, он может сейчас за мной следить. Что, если он преследует меня на машине? Я посмотрел в зеркало заднего вида, ощущая, как вспотевшие ладони скользят на руле. Я вытер их о брюки, но они тут же взмокли снова.

Голову словно сжимало в тисках, в глазах плыло, я с трудом ориентировался и думал только о том, что отец может убить меня еще до наступления субботы.

Сумею ли я его перехитрить? Или напугать? Расставить собственную ловушку? С тех самых пор, как он впервые мне сказал, что хочет избавиться от мамы, я все время старался понять, что происходит у него в голове. Но как напугать человека, считавшего жизнь в Сан-Квентине чуть ли не праздником? Человека, который обожал убивать «гадов, которые этого заслуживают»? Нет, я не смогу. Он знает все мои слабости и страхи. Он сам их породил.

Предупреждать Мону не имеет смысла. Она будет защищать отца, пока он не разрубит ее на куски и не побросает их в болото. Обращаться в полицию — пустая трата времени. Глава полицейского управления в Хаттерасе — отцовский приятель. Он верит во все его россказни: что мой отец чероки, герой войны, чемпион по боксу и образцовый отец, спасший четверых детей от сумасшедшей матери. Хаттерас для отца — идеальное убежище.

Подъезжая к дому, я подумал, что он может подкарауливать меня там. Почему это раньше не пришло мне в голову? А может, я просто параноик? Нет. В ярости отец способен на что угодно.

Я притормозил и остановился в миле от дома. Улица хорошо освещалась, он мог заметить меня издалека. Прежде чем вылезти из машины, я снял куртку, галстук и рубашку — в одной нижней майке будет удобнее бежать. Я начал осторожно пробираться к себе по чужим дворам, стараясь держаться в тени и постоянно оглядываясь и петляя на случай, если он следит за мной, что, при моем состоянии, было не так уж трудно.

Пробегав от преследований большую часть своей жизни, я привык прятаться и скрываться. Но теперь я спасался от моего главного преследователя, отца- убийцы.

Добравшись до своего квартала, я проскользнул во двор к соседям напротив и распластался на траве, высматривая отца. Становилось прохладно, но весь день была жара, и земля еще оставалась теплой. Спустя полчаса я поднялся на ноги и прокрался к дому. Поднявшись на цыпочки, заглянул в окно гостиной. Внутри было тихо и темно, никаких признаков чужого присутствия, но если он притаился и дожидался меня, то именно этого впечатления постарался бы добиться.

Я сгорбился и перебежал к задней двери, ведущей в кухню. Трясущимися руками вставил ключ в замочную скважину, проклиная себя за шум, который мог насторожить отца, если тот находился внутри. Едва дыша, я отпер дверь и включил свет.

На кухонном столе высилась пирамида из консервных банок.

Утром, когда я уходил на работу, ее там не было.

Предупреждение от отца.

Я отскочил, наткнувшись спиной на заднюю дверь, и упал на крыльцо. Боясь, что отец может выскочить из темноты и застрелить меня или зарезать, я поспешно вскочил на ноги и бросился к машине.

Руки у меня тряслись так, что я не сразу смог открыть дверцу. Забравшись в «Мустанг» и запершись изнутри, я ощутил себя в относительной безопасности. Я выжал педаль газа, и машина сорвалась с места. Колеса отчаянно заскрипели, когда я влетел в поворот, едва не задев другие машины, припаркованные у тротуара. Проехав несколько миль, я свернул в незнакомый район и остановился в темноте, подальше от уличных фонарей.

О чем я только думал, когда решил вернуться домой! Это была громадная ошибка — и она могла стать фатальной. И зачем я потом летел по дороге, словно маньяк? Нет, так дальше нельзя. Надо успокоиться и как следует все обдумать.

Я откинул спинку сиденья, лег, закрыл глаза и скрестил на груди руки, чтобы унять дрожь. Я вспоминал издевательства, которым подвергался в Болотном поселке — красных муравьев, бутылки от кока-колы, петарды, — и они казались мне детской игрой по сравнению с моей нынешней ситуацией. Потом я подумал о Гилберте — как отец учил меня драться, чтобы дать ему отпор.

Я выпрямил спину. Отец, скорее всего, подумал, что я помчусь прямиком в Хаттерас, чтобы подкараулить его там. Что я слишком испугаюсь, обнаружив следы его вторжения в мой дом. Интуиция подсказывала мне, что он в Бетесде и до пятницы в Хаттерас не поедет.

За полчаса я добрался до Бетесде и припарковался в полумиле от отцовского дома, где и сам жил, когда заканчивал старшую школу. Я находился на знакомой территории. Я знал все про другие дома, стоявшие в том же проулке, помнил про фонарь в конце подъездной дорожки и, что самое главное, хорошо ориентировался в тропах, уходивших далеко в лес.

Я забежал в соседский двор и прокрался к отцовскому участку. В тени старых дубов и сосен я лег на живот и пополз к границе его территории, чтобы заглянуть в гараж.

Я был прав. Отцовский «Форд Капри» оказался на месте. Машина Моны отсутствовала, и это означало, что она, вероятнее всего, в Хаттерасе — больше она никуда не ездила.

Уже перевалило за полночь, а отец планировал убить Мону в субботу, поэтому у меня оставалось всего двадцать четыре часа, чтобы его остановить. От этой мысли меня вырвало, в точности как тогда, в резервации, когда я увидел обезглавленное тело, и при виде трупа в Западной Виргинии.

Отец наверняка не ожидает, что я сделаю первый шаг.

Глава 53

Убравшись с отцовского участка, я почувствовал страшную усталость и решил найти безопасное место для ночлега. Час спустя я въехал в Харрингтон в округе Колумбия и заселился в дешевый мотель, где отцу никогда не пришло бы в голову меня искать. Я поставил машину на подземную парковку, чтобы не оставлять ее на улице.

Я спал урывками, терзаемый необыкновенно яркими сновидениями. Во сне я задыхался, метался, убегал от невидимой погони, в то же время сознавая, что это мой отец. Я натыкался на заборы и попадал в тупики. Мне не хватало воздуха. Я обливался по́том — все простыни были мокрые.

Проснувшись рывком в четвертый или пятый раз, я подумал, все ли убийцы грозят своим сыновьям расправой, если те не следуют их примеру. Мысль показалась мне ужасной, но в то же время был ли у меня другой путь? Нет. Я ведь Кроу, а значит, на мне с самого рождения стоит клеймо.

Ты предал меня — и это после всего, что я для тебя сделал, — гремел отец, возвышаясь надо мной с ломом в одной руке и пистолетом в другой. — Я породил тебя, вырастил, превратил в свое подобие, но ты меня подвел. И за это ты должен умереть.

Глаза мои широко распахнулись. Сердце колотилось в груди. Я бросил взгляд на часы — половина пятого утра.

Когда в окно заглянуло солнце, я встал и позвонил на работу. Отпросившись по болезни, я наскоро позавтракал в гостиничной столовой. Там было полно шумных ребятишек, приехавших в столицу на пасхальные каникулы, которые мешали мне сосредоточиться. Купив себе белье и беговую форму в местном спортивном магазине, я отправился на пятимильную пробежку, чтобы проветрить мозги и придумать план. Возвращаясь в отель, я знал, что буду делать.

Прошлым вечером, уходя с работы, я затолкал в портфель несколько блокнотов с государственной символикой и таких же ручек. Теперь я вытащил их, уселся за столом у себя в номере и стал писать.

Первые письма были адресованы моим начальникам: я сообщал, что решил уволиться, так как мои семейные проблемы являются помехой для продолжения работы.

Потом я написал письмо в полицию Хаттераса, изложив отцовский замысел — местоположение болота, инструменты, которыми он хотел воспользоваться для убийства, и алиби в лице Салли. Я четко дал понять, что она — его заложница, а не сообщник. Похожие письма я составил для газеты «Костленд таймс», главы полицейского управления Северной Каролины и трех главных сплетников в Хаттерасе, включая местного священника, которого отец люто ненавидел.

Два последних письма были адресованы моим товарищам из братства Сигма-Ки, один из которых работал в ФБР, а второй, коп под прикрытием, занимался расследованиями в сфере наркоторговли. Отец ненавидел и братство, и ФБР, но, главное, мои товарищи гарантировали правосудие в случае моей смерти.

Проверив, нет ли ошибок, я собрал все письма и отправился в ближайший канцелярский магазин. Воспользовавшись там ксероксом, я сделал с них несколько копий, а потом купил красный маркер и конверты, большие и маленькие. На обратном пути я заглянул на почту и обзавелся марками.

У себя в номере я разложил это все на кровати и распределил сделанные копии по четырем пакетам. Первый был предназначен для Фрэна, моего коллеги по работе. Я вложил туда записку с просьбой разослать мои письма, а снаружи пометил, что пакет надо распечатать, если я не появлюсь на работе в понедельник. Поскольку мы с Фрэном виделись каждый день, он должен был сразу заметить мое отсутствие.

Следующий пакет был адресован отцу, два остальных я сделал про запас. Я проверил все адреса по справочнику и убедился, что написал их разборчиво и четко. На всякий случай на каждый конверт я наклеил лишнюю марку.

Это заняло у меня все время до обеда. Надо было действовать очень аккуратно. Письма являлись моей страховкой на случай, если отцу удастся осуществить его кошмарный план и он убьет меня, Мону или Салли — а то и всех нас вместе.

Около четырех часов я завез пакет на работу и оставил охраннику, попросив передать Фрэну. Отъезжая, я в первый раз после звонка Салли смог вздохнуть полной грудью, сознавая, что отец понесет наказание, если реализует свой замысел. Но у меня оставалась еще куча дел. Я остановился у продуктового магазина, а потом у хозяйственного, чтобы запастись всем необходимым на будущую ночь, и заправил машину под за- вязку.

Вернувшись в отель, я взялся за последнее письмо.

Я подделал признание отца в убийстве Моны Талли Кроу, его жены, из Хаттераса, Северная Каролина. Он сообщал, что принудил свою дочь Салли помочь ему под угрозой смерти. Далее подробно описывалось, как он пытался убить маму в Гэллапе, повредив ей тормоза, как проломил череп Клео, как обманул Джорджа, как избил человека в Новом Орлеане, во время военной службы, как спрятал труп в Уилинге, Западная Виргиния, и как планировал разделаться с сенатором. Письмо заканчивалось следующим пассажем: «Я — жалкое существо, и я намеренно делал все, чтобы разрушить жизни своих собственных детей, а также других людей, кого считал для себя угрозой, из-за своего глубинного комплекса неполноценности».

Я написал его красным маркером, отчего текст выглядел еще более драматично. На это письмо у меня были особые планы.

Покончив с приготовлениями, я позвонил Салли.

— Элли говорит, я могу оставаться у нее сколько надо, — сказала она, глотая слезы. Я услышал, как где-то рядом залаяла собака. — У тебя уже есть план?

— Да, я знаю, как его остановить.

Я с такой силой надавил на ручку, которой черкал в блокноте, что прорвал в бумаге дыру.

— Напугать его у тебя не получится.

Голос ее дрогнул.

— Он умней и сильнее всех нас, даже тебя.

— Мой план сработает. После этого он больше не потревожит ни Мону, ни тебя.

Я повесил трубку и, закрыв глаза, минуту передохнул перед следующим шагом. Я весь дрожал — видимо, так же, как остальные отцовские жертвы, когда он загонял их в угол. Минуты бежали, и я начал бояться, что уступлю и брошу свою затею. Но в таком случае я могу погибнуть, а со мной Салли и Мона.

Ощутив внезапный прилив сил, я принял решение действовать — и немедленно. В конце концов, сам тот факт, что я до сих пор жив, уже чудо.

* * *

Я приступил к делу сразу после полуночи. Со мной было все, что могло потребоваться: крестовая отвертка, съемник для сердечника клапанов, перочинный нож, картофелина, воронка, клейкая лента и тряпки — в коричневом бумажном пакете, — а еще пятифунтовая упаковка сахара и отцовский пакет с письмами. Погода благоприятствовала мне: дул легкий ветерок, но дождя не ожидалось.

Я остановился в лесу, откуда наблюдал за домом прошлой ночью, чтобы еще раз все проверить. Отцовский «Капри» по-прежнему стоял под навесом, капотом к улице, как он обычно парковался. К счастью, отец выключил все наружное освещение. Фонарь в конце подъездной дорожки позволял ему видеть любое движение, но если я буду достаточно осторожен, то сделаю большую часть работы, двигаясь по теневой стороне.

Оставив свою поклажу в лесу, я подкрался к навесу, спрятался за «Капри» и стал наблюдать за чередой окон на фасаде. Отцовская спальня находилась в задней части дома. Занавесок там не было — они давным-давно рассыпались от старости, а новых он не купил, — поэтому, включи отец свет, я сразу бы увидел. Передняя дверь до того рассохлась, что открывалась с трудом и громко скрипела. Однако если отец поджидал меня за ней с заряженным пистолетом, он мог мгновенно ее распахнуть и выстрелить.

Имелись у меня и другие поводы для опасений. Заднюю часть дома из-под навеса не было видно. Если отец выскочит в заднюю дверь, то добежит до меня за пару секунд и попытается застрелить. Тогда мне конец.

Он без колебаний наставит на меня пистолет. Много лет назад, когда мы жили на Кингстон-роуд, мы как-то раз остались с ним дома одни, и он услышал в подвале какой-то шорох. Отец кинулся вниз по ступеням, крича: «А ну выходи, буду стрелять». Я умолял его остановиться, думая, что там притаился перепуганный подросток, но отец сказал — тот, кто вламывается в чужой дом, заслуживает смерти.

Сбежав в подвал, он разрядил всю обойму своего немецкого «Люгера». Пули рикошетили от цементных стен. Я стоял вверху, ожидая услышать крики. Когда отец поднялся ко мне, то сказал лишь:

— Наверное, подонку удалось сбежать. Жаль, что я до него не добрался.

Я не мог так рисковать — надо было расставить отцу ловушку.

Пригнувшись, я перебежал на задний двор и отыскал там кусок песчаника — размером с номерную табличку на доме, — который отец перевез с собой, когда мы покинули резервацию. Я опустился на колени и осторожно подтащил тяжелый камень к двери, внимательно следя за стеклянной вставкой в дверной панели.

Отец мог в мгновение ока включить свет и пристрелить меня в своей безудержной ярости. Как палач — прямо в лоб.

Я замер на месте, боясь даже моргнуть.

За окном промелькнула какая-то тень. Неужели он? Я распластался на земле и задержал дыхание, лежа лицом в грязи.

Свет не загорелся. В доме было тихо.

Я выдохнул. Похоже, просто померещилось.

Снова встав на колени, я прислонил камень к двери, стараясь действовать бесшумно. Потом убежал назад в лес.

Я вслушивался и всматривался, но ничего не происходило.

Теперь, если отец попытается выскочить через заднюю дверь, камень упадет и наделает массу шума. Вероятнее всего, отец об него споткнется. Так у меня появится время, чтобы скрыться.

Когда я пошевелился, в фасадных окнах мелькнул огонек — он двигался словно в замедленной съемке. Отец что, идет к двери?

Или мне опять мерещится?

Я весь вспотел, и футболка намокла.

Но мне нельзя было терять самообладание — слишком многое поставлено на карту. У меня в голове промелькнула сцена с гонками в Уиндоу-Рок, а потом с Человеком-Опросом. Я прошел прекрасную подготовку. При других обстоятельствах мы посмеялись бы над бедолагой, которому предстояло испытать на себе гнев семьи Кроу.

С бумажным мешком в руках я вернулся под навес, где стоял «Капри», и еще раз окинул взглядом окна. Сердце у меня колотилось так, что я боялся, как бы отец не услышал.

Выждав пару минут, я взялся за дело.

Я срезал излишки с картофелины, чтобы она могла пролезть в выхлопную трубу, и затолкал ее туда, а потом стер следы тряпкой и затолкал кожуру себе в карман. Бросив еще один взгляд на окна, я подобрался к водительской стороне и снял колпачки с клапанов. Съемником я выкрутил сердечники — это надо было делать медленно, чтобы клапаны не свистели. Потом вернул на место колпачки — так никто не заметит, что с колесами что-то делали.

Теперь номера. Спрятавшись под машиной, я подлез к переднему бамперу и отвинтил табличку, а потом повторил то же самое сзади. Вернувшись в лес, я затолкал оба номера под соседскую поленницу. Пройдут годы, прежде чем кто-нибудь их найдет.

Я взял пятифунтовую пачку сахара и пакет с письмами, после чего еще раз оглядел дом. Ничего — только неяркий уличный свет.

На этот раз, подобравшись к машине, я открыл бензобак, расположенный с водительской стороны. Сняв крышку, я вставил в него воронку и высыпал весь сахар внутрь. Потом завинтил крышку обратно, чтобы отец ничего не заметил.

Оставалась последняя, самая главная часть.

Пригнувшись, я сделал несколько глубоких вдохов и подошел к машине спереди. Я решил затолкать письма под «дворники», по всей ширине лобового стекла.

Отец мог легко заметить меня.

Но в доме было тихо.

Последним я приклеил отцовское «признание» прямо по центру, чтобы его было видно издалека. Написанные красным слова просматривались даже в тусклом ночном свете.

Спрятавшись в лесу, я представил, как разъярится отец, когда найдет письмо и прочтет, что в нем. Когда он распечатает остальные, то поймет, что его могут поймать. Мне даже захотелось остаться там и посмотреть, как все будет.

Проскользнув между деревьями, я добежал до моей машины и кружным путем поехал к себе в отель.

Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.

После нескольких часов беспокойного сна я позвонил Салли.

— С тобой скоро свяжется отец, он будет в ярости. Спросит, говорила ли ты со мной. Скажи ему, что нет.

Я потер глаза, пытаясь стряхнуть с себя усталость.

— А он не подумает, что я проболталась?

— Это сейчас неважно. Отца необходимо остановить. Я сделал все, что надо. Он будет зол, но больше на меня. И какое-то время не сможет пользоваться своей машиной.

Я подумал о письмах — особенно о том, что приклеил к лобовому стеклу, и ухмыльнулся.

— В любом случае он не скоро поедет в Хаттерас.

— А что мне делать, если он явится сюда и нападет на меня?

Салли тихонько заплакала.

— Он может тебе угрожать, но нападать не станет.

Я с трудом сглотнул.

— Его плану разделаться с Моной пришел конец. Однако в другом он преуспел — я увольняюсь с работы.

— Но почему? Что ты сделал?

— Я предал его — по крайней мере, он так считает. Я поднялся выше его по службе и отказался быть сообщником его преступлений. Он жаждет мести.

Мой голос дрогнул при мысли о том, что отец может убить меня просто за то, что я решил жить собственной жизнью.

— Он знал, что ты мне позвонишь, и ожидал, что я попадусь в его ловушку. Он ведь так нас и растил. Он уже нанес моей репутации непоправимый ущерб — ну или вскоре нанесет.

— Какое-то безумие! Я не понимаю, о чем ты говоришь, братишка!

— Может, это кажется безумием со стороны, но я знаю, что задумал отец. Он не сможет разделаться с Моной без твоей помощи. А ты не собираешься ему помогать. Но если бы ты согласилась и он вышел бы сухим из воды, то шантажировал бы тебя всю оставшуюся жизнь. Он — слабый человек, который манипулирует другими, заставляя их делать за него грязную работу. Не позволяй ему больше контролировать тебя. Это главное, что ты должна усвоить.

— Но все-таки, что ты сделал, чтобы его остановить?

— Вспомнил все то, чему он меня научил.

Глава 54

Я принял душ и снова отпросился с работы, сославшись на мигрень — на этот раз настоящую. Позавтракав в шумной гостиничной столовой, я поехал куда глаза глядят, стараясь держаться подальше от Бетесде. В уме у меня разворачивались всевозможные сценарии развития событий.

Мое начальство не будет возражать против увольнения. Да и с чего бы? У них имеется множество одаренных кандидатов, лучше годящихся для государственной службы. Увольнение положит конец моей карьере в Вашингтоне — никто на такое не пойдет без веской причины. В политическом мире отказ от такого места означал полную потерю лица и репутации. Отец на то и рассчитывал — а еще что я окажусь достаточно глуп, чтобы помчаться за ним в Хаттерас.

Когда он нанесет ответный удар? Прямо сейчас? Или выждет, чтобы застать меня врасплох? Что, если он и мне повредит тормоза, или подкараулит где-нибудь в темном углу, или договорится с сообщником, чтобы тот со мной покончил? С учетом его прошлого это было весьма вероятно.

Куда мне уехать, чтобы спрятаться от него? Сначала мне пришло в голову, что Аризона будет хорошим решением, но чем больше я об этом думал, тем абсурдней казалось мне такое бегство. Мое образование, связи, опыт работы были связаны с правительством и политикой. Что я буду делать там?

Альбукерке был неплохим вариантом, но там ведь живет мама. Она наверняка захочет регулярно видеться со мной, решив, что я переехал из-за нее. Гэллап, даже будь там карьерная перспектива, отделяет от Альбукерке лишь пара часов езды. Нет, мне повезло, что я от нее за три тысячи миль. В Вашингтоне им с Уолли до меня не добраться.

Я сжег целый бак бензина и вернулся назад в отель еще более измученным и потерянным, чем раньше. Ясно только одно — сбегать из Вашингтона из-за отца будет трусостью. Я не стану больше бегать от своих страхов.

Я пробыл в Харрингтоне весь уик-энд, а утром в понедельник явился на работу в обычное время. Мне надо было передать заявление на увольнение Рэнди Расселу, доверенному советнику Блока и одному из немногих моих друзей в департаменте сельского хозяйства. Заглянув в его офис, я увидел, что он оживленно разговаривает с кем-то по телефону, поэтому вернулся к своему столу, терзаясь головной болью. Прошло не меньше получаса, прежде чем Энн сказала:

— Рэнди говорит, ты можешь к нему зайти.

Когда я передавал Рэнди заявление, у меня дрожали руки.

— Что с тобой такое, дружище? — спросил он.

— Я не знаю… не знаю, как мне поступить, — запинаясь, начал я. — У меня вся жизнь идет под откос, но я не могу ничего поделать. Я увольняюсь, чтобы не мешать работе нашего департамента.

В глазах у меня стояли слезы.

— Ты хороший друг и прекрасный человек, — сказал он. — Не может все быть так плохо. Давай-ка успокойся, и мы вместе придумаем выход. Тебе не надо увольняться. Ты столько трудился, чтобы получить это место. Ты обошел стольких конкурентов и с работой справляешься отлично.

— Нет, все не так. Мой отец задумал нечто ужасное, и если об этом узнают, это повредит репутации всего отдела. Я не могу тут оставаться.

— Ты что-то натворил?

— Нет, но отец собирается отомстить мне.

— Я на твоей стороне, и главный босс тоже. Если ты не сделал ничего плохого, мы будем стоять за тебя. Но тебе тоже надо поверить в свои силы. Я слышал о выходках твоего отца от одного из наших ребят. Да и Энн говорила, что тревожится за тебя. Но ведь он вышел на пенсию по инвалидности? Он не может причинить тебе вреда.

— О, если бы это было правдой!

— Ты слишком устал и перенервничал. Мой тебе совет — успокойся и подумай о своем будущем без страха. Тогда ты сможешь принять разумное решение. Я не принимаю твое увольнение, и секретарь Блок тоже. Сейчас ты не можешь думать ясно. Работай спокойно, не высовывайся, и через пару недель мы еще раз поговорим.

— Но…

— Никаких «но»! Иди работай и последуй моему совету. Я всегда тебя поддержу — не забывай об этом.

Когда я вернулся к себе за стол, Фрэн схватил меня за руку:

— Эй, приятель, ты в порядке? Что это за пакет ты мне оставил?

— Не могу тебе сказать. Пожалуйста, верни его мне. Ты хороший друг, но сейчас я не могу ничего объяснить. Извини!

День тянулся еле-еле, минута за минутой. Я ожидал худшего. Вдруг отец явится ко мне на работу? Вдруг наставит на меня пистолет?

После обеда Энн прошла ко мне между столов с бледным лицом и широко распахнутыми глазами.

— Твой отец звонит!

Я вскочил и поспешил в ближайший пустой кабинет.

— Я возьму трубку там. Энн, спасибо за все!

— С тобой все будет нормально?

— Я не знаю.

Закрыв за собой дверь, я посмотрел на желтую лампочку на телефонном аппарате. Пот снова потек у меня по спине. Я сел за стол и медленно поднял трубку.

— Я до тебя доберусь, — раздался в трубке глухой, угрожающий отцовский голос. — Ты ничего не добился! Твоя глупая выходка меня не остановит. Ты, мальчишка, связался со взрослым мужчиной. Ничего не кончено, дружок. И ты это знаешь. Будь осторожен, потому что я иду за тобой. Ты чертов…

Я повесил трубку, зная, что он будет говорить еще несколько мгновений, прежде чем поймет, что линия отключилась. На меня снизошло спокойствие. Вместо того чтобы храбриться, как обычно, я наконец отказался выслушивать его угрозы.

Игнорирование было для отца худшим из оскорблений. Откинувшись на спинку стула, я испустил глубокий вздох. Левая рука у меня тряслась, свидетельствуя о том, насколько страх еще силен во мне.

* * *

Салли позвонила неделю спустя.

— Отец подкараулил меня сегодня утром на парковке школы. Он ждал, пока я приеду. Я не узнала его машину — он был не на «Капри». Я так испугалась, Дэвид!

Она начала плакать.

— Он сказал, что ты ему больше не сын, и если еще хоть раз попытаешься ему навредить, то поплатишься жизнью. Я тоже его предала, и если снова так поступлю, то сильно об этом пожалею.

— Мне очень жаль, Салли!

— Он спросил, знаю ли я про письма, которые ты написал, и про то, отправил ты их или нет. Переспрашивал раза три, не меньше. Я повторяла, что не понимаю, о чем он.

— Хорошо, значит, угроза сработала, — ответил я. — Письма — это страховка на тот случай, если он попытается навредить Моне или тебе. Может, когда-нибудь я все расскажу — но пока давай забудем об этом, ладно?

— Я попробую, но, по-моему, он никогда не оставит нас в покое.

— Оставит, если мы перестанем ему уступать.

— Проще сказать, чем сделать. Он часто бывает в Хаттерасе и может в любой момент нагрянуть ко мне домой или в школу.

В слезах, Салли повесила трубку. Отец по-прежнему имел власть над ней. Мне было больно от того, что мой план не удался — ничего не изменилось. Отец будет и дальше преследовать нас.

Я продолжал работать, но отец еще не закончил со мной, что бы он там ни сказал Салли. В следующие несколько дней Мона неоднократно звонила и ей, и мне, упрекая за то, что мы не уважаем и не ценим наших любящих родителей.

— Ваш отец просит так мало взамен на свою любовь и преданность длиной в целую жизнь! Он вырастил вас и избавил от психически больной матери, которая пыталась вам навредить. Самое малое, что вы можете сделать, — это помочь ему, если он просит.

Боже, какая ирония!

Две недели я прожил у своего приятеля. Куда бы я ни шел, мне все время хотелось оглянуться. Я постоянно ожидал от отца следующего шага.

Вернувшись домой, я установил на дверь задвижку и устроился на ночь в спальном мешке на кухне. Проснувшись на рассвете, я сразу выехал на работу и уже там пробежал свои обычные пять миль и принял душ.

В тот день я засиделся в офисе допоздна, а когда приехал домой, то оставил машину в нескольких кварталах и прошел остаток пути пешком. Ночью я спал при свете.

Я спрятал под подоконником пистолет. Положил камни у входной двери так, чтобы сразу понять, не открывал ли ее кто-нибудь в мое отсутствие.

Я познакомился с соседом напротив, пенсионером, который дни напролет сидел у окна, и попросил его приглядывать за моим домом.

На работе меня несколько раз спрашивали, почему я такой напряженный — как параноик. Естественно, я не мог ничего ответить.

Отец не исполнил свой план, но довел меня до того, что жизнь стала мне не в радость. Я постоянно опасался нового нападения, и не только физического, но и такого, которое положит конец моей карьере.

Пока что у нас была ничья.

Но кто же в конце концов победит?

Лето началось и закончилось, а вестей от отца не поступало. Ближе к Рождеству я немного успокоился. Прошел еще год — от него по-прежнему ничего.

Потом, холодным пасмурным днем в конце января 1983 года, Энн прошла к моему столу и негромко сказала:

— Твой отец звонит. Хочешь с ним поговорить?

— Нет, но все равно придется.

Над бровями у меня тут же выступил пот, а левая рука затряслась.

Голос его был таким же грубым, как раньше.

— Твоя старшая сестра совсем потеряла ко мне уважение, и Салли не лучше ее. Да и братец нисколько не помогает.

Получалось, что на тот момент я был для него лучшим из нас четверых. Я хмыкнул, осознав всю абсурдность ситуации.

— Я не получаю никакой благодарности за то, что всем ради вас пожертвовал, особенно когда избавился от этой чертовой суки, вашей мамаши. Никто даже не навещает меня.

Он вел себя так, будто мы с ним общались регулярно. То ли он забыл наш предыдущий разговор, то ли хотел притвориться, что ничего не было — ни его плана убить Мону, ни моей попытки его остановить.

Что и говорить, настоящий Кроу.

После пятнадцати минут сплошных жалоб отец сказал:

— Ты единственный, с кем я могу поговорить. Не пропадай. Почему это я должен звонить тебе?

На следующей неделе у мамы был день рождения. Мы с ней не разговаривали с моего визита в Альбукерке почти шесть лет назад, поэтому я решил воспользоваться случаем и попытаться возобновить наши отношения.

— У меня нет твоего телефона и адреса. И телефонов других детей тоже нет, — начала она своим обычным недовольным голосом. — Если ты не хочешь со мной общаться, больше мне никогда не звони.

— Может, начнем просто с поздравлений, а там посмотрим? Я дам тебе мой домашний номер, но я редко бываю дома. И рабочий номер тоже дам, но только если пообещаешь звонить не слишком часто, на работе я очень занят. Я буду сам тебе звонить, если ты не станешь все время поминать прошлое и все то зло, которое семья Кроу тебе причинила.

— А о чем еще нам говорить?

— О чем угодно. Хотя бы о твоем сыне, об Уолли, о том, как дела в Альбукерке…

Но через несколько мгновений она опять начала свою волынку, и я сказал, что у меня много дел. Я выждал месяц и попытался еще раз — с тем же результатом. Каждый звонок становился для меня болезненным напоминанием о том, что жизнь ее замерла на месте.

Тогда мама стала звонить мне в офис. Если я был занят, Энн говорила, что я перезвоню, как только освобожусь. Но мама продолжала названивать, пока я не брал трубку.

Энн не знала, что делать.

— Как мне ей объяснить?

— Никак, — отвечал я. — У нее с головой не в порядке. Когда я прошу не звонить мне так часто, она уверяет, что вообще не звонила. У нее что-то вроде остановки в развитии — она так и осталась недовольным ребенком.

Мона тоже звонила, хоть и гораздо реже. Иногда оставляла сообщения на моем автоответчике. Они были практически идентичными — гневные упреки за то, что я не забочусь о своем бедном отце, который всю жизнь был предан детям. Каждый из нас периодически выходил из доверия, а потом опять оказывался в фаворе, если другой совершал что-то, пришедшееся отцу не по нраву.

Собираясь вчетвером, мы, по сути, говорили только об этом. Никто никогда не вспоминал о детстве. Да и зачем? Со временем наши пути разошлись, и мы практически перестали поддерживать отношения.

Спустя несколько лет я узнал, что отец принуждал Салли помочь ему похитить богатую еврейку, чтобы запросить миллионный выкуп. Салли просто не явилась на встречу, что, вероятно, должно было его остановить. Но точно она не знала.

Время от времени Салли видела отца в Хаттерасе с молоденькими девушками.

— Они все выглядят так, будто у них за душой нет ни гроша, — говорила она. — И где только он их находит?

Иными словами, отец по-прежнему не унимался.

Эпилог

Я работал. Читал. Бегал. Мое понимание политики и истории стало гораздо глубже, но в душе у меня по-прежнему царил хаос. Друзья говорили, что я словно выстроил вокруг себя стену. Любой серьезный разговор обо мне и о семье Кроу я переводил в шутку. Браки мои разваливались.

Мне уже перевалило за пятьдесят, а мира внутри я так и не обрел — тревога и чувство вины продолжали преследовать меня. Не помогали ни книги по саморазвитию, которыми были уставлены мои полки, ни визиты к психотерапевтам. Те охотно слушали истории о моем детстве, но не могли помочь мне оставить их в прошлом.

Я часто ездил в Гэллап и Форт-Дефайнс, думая, что смогу забыть о своем детстве, если встречусь с ним лицом к лицу. Я помнил все до мельчайших деталей — имена одноклассников, адреса, номера телефонов, звуки и запахи. Только воспоминания с Саут-Клифф-драйв оставались размытыми.

Как-то вечером я сидел у себя в машине перед тем нашим старым домом. Хозяин в конце концов вышел и спросил, почему я постоянно приезжаю туда.

— Вы что, следите за мной?

Это был худой невысокий мексиканец, похожий на Рея Пино, но без его хитрой улыбочки. Почти лысый, он носил очки в роговой оправе и говорил так мягко, как ни один мужчина на моей памяти.

Я сказал ему, что семья Кроу жила в этом доме много лет назад. Он мне не поверил, но я описал ему весь интерьер, включая черно-зеленую плитку в подвале, трещину на стене в душе и скрипучие лакированные ступени, ведущие в кухню.

Хозяин пригласил меня войти.

Он был вдовцом и купил этот дом вскоре после того, как мы уехали. Там выросли трое его детей.

— Мне кажется, я десятки раз видел, как вы сидите и смотрите на мой дом из машины или пешком бродите по кварталу. Что такое случилось, что вы возвращаетесь сюда снова и снова?

Простой вопрос, но он задал его с такой теплотой, что у меня навернулись слезы и воспоминания полились рекой — Элефант-Хилл, «вишневые бомбы», навахо на трассе 66, бой Берри Парета, происшествие с ножом, попытка Лонни отравиться аспирином и мама, которую мы бросили.

Он обнял меня за плечи и усадил на диван.

— Пожалуйста, присядьте.

Я плакал, рассказывая ему свою историю, а он сидел и слушал, не перебивая. Когда я закончил, он накормил меня ужином на нашей старой кухне, которая выглядела практически так же, за исключением стола и стульев. Когда он пригласил меня к себе, было еще светло. Ушел же я около двух часов ночи.

У двери я поблагодарил его и протянул руку. Он взял ее обеими ладонями.

— Вы не можете изменить свое детство, но можете отпустить.

— Даже не знаю. Я пытался, но мне никак не удается избавиться от того, что я рассказал вам. Может, мне надо было оказаться в доме, поговорить с незнакомым человеком, готовым посочувствовать, заново пережить все, что я тут натворил — особенно тот момент, когда отец привез меня назад и я увидел, как мама сидит на полу, совершенно беспомощная. В полной мере ощутить и вину, и стыд. Оба мои родителя в тот ужасный день сочли меня трусом, и, наверное, справедливо, хоть и по разным причинам.

— Это слишком тяжкий груз для десятилетнего мальчика, вам не кажется? Вы сделали большой шаг, когда рассказали мне. То, что произошло в тот день, как и все остальное, это не ваша вина.

Он улыбнулся.

— Все с вами будет в порядке, Дэвид Кроу. Приезжайте в любое время.

Вернувшись в мой любимый отель, «Эль Ранчо», я перелистал свои записки о нашей жизни в Гэллапе. Мне стало легче, и это было непривычно. Смогу ли я оставить все в прошлом? Просто удивительно, что я взял на себя вину за эти события. Сколько я себя помнил, в голове у меня проигрывалась одна и та же пластинка: «Я должен был спасти маму. Я должен был остановить отца. Я должен был проявить силу».

После нескольких часов сна и короткой пробежки я уселся на кровать в своем номере и позвонил маме.

— Ты считаешь, это я виноват, что мы тебя бросили? Ты всерьез веришь, что я мог тебя спасти?

— Ты виноват в том, что не помог мне, что не понял меня, что не остался со мной, когда мне некуда было идти.

— Но мне же было всего десять лет! Ты действительно думаешь, что я мог тебе помочь?

— Да, ты ведь мой старший сын. Ты не помогал мне тогда и не помогаешь сейчас. Ты уехал с отцом и бросил меня.

Я тихонько положил трубку.

Отец ответил после первого гудка.

— Ты жалеешь, что был жесток с мамой и бросил ее? Жалеешь, что избивал нас с Сэмом? Жалеешь о том, что делал с Лонни и Салли? Как насчет воровства, трупа в Западной Виргинии и преступных замыслов, в которые ты пытался меня втянуть? Ты раскаиваешься…

— Перестань ко мне приставать со своим дурацким раскаянием! Ты никогда не выполнял того, что мне было надо. Все вы, мои дети, гроша ломаного не стоите. Ты вечно жаловался, и я знал, что мужчины из тебя не выйдет. Так и получилось. Больше не звони мне со своим нытьем. Тебе и так повезло в жизни больше, чем мне. И гораздо больше, чем ты заслуживаешь.

Раздались короткие гудки.

Подложив под спину подушки, я растянулся на кровати. В тот момент, в возрасте пятидесяти двух лет, мне страшно захотелось освободиться от мамы, отца и Моны. Они не могут — и не хотят — меняться, а я не могу изменить того, что произошло.

Потом ко мне пришло озарение. Единственный способ стать свободным — это простить их и самого себя.

Я слышал этот совет тысячу раз, но в тот день в отеле я понял, что готов. Я больше ничего от них не ждал. Ни поддержки, ни дружбы, ни понимания, ни сочувствия, ни любви. И я больше не думал, что отец, мама и Мона были правы насчет меня — насчет нас всех. Я не собирался и дальше тащить за собой груз вины и стыда. С меня хватит.

В противном случае я никогда не смогу испытывать счастье и радость.

У меня было такое ощущение, словно в мозгу загорелся свет. Все же так просто — почему я не сделал этого раньше? Но нет уз крепче семейных, и разорвать их очень нелегко.

Мне потребовалось время, но постепенно я стал менее тревожным и более счастливым. Я начал нравиться сам себе, стал более уверенным и мог свободнее делиться с другими. Детские воспоминания, которые я столько времени держал внутри, выплыли на поверхность, но я теперь смотрел на них под другим углом, без гнева и стыда, как будто это произошло с другим человеком. Так я сумел разорвать порочный круг, преследовавший мою семью уже несколько поколений.

Результаты не заставили себя ждать. Моя лоббистская компания процветала, у меня появилось двое равноправных партнеров, с которыми мы стали не только коллегами, но и друзьями. Отношения с детьми улучшились. Через давних друзей я познакомился с Пэтти, прекрасной женщиной, на которой сейчас женат. Она была первым человеком, которому я без утайки рассказал о своем детстве. В прошлом я всегда старался побольше скрыть или опустить. Но Пэтти никогда меня не судила, за что я ей безмерно благодарен.

Когда отцу перевалило за восемьдесят, они с Моной попросили меня стать их законным опекуном. Отец страдал от сердечного заболевания и проблем со спиной, а у Моны началось старческое слабоумие, и она больше не могла ухаживать за ним. Служба социальной защиты постановила, что одни они жить не могут. Я вмешался и сделал так, чтобы они продолжали жить в своем доме в Хаттерасе, обеспечив им необходимый уход. Мы с Пэтти часто ездили за триста миль повидаться с ними.

Мы с отцом разговаривали практически каждый день, по телефону или лично, в основном о его детстве и о том, как он сидел в тюрьме. При любой возможности он повторял свое вранье о принадлежности к чероки и о безжалостных преступлениях белого человека над ним и его семьей. Отец ни о чем не жалел, говоря, что надо было перебить больше подонков, которые этого заслуживали. Когда я еще раз спросил его, не раскаивается ли он в том, как обращался с мамой, он ответил:

— Ну уж нет! Ей надо было сдохнуть в Гэллапе.

По крайней мере раз в месяц отец звонил мне сильно рассерженный чем-нибудь — счетом за медицинские услуги, плохо работающим слуховым аппаратом или сбившимися каналами на телевизоре. Прежде чем предложить ему помощь, я шутил: «Сейчас, только позвоню Бадди, посоветуюсь». Каждый раз он начинал хохотать. Это была наша с ним старая шутка про его первого сокамерника в Сан-Квентине, и мы смеялись над ней даже спустя сорок лет.

К тому времени прошло десятилетие после того, как я ему позвонил, побывав на Саут-Клифф-драйв. Он говорил так, будто наша жизнь была сплошной идиллией. Однако я не собирался спорить или возражать — прошлое больше не имело надо мной власти.

Я сделал все, что было в моих силах, чтобы стать полной его противоположностью, особенно для моих детей и для Пэтти, величайшего благословения в моей жизни. Отец знал, что я участвую в программе «Старшие братья, старшие сестры»[8], а также обучаю интернов в своей лоббистской фирме.

Он смеялся:

— Ты всегда хотел сделать, чтобы всем было лучше. Да кому это надо! Я знаю, ты уж мне поверь.

У меня училась и внучка его сообщника. Я испытал огромное облегчение, когда отыскал семью Джорджа и извинился перед ними. Когда я рассказал об этом отцу, глаза его наполнились слезами и он крикнул мне убираться. В следующий раз, когда мы об этом заговорили, он стал винить во всем Джорджа. Мол, именно из-за него они оба оказались в Сан-Квентине. Отец велел никогда больше о нем не упоминать.

Однажды ночью, когда отцу сделали операцию на открытом сердце и он думал, что умирает, он взял меня за руку и указал на блокнот и карандаш. Изо рта у него торчала трубка, в обеих руках стояли капельницы.

«Ты можешь меня простить?» — с глазами, полными страха, написал он.

Я широко ему улыбнулся и сжал его ладонь.

— Ну конечно. Ты же мой отец.

Но он выжил.

Два года спустя отец позвонил мне — у него случился удар, и говорил он так, будто набил рот камнями. До того дня он сохранял острый ум и вспыльчивый нрав, хотя ему и было уже восемьдесят пять лет.

На следующее утро мы с Пэтти поехали за триста миль проведать его. Голос у него снова стал четким, но глаза были красные, и он не понимал, зачем мы явились. Через пару дней у него случился второй удар. Хоть он и ослабел до того, что едва мог пошевелиться, отец по-прежнему громко ругался, проклинал докторов, твердил, что мозг у него в полном порядке, а вот спина болит — почему они ею не займутся? После нескольких дней в больнице мы перевели его в дом престарелых.

Неделю спустя, на Новый год, меня снова вызвали к отцу. Он устроил персоналу скандал за то, что его кормили, как он выразился, «отбросами с помойки». Когда я приехал, отец впал в глубокий сон. Но после пробуждения стало ясно, что это последний раз, когда мы видимся с ним. Глаза у него опухли, он не был ни злым, ни раздраженным — осталась только грусть и растерянность. Медсестра зашла ненадолго меня сменить, чтобы я мог выйти в коридор и собраться с мыслями.

Я сказал Пэтти, что отец умирает, и заплакал. Она велела мне возвращаться к нему, а сама обещала ждать, сколько потребуется.

Когда я вернулся к отцовской постели, он внимательно посмотрел на меня. Взгляд его пронзительно-голубых глаз на мгновение обрел прежнюю силу.

Отец велел наклониться к нему.

Когда я нагнулся, он ухватил меня за шею, как делал в детстве.

— Ты был моим любимцем. Я люблю тебя, сын. Всегда любил. Пожалуйста, поцелуй меня в обе щеки.

Раньше он никогда о таком не просил.

Я склонился к нему и поцеловал в обе щеки.

— Я тоже всегда тебя любил, папа… Прощай.

Слезы потекли у него по лицу, и он схватил меня за руку с той же силой, как в детстве, но глаза его были закрыты.

В слезах, я вышел в коридор, и Пэтти крепко меня обняла.

— Очень тяжело прощаться с отцом, даже с таким.

Больше нам нечего было там делать. Она взяла меня за руку, и мы вышли вдвоем под дождь. За исключением пары слов в закусочной на обочине, мы всю дорогу молчали.

На следующий день я поехал к старому отцовскому дому на Бёрнинг-Три-роуд. Дом снесли, но фундамент еще остался. Я долго стоял на холодном ветру, вспоминая ту ночь, когда восстал против отца — его же методами.

«Черт побери, парень, сделай так, чтобы я тобой гордился, даже если для этого надо погибнуть», — гремел у меня в голове отцовский голос, преследовавший меня столько лет. «Дэвид, ты тощий, у тебя проблемы со зрением и со слухом, руки растут не из того места, но все-таки ты — упертый сукин сын и самый сообразительный из всех, кого я знаю. Язык вывел бы тебя даже из Сан-Квентина, как меня когда-то, только гораздо быстрее».

Я засмеялся.

— Может, и так, папа.

Потом в последний раз посмотрел на дом, развернулся и пошел прочь.

С помощью сайта ancestry.com мы с Пэтти проследили генеалогию отцовской семьи до восемнадцатого века, до Северной Ирландии и Англии. Они осели в Северной Каролине и Мэриленде еще до Американской революции.

Среди них не было ни одного чероки.

Послесловие

Тейлор Кроу, мой дед по отцовской линии, два года служил капралом в американских инженерных войсках: расчищал дороги и строил мосты, чтобы помочь продвижению армии. Его судно, в числе многих других, потопила, как и рассказывал отец, немецкая подводная лодка. Тейлор участвовал в боях во Франции и несколько недель пролежал в военном госпитале по невыясненной причине. С тех пор он страдал от сильных головных болей и проблем с легкими. Он умер в возрасте пятидесяти одного года, когда работал поденщиком на ферме в Аризоне. Тейлор прожил тяжелую жизнь, много пил, дрался и был заядлым курильщиком. Нет никаких подтверждений того, что Элла-Мэй его отравила. Она пережила мужа на пятьдесят восемь лет.

Клео Коул, мужчина, которого отец с Джорджем пытались убить до моего рождения, умер спустя несколько лет после нападения. Он ослеп, был прикован к постели и считал, что правосудия не свершилось. Смайли, его жена, прожила еще двадцать лет. Судя по всему, она не видела объявления о снятии с отца судимости в лос-анджелесских газетах за 1959 год, потому что никаких протестов не подавала.

Джордж умер, брошенный и обездоленный, в 1997 году. С него судимость не была снята из-за многочисленных нарушений испытательного срока, в том числе переездов без уведомления необходимых инстанций. Его сын, Джефф, с которым я впоследствии подружился, говорил, что отец никогда не рассказывал о том преступлении, только повторял: «Не пытайтесь защитить честь женщины в Калифорнии».

Бадди, первый сокамерник отца в Сан-Квентине, отсидел восемь лет, как отец и предсказывал. За это время он лишился и бизнеса, и жены.

Состояние Моны сильно ухудшилось после смерти отца. Слабоумие прогрессировало, и последний год жизни она провела в коме. Мона скончалась в 2018 году.

Маме сейчас восемьдесят восемь лет, она живет рядом со своим приемным сыном и его любящей семьей. Они с Уолли были женаты более пятидесяти лет, и он до самой смерти оставался преданным ей. Мы с мамой обязательно разговариваем по телефону несколько раз в неделю. Она по-прежнему ненавидит всю семью Кроу и напоминает мне об этом при каждом звонке.

Лонни, моя старшая сестра, стала профессором колледжа и вышла замуж за своего коллегу, тоже профессора. У них двое взрослых детей и трое внуков.

Сэм, мой младший брат, и его жена работают в медицине. Он прекрасный отчим трем ее детям. Кожу на животе и на руке ему так и не шлифовали, а большой палец на левой ноге у него почти не сгибается.

Салли, моя младшая сестра, — учительница, у нее двое взрослых детей.

Я продолжаю работать в своей лоббистской компании в Вашингтоне. Со временем зрение у меня еще ухудшилось, и мне сделали пять операций LASIK в Канаде, потому что на тот момент в США они еще не были разрешены. Правым ухом я слышу на 26 %, а левым — меньше чем на 9 %, и справляюсь только при помощи слухового аппарата и моего великолепного аудиолога, доктора Мелиссы Юн.

У нас с Пэтти трое детей, и у всех троих счастливые браки. Мы с ней живем в пригороде Вашингтона, округ Колумбия.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана, не будь у меня такого друга, как Джон Кэмпбелл, который подтолкнул меня написать свою историю. Его советы и помощь очень меня вдохновляли, равно как и его замечания по прочтении отдельных фрагментов рукописи.

Я выражаю сердечную признательность другим моим друзьям, которые читали рукопись; это Мелинда Шиллинг, Рэнди Рассел, Лори Флэнеган, Дэвид Бодро, Анджела Джеймисон, Сэм Уайт, Том Эдмундс, Том Ван Эрсделл, Стефани Биннз, Майк Митчелл, Эллисон Донахью, Дэвид Сандум, Билл Осбурн, Линдси Митчелл, Деби Кабрал и Алекса Адамс. Книга стала лучше благодаря их обратной связи.

Я хотел бы также особо упомянуть мою племянницу Мередит, которая внимательно прочла всю книгу и помогла мне разобраться с щекотливыми эпизодами из истории семьи Кроу. Я благодарю моих детей и их мужей и жен за то, что много лет слушали мои рассказы.

Я очень обязан моему редактору и издателю, Сандре Джонас, которая получила от меня сырую рукопись и помогла обработать ее, отточив все до мельчайших деталей. Я благодарен ей за ее непревзойденную внимательность и творческий подход. Я также хочу поблагодарить Джилл Тэпперт, работавшую вместе с Сарой, за тщательное редактирование и вдумчивый разбор. Большое спасибо Триш Уилкинсон за великолепное предварительное редактирование и за то, что она познакомила меня с Сандрой Джонас.

Я хочу поблагодарить народ навахо за то, что они позволили нам жить в своей резервации. Мои друзья-навахо, Генри МакКейб и Ричард Кониц, а также друг-меномини, Джим Фреденберг, были мне верными товарищами в детстве и остаются ими до сих пор.

Я благодарю моего друга Джеффа Уолвертона, отец которого, Джордж, был сообщником моего отца. Джефф помог мне понять, сколько выстрадал его отец, когда вышел из Сан-Квентина, и открыл мне глаза на важность прощения.

Я не могу представить, как пережил бы свое детство без брата и сестер — Лонни, Сэма и Салли (это ненастоящие их имена). Я особенно благодарен моей старшей сестре за ее поддержку. Я никогда не стал бы тем, кем являюсь сейчас, без ангелов-хранителей, возникших в моей жизни, когда я больше всего в них нуждался: это Эвелин, Рекс Кониц, Чонси Форд, Херм Дэвис, Том Коулмен, Рэнди Рассел и мои братья из Сигмы-Ки. Я от души благодарю вас всех.

А еще я хочу выразить всемерную признательность моей потрясающей жене Пэтти — моему якорю, моему партнеру, моей подруге — за ее терпение и неизменную поддержку.

Об авторе

Дэвид Кроу провел детство в резервациях индейцев навахо в Аризоне и Нью-Мехико. Благодаря настойчивости и стремлению к знаниям он сумел преодолеть последствия тяжелого детства, закончить колледж и основать преуспевающую лоббистскую компанию в Вашингтоне, округ Колумбия.

Сейчас Дэвид является успешным оратором и выступает с лекциями в различных организациях по всему миру. В его компании проходят подготовку сотни стажеров из колледжей, он предоставляет бесплатные услуги благотворительному фонду «Спасение детей» и участвует в программе «Старшие братья, старшие сестры». Дэвид — борец за права женщин, и часть гонорара за эту книгу будет направлена на нужды Баррет-Хауса, приюта для бездомных женщин в Альбукерке.

Дэвид с женой Пэтти живут в пригороде Вашингтона. Для дальнейшей информации см. davidcrowauthor.com.

Примечания

1

Рой Роджерс — американский актер, ковбой и певец.

2

Газированный ароматизированный напиток из сухой смеси.

3

Франсиско Васкес де Коронадо (ок. 1510–1554) — первый европеец, посетивший юго-запад современных США и открывший, среди прочего, Скалистые горы и Большой каньон.

4

Хоум-ран — разновидность игровой ситуации в бейсболе, представляющая собой хит, во время которого отбивающий и бегущие, находящиеся на базах, успевают совершить полный круг по базам и попасть в дом, при этом не имеется ошибок со стороны защищающейся команды.

5

Иннинг — это часть бейсбольного матча, в которой команды поочередно играют в защите и нападении. Всего бейсбольная игра состоит из девяти иннингов.

6

Мескит, или прозопис — дерево пустынь или полузасушливых районов. Растет от Центрального Техаса до Новой Мексики и Восточной Калифорнии.

7

Насильственная депортация навахо из Аризоны в Нью-Мехико в 1864 году.

8

Международная организация помощи детям из неблагополучных семей.

Content

Дэвид Кроу
Бледнолицая ложь
Как я помогал отцу в его преступлениях

От автора

Часть первая Навахо-Стейшн,1956

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая. Гэллап, 1961

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть третья. Форт-Дефайнс, 1963

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть четвертая. Вашингдуун, 1966

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Часть пятая. Кэпитол-Хилл, 1975

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Об авторе

Примечания