Борис Акунин

Дорога в Китеж

© B. Akunin, автор, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Пролог

Per anus ad astra

Гвардейский развод

— …Бог свидетель! Вынужденные вступить в войну с Турцией, мы не искали новых завоеваний! Мы были движимы единственно состраданием к православным христианам, чьи права каждодневно попирались Оттоманскою Портой! Однако ж тайное противоборство европейских недоброжелателей препятствовало мирному разрешению нашего спора с Константинополем! Ныне же, сбросив всякую личину, правительство королевы Виктории прямо заявляет, что истинная цель его действий — обессилить Россию и низвести ее с той степени могущества, на которую она возведена Всевышнею Десницей! Лондон объявляет нам войну!

Шеренги гвардейского флотского экипажа, перед которыми расхаживал император, застыли неподвижной темно-зеленой массой, лишь черные султаны трепетали над киверами, да колыхались складки георгиевского знамени. Усатые, багровые от холода физиономии были каменны, шевелились только выпученные глаза, провожавшие рюмочно-молодцеватую фигуру самодержца. Его привыкший командовать голос был гулок и звучен, но с Невы дул злой мартовский ветер, рвал торжественную речь на куски, относил их вбок. Даже до переднего ряда долетали только отдельные слова. Значения это не имело, нижние чины звучных фраз все равно бы не поняли. Им и незачем. После командиры что надо растолкуют.

Перед строем тянулись в струнку сын Константин в вице-адмиральском мундире и его худосочный адъютант. Четверть часа назад, перед самым разводом, отец известил великого князя о британском вероломстве, и тот сохранял невозмутимость, подобающую начальнику Морского министерства, но у лейтенантика при слове «война» слегка дернулась голова.

Император гордился своей памятью на лица и имена. Раз кого-то увидев, запоминал навсегда. Вспомнил и фамилию адъютанта — Воронцов. Не из тех, больших Воронцовых, а из другой, захудалой ветви. Сын покойного сенатора Николая Сергеевича, нет Семеновича, да-да Николая Семеновича Воронцова, слуги исправного и честного.

Но офицерик, как и матросы, тоже ровно ничего не значил. Речь на ледяном ветру предназначалась не для своих. Справа — как раз там, куда отлетали чеканные фразы, — куталась в шинели и плащи группа иностранных посланников. Их экстренно вызвали к Адмиралтейству на развод Гвардейского экипажа в высочайшем присутствии. Не явились только двое — британец Сеймур и француз Кастельбажак. Первый наверняка уже готовится к отплытию. Со вторым тоже ясно. Париж — отрезанный ломоть. Сегодня — доподлинно известно — прощелыга Луи-Наполеон, ничтожный племянник великого дяди, тоже объявит войну России. Первостепенную важность сейчас имели послы остальных великих держав, Австрии и Пруссии. Пускай отпишут в Вену и Берлин, что санкт-петербургский лев нисколько не устрашен, а лишь разъярен.

Выпуклые глаза императора обладали замечательным свойством: видели периферию, почти не скашиваясь. Государю нравилось думать, что никакая мелочь не ускользает от их зоркого прицела. И австриец, и пруссак слушали железную речь очень внимательно, строчили карандашами в книжечках. Если что-то и упустят, нестрашно. Нессельроде нынче же разошлет в посольства отпечатанный текст.

Роковое донесение из Лондона было доставлено накануне вечером. От нервов император всю ночь не смыкал глаз. То молился перед иконой святого покровителя Николая Мирликийского, то вскакивал с колен и принимался вышагивать по анфиладе, прикидывая, в каких словах составить манифест. И как повнушительней его объявить. В Исаакиевском соборе? Нет, это будет выглядеть так, будто русский царь испугался и уповает только на Божье спасение. На Государственном Совете? Но что метать бисер перед своими? На большом военном параде? Картина была бы превосходная, но по смыслу глуповато — на огромную Дворцовую площадь не раскричишься, да и весь гвардейский корпус к утру не собрать, а с одними столичными полками выйдет маловнушительно. И главное — какая от сей демонстрации польза?

Наконец придумалось — и полезное, и красивое. В замкнутом с трех сторон дворе Адмиралтейства, где раньше были доки, а ныне компактный плац, устроить развод Гвардейского флотского экипажа. Матросы там — молодец к молодцу. Произнести короткую, энергическую речь в присутствии дипломатического корпуса.

Британия гордится своей морской мощью? Их газеты пишут, что Ахиллесова пята «Жандарма Европы» — слабый флот? Так вот вам туча витязей прекрасных чредой из вод выходит ясных, и с ними дядька их морской. А сзади, на широкой воде, поставить новейший пароходофрегат «Гремящий», давеча очень кстати зашедший в Неву.

Вообразил сцену: бравый строй, дым из трубы боевого корабля, массивный корпус Адмиралтейства с золотым шпилем, а в центре — русский самодержец, прямой, уверенный, несокрушимый.

Так всё и вышло. Матросам в центре шеренги казалось, что черный дым поднимается плюмажем прямо из царской двухугольной шляпы.

Концовку речи император прокричал с особой зычностью, глядя поверх киверов и простирая к небу руку в белой перчатке:

— Как мыслит царь русский, так мыслит, так дышит с ним вся русская земля! За веру и христианство подвизаемся! С нами Бог, никто же на ны!

«Ны-ны-ны!» — подхватило эхо, отброшенное желтыми адмиралтейскими стенами.

Устремить очи к облакам у царя не получилось, для этого пришлось бы слишком задрать голову. Смотрел он на окна верхнего этажа морского ведомства. Так и замер грозной статуей с воздетой десницей — во имя торжественности.

Мучительно заледенело левое ухо, в которое дул ветер, но потереть было нельзя. Железный владыка железной державы не мог проявлять никакой слабости. А вот некоторую свободность позе придать было уместно — на фоне застывшего строя, покорного воле самодержавного властелина. Да и странно было чересчур долго воздевать десницу.

Вспомнилась строка любимого стихотворения: «Скрестивши могучие руки, главу опустивши на грудь». Голову император, конечно, опускать не стал, а руки на груди скрестил.

Вдруг подумалось неуместное. Автор прекрасного стихотворения был скверный мальчишка, глупо сгубивший свою жизнь, а уловил неким таинственным даром самое главное в юдоли самодержавного служения: вечное, неизбывное одиночество Высшей Власти.

Царь стоял в величественной позе, чувствуя на себе тысячи взглядов. На него истово таращились матросы, пытливо смотрели иностранные дипломаты, в окнах теснились адмиралтейские: бледные пятна лиц, тусклый блеск галунных воротников и эполетов.

«Господи милосердный, дай сил выдержать эту ношу. Укрепи мои слабые плечи, не дай им подломиться, — думал царь. — Ведь на мне одном всё держится. Умру я, что с вами, дураками, будет? Боже, не дай пропасть моей России…».

В одном из окон верхнего этажа, примерно там, куда был устремлен подернутый слезой взор императора, торчали две головы, в отличие от всех прочих не обрамленные понизу золотым позументом. Оба зрителя были статские.

— Вот бы Упырь простудился и сдох, — сказал толстощекий молодой человек, готовясь откусить от сандвича с колбасой. — То-то Россия-матушка облегчилась бы.

— Не надейся, не простудится, — ответил второй — миниатюрный брюнет с подвитыми височками, придававшими ему хлыщеватый вид. — Коко рассказывал, что у его папаши в холодный день под мундиром всегда тонкая фуфайка из мериносовой шерсти и ботфорты на два размера больше нужного — для теплых чулков. Матросы — те к черту перепростужаются, они выстроены на плацу с раннего утра, а Упырю ничего не сделается.

Собеседники являли собой изрядный контраст. Один большущий, дородный, очкастый, с плохо расчесанной шевелюрой, свисающей чуть не до плеч, в потрепанном пиджаке, перед которого был засыпан табаком и хлебными крошками. Второй аккуратный, по-конфетному красивый, в английском кургузом сюртучке, сиреневом шелковом галстуке и белейших воротничках. Общего у приятелей (а это были закадычнейшие друзья) была только сардоническая улыбка, являвшаяся для обоих чем-то вроде постоянной гримасы. И толстые губы очкастого, и тонкие губы франта почти всегда пребывали в раздвинутом состоянии.

Первого звали Михаилом Гавриловичем Питоврановым, второго — Виктором Аполлоновичем Ворониным. Им было по двадцать четыре года, они служили в журнале «Морской вестник», редакция которого располагалась на адмиралтейском чердаке.

Ежемесячное издание было замыслено как сугубо ведомственный орган для публикации статей по военно-морскому делу, циркуляров и пояснений к уставам. Таким «Вестник» и был до прошлого года, когда государь назначил управлять министерством своего второго сына Константина Николаевича, чуть не с рождения определенного шефствовать над флотом империи.

Великому князю шел двадцать шестой год. Он был переполнен энергией и бурлил передовыми идеями, а главное — горел прекрасным желанием сделать окружающую жизнь разумнее и лучше. Августейший отец любовался своим энтузиастическим сыном, и хоть передовых идей не одобрял, но не мешал великому князю куролесить, считая, что в молодости оно позволительно, а потом поумнеет, остепенится. За важнейшими направлениями, конечно, приглядывали убеленные сединами и осиянные плешами адмиралы, но в делах малозначительных, вроде содержания морского журнала, Константину Николаевичу предоставлялась полная свобода. Высочайшим распоряжением «Вестник» даже избавили от цензуры, обязательной для всех печатных изданий империи.

Молодой управляющий министерством собрал под свое начало, и в особенности в редакцию, соратников по собственному вкусу — зеленых годами, но дерзких умом и острых языком. К числу таковых относились и Воронин с Питоврановым.

Когда в огромном здании Адмиралтейства утром стало известно о скором прибытии государя и еще не было понятно, по какому случаю, начальник редакции велел всем сотрудникам-офицерам привести мундиры в безукоризненный порядок, а статским спрятаться в самые труднодоступные комнаты да не высовывать носа. Его величество не любит, когда в военном ведомстве болтаются «пиджачники». Поэтому Михаил Гаврилович (для друзей «Мишель») с Виктором Аполлоновичем (попросту «Викой») и заняли позицию на своем возвышенном наблюдательном пункте.

Сначала они увидели, как во двор длинной, мохнатой от штыков гусеницей вползает колонна Гвардейского экипажа, срочно вызванная из казарм на Екатерингофском проспекте; как бегают ротные и взводные, выстраивая идеальные шеренги; потом — как в ожидании императора стынут на ледяном ветру бесшинельные, в одних мундирах матросы. Наконец въехали экипажи, спешились всадники, и началась церемония, о смысле которой можно было только догадываться. Впрочем, по мнению приятелей, не следовало искать смысла в поступках Упыря. Так они называли между собой царя — за его прославленный взгляд василиска и за вампирскую хватку, с которой царь впился в горло бедной России.

Наконец действо на плацу завершилось. Статная фигура государя, сверху очень похожая на игрушечного солдатика, замерла с приложенной к шляпе рукой. Ударили барабаны, запищали флейты, Гвардейский экипаж мерно застучал двумя тысячами окованных каблуков, проходя церемониальным маршем мимо императора.

— Кто точно простудится, так это наш Эженчик. Опять будет хлюпать носом, — сказал Вика про тоненького адъютанта, вытянувшегося позади царя и великого князя. Граф Евгений Николаевич Воронцов был третьим участником их дружеской компании.

— Уф, вроде проваливает восвояси. В министерство не идет, — с облегчением молвил Мишель, видя, что к государю движется карета. — Отбой. Возвращаемся к мирной жизни. У меня статья недоправлена.

* * *

О том, что мирной жизни настал конец, друзья узнали четверть часа спустя от того самого Эженчика, о здоровье которого тревожился Вика Воронин. Лейтенант вошел в комнату и с порога объявил:

— Бросьте вы свои бумажки! Не слыхали еще? Война!

— Здрасьте, ваше сиятельство, проснулись, — флегматично отозвался Питовранов, не отрываясь от рукописи. — Полгода уже воюем.

— Да не с Турцией! С Англией! А Коко мне шепнул, что сегодня нам объявит войну еще и Франция! — воскликнул Воронцов.

Это был стройный блондин с очень белой кожей, что у светловолосых встречается редко. Темны были только усики, совершенно не шедшие к тонким, нервным чертам, однако в казарменной империи усы для военного человека являлись обязательной принадлежностью формы.

Воронин с Питоврановым вскочили. Первый присвистнул, второй пробасил: «Птички-синички…». Как людям статским усы им дозволялись только в сочетании с бородой, но у Мишеля она росла плохо, а Вика слишком ценил свою красоту, чтобы прятать ее под волосяной растительностью.

На миг, всего только на миг с обоих бритых лиц пропала извечная насмешливая улыбка. Они стали непривычно серьезны.

Однако Воронин почти сразу же хищно оскалился, а Питовранов азартно потер мясистую щеку.

— Хм. Пожалуй вот оно, чего ждали, — сказал он. — Всю Европу нашей теляте не забодати.

— Именно, — кивнул Воронин. — Тут-то Упырь себе шею и свернет. И тогда наконец сонная дурища Россия пробудится!

Лейтенант поморщился. Он не любил словесной развязности, когда речь шла об отечестве.

— Стыдитесь, господа. Россию ждет тяжкое испытание, прольется много крови и слез, а вы радуетесь. Вот уж воистину говорящие фамилии. Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит: «Ворон, где б нам пообедать?».

— Ты тоже Воронцов, — махнул рукой Мишель. — А ворон ворону глаз не выклюет. Брось, Женька. Ты же сам рад. Сколько о том говорено? Кровь прольется, это да. И плачу будет много. Но баба рожает — тоже орет, кровь льет. Без плача и крови новой жизни не появится.

Они заговорили наперебой, но это не мешало им слышать друг друга. Да и, в самом деле, всё было уже сто раз проговорено.

— Война, конечно, будет проиграна, — говорил Вика Воронин. — У них пароходы, а у нас деревяшки под тряпками. У них винтовки, а у нас бородинские ружья…

— У них заводы, железные дороги, электрический телеграф, наконец консервы — солдат кормить, — подхватывал Питовранов.

— Ужасно, ужасно, — вздыхал граф Женька. — И ведь некого винить, мы сами во всем виноваты…

— Он виноват, — разрубил ладонью воздух Вика, кивнув в сторону плаца, который однако уже опустел. — Чертов пиявец, сосущий из страны живые соки! Одно хорошо. Упырь не перенесет военного поражения. Околеет от позора. И тогда надо будет поднимать Россию из обломков. Чинить государство, отстраивать заново! Кто будет это делать?

— Да уж не те ничтожества, которых он вокруг себя наплодил, — покачал головой Воронцов. — Не Клейнмихель с Адлербергом, не Чернышев. Цесаревич Александр тоже ни рыба, ни мясо. Ему эта задача не под силу.

— Зато есть наш Кокоша, — подмигнул Вика. — А у Кокоши есть мы. Да, мы молоды, не в чинах, но у нас есть головы, и эти головы умеют думать. Мы придумаем новую Россию, а потом мы же ее и построим!

Остальные согласно кивнули. Но Мишель засмущался пафоса.

— Сразу слышно карьериста, — толкнул он Воронина в плечо. — Метишь в превосходительства?

— Меньше высокопревосходительства прошу не предлагать, — в тон ответил Вика.

Воронцову, однако, шутить в такую минуту не хотелось.

— Есть еще Герцен в Лондоне, светлая голова.

— Герцен — частное лицо. У нас в России частные лица никогда ничего сделать не смогут, будь они хоть семи пядей во лбу, — убежденно сказал Вика. — Лишь тот, кто является частью государственной машины, способен привести ее в движение. Благодаря тому, что ты перетащил нас сюда, в «Морской вестник», мы оказались в совершенно исключительном положении. Когда Упырь сдохнет, наш дорогой Коко станет самой важной персоной в империи. Он напорист и сангвиничен, он быстро подчинит флегматичного Александра своему влиянию. Тут-то наш «Перанус» себя и покажет — как при Петре Великом показал себя Всешутейший Собор.

— Кстати сказать, я к вам не просто с известием о войне, — спохватился адъютант. — Его высочество сказал, что как только отдаст необходимые распоряжения по министерству, придет к нам в бильярдную. Будет экстренная встреча клуба «Перанус».

Бильярдная была самым просторным помещением редакции. Там в самом деле находился стол зеленого сукна. Вокруг него, под стук костяных шаров, не только обсуждалось содержание очередного номера, но и велись бесстрашные разговоры, за которые, будь они подслушаны, можно было угодить на каторгу. Однако агентам Третьего отделения в морское министерство ходу не было, а в ближнем окружении великого князя шпионов не водилось. Да и кто стал бы доносить царю на любимого сына?

Клуб «Перанус», упомянутый Воронцовым, собственно, никаким клубом не являлся. Это был пестрый кружок новых людей, собранных Константином в министерстве за последний год. Самому старому из них, финансовому гению Рейтерну, придумавшему пенсионную кассу для отставных моряков, было 33 года, большинство же, подобно Воронину с Питоврановым, не достигли и двадцатипятилетия.

Название и девиз для кружка, впрочем, изобрели именно эти двое. Дней десять назад, когда обычный разговор о том, что в России всё ужасно, перешел в столь же привычный спор о том, как сделать Россию прекрасной, Вика показал всем рисунок: нечто, напоминающее перевернутую греческую букву «омега», и наверху звездочки.

— Вот герб и девиз нашего тайного клуба, — сказал он. — Идея Мишеля, исполнение мое. Он рисовать не умеет, у него медвежьи лапы.

— Почему жопа, да еще с фейерверком? — заранее улыбаясь, спросил великий князь. — И что внизу за каракули?

Воронин с достоинством отвечал:

— Жопа, ваше высочество, — это локация, в которой сегодня находится Россия. Наверху — звезды, до которых мы мечтаем ее возвысить. А внизу моим превосходным почерком, который вы изволили незаслуженно обидеть, начертано: «Per anus ad astra», «Чрез жопу к звездам». Предлагаю назвать наш клуб «Peranus».

Под общий хохот учреждение клуба было одобрено и немедленно спрыснуто шампанским. Вульгарное название не понравилось только Эжену, но граф оставил свое мнение при себе — из нежелания идти против друзей. У них, как у мушкетеров, было правило: один за всех, и все за одного.

Остальные так их и звали: «наши три мушкетера», а кто Атос, кто Портос и кто Арамис, было видно с первого взгляда.

Три мушкетера

Пора, однако, представить героев повествования по-настоящему. Каждый из них по-своему, а в общем и по-всякому, мог считаться человеком примечательным.

Самым старшим по возрасту, двадцатишестилетним, был Евгений Воронцов, он же Атос. Уникальная память не подвела всероссийского самодержца: великокняжеский адъютант принадлежал к скромному и небогатому ответвлению знаменитой российской фамилии. Хотя скромность и небогатство тут были, конечно, относительные, лишь по сравнению с дуайенами российской аристократии вроде елисаветинского канцлера Михаила Воронцова, александровского канцлера Александра Воронцова или нынешнего светлейшего князя Семена Михайловича Воронцова, кавказского наместника. Отец Евгения Николаевича был только сенатор и владел всего лишь тысячью душ.

По природной мягкости характера и возвышенности чувств Эжен не имел расположения к военной службе и поступил в юридический факультет. С успехом, в числе первых, окончил курс, но потрудиться на ниве правоведения молодому человеку не довелось. Тяжело захворал Воронцов-père, и предсмертным его желанием было упрочить положение единственного сына. Старый сенатор взялся за дело в соответствии с собственными представлениями о прочном положении. Евгений не имел сердца противиться последней воле умирающего.

Сначала больной думал определить сына адъютантом к могущественному родственнику, уже поминавшемуся кавказскому наместнику. На юге, среди высоких гор и стремительных «дел» можно было сделать такую же высокую и стремительную карьеру. Но старику не хотелось провести последние дни жизни в одиночестве. Сенатор выхлопотал у государя назначение, как тогда казалось, менее перспективное, но зато ближнее, не требовавшее отъезда — адъютантом к великому князю Константину. В виде исключения и особой монаршей милости кандидата права, титулярного советника Е. Воронцова перевели тем же чином в военно-морское ведомство, лейтенантом флота, и новоявленный сухопутный моряк с тоской облачился в темно-зеленый мундир с аксельбантами.

Однако оказалось, что служба при августейшем адмирале нисколько не тягостна и уж во всяком случае не скучна. Скоро Воронцов искренне привязался к своему молодому начальнику, ценя в нем живость ума, открытость всему новому, веру в человечество и демократизм. Последнее, пожалуй, даже было главным. Не будучи горделив или спесив, Евгений Николаевич обладал щекотливым чувством собственного достоинства. Когда лучшие выпускники университета по традиции поехали во дворец представляться государю, Воронцов сказался больным. Он опасался, что царь захочет сказать сенаторскому сыну какие-нибудь милостивые слова и, конечно же, по своему обыкновению обратится на «ты» — государь тыкал и престарелым сановникам. Константин же со всеми говорил по-европейски, на «вы», чем сразу и расположил к себе нового адъютанта.

Симпатия была взаимной. Честность, искренность и осязаемое благородство, сквозившее в каждом жесте и слове Воронцова, пришлись его высочеству по сердцу. Управляющий министерством прислушивался к суждениям и аттестациям скромного лейтенанта — и не имел случая о том пожалеть.

Разговор Евгения Николаевича был не особенно ярок, оригинальные мысли он высказывал редко, зато мнения графа всегда звучали основательно и с моральной точки зрения безукоризненно. Правильные черты лица Воронцова можно было бы назвать скучноватыми, если б не удивительная привлекательность взгляда. В нем чувствовалась готовность видеть во всяком человеке только хорошее. Когда же Евгений Николаевич убеждался, что имеет дело с дураком или мерзавцем, в серых глазах читалось не презрение, а горестное сожаление. Одним словом, Воронцов был настоящий аристократ, в первоначальном значении этого термина, когда-то означавшего лучшую породу. Граф знал про впечатление, которое производит на окружающих, считал это своим недостатком и потому старался держаться со всеми очень просто, но, как выразился однажды грубый Питовранов, осел ушей не спрячет, какую гриву ни отрасти. В другой раз Мишель сказал: «На тебя, Женька, смотреть крахмально. Высморкался бы ты когда-нибудь, что ли».

Дружба между этим потомком варяжских конунгов и поповичем Питоврановым, да и худородным Ворониным была менее странной, чем это выглядело со стороны. Они сошлись еще в университете. Освоившись на новой службе, Воронцов позвал приятелей в морской журнал, и те охотно согласились, каждый из своих видов.

Воронин — потому что очень скучал в юридическом департаменте министерства государственных имуществ. Виктор Аполлонович был наслышан от Эжена о достоинствах великого князя и прозорливо угадывал, что Константина Николаевича ждет великое будущее.

Очень скоро Вика стал в редакции незаменим. Статей он не писал и не редактировал, но навел такой порядок в делах, что они задвигались будто сами собой — а это признак наивысшего административного мастерства. Главный редактор «Морского вестника» Головнин (носивший прозвище «Старик» — ему было уже тридцать два) мог спокойно заниматься своей любимой этнографией, ни во что не вмешиваясь.

Водился у Воронина и другой талант, не менее ценный. Никто не умел так ловко, ясно и быстро писать служебные записки, доклады и сводки. Вскоре великий князь стал просить не своего секретаря, а Вику составлять самые важные документы. За дополнительную работу Воронин получал хорошую доплату к жалованью, что было для него совсем не лишнее — он любил и прифрантиться, и посибаритствовать. В мушкетерской троице Виктор Аполлонович, разумеется, состоял на линии Арамиса.

Он был «крапивного семени», казенный служитель бог знает в котором поколении. Первый сохранившийся в памяти потомства Воронин, именем Микишка, ярыжничал в приказе еще при Алексее Михайловиче Тишайшем. В дворянство выбился лишь Викин отец, досидевший в канцелярии до надлежащего чина. Семейство жило очень скромно, поскольку Воронин-отец крепостными не владел, за отсутствием университетского диплома выше надворного советника не поднялся, а мзды не брал, за что получил от коллег кличку Белая Ворона. Он говаривал сыну: «У чиновника честь в честности. Мы — кирпичики, из которых сложены стены государства».

Про честность юный Вика урок усвоил, но кирпичиком быть не желал. Иное дело — каменщиком, который возводит стену. А еще лучше — архитектором. Потому Виктор Аполлонович и не остался перекладывать бумажки в юридическом департаменте. Ему хотелось, когда начнется, оказаться среди архитекторов.

Третий приятель, Питовранов, он же Портос, имел совсем другие жизненные планы. Родом он был из Вологодской губернии, что иногда проскальзывало и в речи, особенно если Мишель желал подчеркнуть свою простонародность и провинциальность. Тогда он говорил не «еще», а «ишшо», не «обман», а «омман», не «бедный», а «бенный».

Фамилия Михаила Гавриловича недвусмысленно обнаруживала его родословие. «Питоврановыми» обычно нарекали семинаристов, отправляющихся на служение в какой-нибудь нищий приход, где попа, подобно пророку Илье, должны будут «питать враны», то есть кормить вороны. Такое место досталось и предкам Мишеля.

Детство он провел в глухом, медвежьем углу. Учился, что называется, на медяки, но жадно и вгрызчиво. Мечтал уехать в столицу, стать новым Ломоносовым, светочем отечественных наук. И действительно сдал в уезде экзамен за гимназический курс, приехал в университет, но, потрясенный кипучестью петербургской жизни, передумал тратить свой век на лабораторное сидение. Потому и перешел с естественного факультета на юридический, где изучают устройство не природы, а общества.

На казенную службу юноша поступать не собирался. Плебейское происхождение и отсутствие связей не сулили ему успехов на этом поприще. «Для карьеры помимо гибкого ума надобен гибкий хребет, а при моей комплекции сильно не согнешься, так зачем и пытаться?» — шутил Питовранов.

Первый год он жил уроками и скоро составил себе славу превосходного репетитора. Но это вологодец пока только присматривался к Петербургу. Ко второму году он уже знал, кем станет: журналистом. Вот ремесло, где не имеет значения родословная — одна только острота пера.

В России все читали беллетристику, при цензурных строгостях больше читать было нечего. Соответственно самыми важными журналистами считались литературные критики. Но Питовранов рассудил, что при такой конкуренции выбиться в Белинские будет трудновато, да и не любитель он был чувствительных историй о выдуманных людях. Хорошо писать можно только о том, что очень сильно любишь или очень сильно ненавидишь. Ненавидел студент то, что в России плебею все завидные дороги перекрыты — и вообще, что страна делит своих детей на плебеев и неплебеев, но статей на подобную тему никто бы не напечатал. А любил Михаил Гаврилович всякое ломоносовское — научные открытия, технические изобретения и прочие порождения острого ума. Об этом он и стал писать.

Тематика была свежая, для России новая, а главное совершенно безопасная. В редакциях питоврановские заметки об английских винтовых пароходах, американских железных мостах и французских паровых молотах брали нарасхват. Статьи были познавательны и остроумны — сочетание в этом сухом жанре редкое. От хороших гонораров Михаил Гаврилович растолстел и разрумянился, обзавелся разными приятными привычками, а университет бросил, потому что никакая юридическая служба не сулила таких доходов и такой привольной жизни. Это в Европе адвокат может стать богачом и знаменитостью, а в России адвокаты назывались противным словом «стряпчие» и ценились лишь по знанию кому из судейских сколько «дать».

В «Морской вестник», на зов бывшего однокашника, Питовранов согласился прийти, потому что ему лучше писалось не дома, в одиночестве, а на людях, в приятной компании, между болтовней и чаепитиями. Балагуря и закусывая, Мишель отлично успевал и сочинять собственные тексты, и редактировать чужие. Научно-техническая рубрика журнала считалась лучшей во всей России. Отечественные Кулибины, Ползуновы и Адамы Смиты слали туда сочинения и прожекты из самых отдаленных закоулков империи. Обыкновенно Питовранов заглядывал в писанину одним глазом и тут же швырял ее в корзинку, но иногда задерживался, начинал чмокать губами и ерошить лохмы — верный признак, что рукопись чем-то интересна.

* * *

Таковы были адмиралтейские «три мушкетера», столь же непохожие друга на друга характером и повадками, как герои романа господина Дюма, но точно так же отлично ладившие между собой. Им самим уподобление мушкетерам очень нравилось. Они с удовольствием игрались в Атоса, Портоса и Арамиса. Любое винное пойло именовали не иначе как «анжуйским» или «бургундским», рубли называли «пистолями», своего шефа «Анной Австрийской». Жандармы и агенты Третьего отделения, о которых все время помнил любой русский человек, у них именовались «гвардейцами кардинала».

Вот и сейчас, уже поднявшись идти на экстренную встречу клуба, Портос-Питовранов вдруг внимательно посмотрел на адъютанта и спросил:

— А что это у нас граф де ля Фер нынче минорный? Что случилось, Женька? Я твою физиономию читаю как открытую книгу. Ну-ка выкладывай.

— После расскажу, — уныло молвил Воронцов. — Право, пора идти.

Но остальные, встревоженные его кислой миной, потребовали объяснений.

Граф со вздохом достал из кармана серый самодельный конверт, вынул листок, покрытый корявыми письменами.

— Крестьянский сход пишет, из Приятного.

Так называлось поместье, доставшееся Эжену от покойного родителя. Вступив в права наследства, новый владелец известил своих крестьян, что намерен всем дать волю. Это произошло в прошлом месяце, и вот, стало быть, пришел ответ.

— Что пейзане, благодарят? Целуют ручку? — осведомился Мишель, но хитро прищурился. — Нет, тогда бы ты не куксился… А, знаю! Просят, чтобы ты им побольше землицы отрезал. Так?

— Слушайте сами…

Воронцов стал читать вслух:

«Батюшка молодой граф, твое сияние! Кажись, и тятеньке твоему, и деду, и прадеду служили мы верой и правдой. Нашим барам от нас никогда никакого невежества не бывало. И оброки платили, и барщину справляли и по дворовым надобам тож. Пошто ж ты, отец, ныне прогоняешь нас, будто нашкодившую собаку? Смилуйся, батюшко, не бросай сирот. Ежели ты это в рассуждении, что есть которые барский лес воруют и луга подкашивают, то мы их всем миром посечем, а прикажешь головой тебе выдадим. Не гневайся, твое сияние, пожалей хрестьянство, а уж мы станем за тебя Бога молить, в ножки повалимся. Не надобно нам никакой такой воли, не казни ты нас Христа ради…»

— И далее еще на двух страницах слезные моления, — убитым голосом произнес Евгений Николаевич, опуская письмо. — Управляющий доносит, в селе плач и вой. Ходоков собирают в Петербург, упрашивать меня, чтоб не давал им воли… Ничего не понимаю…

Питовранов зычно расхохотался, оскалив крепкие белые зубы.

— Напужались сивобородые! Не верят в барскую милость. Подвох чуют.

— Господи, какой подвох? Ведь у них только и разговоров, что о воле. А даешь им волю — шарахаются!

— Воля — тогда воля, когда ее сами берут. — Мишель еще досмеивался, но уже без веселья. — Порченый народишко. Это вы, помещики, его веками портили, в дугу сгибали. Вот и боятся разогнуться — как бы хуже не вышло. Эх, настоящие русские сохранились только у нас на Севере, где не было ни бар, ни крепостных. Да и мы, коли копнуть, чухна болотная.

— Освобождение должно прийти с самого верха, от царя, — серьезно сказал Воронин. — Как государственный акт. Тогда крестьяне отнесутся к великой милости не как к барской блажи, а с доверием и без страха. Я тебе говорил, что затея твоя глупая. Говорил иль нет?

— Говорил, говорил… — вздохнул Эжен. — А всё же, как хотите, но я не понимаю…

— Чего тут понимать! — закипятился Мишель. — Я тебе статью Гроссбауэра о психологии масс давал? Там убедительнейше разъяснено, что у забитого и бесправного класса страх перемен всегда сильнее стремления к лучшей жизни, потому что лучшей жизни эти люди никогда не видели. И ежели происходит пролетарский бунт, то не из намерения построить что-то новое, а лишь когда жизнь становится совсем невозможной.

Вика заспорил:

— Бунт происходит тогда и только тогда, когда ослабевают государственные институты! От твоих масс ни черта не зависит. «К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь». Если государство режет и стрижет слишком жестоко, стадо начинает мычать и бодаться.

— Это не стадо. Это люди. Такие же, как мы с тобой! У них душа, сердце, мечты, — укорил циника Воронцов.

— Нет, сладчайший Мармелад Повидлович, на сегодняшний день русский народ именно что стадо! И чтоб он перестал быть стадом, государству придется ого-го как потрудиться!

— Ха. Ха. Ха, — громко отчеканил Мишель. — Тысячу лет оно трудится, твое государство. Что-то не видно проку.

Диспут, впрочем, был всегдашний. Воронцов обычно скоро умолкал, потому что не блистал полемическими талантами и душевно страдал от резкости, без которой русских споров не бывает. Доругивались Воронин и Питовранов, вдвоем. Первый верил только в государство, второй — исключительно в народ, хоть и давал ему весьма нелестные аттестации. Иногда доходило до оскорблений, но дискутанты никогда друг на друга не обижались. Мучился от брани только чувствительный Эжен.

«Константиновцы»

Когда, вконец разбранившись и тут же помирившись, друзья прибыли в бильярдную, все уже были в сборе. Ждали только великого князя, но отнюдь не скучали. Между членами клуба «Перанус» (в обществе этих молодых умников называли «константиновцами») тоже кипел спор.

Войну с Англией они уже, кажется, обсудили. Их, людей статских, батальные материи занимали мало, а в самом факте разрыва с Европой ничего поразительного не было — такого поворота событий ждали давно. Говорить об очевидном было неинтересено. Иное дело — о том, что будет после войны.

— …Безусловно случилась беда, большая беда, personne ne discute, — горячо говорил Мика Оболенский, составитель нового комиссариатского устава, чиновнику особых поручений Бобó Мансурову. — Но поверь мне как человеку пожившему, что любая беда для толкового ума открывает массу новых возможностей. Не случись беды, эти двери и не открылись бы.[1]

«Человеку пожившему» был тридцать один год. Мансурову, юному дарованию, всего двадцать пять, а он уже выслужил статского советника, и ему поручали самые трудные дела по хозяйственно-устроительной части.

— Знаешь, Бобо, что бывает после неудачной войны?

— Реформы, — отвечал Мансуров. — Всем здравомыслящим людям понятно, что так далее жить нельзя. И я тебе толкую не о том, будут реформы или нет. Конечно, будут! Вопрос — какие и в какой последовательности, вот что важно!

— Ну, самая первая реформа должна быть ясно какая, — вмешался Дмитрий Набоков, в двадцать шесть лет вице-директор интендантского департамента. — Освобождение крестьян. Страна не будет развиваться, если рабы не превратятся в граждан. Дело тут даже не в возвышенных идеалах. Мы живем в девятнадцатом веке, когда успешность страны складывается из миллиона маленьких успехов ее жителей. Двигатель прогресса — частная инициатива. Надобно, чтобы десятки миллионов русских крестьян стали хозяевами, и всё начнет расти само собой — промышленность, торговля, общественная жизнь.

— Сама собой только трава растет. Притом сорная, — с ходу включился в дискуссию Воронин. — Россия, господа, это сад. Без умных, рачительных садовников он скоро превратится в дикую чащу с волками.

Редактор «Вестника» Сандро Головнин, нескладный и лопоухий, но с высоким, прекрасным лбом, примирительно поднял руку:

— Вы оба правы. Нужен план действий. Мы много говорили о нем, но то были маниловские рассуждения, а теперь пора взяться всерьез. Сколько времени продлится эта война?

Все переглянулись, иные пожали плечами.

— Скажу как внимательный наблюдатель за техническим прогрессом, — сказал Питовранов. — Мы отстаем от Франции лет на двадцать, от Британии минимум на тридцать. Их паровой флот способен доставить на театр военных действий и высадить в любом месте Черного моря большую армию быстрее, чем туда домаршируют наши полки. Заводы и фабрики произведут пушки и ружья лучшего качества, в любом потребном количестве. Частные поставщики, в отличие от наших интендантов, воровать не станут, а будут конкурировать между собой, кто быстрей и дешевле выполнит казенный заказ.

— Не надо нам расписывать преимущества капиталистического способа хозяйства перед самодержавным, — перебил Головнин. Он ценил Питовранова как сотрудника, но недолюбливал, считая чересчур развязным. А может, дело было в том, что главный редактор тоже писал научные статьи, но они пользовались меньшим спросом, чем бойкие сочинения Мишеля. — Вопрос был: сколько у нас времени на составление прожекта? Атос, ты у нас тут единственный военный. Что скажешь? Сколько продолжится война?

— Какой я военный, — законфузился Воронцов, но на непростой вопрос ответил ясно и дельно: — Всё будет зависеть от действий союзников. Ежели кроме переброски армии на помощь туркам мощный англо-французский флот подойдет прямо к Санкт-Петербургу, столица либо капитулирует, либо превратится в груду развалин. Им довольно будет только разбомбить кронштадтские укрепления, а наша Балтийская эскадра — сами знаете… Если же кампания ограничится Черным морем, то год-полтора, полагаю, мы продержимся. Долее навряд ли.

— А что думаете вы, Михаил Христофорович? — спросил Головнин правителя морской пенсионной кассы Рейтерна, всеми уважаемого за степенный характер и почтенный возраст (как уже говорилось, ему шел тридцать четвертый год). Это был единственный «константиновец», которого все остальные называли по имени-отчеству и на «вы».

Рейтерн был педант, который больше всего на свете ценил время и жил по хронометру. Спал он не более четырех часов в сутки. Изобретенную им систему пенсионных начислений переняли казначейства уже нескольких стран. Он и сейчас, прислушиваясь к разговорам, быстро писал в блокноте, да еще постукивал костяшками хорошенького карманного абакуса — что-то подсчитывал.

Твердогубая, до карикатурности немецкая физиономия гения осталась неподвижной.

— Про военные соображения не могу знать, но со своей, финансовой, стороны подтверждаю, что долее полутора лет война продлиться никак не может, — сказал он тихим, скрипучим голосом. — Год войны встанет казне примерно в 350 миллионов, я только что прикинул. С учетом расходов, в которые обошлись Венгерская кампания и война с Турцией, через полтора года суммарная задолженность по внешним и внутренним обязательствам с учетом прежних экстраординарных трат достигнет миллиарда рублей. Это роковая черта, после которой Россия обанкротится. Так что полтора года — максимум.

— Итак, господа, у нас самое большее полтора года, — внушительно повысил голос Мика Оболенский. Ему не понравилось, что Головнин председательствует в беседе, хотя повернул разговор в деловое русло он, Оболенский. — Спрошу мнение каждого: с какой реформы следует начать после отмены крепостничества — в крестьянском вопросе, кажется, все согласны. Михаил Христофорович?

— С санации финансов, разумеется. Это очевидно, — пожал плечами немец. — Деньги — кровь государства. Кровь должна быть а) здоровой, б) обильной, в) беспрепятственно текущей. Страна больна диспропорцией бюджета, плохим контролем за его пополнением и расходованием, а главное отсутствием частного капитала. Виданное ли в современной экономике дело, чтобы в огромной державе не было ни одного частного банка? После войны можно будет сильно сократить расходы на армию. Ведь пятьдесят восемь процентов тратим на это, ужас что такое! Надо развивать фабричное дело и самое главное — строить железные дороги, как можно больше и как можно быстрей.

— То самое, о чем я вам толковал, — шепнул Питовранов друзьям. — Помните статью, которую я вам прочел? Перец-колбаса, конечно, зануда, но говорит дело.

А Дмитрий Набоков с Рейтерном не согласился.

— Здоровые финансы и развитие промышленности — это превосходно, но начинать следует с другого. Государство держится на законах, а они у нас из рук вон плохи. Михаил Христофорович хочет развивать частное предпринимательство, и это, конечно, должно делать. Но без равного, независимого, справедливого и быстрого суда никакого капитализма сложиться не может. Надобна судебная власть, способная честно решить конфликт между собственниками и защитить их от произвола исполнительной власти. Иначе любой губернатор или городничий скрутит в бараний рог и обдерет как липку всякого капиталиста, а тот будет норовить сунуть начальству взятку. Прежде всего нужна судебная реформа — установить твердые, честные правила государственного общежития. А потом уж по этим правилам строить остальное.

Сандро Головнин едва дождался конца реплики — ему не терпелось вставить свое.

— Господа, господа, вы всё желаете насаждать разумное сверху вниз, административно. Меры, о которых вы говорите, дают эффект быстрый, да ненадежный! Надобно улучшать качество населения, а оно в первую голову зависит от образования. Какая частная инициатива, какая судебная справедливость могут быть в стране, где девять десятых неграмотны? Я пишу статью, в которой исследую опыт прусской педагогической реформы Гумбольдта-Шлейермахера. На первом этапе следует учредить учительские семинарии и подготовить преподавателей начальной школы. Потом повсеместно открыть двухклассные училища, где детей научат читать, считать и сознавать свое отечество. И тогда через десять лет мы не узнаем Россию.

— А сколько понадобится школ и учителей, в вашей статье подсчитано? — все так же невозмутимо осведомился Рейтерн, к которому обращался редактор «Вестника».

— Пока еще нет…

— Ничего-с, это нетрудно сделать. — Немец пододвинул к себе счеты. — В империи семьдесят миллионов жителей. Исходя из средней продолжительности жизни, простонародных детей школьного возраста по примерному счету миллионов десять-двенадцать. Ежели брать на класс в тридцать человек одного учителя, да по десять учителей на школу, это будет… — перешел он на бормотание и через полминуты подытожил: — Даже если учить только мальчиков как производительную часть населения, понадобится создать сто тысяч двухклассных училищ и подготовить по меньшей мере двести, а лучше триста тысяч учителей, для чего понадобится открыть тысячу семинарий. Бюджету ваша педагогическая реформа, стало быть, обойдется приблизительно в двести миллионов единократного вложения в строительство самых элементарных учебных помещений и после в сто пятьдесят миллионов ежегодно на жалованье педагогического состава, ремонты, учебные пособия и прочее. Напомню, что все доходные статьи российского государства суммарно составляют порядка двухсот пятидесяти миллионов и бюджет сводится с 12-процентным дефицитом, а после войны положение намного ухудшится. На какие же, спрашивается, средства собираетесь вы поголовно учить народ грамоте? Нет, сударь мой, сначала надобно заработать деньги, а потом уж их тратить. Оздоровление бюджета и развитие частного предпринимательства — вот в чем ключ, которым откроется дверь в пристойное будущее.

От обрушившихся на него цифр Головнин растерялся, но на помощь ему неожиданно пришел Воронцов, нечасто принимавший участие в подобных дискуссиях.

Всегдашним тихим голосом, не забывая учтиво улыбаться обоим спорящим, Евгений Николаевич заговорил о давно обдуманном:

— Михаил Христофорович, Александр Васильевич, господа, вы безусловно оба правы. Нужно образование и нужны деньги на образование. Но для того, чтобы не ломать голову, что надобно раньше — яйцо или курица, давайте прибавим в это уравнение третий член. Он, собственно, является первоосновой всему.

— Вы знаете алгебру? — спросил финансист, глядя на адъютанта с некоторым удивлением. Рейтерн был невысокого мнения об интеллектуальном развитии военных. — Что же это за третий член?

— Самоуправление, народное представительство. — Обычно, волнуясь, люди говорят громче и напористей, но Воронцов, наоборот, делал короткие паузы после каждой фразы, словно готовый немедленно замолчать и дать слово оппонентам. — С этого, на мой взгляд, и следует начать, едва лишь упразднится крепостное рабство. Сельские и городские жители должны получить некие органы местной власти, составленные из выборных депутатов. У этих органов будет право собирать средства на насущные потребности. Отсюда и возьмутся деньги на школы, потому что все захотят обеспечить своим детям будущее. Главная реформа, в которой нуждается Россия, — перераспределение властных функций. На верхнем уровне следует решать общегосударственные проблемы, на среднем — областные, а на нижнем, самом массовом, — местные. Поэтому первой задачей будущего преобразования я вижу административную реформу…

Удивляясь, что никто не перебивает его довольно длинную речь, Евгений Николаевич наконец заметил, что остальные смотрят ему за спину, и обернулся.

Оказывается, в дверях стоял великий князь, стройный молодой человек чрезвычайно приятной наружности. Очевидно, он появился там уже некоторое время назад и подал присутствующим знак не вставать и не мешать оратору. Свежее и нежное, почти мальчишеское — нет, скорее даже девичье лицо странно смотрелось над золотым воротником и адмиральскими эполетами.

— Ваше высочество! — воскликнул Воронцов, вскакивая.

Поднялись и остальные.

Царский сын замахал рукой:

— Ради бога, господа! Мы же в клубе, а не на министерском совещании. Прошу без церемоний.

Все сели. Константин Николаевич тоже — на край бильярдного стола. Побалтывая ногой в лаковом сапоге, великий князь приязненно оглядел компанию.

— Какой контраст с шерстистыми физиономиями господ адмиралов. А уж с их разговорами! Там всё было о тягостном настоящем. И того нет, и сего не хватает, плач и скрежет зубовный. А вы тут мечтаете о светлом будущем. Хотел бы я предаться с вами грезам, мои молодые реформаторы, но довлеет дневи злоба его.

— Что это вы нынче по-библейски изъясняетесь? — спросил Питовранов, пользуясь предложением оставить церемонии. Впрочем, он и без того никогда не церемонничал. — «Дневи», да «скрежет зубовный».

— Это я от старого адмирала Забелина, должно быть, заразился, — рассмеялся управляющий министерством. — Он всё на образа крестился и повторял, что Бог православное царство в страдную годину не оставит. Однако шутки в сторону. Знаете, зачем я вас тут собрал?

Оглянувшись на остальных, Питовранов состроил комичную гримасу:

— Лично я догадываюсь. Чтоб мы попритихли по случаю новых грозных обстоятельств.

— Умен яко змий. — Великий князь с удовольствием смотрел на румяное, нахальное лицо журналиста. — И в первую очередь, дорогой мсье Портос, это касается лично вас. — Светлые брови Константина Николаевича озабоченно сдвинулись. — Наступают трудные времена, господа. Воевать с Европой — не то, что воевать с Турцией. Понадобится напряжение всех сил. С нашего пышного фасада посыплется штукатурка. Сами знаете, какова Россия: сверху блеск, внизу гниль. Но подобные речи я веду перед вами в последний раз. Отныне и до конца войны только патриотизм, сплоченность и никаких сомнений в победе. Это ясно?

Он поочередно посмотрел на каждого — и каждый сумрачно кивнул, один только Питовранов скривился. Константин Николаевич погрозил ему пальцем.

— Притихните, прикусите язык. Все дела и слова должны быть направлены только на защиту отечества. Война будет идти негладко. Не хочу каркать, но возможны неудачи, поражения. В такое время повсеместно распространяется подозрительность, дураки начинают выискивать изменников. Старые адмиралтейские служаки и так на вас косятся, шлют мне ябеды. А тут уж станут доносить не мне — прямиком в Третье отделение. Не подводите меня и себя. Мы еще вернемся к нашим прекрасным планам. Но не теперь, а после. Когда отгрохочет гроза. Пока же рот на замок. — Великий князь повернулся к троим приятелям. — Это прежде всего касается вашей мушкетерской компании. За такую речь о народном представительстве, дорогой Атос, можно поплатиться. Вы, Арамис, умерьте вашу язвительность. А вам, Портос, вообще советую на время обратиться в безгласного слугу Гримо.

Интересный экземпляр

Идя из бильярдной, все трое были взволнованы великими событиями, но проявлялось это у каждого по-разному. Воронцов вздыхал, думая о грядущих страданиях отечества. Воронин покусывал тонкую губу, прикидывая, чем оно всё обернется. Питовранов без умолку болтал.

— Я на прошлой неделе был в читальне при английском посольстве. Туда так просто не попадешь, но у меня письмо из министерства, для просмотра научных новостей в иностранных газетах. В «Таймс» на первой странице карикатура, называется «Рашн хилз», «Русские горки». Несется Упырь на санках по крутому спуску, весь такой грозный, усы торчком, в руке сабля. А внизу пропасть. По краям нарисованы…

— Анна Австрийская права, — перебил его Вика. — Тебе надо прикусить язык. Ты за пределы редакции лучше не высовывайся. Твои очки и лохмы действуют на адмиралтейских служак как красная тряпка на быка. А гвардейцы кардинала теперь зашныряют повсюду.

Мишель обиделся, что его рассказ не дослушали.

— Коли так, могу вообще в редакцию не приходить. Только на сдачу матерьялов. Писать и редактировать буду в ресторане… Вот прямо сейчас и уйду, только поднимусь взять шапку и шинель.

Но тут же про обиду позабыл.

— А знаете что? Поедем вечером на Красно-Кабацкую? Выпьем за скорейшее посрамление российского оружия.

— Стыдись, Михаил! — вспыхнул Эжен. — Я за это пить не буду!

— Я тоже, — поморщился Воронин. — А вот за скорейшее избавление от Упыря — охотно.

Мишель почесал двойной подбородок.

— Ладно, пусть каждый выпьет за свое. Но согласитесь — не выпить в такой день нельзя.

С этим никто спорить не стал. Условились встретиться в шесть на Садовой, подле квартиры Питовранова, где всегда стояли тройки, чтоб ехать за город вместе.

— Я тоже скоро пойду, — тихо сказал Вика лейтенанту, придержав его за локоть. — Вызван в известный тебе дом, к полудню. Получил записку. Притом не от Лидии, а от Корнелии. Это странно. Не случилось ли чего у наших «лас-эрманитас?»

— Корнелия Львовна написала и мне. Но почему она позвала тебя? В самом деле странно. — Эжен нахмурился. — Хуже всего, что в нынешних обстоятельствах Коко меня вряд ли отпустит. Если я не появлюсь, извинись за меня и объясни в чем дело.

Вика со значением покачал головой:

— Лучше бы тебе там быть. Что если Корнелия как старшая из сестер желает с нами объясниться… по интересующему нас поводу? Она барышня решительная и Лидии заместо матери. Скажись больным и едем.

— Я не умею лгать, — простонал Воронцов. — Сразу краснею. Черт, черт, черт! Как быть? Пойду к князю, скажу ему правду, он поймет. Ты, пожалуйста, один не уезжай.

Тем временем Мишель Питовранов с удивительной для его корпулентной фигуры легкостью взбежал по крутой лестнице в редакторский закоулок. Там в приемной колдовал над самоваром Силыч, отставной матрос, состоявший при журнале для услуг.

— Михал Гаврилыч, тебя человек дожидается.

— Кто?

— Ларцев какой-то. Одет чуднó. Я бы не пустил, но к тебе какие только не ходют.

— Ларцев? — повторил Питовранов. — Не жду я никакого Ларцева. — И вдруг ахнул: — Неужто тот самый? Не может быть!

Михаил Гаврилович обрадовался, но еще сильней удивился.

Адриан Ларцев был автор статьи о железных дорогах, которую журналист чуть ранее поминал приятелям.

Поразительная по содержанию рукопись пришла в самом начале года. В ней утверждалось, что все беды России происходят из-за громадности дистанций и плохой связи между областями. В прежние времена разрешить эту трудность было невозможно, но технический прогресс дает человечеству новые инструменты. Важнейшим из них являются железные дороги. Надобно выстроить трассу от Балтики до Тихого океана. Тогда у дряблой массы европейско-азиатского государства появится хребет и Россия сможет распрямиться, подняться. По жилам заструится кровь, по нервам побегут сигналы. Задвижутся товары и работники, пересекая огромную державу не за полгода, как ныне, а за десять дней.

Прожект был, конечно, фантастический. Единственную российскую железную дорогу между столицами, длиной всего в 600 верст, строили десять лет и потратили на это бессчетные мильоны, но как идея на далекое будущее Трансроссийская железная дорога безусловно заслуживала рассмотрения. Проблема заключалась в том, что статья была совершенно непечатная — во-первых, по обилию немыслимых дерзостей, а во-вторых, из-за вопиющей неотесанности стиля. Начиналась она, например, следующим образом: «Наша страна Россия на самом деле никакая не страна, а вроде выкинутой на берег медузы. Лежит студнем, еле шевелится. И плавать не плавает, и ходить не ходит. Чего-то такое на одном конце задвигается, а пока до другого дойдет, выйдет пшик. Из естествознания известно, что беспозвоночные твари стоят на менее высокой ступени эволюции, чем позвоночные. Какой отсюда вывод? России надобен позвоночник. И позвоночником этим может стать вот что…».

Читая корявый текст, впрочем, написанный без единой орфографической ошибки, Мишель то смеялся, то крякал. Всё это было чертовски верно и дельно. В ответном письме он расхвалил статью и пообещал напечатать, но попросил разрешения внести необходимую правку, а также посоветовал снабдить прожект статистическими сведениями о железнодорожных успехах других стран.

Внезапному явлению автора Мишель так поразился, потому что сочинение было прислано из самой отдаленной Сибири, на конверте стоял иркутский штамп. Как это Ларцев мог всего через три месяца после отправки обратной почты перенестись из-за Байкала в Петербург?

* * *

Внешность прожектера Питовранова тоже удивила. Он ждал увидеть немолодого инженера или слеповатого от чтения книг мечтателя с воспаленным взором, а вместо этого обнаружил в комнате долговязого остроносого парня с длинными волосами, которые сзади были стянуты в хвост, как на Руси делали разве что семинаристы. Ларцев был очень молод, не старше Мишеля, одет в диковинную куртку из вывернутой кожи, такие же брюки или, вернее сказать, штаны и странные сапоги без каблуков. На скрип двери гость обернулся небыстро — сначала кончил разглядывать заинтересовавшую его картинку на стене: разрез новейшего английского парохода «Сити оф Глазго». Ларцев вообще в движениях был не скор, что в таком возрасте, да при худощавой комплекции выглядело необычно.

На приветствие сибиряк просто кивнул, очень внимательно рассматривая журналиста серыми, спокойными глазами.

— Вы, должно быть, прибыли в столицу по своей надобности и разминулись с моим ответом, — сказал Мишель, пожимая крепкую жесткую руку своей пухлой ладонью. — Очень славно, что так вышло. Это ускорит наше дело.

— Нет, я получил ваше письмо в середине февраля и тут же выехал.

— Как это вы за месяц проехали больше 5000 верст? — изумился Питовранов.

— За тридцать два дня, — уточнил поразительный гость. — По зимнему пути быстро. Если, конечно, ночевать на ходу, в санях, и не скупиться на лошадей.

— Но… почему было просто не написать?

— Я спросил бы, какие именно статистические данные вам нужны, вы бы мне ответили, и на это потратилось бы самое меньшее четыре или пять месяцев. Быстрее всё выяснить на месте. Опять же доступ к иностранной статистике в Петербурге много проще. К нам в Иркутск книги приходят с большим опозданием.

Голос был ровный, глуховатый. Мишель подумал, что приезжий старше, чем кажется.

— К тому же, — продолжил Ларцев, — я знаю, что мой слог нехорош, однако хочу быть уверен, что при редактуре не исказится мысль. Слишком важное дело.

Видно было, что он и не помышляет обидеть редактора — просто говорит, что думает. Должно быть, всегда так делает.

Михаил Гаврилович был по-журналистски жаден на необычных людей, а тут, кажется, выдался исключительно интересный экземпляр.

— Позвольте спросить, сколько вам лет?

Оказалось, двадцать два, то есть первое впечатление не обмануло. Ларцев был совсем юноша, на два года моложе Питовранова.

Стало еще любопытней.

— Раз уж вы приехали и нам предстоит совместный труд, давайте познакомимся ближе. Я собирался обедать. Вы голодны?

— Да, — без церемоний ответил интересный экземпляр. — Я с самого Иркутска не ел горячего.

— Так едемте на Садовую. Я там живу.

— Вы меня зовете обедать в ресторан или домой? — подумав, спросил Ларцев. — Если в ресторан, то мне, наверное, лучше переодеться. Я оставил внизу портплед. Там сюртук, сорочка, брюки и штиблеты.

— У меня дома ресторан, а в ресторане дом, и переодеваться не нужно. Сами увидите, — весело молвил Питовранов. — Где ваша шапка? Идемте!

— Шапку я надеваю, когда холоднее двадцати градусов. Сейчас тепло.

По обветренности лба было видно, что чело молодого человека к головным уборам действительно не привыкло.

— У вас тут соринка пристала, — показал ему пальцем Мишель повыше переносицы.

— Это родинка, — ответил Ларцев, с некоторым удивлением наблюдая, как журналист надевает бекешу, закутывается в шарф и нахлобучивает барашковую шапку. По сибирским понятиям погода, видимо, была претеплая.

На Адмиралтейской по мановению Мишеля к ним подъехал было лихач, но, поглядев с сомнением на диковатый наряд Ларцева, стегнул коренника и проехал мимо.

— По вашему платью не поймешь, какого вы состояния, — сказал Питовранов с вопросительной интонацией. В самом деле, трудно было определить, к какому из российских сословий принадлежит железнодорожный прожектер, не похожий ни на барина, ни на простолюдина.

— Государственный крестьянин, — был ответ.

— Вот уж не подумаешь! То ли дело я. По моему почтенному лику сразу видно, что я родом из духовного сословия, — пошутил Мишель.

— Нет, совсем не видно, — возразил сибиряк, и стало ясно, что шутить с ним бесполезно — чувством юмора он начисто обделен.

— Эй, ванька! — махнул журналист следующему извозчику. — Ресторан «Митава» знаешь?

— Кто ж его, барин, не знает. Полтинничек пожалуете?

— Полтинник с москвича возьмешь. А я цену знаю: двухгривенный.

* * *

«Митава» была рестораном нереспектабельной репутации. По вечерам к столикам там подсаживались девицы, а в коридоре за зимним садом располагались нумера для кратких свиданий. В одном из таких нумеров, выходившем одной дверью на улицу, а другой прямо в ресторанную кухню — очень удобно — Питовранов и обитал. За 75 рублей в месяц имел крышу над головой, теплую печку и полное прокормление. Это было недорого, если учитывать отменный аппетит Михаила Гавриловича. Митавские девушки любили веселого постояльца, щедрого на подарки и, бывало, столь же щедро благодарили его лаской, совершенно бесплатно, так что получалась двойная экономия. Хорошо жил Михаил Гаврилович, бога не гневил.

— А остановились вы, сударь, где? — спросил он, когда коляска катила мимо златоглавого Исаакия, на который Ларцев посмотрел с любопытством, но без провинциального благоговения.

— Пока нигде. Я только что прибыл в Петербург. Перед заставой вылез из саней, и дальше пешком.

— Почему вылезли?

— Я паспорт не выправлял, самовольно приехал. Ссыльным это нельзя, — преспокойно, будто о чем-то пустяковом сказал Ларцев.

Тут Мишель взглянул на него с еще большим интересом.

— Когда это вы успели набедокурить в вашем возрасте? Студенческое что-нибудь?

— Это не я. Мой отец осужден по делу 14 декабря. На вечную каторгу, по первому разряду.

Питовранов мысленно присвистнул. Что у ссыльных декабристов, лишенных дворянства, детей записывают в государственные крестьяне, он знал, но приговор по первому разряду получили немногие.

— Послушайте, а живите у меня. Право, я буду рад, — сказал Михаил Гаврилович вслух.

— Спасибо, — просто ответил сын каторжника. — Это кстати.

— Только у нас шумно бывает по ночам.

— Ничего. Я могу спать, даже когда на Ангаре лопается лед.

Пригласить в постояльцы малознакомого человека Мишель надумал опять-таки из любознательности. О декабристах много говорили, очень интересовались их трагической судьбой, но из глубины сибирских руд никто в столицу еще не воротился, даже помилованным это было строжайше воспрещено. Здесь же появлялся шанс узнать всё из первых рук.

Ларцев, правда, не был похож на говоруна, и подход к нему требовался нелобовой. Но в подобных делах Питовранов считал себя мастером.

Не заводя гостя в нумер, он сразу отправился на ресторанную кухню и велел повару Прокопию Ивановичу подать к столу всё самое лучшее и побольше. У повара Мишель ходил в фаворитах, отказа ему ни в чем не было.

— Уху кушать будешь стерляжью, — строго сказал Прокопий Иванович. — Расстегаев не дам, они нынче не задались. Пирожки с вязигой — те да, хороши. На горячее твоих любимых баварских сосисок дам и каплуна. Как твой гость насчет каплуна?

— Мне все равно что есть, — ответил Ларцев, и повар за это сразу его не полюбил.

Под закуску — паюсная икра, финская селедка, хрустящие артишоки — Мишель невинно поинтересовался:

— Статья ваша подписана «Адриан Ларцев», а какое ваше отчество?

— Дмитриевич, — сказал молодой человек. Вместо всех разносолов он съел лишь кусок черного хлеба с солью, от перцовой настойки отказался.

Тут-то Питовранов в него и впился.

— Странно. Я в свое время очень интересовался декабристами, но что-то не припомню среди заводил, которые получили приговор первого разряда, никакого Дмитрия Ларцева.

— Мой отец не был заводилой. Он приплыл из-за границы прямо накануне восстания и на Сенатскую площадь угодил случайно. Будучи арестован, очень рассердил царя, сказав, что монархическая власть оскорбительна для человеческого достоинства, а еще потребовал, чтобы «Николай Павлович» ему не тыкал. Получил вечную каторгу по личному распоряжению императора, за дерзость.

Мишель поневоле усмехнулся.

— Как наш Атос! Он повел бы себя точно таким же образом и тоже угодил бы в вечную каторгу за пустяк.

— Атос? Кто это? Что за странное имя? — спросил Адриан Дмитриевич.

— Это кличка. Нас трое приятелей с мушкетерскими прозвищами. Я — Портос, а еще есть Арамис.

— Почему с мушкетерскими? — удивился Ларцев.

Еще больше поразился Мишель.

— Вы не читали роман Александра Дюма?

— Я не читаю романов. В них содержится слишком мало сведений, заслуживающих доверия.

В самом деле экземпляр, подумал Михаил Гаврилович.

Экземпляр быстро съел тарелку ухи, одну сосиску и отодвинулся от стола. Питовранов еще и с первым не закончил — он имел обыкновение съедать каждого блюда по две тарелки.

— Что же вы больше не кушаете?

— Спасибо. Я уже сыт. Тайга отучила набивать желудок больше нужного. Чувства притупляются и в сон клонит.

— А я еще попритупляю, — молвил Мишель.

На кухню заглянула одна из девушек, именем Лизетта, бойкая ревельская чухонка. Она была в затрапезе — видно, только что проснулась.

— Ой, Мишульчик! Как хорошо, что ты здесь! — обрадовалась она, чмокнув Питовранова в щеку. — Бяка Прокопий меня не кормит, я ему задолжала. Дашь чего-нибудь поклевать?

Не дожидаясь разрешения, удобно устроилась на толстом колене журналиста и стала вынимать из ухи кусочки рыбы прямо пальцами.

— Клюй, птаха, только не егози и не лезь в разговор… А где содержался ваш отец?

— За Читой, в Нерчинской каторге.

— Я слышал, там тяжелее всего.

Адриан Дмитриевич кивнул:

— Да, там строго. Но мой отец на каторжных работах не был. Он бы там дня не выдержал. Не имел привычки к тяжелому труду и особенно к грубости.

— Да как же? Вы рассказывайте, рассказывайте. Мне про вашего отца ужасно интересно. Он, видно, харáктерный субъект?

— Ну, это скорее можно сказать про мою мать. Вот у кого был характер. Мы с отцом почти никогда ей не перечили, а когда пробовали, потом получалось, что правота за нею.

И Ларцев спокойно, без дальнейших расспросов, принялся рассказывать. Должно быть, увидел, что слушателю в самом деле интересно.

Мать его была урожденная Катина, звали ее Александрой Ростиславовной. После приговора она отправилась в Сибирь еще раньше прославленной княгини Трубецкой, но сделала это без огласки, не дожидаясь позволения, поэтому отъезд был не замечен публикой. Причина заключалась еще и в том, что Ларцевых в свете никто не знал, они лет десять прожили в Северо-Американских Штатах и в декабре 1825 года вернулись на родину по семейному делу. Предполагалось, что ненадолго, а получилось — навсегда.

Александра Ростиславовна последовала прямо за этапом, не выпуская мужа из виду. Пока Дмитрий Ларцев сидел в крепости, она продала свое богатое подмосковное поместье, так что денег у нее было много. Перво-наперво она дала взятку, чтобы с супруга сняли кандалы и дозволили ему ехать в коляске. Ларцев отказывался пользоваться привилегиями, пока их лишены товарищи, и тогда решительная дама заплатила за всех остальных. Каждый из конвойных получил по сто рублей, а начальник пять тысяч. Так же она потом действовала и в Сибири. В казенных отчетах осужденного Ларцева числили каторжным, а на самом деле он жил на поселении, с женой. Будучи особой умной и предусмотрительной, Александра Ростиславовна в Нерчинске не заплатила всю взятку сразу, а, по ее выражению, взяла мужа в аренду, то есть выдавала коменданту и прочим причастным лицам некие суммы помесячно. Когда кто-то сменялся, выплата переходила к нему, и порядок сохранялся. Начальники, конечно, рисковали, но суровая российская жизнь только тем и сносна, что у служивых людей жадность сильнее страха. Да и далеко было от Нерчинска до высокой власти.

— Постойте, — сказал тут Питовранов, слушавший во все уши. — Коли ваши родители успели до восстания десять лет прожить в Америке, выходит, они были уже немолоды. У вас, верно, есть старшие братья или сестры?

— Никого. Я первый и единственный. Мать родила меня после семнадцати лет замужества, уже в Сибири. Она никогда не желала детей, у нее были более интересные занятия. Но отец стал хандрить, тосковать, и ей придумалось, что нужно дать ему смысл в жизни. Этом смыслом должен был стать я. Решила — и родила.

— Как это возможно? То семнадцать лет ничего, а то вдруг решила и родила? — спросил Мишель.

— Она была превосходный врач и хорошо знала, как управлять своим организмом.

Тут Лизетта, до сего момента помалкивавшая, перестала грызть крылышко каплуна и заинтересованно спросила:

— Чем ваша мамаша оберегалась? Или она, забрюхатевши, вытравливала?

Питовранов легонько стукнул нахалку по затылку, но Ларцев невозмутимо ответил:

— Полагаю, она пользовалась какими-нибудь травами. У нее была аптека с лекарствами собственного изготовления на все случаи.

После этого короткого отступления он продолжил свой рассказ.

На двенадцатом году сибирского житья средства от продажи поместья стали подходить к концу. Тогда госпожа Ларцева на время оставила супруга и маленького сына. Она совершила большое путешествие в Америку, где продала другое свое имение, хлопковую плантацию, и после годового отсутствия вернулась обратно в Нерчинск. Новых денег хватило аккурат до 1845 года, когда по истечении двадцатилетнего срока все выжившие «перворазрядники» были уже официально переведены с каторги на поселение.

Дмитрий Ларцев практическими материями не заботился. Он пристрастился к ботанике, собирал гербарии и увлеченно составлял атлас флоры Забайкальского края. Александра Ростиславовна мужа от его ученых занятий не отвлекала. Она лечила местных жителей, воспитывала сына, а когда американский капитал иссяк, изобрела другой источник дохода.

— Погодите-погодите, — вновь встрял с вопросом Мишель, которого все больше интересовал сам рассказчик. — А как она вас воспитывала?

— Обыкновенно, — пожал плечами Ларцев. — Закаливала холодом. Объясняла, как всё в природе устроено. Приучала не трусить и попусту не рисковать. Ценить пищу не за вкус, а за полезность. Преподавала нужные знания и навыки. Особенно медицинские. Вынуть пулю, вправить сломанную кость, зашить рану.

— О господи, — пробормотал Питовранов, вспомнивши свою тихую маменьку-попадью.

— Впрочем в тринадцать лет меня передали в обучение одному охотнику, — как ни в чем не бывало продолжил Адриан Дмитриевич, — и несколько лет я жил попеременно то на заимке, то дома. Но в тайге мне нравилось больше, потому что дома с утра до вечера меня учили математике, географии, физике, химии, механике, немецкому с французским. Английский-то я с рождения знаю. Родители на нем промеж собой разговаривали, мы ведь американские граждане.

Михаил Гаврилович только головой покрутил, вообразив себе компот, в котором варился сын ботаника-декабриста и эксцентричной барыньки.

— Стало быть, вы государственный крестьянин, американский гражданин, лекарь-самоучка, таежный охотник, беглый ссыльный — и кто еще?

— Мое главное занятие в другом, — сказал Ларцев, не заметив иронии.

И стал рассказывать такое интересное, что Питовранов больше уже не перебивал. Только один раз, уже после десерта, пододвинул Адриану Дмитриевичу коробку с сигарами.

— Не курю, — качнул тот головой. От коньяка тоже отказался.

Насытившаяся и от коньяка отнюдь не уклонившаяся Лизетта давно уже неотрывно смотрела на Ларцева своими круглыми кошачьими глазами. В ее головке шла какая-то своя работа.

— А с девушками вы водитесь? — спросила она.

— Если друг дружке понравимся, — серьезно ответил он.

Лизетта вздохнула.

— Это правильно. Я тоже, когда денег накоплю, буду любиться только с теми, кого обожаю.

Мишель ссадил ее с колена и выставил из кухни, чтоб не мешала.

Беседа длилась до самых сумерек. Время пролетело незаметно.

— Уже почти шесть! — спохватился Михаил Гаврилович. — Скоро будут Атос с Арамисом. Поедем ужинать.

— Мы же только что поели?

— То обед, а то ужин, — удивился Питовранов. — Едемте с нами, я вас познакомлю с приятелями. Вы друг другу понравитесь.

— Я не могу столько есть.

— Ну и не ешьте. Мы собираемся в «Красный Кабачок». Там музыка, весело. Посмотрите на петербургскую публику. Что вам взаперти сидеть?

Они зашли в нумер, где Мишель поменял дневной сюртук на вечерний. Переоделся в обычную одежду и Ларцев, отчего сразу перестал являть собой оригинальную фигуру. Стал просто длинный, тощий юнец в широком, мешковатом сюртуке, с не по-столичному обветренной физиономией и странной точкой посреди лба.

Воронцов с Ворониным, уже ждавшие на улице в коляске, на мальчишку едва взглянули. Он их ничем не заинтересовал, а только раздосадовал. Благовоспитанный Эжен хоть вежливо поклонился, а Вика буркнул:

— Черт бы тебя драл, Мишель, как это некстати!

— Что это вы оба чудные какие-то? — спросил Питовранов. — Случилось что-нибудь?

— Случилось…

Рокировка

Таинственный разговор между Атосом и Арамисом на выходе из бильярдной — о некоей Корнелии и ее странной записке — требует разъяснения.

Устраивая перед смертью благополучие единственного сына, сенатор Воронцов позаботился не только о его служебной будущности, но не забыл и о семейном счастье — присмотрел хорошую невесту да взял с безотказного Евгения Николаевича слово исполнить последнюю волю умирающего.

Дочь лицейского приятеля старого графа, Льва Карловича Дорфа, к тому времени уже покойного, была девушка небогатая, но замечательно умная и твердая. Именно такая супруга, по убеждению сенатора, и требовалась витающему в облаках Эжену, который, будучи предоставлен сам себе, скорее всего избрал бы спутницу, вряд ли ему полезную.

Корнелия Львовна обладала исключительными достоинствами. Поначалу Атос стал бывать у нее единственно по долгу сыновнего послушания, но скоро полюбил барышню всей душой, а еще больше влюбился в дом.

Дело в том, что девиц Дорф было две — еще Лидия Львовна, сестра будущей невесты Эжена, существо тоже притягательное, хоть в совсем другом роде.

По внешности они были совершенно одно лицо, поскольку родились на свет одна через десять минут после другой: стройные и белокожие брюнетки с крупноватым носом и широковатым ртом, то есть отнюдь не красавицы, но очень, очень привлекательные. При этом спутать Лидию с Корнелией было невозможно, слишком уж они были разные, прямо с колыбели. Когда первая лежала смирно и только плакала или улыбалась, вторая все время пыталась приподняться, ухватиться за перильца и даже вовсе вылезти. С годами это различие темпераментов только усугубилось.

Старшая, Корнелия, была пугающе умна, остра на язык, любительница во всем предводительствовать. Младшая покоряла милотой и девичьей беззащитностью. Корнелию она во всем слушалась, почти боготворила, та же в ответ оберегала ее от всех волнений и неприятностей.

Неудивительно, что отец Эжена остановил выбор на Корнелии Львовне, угадав, что она будет покровительствовать и над мужем. Молодому идеалисту подобная защитница придется кстати.

Как уже было сказано, Евгению Николаевичу очень нравились обе сестры. У них дома он чувствовал себя, как в элизиуме. Корнелия занимала его увлекательной беседой, Лидия волшебно играла на фортепиано — у нее было удивительно нежное, мягкое касание, а иногда сестры пели на два голоса, сопрано и меццо. От этого дуэта сердце приходило в трепет.

Однажды, когда Эжен делился с Ворониным своими восторгами, тот возьми и скажи:

— А не жирно тебе будет одному двух сирен? Не жадничай, поделись с товарищем. Судя по твоим рассказам, Лидия Львовна совершенно в моем вкусе.

И они стали бывать у сестер Дорф вместе. Арамис не скрывал от товарища, что охотно женился бы на младшей — для него это была бы блестящая партия, да и девушка ему очень нравилась. Она не могла не нравиться. Между собой друзья называли барышень Дорф «лас-эрманитас» — из-за черных волос и из-за мастерства, с которым те исполняли андалусийские песни.

Вечера проходили невинно. Ни романтических ухаживаний, ни флирта, ни, упаси боже, вольностей. Разве что иногда перехватывался взгляд украдкой, притом вовсе необязательно в предсказуемом направлении. Случалось, что Корнелия ловила на себе особенный взгляд Воронина, а Лидия — взгляд Воронцова. Впрочем, бывало и наоборот. Взоры наискосок в этом па-де-катр были самым обычным делом, иногда воздух в гостиной прямо звенел от внутреннего напряжения, но общий тон выдерживался самый чинный. Лидия Львовна тихо играла ноктюрны, Корнелия Львовна вела с мужчинами одновременную игру на двух шахматных досках и неизменно обыгрывала обоих.

Атос с Арамисом не торопили событий. Первый — по деликатности, второй — по знанию психологии. Виктор Аполлонович скоро сообразил, что инициативу проявлять нельзя — Корнелия этого не потерпит. Любая атака со стороны мужского пола будет отбита картечью и штыками, с тяжелыми и возможно даже невосполнимыми потерями. Решительная барышня сама решит, когда созреет время для объяснения.

Вот почему друзей так взволновала записка от нее с приглашением явиться в неурочный час.

* * *

Воронцов зря боялся, что начальник в такой день его не отпустит. Узнав, в чем дело, Константин Николаевич немедленно велел адъютанту отправляться на объяснение и пожелал удачи, а взамен потребовал завтра же явиться к великокняжеской чете в Стрельню и в подробностях всё рассказать. Юная супруга его высочества Александра Саксен-Альтенбургская (домашнее прозвище Санни) ужасно любила истории про ухаживания и сватовство.

Ровно в полдень кавалеры явились в особнячок на Кирочной. Первый сюрприз и явное свидетельство того, что разговор предстоит необычный, заключался в том, что Корнелия Львовна принимала их в одиночестве, а на вопрос о сестре загадочно ответила, что та у себя в комнате и, может быть, спустится позже.

Сели пить кофей, но к чашкам никто не прикасался. Минуту висело нервное молчание. Впрочем, нервничали только мужчины. Барышня, судя по ее чуть насмешливым черным глазам, кажется, получала от паузы удовольствие.

Потом она произнесла небольшую речь совершенно поразительного содержания.

— Господа, я долго изучала вас и должна сказать, что вы оба мне — нам — очень нравитесь, но…

Снова возникла пауза, после «но» весьма зловещая.

— …Но ваши матримониальные планы нехороши. Вы ведь, Евгений Николаевич, как говорится среди мужчин, нацелились на меня, а Виктор Аполлонович — на Лиду? Так вот — этому не бывать.

Приятели в тоске и смятении переглянулись. В следующую минуту их лица переменили выражение — у обоих приоткрылись рты, потому что Корнелия Львовна сказала:

— Вместо этого предлагаю сделать рокировку. Пускай Виктор Аполлонович сделает предложение мне, а вы, Евгений Николаевич, — Лиде. Молчите и слушайте, — повелительно молвила она, когда мужчины дернулись. — Я долго думала об этом. Мы с вами, Эжен, будем плохой парой. Вы человек одноцветный, прямой, взыскующий света и правды. Карьера, блеск, положение для вас пустой звук. Я же честолюбива и предприимчива. Я могу помочь своему спутнику достичь больших высот. Зачем же мне зарывать свои таланты? Иное дело господин Воронин. — Удивительная барышня повернулась к Арамису. — Мы с вами одного поля ягоды и очень пригодимся друг другу. На что вам ангельская Лида? Ни умного совета, ни поддержки в рискованном начинании вам от нее не будет, только нежность и преданность. Такая ли жена вам нужна? Вот для Евгения Николаевича она будет в самый раз. Они составят счастье друг друга и проживут век душа в душу.

Завершилась поразительная речь вопросом, обращенным к Воронину:

— Что вы на это скажете?

— Я не смел об этом и мечтать, — быстро ответил Вика, но посмотрел при этом на Эжена. Это было очень умнó. Барышне понравилась скорость ответа, другу — взгляд, означавший: «Впрочем всё будет зависеть от тебя».

— А вы? — повернулась шахматистка к Воронцову.

Тот, как всегда, сказал правду:

— Я совершенно ошеломлен…

«А как же последняя воля моего отца?» — хотел продолжить он, но вдруг подумал, что в присутствии Корнелии Львовны, под ее острым взглядом, под обстрелом ее колких вопросов иногда чувствовал себя растерянным, а с Лидией Львовной всегда оттаивал душой и испытывал сладостную приятность. Еще он представил, как каждый вечер она будет только для него играть Шопена и Шуберта, а утром, просыпаясь, он увидит рядом с собой ее милое, свежее личико. Эта последняя мысль подействовала на Евгения Николаевича опьяняюще, но развить ее он себе не позволил.

— Но… но угодно ли будет Лидии Львовне рассматривать меня в качестве… возможной партии? — пролепетал он.

— Угодно, угодно, — засмеялась Корнелия. — Виктора Аполлоновича она немного побаивается, а с вами ей хорошо. Пойду ее позову, а то она, бедняжка, мечется у себя в комнате… Только вот еще что, Эжен. Вы возьмете мою сестру без приданого?

— Что? — удивился Атос и поспешно воскликнул: — Разумеется! Это не имеет никакого значения.

— Дело в том, что вы и так состоятельны, а у Вики ничего кроме жалованья нет, — объяснила она, впервые назвав Воронина уменьшительным именем. — Поэтому наш дом и родовое имение отойдут ко мне, а то надо ведь нам где-то жить. Лидия с этим согласна.

«Я счастливейший из смертных, — подумал тут Арамис в несвойственной ему восторженной манере. — И, оказывается, я ужасно ее люблю, просто раньше не догадывался об этом».

Потом они сидели уже вчетвером, но расселись по-новому: Корнелия и Воронин с одной стороны стола, Эжен и Лидия — с другой. Двое последних были пунцовые, потому что Атос под столом взял невесту за мягкие пальчики, те ответили нежным пожатием и не сделали попытки высвободиться.

Говорила в основном Корнелия Львовна. Про то, что со свадьбой тянуть незачем и лучше отпраздновать двойную, поскольку оно и веселее, и не так накладно. Еще про то, что летом они все вместе будут попеременно жить то в воронцовском Приятном, то в дорфовской Щегловке. И учителей для будущих детей тоже будут нанимать совместно, для единой учебной программы. Видно было, что она всё продумала заранее, на годы вперед.

— Очень жаль, что миром не правят женщины, — шепнул Вика другу, когда сестры пересели к фортепиано.

Заспинник и подрукавник

Вот почему счастливые женихи совсем не обрадовались чужому человеку. Их намерение было отметить великое событие втроем с Мишелем. Посторонний тут был ни к чему.

— Отделайся от своего провинциала, — шепотом потребовал Воронин.

— Не могу, он у меня поселился. Да ты увидишь, он парень занятный.

— Тогда пусть лезет на козлы. Сзади вчетвером все равно тесно.

Расселись, поехали.

Услышав сногсшибательную новость, Питовранов горько сказал:

— Бросаете меня, иуды. Это у вас называется «все за одного»?

— Если бы сестер было трое… — развел руками Воронцов.

— Погодите, — оживился Вика. — У них, кажется, есть еще какая-то кузина. Я расспрошу про нее мою Корнелию.

— А я — мою Лиду.

И оба заулыбались.

— Тьфу! — плюнул Мишель. — Коты над сметаной! К черту кузину. Женитьба не для меня. — И укорил, но уже без особенной горечи: — Эх вы, заговорщики. Таились от товарища…

Арамис стукнул его по плечу:

— Ладно тебе, не порти нам праздник. Мы с Эженом в настроении кутнуть. Угощаем.

— Но заказывать вино и кушанья буду я, — поставил условие Михаил Гаврилович, получил на то согласие и повеселел. — Ладно, рассказывайте про ваши котовские похождения.

Путь был неблизкий, на Петергофскую дорогу. Гименеевы избранники успели не спеша, в подробностях поведать другу о своих визитах к прекрасным «эрманас» и о том, как чудесно завершилась осада сей Ла-Рошели. Говорили они, дополняя и перебивая друг друга, но при этом вполголоса, поглядывая на прямую спину нового питоврановского знакомого. Впрочем Ларцев, кажется, не прислушивался. Он лишь поворачивал голову вправо и влево, наблюдая, как по мере приближения к окраине питерские дома перестают тесниться друг к дружке, становятся меньше ростом и меняют каменные стены на деревянные.

Наконец город остался позади, и стало видно, что зима сдалась еще не полностью. Дружная оттепель в начале марта растопила снег на петербургских улицах, на полях же он лежал серо-белыми островками там и сям, в низинах повсюду блестела талая вода, к вечеру прихваченная ледком.

Ехали в популярное у столичной публики заведение «Красный Кабачок», где можно было не только славно поесть, но и, как это называлось, «расстегнуть воротнички». Женщин здесь не бывало — за исключением тех, при которых можно расстегнуть не только воротнички. В «Красном Кабачке» не просто ужинали, а именно что кутили, шумно и безоглядно. Играли в карты, отплясывали цыганочку, рукоплескали отменному, хоть и несколько вульгарному дивертисменту.

— Приехали, — объявил извозчик, оборачиваясь к седокам.

Коляска, однако, остановилась не подле трактира, а на шоссе, откуда до места было еще шагов триста по проселку.

— Дальше не проехать. Там лужа разлилась что твое море. Видите, все наши тута ждут.

У обочины вытянулась вереница пролеток, троек и карет.

— Вдоль погоста ступайте, там тропочка, — показал возница на ограду большого кладбища, именуемого Красненьким.

— Это долго будет, — прикинул Питовранов. — Срежем напрямую, через могилы.

Извозчик, видно, часто здесь бывавший, сказал:

— И не думайте. Там нынче никто не ходит. Потому — шалят.

— Кто шалит?

— Говорят, Тяпа сотоварищи.

— Какой еще Тяпа?

— Каторжник беглый. Топором по голове тяпает. Некоторые, кто погостом шли, пропали вчистую, и не сыскал никто.

— Ничего, — отмахнулся Портос. — Мы, брат, тоже шалуны. Закутайся в свой тулуп и дрыхни. Раньше полуночи не вернемся.

Пошли кладбищем. Уже почти стемнело. Вокруг надгробий чернела вода, но посыпанная щебнем центральная дорожка была суха, камешки пронзительно скрипели под шагами.

Макаберная обстановка нисколько не омрачала настроение приятелей, готовившихся весело провести время. Михаил Гаврилович был шумен. Громко и фальшиво распевал: «Знать судил мне рок с могилой обвенчаться молодцу» да покрикивал на Ларцева, чтоб не отставал — тот всё читал надписи на памятниках.

Пересекли вместилище скорби без приключений. Если какие разбойники тут и таились, то все попрятались.

Перелезли через невысокую ограду у пустыря, на противоположном конце которого светились окна большого двухэтажного дома с верандой и мезонином. В последнем вечернем свете переливалась золотистыми блестками гигантская лужища.

— «Обитель тихая у края светлых вод!» — прочувствованно воскликнул Мишель, хотя тихой обитель назвать было трудно — оттуда доносились визги цыганской скрипки и звук множества голосов.

В переднем покое, где гости скидывали на руки расторопным служителям верхнюю одежду, висел украшенный бумажными розами портрет легендарной владелицы заведения Луизы Кессених, недавно скончавшейся в почтенном возрасте. С картины грозно глядела носатая старуха в чепце, но с медалями на груди. Фрау Кессених была немецкой кавалерист-девицей иудейского происхождения — уланским вахмистром, героиней наполеоновских войн. «Красным Кабачком» она управляла, сочетая еврейскую расчетливость с военной дисциплиной, и поставила дело на столь крепкую основу, что оно продолжало процветать и после смерти хозяйки.

Питовранов сделал гаргантюанский заказ, начав с устриц и закончив оранжерейной клубникой под коньячным льдом, а шампанское велел открыть на кухне и дать ему двадцать минут «выветриться», ибо излишек газа мешает оценить букет.

— Послушайте пока, чем промышляет господин Ларцев, — сказал он приятелям. — В салонах такого не расскажут. Прошу вас, Адриан Дмитриевич. С того места, как у вашей матушки закончились средства. — И пояснил Воронцову с Ворониным: — Семья попала в Сибирь по делу двадцать пятого года.

Евгений Николаевич, относившийся к декабристам с благоговением, почтительно наклонил голову. Виктор Аполлонович пожал плечами — он придерживался убеждения, что восстание на Сенатской площади было огромной глупостью, повлекшей за собой множество бед. Однако после такого предисловия слушали оба очень внимательно.

— Моя мать придумала, что нужно ветвить Тракт, — начал Ларцев, но увидел по лицам, что сказал непонятно. — Московско-Сибирский Тракт, его еще называют Большим или Великим, потому что он — единственная артерия, соединяющая запад и далекий восток России. Эта дорога тянется от Москвы до Верхнеудинска, а оттуда разделяется на две ветки. Одна идет на Нерчинск, другая на Кяхту, к китайской границе. И всё, никаких других ответвлений, вокруг только тайга. Матушка основала компанию, которая стала прокладывать дороги к окрестным населенным пунктам. Завела четыре артели лесорубов, две артели землекопов и еще одну паромщиков — налаживать речные переправы. Деньги собирала с жителей того места, куда тянула дорогу. Им же выгодно. Я начал с шестнадцати лет, перебывал на всех работах. Рубил просеки, корчевал пни, делал насыпи, рыл канавы, ставил мосты и прочее. Потом поднялся в десятники, далее — в счетоводы. Наконец, стал подрядчиком, провел три трассы от начала до конца, семьсот верст. И пришел к выводу, что грунтовые коммуникации для российского климата невыгодны. Осенью и весной, как ни трамбуй, всё раскисает. Зимой заваливает снегом. Да и летом движение слишком медленное. Необходимы рельсы, паровая тяга. Я выписал все имеющиеся книги про железные дороги. Мои герои — Стефенсон, Брунель и Гуч.

— Стефенсона знаю, он изобрел паровоз, — сказал Воронин. — А остальные двое кто?

Ларцев очень удивился — точно так же, как давеча Питовранов поразился, что сибиряк не слыхал об Александре Дюма.

— Вы не знаете Исамбарда Брунеля?! Того, что спроектировал тоннель под Темзой и был главным инженером «Грейт Вестерн Рейлвей»?! А Даниель Гуч — небывалый самородок. Он в двадцать лет стал суперинтендантом локомотивов! Я когда про это прочитал, мне тоже было двадцать лет. Думаю: у Гуча локомотивы, а у меня топоры с лопатами? Притом Англия не Россия. Там ни снегов, ни тысячеверстных расстояний. Но они кладут рельсы, а мы нет. Надо это и у нас поскорее наладить.

— У нас много что надо поскорее наладить, — едко заметил Воронин. — Вы полагаете, что нужнее всего рельсы?

— Нужнее всего рельсы, — подтвердил Ларцев. — Потому и статью написал.

— Так предприятием руководит ваша матушка? — мягко спросил Эжен, которому молодой человек понравился своей увлеченностью. — Замечательная, должно быть, особа.

— Нет, предприятием уже полтора года управляю я. После того, как погибли родители. Была гроза, молния ударила в паром. Убила всех, кто на нем был. И людей, и лошадей.

Сказано это было безо всякой чувствительности, просто как факт.

— Ах, какое несчастье! — воскликнул Воронцов. — Примите наши соболезнования.

— Тут нечему соболезновать, — отвечал Ларцев. — Моя мать в жизни боялась только того, что она помрет, а отец останется один. Или наоборот. Такой смерти она была бы рада: вместе, в единый миг, без страха и страданий.

— Да, от молнии — это красивая смерть, — признал склонный к романтизму Эжен.

Сибиряк, однако, с подобным суждением не согласился.

— Ничего красивого. Видал я убитых молнией — обугленные, как головешки. Правда, отца с матерью не нашли. Их река унесла. — И безо всякой паузы: — А где тут отхожее место?

Пока Ларцев отсутствовал, друзья его обсудили.

— Каков вам мой парень? — горделиво спросил Питовранов.

— Очень хорош, — признал Эжен.

Вика сказал:

— На мой вкус простоват и диковат. Но да, занятный.

Когда подали доведенное до правильной кондиции шампанское, Ларцев сначала отказался его пить, но Мишель сказал, что на кону два семейных счастья, и предложил брудершафт, отказываться от которого — смертельная обида. Обижать столичных людей, к тому же причастных к почтенному журналу, провинциал не решился и выпил первое в своей жизни вино.

Глядя на физиономию сосредоточенно прислушивающегося к себе юноши, Питовранов прыснул. Засмеялись и остальные.

— Ну, каковы ощущения? Как после первого поцелуя?

— Про это не знаю. У нас в Сибири обходятся без поцелуев, — медленно произнес Ларцев. — А ощущение странное. Будто щекотка в мозгу. И хочется сделать что-нибудь, чего я никогда не делаю.

Признание было встречено взрывом еще более веселого смеха. Трое мушкетеров резво опрокинули и по второму бокалу, и по третьему, но Адриан Дмитриевич больше ничего не пил и к закускам не прикасался, лишь прислушивался к разговору, да поглядывал вокруг своими прищуренными немигающими глазами. Время от времени мотал головой и хватался за виски, словно пытался поймать колобродящий внутри дурман.

На третьей бутылке у Эжена начал заплетаться язык. Граф всегда пьянел быстрее приятелей, а нынче от счастья захмелел вдвойне. Он потребовал, чтобы выпили за Лидию Львовну, позабыв, что такой тост уже был.

Приятели спорить не стали, выпили. Но тогда для восстановления справедливости пришлось снова поднимать бокалы за Корнелию Львовну. Мишель попробовал соблазнить Ларцева тостом за рельсы и паровозы, но тот только икнул.

Скоро пришлось перейти на крик, потому что оркестр заиграл мазурку, и по паркету заскакали, затопотали веселые пары.

В перерывах между танцами на сцене показывали дивертисмент.

Сначала подозрительно курносый индус глотал языки пламени. Потом началось представление «Новый Вильгельм Телль». Человек с большими усами и мохнатыми бровями стал кидать ножи в деву, наряженную пажом. Публика смотрела внимательно — не столько на втыкающиеся в деревянный щит ножи, сколько на пышные формы девы, затянутой в тонкое трико.

— Я бы такой тоже закинул, — мечтательно сказал Михаил Гаврилович.

— После тоста о Лидии Львовне попрошу от подобных реплик вз…воздержаться, — запротестовал Воронцов, не сразу справившись с трудным словом.

Вдруг ударила барабанная дробь. Дева завизжала, закрыла ладонями глаза. Новый Вильгельм Телль торжественно водрузил ей на темя яблоко, отступил на десять шагов и, зловеще гримасничая, вынул из-за пояса большой дуэльный пистолет.

Барабан умолк. Зрители заинтересованно притихли.

Ба-бах! Слегка качнулась люстра над сценой. Стрелок переосторожничал — пуля ударила в щит на вершок выше яблока.

Пока Вильгельм Телль перезаряжал свое оружие, снова зарокотал барабан. Дева стояла неподвижно, воздев очи к потолку и молитвенно сложив руки.

— А смешно будет, если усатый влепит этой шалаве заряд прямо в лоб, — заметил жестокосердный Арамис.

— После тоста о Лидии Львовне попрошу от подобных реплик воз-дер-жаться, — повторил Эжен. Его голова клонилась на грудь.

Вдруг оба подпрыгнули, а Мишель уронил с вилки соленый рыжик.

Прямо над столом полыхнула вспышка и прокатился грохот.

Это Адриан Дмитриевич выпалил из маленького пистолета, неизвестно откуда появившегося в его руке.

Яблоко слетело с головы актерки, в зале закричали и завизжали. Выстрел был поразительный, по меньшей мере с двадцати пяти шагов.

— Ты свихнулся?! — заорал оглушенный Питовранов.

— Откуда у тебя пистолет? — спросил Воронин.

Воронцов же ничего не сказал, потому что не очень доверял своему зрению. Он видел не одного, а двух Ларцевых.

Адриан Дмитриевич ответил сначала Вике:

— Пистолет у меня всегда в кобуре на спине. Он называется «заспинник». Видите?

Встал и повернулся, показывая прорезь посередине широкого сюртука.

— Браво! Козырной выстрел! — закричали в зале, многие зааплодировали.

Ларцев немного покачнулся.

— Да, — обратился он теперь к Мишелю. — Думаю, я немного свихнулся. Это от вина. Вдруг ужасно захотелось выстрелить. И я выстрелил.

— Но ты же мог ее убить!

— Никак не мог. Я с такого расстояния по прыгающей белке попадаю.

Он посмотрел на хлопающую публику и нахмурился.

— Я выйду…

И пошел вон из зала, провожаемый криками.

— Мда, — качнул головой Арамис. — Я ошибся. Он не диковат, а самый настоящий дикарь.

Вернулся Ларцев нескоро, с мокрыми волосами и бледной физиономией, но совершенно трезвый.

— Даю в вашем присутствии честное слово, что больше никогда в жизни не притронусь к вину.

— А я притронусь. Прямо сейчас, — сказал на это граф и тут же исполнил свое намерение.

* * *

Ко времени, когда друзья собрались уходить, Воронцов уже не стоял на ногах. Его попробовали вести, но не получилось. Евгений Николаевич не противился и даже ласково всем улыбался, но решительно не желал сделать ни единого шага, а выражал явное намерение прилечь где-нибудь, хоть бы даже на полу, и уснуть.

— Придется тащить его сиятельство на руках, — вздохнул Портос. — Будем меняться. Берите его. Я пойду впереди, надо же светить.

Уходящим гостям давали стеклянный фонарь со свечой, который потом надо было оставить на стоянке для экипажей. Правда, ночь выдалась ясная. Светило почти не пряталось за облаками. Монументальная лужа сияла и переливалась, будто парчовая риза.

Идти решили снова кладбищем. Тащить его сиятельство в обход лужи было далеко и лень.

Через ограду бесчувственное тело перекинули попросту, без церемоний, благо с той стороны находился недотаявший сугроб. Подобрали, понесли за руки и за ноги. Голова побалтывалась туда-сюда, но блаженному сну Эжена это не мешало.

Питовранов после шести бутылок шампанского пребывал в игривом настроении. Припомнив, как отпевал покойников родитель, Мишель покачивал фонарем, словно кадилом, и гнусаво тянул: «Помози новопреставленному рабу Твоему Евгению прейти страшный и неведомый оный путь…». В самых трогательных местах поворачивался к новопреставленному рабу Евгению и шел спиной вперед.

Кряхтевшие от тяжести Вика с Адрианом были согнуты в три погибели, поэтому толком не разглядели, что произошло. Но молитвословие оборвалось, раздался сочный треск, фонарь отлетел в сторону и погас. Рухнул и Питовранов. Повалился ничком, застыл.

— Ты что, споткнулся? — распрямился Воронин и вдруг разжал руки. То же сделал и Ларцев.

Евгений Николаевич бухнулся на дорожку, недовольно буркнул что-то, но не проснулся.

Вместо Мишеля впереди стоял кто-то широкий, приземистый, в полушубке. Помахивал топором. Должно быть, выскочил из-за куста и с размаху ударил Питовранова обухом по затылку. Рядом появился еще один силуэт. Потом третий. Четвертый.

— Чё встали? — сипло сказал тот, что с топором. — Валите их. После в воду кинем.

— Господин Тяпа, я полагаю? — спросил Виктор Аполлонович, стараясь, чтоб не задрожал голос. — Вам ведь нужны деньги? Берите и уходите, а валить нас необязательно.

Предполагаемый Тяпа ничего не ответил, неторопливо двинулся к Воронину, отводя руку с топором назад. Остальные — тоже молча — стали заходить справа и слева.

— Зря ты, Адриан, разрядил свой заспинник, — тоскливо произнес Вика, пятясь. — Он бы сейчас весьма пригодился.

Ларцев остался там, где был.

— Ничего, — сказал он. — У меня еще подрукавник есть.

И выдернул что-то из рукава. Луна уронила искру на тонкое, длинное лезвие.

— Эвона ты как… — прохрипел Тяпа и скакнул к Ларцеву.

Но оказалось, что сибиряк умеет прыгать еще проворней. Топор со свистом рассек пустой воздух, а Ларцев выкинул вперед руку и воткнул бандиту клинок прямо в глаз, по самую рукоятку. Тут же выдернул, пригнулся, налетел на другого разбойника, всадил ему нож ниже подбородка да с силой толкнул в грудь.

Развернулся к двум остальным, но те связываться с быстрым, как рысь, противником не стали, а кинулись прочь — напролом, продираясь через кладбищенские заросли и перепрыгивая через могилы.

Вика застыл в полном остолбенении. У него отвисла челюсть и никак не желала вернуться на место, будто задеревенела. Всё произошло с какой-то сверхъестественной быстротой.

Ларцев же нагнулся над Мишелем, снял с него шапку, осторожно ощупал голову.

Раздался стон.

— Удивительно, — сказал Адриан Дмитриевич. — Какова толщина черепных костей! От такого удара только шишка.

Голос был всегдашний, без каких-либо признаков волнения.

Питовранов зашевелился, сел, потер глаза. С недоумением уставился на два трупа — у одного вместо левого глаза булькающая черной жижей яма, у другого из-под бороды толчками пульсирует кровь.

— Кто это? — пролепетал Михаил Гаврилович. — И почему так болит голова?

— Голова болит от шишки, — объяснил Вика. — Вон тот, без глаза, — каторжник Тяпа. Он тебя тяпнул топором по голове. А Тяпу, в свою очередь, прикончил твой постоялец. И второго — тоже.

— Как прикончил? — тупо спросил Питовранов. — Совсем? Насмерть?

— Да. С удивительной легкостью. Чик, чик — и готово.

Они понаблюдали, как Ларцев втыкает окровавленный клинок в землю, потом тщательно вытирает лезвие об одежду мертвеца и аккуратно сует нож в рукавный чехол.

— Вы чего так смотрите? — спросил он, заметив, с каким выражением уставились на него приятели.

— Ты только что убил двух человек, и как с гуся вода. Это, хм, странно, — кашлянув, пробормотал Мишель.

Брови молодого человека озадаченно приподнялись.

— Что ж странного? В природе все время кто-то кого-то убивает, чтобы сожрать или защититься.

— Жрать Тяпу мы, пожалуй, не будем, — сказал Виктор Аполлонович, который вдруг ощутил невероятное наслаждение жизнью: и луной, и ночной свежестью, и даже промокшими штиблетами. — А ты, Мишель, чем изображать гуманиста, лучше скажи Адриану спасибо. Если бы не он, нас бы укокошили и кинули в воду. Вставай, хватит разлеживаться. Можешь стоять?

— Вроде могу, — пропыхтел Питовранов, поднимаясь. — Черт, башка болит…

— Это потому что ты живой, — сиял улыбкой Вика. — У мертвецов башка не болит.

Тут открыл глаза граф де ля Фер, счастливо пропустивший всё нехорошее приключение.

— Почему я лежу на земле? Мне холодно, — пожаловался он.

— Знаете, что я вам скажу? — всё радовался чудесному спасению Вика. — По-моему, наша троица обзавелась тем, кого ей недоставало.

— Кем? — заозирался Эжен.

Мишель тоже захлопал глазами. После удара по голове он соображал неважно.

— Д’Артаньяном. Дай пожать твою руку, забайкальский гасконец. Знай, что шевалье д’Эрбле твой вечный должник.

— Кто? — переспросил Ларцев.

Где-то в глубине кладбища сердито закричал ночной ворон, словно ревнуя своих собратьев — Воронина, Воронцова и Питовранова — к чужаку.

О счастье и ненависти

На следующий день мушкетеры не пошли на службу. У Мишеля и Эжена, хоть и по разным причинам, болела голова. Вика же, проникшийся горячей дружбой к Ларцеву, показывал своему спасителю разные столичные достопримечательности. Сибиряка больше всего заинтересовали Николаевский вокзал и паровозное депо — в последнем Адриан Дмитриевич проторчал часа три, весь перепачкался тормозной смазкой и угольной пылью.

К вечеру все поехали к Константину Николаевичу. Великий князь, собственно, вызвал к себе только Воронцова, напомнив о вчерашнем обещании, но отправились вчетвером. Воронин — потому что тоже угодил в женихи; Питовранов — потому что считался в доме у его высочества своим человеком; Ларцева нельзя было не взять, так как самое выдающееся событие вчерашнего дня произошло при его участии. Адриан Дмитриевич поупирался, сказав, что лучше посидит над приобретенным в городе «Атласом новейших локомотивов», но юного героя соблазнили перспективой завербовать царского сына в число железнодорожных энтузиастов.

Ехать надо было не в Мраморный дворец, где великокняжеская семья обитала, будучи в Петербурге, а в загородную резиденцию, в Стрельну. Ее высочество Александра Иосифовна вне светского сезона предпочитала жить на просторе — а сезон из-за разразившейся войны объявили закрытым.

Покатили по той же Петергофской дороге, что давеча, но верст на десять дальше «Красного Кабачка». Когда проезжали мимо погоста, едва не ставшего для приятелей последним пристанищем, Михаил Гаврилович передернулся, а Виктору Аполлоновичу показалось, будто у него по спине рассыпалась ледяная крошка.

Разговор и без того был мрачный.

Как и ожидалось, вслед за Лондоном войну объявил Париж. Мощная французская армия, закаленная в африканских боях и оснащенная винтовыми ружьями, да в сочетании с британским флотом, да с турецкими полчищами делала положение России безнадежным, однако русская столица весь день ликовала. Ходили толпы с флагами, распевали «Боже царя храни», скандировали воинственное.

— Толпа тупа, как стадо баранов, — угрюмо цедил Арамис. — С нею можно делать всё, что угодно. Хоть на бойню под мясницкие топоры гони — пойдет и даже побежит, притом с радостным блеяньем.

— Когда население не народ, а стадо, по-иному не бывает, — заступался за соотечественников Атос. — Вот почему главная задача образованного общества — развивать умы и чувства. Ежели Россия будет населена не баранами, а личностями, их никуда гуртом не погонишь.

— Чтобы скоты превратились в личностей, надо сначала вывести людей на верную дорогу. Это то, что может и обязано сделать правительство, когда Упырь наконец сдохнет, — гнул свою линию Воронин, но за поддержкой обратился к новому другу: — Вот скажи, Адриан, куда разгонится паровоз с вагонами, если поддать пара?

— Туда, куда проложены рельсы.

— Вот видите! Он меня понимает! — обрадовался Виктор Аполлонович. — Мы должны проложить рельсы из точки А в точку Б, а дальше всё покатится само собой.

— Скорей бы уж, — проворчал Питовранов. — А то мы только болтаем, болтаем…

Вика быстро взглянул на толстяка, открыл рот что-то сказать, но передумал.

Пролетка въехала в ажурные ворота большого парка, повернула к Константиновскому дворцу, названному так в честь другого Константина, дяди нынешнего владельца. Вся середина парка была устроена в согласии с французским садовым искусством: прямые аллеи, стриженые кусты, геометрические газоны и клумбы. Летом всё это выглядело очень нарядно, но во второй половине марта лучше смотрелся английский парк, окружавший регулярный жардинаж с обеих сторон. Ели, дубы и вязы, росшие как бы сами собой, хотя на самом деле по строгому плану, покачивали ветвями на весеннем ветру, придавая перспективе некоторую живость.

Огромный дворец сиял свежевыкрашенным желто-белым фасадом. Совсем недавно здание перестроили и редекорировали для великокняжеской семьи, в соответствии со вкусами молодой хозяйки. Скучноватая громада украсилась кокетливыми балкончиками, на ажурной верхней площадке появился семафор, с помощью которого Александра Иосифовна, заскучав, могла слать депеши обожаемому супругу в Адмиралтейство и получать нежные ответы.

Главным украшением величественного палаццо являлась превосходная терраса на колоннах, с видом на пруды, на оба парка, французский и английский, а также на морской горизонт.

Правда, управлялось чудесное владение из рук вон плохо. Многочисленная челядь ленилась, за чистотой не следила, лакеи и горничные ходили в затрапезе — двадцатитрехлетняя хозяйка всего этого не замечала. Лишь во вторник начиналось лихорадочное движение: слуги сметали метелками пыль, надраивали полы, протирали стеклянные поверхности. Но происходило это лишь с «морской», парадной половины дворца. Дело в том, что каждую среду к сыну и невестке непременно приезжал император — пить чай. Непорядка и нечистоты его величество не любил. Главный день недели в Стрельне почтительно именовался «Лё Меркреди», «Среда». Французское слово без запинки выговаривала вся прислуга, даже «канареечный мальчик», в обязанность которого входило кормить и поить дворцовых птичек.

Среда была днем чинным и степенным. Ровно в пять прибывал государь, сопровождаемый лейб-казаками. Навещал в детской внуков, делал им «козу» своими длинными костлявыми пальцами, потом следовал на чудесную террасу пить чай. Стол накрывали внутри только при температуре ниже десяти градусов или при сильном дожде. Если всего лишь накрапывало и было, скажем, плюс одиннадцать, отец и сын сидели в одних мундирах, прямые как палки, пренебрегая погодными условиями. Царь любил спартанство. Кутаться в шаль и сидеть под зонтиком дозволялось только ее высочеству. Кроткая Санни безропотно терпела еженедельные мучения. Она до дрожи боялась сурового тестя, хотя тот никогда ее не бранил и всегда взирал на невестку с умилением. Она полностью отвечала представлениям императора об идеальной жене: была мила, трогательно беззащитна, первой никогда не заговаривала и исправно рожала. После того, как Николай Павлович уезжал (это происходило в шесть часов двадцать пять минут), великая княгиня преображалась: вприпрыжку скакала по комнатам и весело визжала, это в семье называлось — почему-то по-польски — «Jazda Tatarska», «татарская конница». Но государь, разумеется, не догадывался, что тихая Александра Иосифовна способна на такое неподобство.

Нынче был вторник, но, к удивлению мушкетеров, во дворце было тихо и сонно. На стеклах парадной анфилады золотилась пыль, подсвеченная предзакатным солнцем.

Лакей провел молодых людей в Зеленую Гостиную, где они застали августейшую чету за странным занятием. Их высочества стояли на четвереньках и что-то разглядывали под столом.

— Говорю тебе, здесь ничего нет! Фома неверующий! — сердито говорила Александра Иосифовна по-французски.

— Мои мушкетеры пришли, — выглянул из-под скатерти Константин Николаевич.

Он вылез, помог подняться супруге, хорошенькой румяной немочке. Всего месяц назад ее высочество родила третьего ребенка, но уже совершенно оправилась.

— У нас вчера был спиритический сеанс, стол ужасно скрипел и крутился, а этот скептик подозревает какой-то трюк. Скажите ему, господа, что мир духов существует! — потребовала Санни, прелестно дунув на свесившийся золотистый локон.

— Э, да вы не с Портосом, — удивился великий князь, увидев, что Воронцов и Воронин с кем-то незнакомым.

— Это Ларцев, считайте его нашим Д’Артаньяном. Только благодаря ему вы видите нас живыми, — сказал Вика. — Ах, какую мы расскажем вам историю!

— Что такое? — схватилась за сердце великая княгиня. — И где Мишель? Надеюсь, с моим медведем ничего не случилось?

— Он, как всегда, первым делом отправился выразить почтение вашему повару мсье Шомону. Вы же знаете, Мишель везде дружит с поварами. И любит заранее знать, какие подадут блюда. Но про приключение он говорить запретил. Боится, мы всё испортим. Нам дозволено рассказать только о сватовстве.

— Господи, это самое интересное! — захлопала в ладоши Санни. — Скорей садитесь. И ради бога ничего не упускайте!

Константин Николаевич смотрел на свою очаровательную жену с обожанием. Великий князь впервые увидел принцессу Александру во время поездки в Германию, когда ей было семнадцать, а ему девятнадцать, и тут же написал отцу: «Она или никто». Для сына российского императора брак с младшей дочерью малозначительного немецкого князька был незавидной партией. Государь соизволения не дал, но Константин умел быть упрямым и в конце концов своего добился. Получилась очень счастливая пара, наблюдать за которой было истинное удовольствие.

Слушая рассказ о двойном обручении, Санни ахала, задала тысячу вопросов, а в конце даже прослезилась. Расцеловала обоих женихов, пожелала им такой же чудесной жизни, «как у нас с Коко».

Тут явился Портос, и княгиня переключила внимание на него.

— Вы узнали, что будет на десерт? Мсье Шомон наотрез отказался мне говорить.

— Узнал, но не скажу, — ответил Питовранов, приложившись к ручке. — Он взял с меня честное слово. — Повернулся к приятелям. — Про Тяпу не рассказывали? Отлично. Публике сидеть тихо. Не перебивать. Можно ахать и охать.

Рассказчик он был превосходный. Собственно, это был даже не рассказ, а целое представление — с жестами, драматическими паузами и живыми картинами. Закончил Мишель свое повествование, лежа на ковре — изображал мертвого разбойника Тяпу.

— Хотела бы я всё это видеть собственными глазами! — прошептала потрясенная Санни. А великий князь крепко пожал Адриану Дмитриевичу руку.

— И вправду бравый гасконец. Даже имя похоже Адриан — Д’Артаньян. Кто вы? Откуда взялись?

Ларцев был предупрежден, что о самовольной отлучке из ссылки говорить не следует. Ответил, что он дорожный подрядчик, и сразу завел речь о Сибирском тракте, о необходимости железных дорог, о том, как можно было бы устроить и организовать это большое дело.

У Санни деликатно затрепетали точеные ноздри — ее высочество сражалась с зевотой.

Константин Николаевич любезно произнес:

— Великая мечта, великая. Нужно будет изучить ваш проект всерьез — после войны — разумеется, победоносной.

— «Разумеется победоносной»? — с вопросительной интонацией повторил Воронин. — Кажется, еще вчера вы оценивали перспективу иначе.

— Я всего лишь цитирую отца, — кисло молвил великий князь. — Я виделся с ним сегодня с глазу на глаз после Государственного Совета. Государь велел попросить прощения у Санни, что из-за неотложных дел пропустит «Лё Меркреди» (завтра ведь среда), но уже со следующей недели обычный порядок восстановится. Сказал: «Мы будем спокойно пить чай по средам, невзирая на войну, которая станет для русского оружия, разумеется, победоносной». Он и на совете говорил только о наступательных действиях. Вспоминал, как в четырнадцатом году казаки жгли костры на Елисейских Полях.

— Всё до такой степени плохо? — тихо спросил Виктор Аполлонович.

— Я этих ваших слов не слышал, — нахмурился его высочество.

С минуту все молчали, а когда заговорили вновь, то ни военной, ни железнодорожной темы больше не касались.

Беседой завладела Александра Иосифовна. Высказав свое видение того, как должна быть отпразднована двойная свадьба и куда лучше молодым отправиться в свадебное путешествие, великая княгиня похвасталась шалостями четырехлетнего Николаши, резвостью двухлетней Оленьки и аппетитом месячной Верочки, а потом принялась увлеченно описывать вчерашний спиритический сеанс.

В конце ужина торжественно подали десерт — обожаемое ее высочеством ромовое суфле, которого она не ела несколько месяцев из-за тяжести и послеродового нездоровья. Лейб-медик по секрету сообщил повару, что ограничение снимается, и Александре Иосифовне устроили сюрприз. Вся участвовавшая в заговоре прислуга собралась у дверей полюбоваться, как визжит и хлопает в ладоши великая княгиня.

Всплескивая руками, Санни перевернула чашку с кофеем и забрызгала пышный манжет. Это вдохновило ее на патриотическую идею. Статочное ли дело во время войны с Францией следовать французским модам? Чем вологодские кружева хуже нантских гипюров? Надо завтра же собрать свой круг и запустить новый обычай!

Теперь давил зевки и скрипел стулом Ларцев. Когда Воронцов, лучше всех разбиравшийся в этикете, посмотрел на часы и с сожалением заметил, что время уже позднее, Адриан Дмитриевич вскочил на ноги первым.

— Как тебе наша Анна Австрийская? — спросил его Питовранов, когда коляска выехала за ворота парка. Вздохнул, наткнувшись на непонимающий взгляд. — Придется тебе, Адриан, все-таки прочитать роман господина Дюма, коли уж ты связался с мушкетерами, иначе будет утомительно переводить тебе все наши шутки. Это мы так между собой называем нашего шефа: Анна Австрийская.

— Константин? Пустельга, — махнул рукой Ларцев.

Несколько фраппированный Эжен сухо сказал:

— Сколько я помню зоологию, пустельга — это степной сокол.

— Да, но мелкий и невысоко летающий. Охотится на мышей, большой добычи не возьмет, — уверенно молвил сибиряк.

Проспав героический подвиг новоявленного Д’Артаньяна, Воронцов относился к молодому человеку с меньшим восхищением, чем приятели, и потому начал раздражаться.

— Соколу монаршьей породы не нужно охотиться за добычей. Ему довольно задавать направление полета, подавать пример достойного поведения. Главное назначение верховной власти вообще только в том и состоит, чтобы олицетворять собой самое лучшее и высокое. На прочее есть министры.

— Так коли он невысоко летает, какой же это пример? — пожал плечами Ларцев.

— Я вижу, ты большой психолог! Поглядел на человека и сразу видишь его насквозь?

Непрекраснодушный Питовранов поддержал идеалиста:

— Климат общества зависит от верхов. Когда пригревает солнце, внизу тает снег, вылезают подснежники, появляются почки-листочки. Всё прет из земли само собой. Россия задубела от холода, а наш Коко — он солнечный, теплый.

— Что ты отмалчиваешься? — обернулся Эжен к Воронину.

Тот был хмур, ответил сквозь зубы:

— Я всё про Упыря думаю, не могу успокоиться. «Победоносная война»!.. — Лощеный Вика свирепо, по-площадному выругался. — «Обычный порядок»! «Спокойный чай по средам!». — Он задохнулся. — Ненавижу! Ничего не понял, ничему не научился! Утащит за собой на тот свет сто или двести тысяч живых душ, развалит, разорит страну. Потом не расхлебаем. — И вполголоса прибавил: — Если только не сыщутся…

— Кто? — наклонился к нему Эжен. — Кто сыщется?

— Никто, — буркнул Вика и вконец разозлился: — Давайте помолчим, а? Заразились у дурочки Санни болтливостью и бубубу, бубубу!

После этого взрыва разговор, конечно, прервался. В Петербург возвращались молча.

Первым высадили Воронцова, жившего у Египетского моста.

Едва Эжен сошел, Арамис будто очнулся.

— А вот теперь давайте поговорим, — быстро сказал он. — При его сиятельстве не хотел. Слишком уж оно… сиятельное. Возник у меня… один прожект. Большущий, вроде Трансроссийской железной дороги.

Покосился на сутулую спину кучера.

— Нет. Давайте у вас. Так надежней будет.

— Эка заинтриговал, — сказал Портос, а Ларцев не сказал ничего — просто кивнул.

* * *

На квартире у Питовранова, лихорадочно блестя глазами, Воронин начал вот с чего:

— Вся конструкция российской власти держится на одном болте, имя которому Николай. Тресни этот болт, и вся чушь рассыплется. Настанет время Коко. Наше время.

— Не шибко свежая мысль, — удивился Михаил Гаврилович. — Понятно, что все передовые люди ждут не дождутся, когда Упырь сдохнет. В чем состоит твой прожект?

— В том, чтобы не ждать, — отрезал Арамис.

— То есть?

— В решительные минуты истории все решают решительные люди. Как в марте 1801-го, когда несколько решительных людей прикончили полоумного папашу нашего Упыря. Сейчас как раз март. Хороший месяц для больших дел. Вспомните Цезаря.

У Мишеля с носа сползли очки.

— А?

— Я его ненавижу, всей душой, всем своим существом, — жарко заговорил Воронин. — Не как человека. Мне плевать, какой он человек. Я его ненавижу как губителя государства. Как смертельную болезнь, иссушающую Россию. А ты, Мишель, разве ты не чувствуешь к нему ненависти?

Питовранов сдвинул брови.

— Я-то? Давайте я вам историю расскажу. Про одного моего приятеля. Я с ним подружился в свою первую петербургскую зиму, еще до вас с Эженом. Рыскал повсюду, приглядывался к питерской жизни, всё мне было любопытно. Побывал в одном доме, где читали вслух умные книжки и вели разговоры, по тогдашней моей дурости они показались мне скучными. Больше я туда не хаживал, но с одним из тамошних завсегдатаев потом близко сошелся. Очень уж он славный был, этот Григорьев. Открытый, ко всем доверчивый. Жутко смешливый. Палец ему покажи — до слез хохочет.

— Почему «был»? Умер, что ли? Зачем ты вообще сейчас про него завел? — прервал Воронин, недовольный тем, что разговор свернул в сторону с такой темы.

— Сейчас поймешь. Я коротко. Людей, кто бывал в том умном салоне, скоро забрали. Всех. Донес кто-то, да еще и наврал, будто они заговорщики. Григорьева тоже взяли.

— Погоди-погоди… Это какой Григорьев? Не тот ли, что проходил по делу Петрашевского?

— Он самый. Но имя Петрашевского мне ничего не говорило. Я знал только Григорьева. Его потом приговорили к расстрелу.

— Но ведь помиловали же.

— В последний момент. Уже привязанным к столбу, с мешком на голове. Григорьев от этой милости сошел с ума. Вчистую. Его пятый год держат в смирительной рубахе… Знаете, — Питовранов зажмурился. — Я видел, как его в крепость на телеге везли. Он смеялся своим детским смехом, не мог остановиться, а конвойный бил его плеткой по голове… Я этот смех часто по ночам слышу… Про государство ничего не скажу, оно меня не слишком занимает. Но Упыря я ненавижу. За Колю Григорьева, за тысячи других погубленных. Ненавижу до потемнения в глазах.

Воронин зло усмехнулся.

— Ненавидеть ненавидим, но ничего не делаем. Только остроумничаем, да болтаем о будущей России. Мне вот он глаза открыл, — показал Вика на Ларцева. — Вчера, когда без промедления сделал то, что было нужно. Ни колебаний, ни сомнений. Увидел угрозу — устранил. Так и надо.

— Что надо? Царя… — Михаил Гаврилович даже не смог выговорить вслух страшное слово «убить».

— Как бешеную собаку, — отчетливо и ясно произнес Воронин. — Если мы сделаем это сейчас, не понадобится никакой войны. Она началась из-за мегаломании и упрямства одного человека. Не станет его, мы с Европой сразу помиримся. Сотни тысяч жизней будут спасены.

— И кто ж его убьет? Мы с тобой вдвоем? — всё не мог поверить Мишель.

— Втроем. Вот с ним. — Виктор Аполлонович показал на Адриана. — Он человек действия. Без него я, пожалуй, не взялся бы. А с ним — готов.

Он обратился к Ларцеву, слушавшему поразительный разговор с такой же невозмутимостью, как рассказ великой княгини о верчении столов.

— Ты тоже должен ненавидеть царя, Адриан. Он сослал в вечную каторгу твоего отца.

Ларцев немного подумал.

— Если бы отец не попал на каторгу, он не захандрил бы и матери не пришло бы в голову завести сына. Значит, я не появился бы на свет. Нет, у меня нет ненависти к царю…

На лице Воронина отразилось почти отчаяние. Но Ларцев так же раздумчиво продолжал:

— Однако вы оба правы. Царя, пожалуй, надо убить. Как волка, который повадился красть овец из стада. Волка ведь ненавидеть незачем. Его нужно застрелить, и стадо останется цело. Николай очень плохой правитель. Он построил только одну железную дорогу, причем построил неправильно, а другие железные дороги строить не хочет. Новый царь будет прокладывать рельсы и пускать по ним паровозы?

— Можешь в этом не сомневаться, — уверенно сказал Вика, почти влюбленно глядя на железнодорожного энтузиаста. — Ты же слышал, Константин говорил, что после войны твоя великая идея будет изучена.

— Так давайте убьем царя, и поскорее, — не стал долго думать Ларцев.

Воронин облизнул внезапно пересохшие губы.

— А как бы ты это сделал? — негромко, с замиранием сердца, спросил он.

Адриан несколько секунд поразмышлял.

— Нужен хороший штуцер. Я слышал, царь ездит в открытой коляске. Если я с пятидесяти шагов попадаю соболю в глаз, неужто я со ста шагов промажу в крупного мужчину?

— Не годится. — Арамис покачал головой. — Убийство императора, да еще во время войны — тяжелый удар для государства. Нужно, чтобы смерть выглядела естественной. Думай еще.

Он с надеждой смотрел, как Ларцев потирает родинку на лбу. Помалкивал и Мишель. Ему казалось, что всё это сон. Но потрясающе интересный. Просыпаться не хотелось.

— Мне случалось волков не только стрелять, но и травить, — сказал Адриан Дмитриевич после паузы. — Это даже проще. Один раз зарезал овцу, отравил мясо. Утром на поляне шестеро дохлых хищников, вся стая… У меня в портпледе аптечка. Там разные лечебные травы. Среди них есть одна бурятская, от заражения крови. Если ее погуще заварить, кровь вообще остановится. Сердце лопнет. Никто не подумает, что отрава.

— Браво, — прошептал Воронин. — Это как раз то, что надо.

Тут Мишель тряхнул своей гривой.

— Вы всё это… серьезно? Вы собираетесь отравить императора? Или мы сотрясаем воздух, мальчишествуем?

Вика смерил его оценивающим взглядом.

— А это, Миша, будет зависеть от тебя.

— Почему от меня?

— По средам Упырь приезжает в Стрельну пить чай.

— Ну и что? Именно поэтому в среду Коко никого не принимает.

— И не надо. Ты навестишь своего приятеля повара. Задержишься у него. А когда Упырю будут готовить чай, подсыплешь туда Адриановой травки. Санни говорила, что свекру всегда заваривают какой-то особый целебный сбор в отдельном чайнике, так что больше никто не отравится. Упырь выпьет, схватится за сердце и окочурится. Возраст у него пожилой, времена нынче нервные. Никто не удивится. Его величество почил в Бозе. Начнется новое царствование. И новая история России.

Всегда румяный Михаил Гаврилович побледнел. Дело действительно было совершенно возможное, даже не очень сложное.

— Неужто всё так в истории и происходит? — медленно сказал он. — Собираются три оболтуса, говорят друг другу «давай сделаем это» — и делают?

— Не знаю, как в других странах, а в России только так царей и убивают, — слабо улыбнулся Арамис. Он понял, что всё состоится, — и вдруг ощутил огромную усталость.

— Стало быть, в следующую среду, — сказал он. — Но Эжену ни слова. Наша затея не для его нежного сердца.

Подвески королевы

Неделя прошла у каждого из четырех приятелей по-своему.

Питовранов, которому предстояло исполнить главную роль, каждый день наведывался к мсье Шомону, придумав, будто собирается писать большую статью о высокой кухне. Француз с удовольствием рассказывал журналисту о тонкостях гастрономии, а заодно Портос, не вызывая у кулинара подозрений, выведал все необходимые подробности царского чаепития.

По ночам Михаил Гаврилович не спал. Он то терзался долей отравителя, которая, какими высокими материями ни прикрывайся, все равно была гнусной, то пугался, что дело сорвется и ненавистный деспот уцелеет. Оба направления мысли были одинаково скверными. Мишель потерял свой знаменитый аппетит, осунулся, утратил всегдашний вкус к балагурству. Но ни разу, даже в самую слабую минуту, не позволил себе усомниться в задуманном. Carthago delenda est. Ибо до тех пор, пока Карфаген стоит, мукам России не будет конца, а свою бедную страну Мишель жалел больше, чем свою совесть.

Зачинщик отчаянного предприятия Воронин был погружен в материи более приятные. Уверившись, что всё идет по плану — Ларцев сварил свою бурятскую отраву, а Питовранов усердно готовится к следующей среде, — Виктор Аполлонович начал составлять план действий на потом, то есть на время, которое наступит после избавления от Упыря. Как сделать так, чтобы Константин сразу же занял ключевое место подле нового императора, и как Арамису, в свою очередь, занять ключевое место подле Константина? Тут имел значение каждый шажок и каждый вершок. Вокруг великого князя подобралась целая плеяда умных и ловких людей. Почти все они положением и возрастом старше скромного сотрудника редакции, но у Воронина будет важное преимущество. Всех кроме него неожиданная кончина царя застанет врасплох, а в момент растерянности даже очень умные люди упускают возможности. О, тут было, о чем помозговать.

Адриан Дмитриевич, как уже было сказано, сотворил смертоносное зелье, отдал его Портосу и, казалось, перестал думать о предстоящем деле. Дни Ларцев проводил в железнодорожных мастерских Николаевского вокзала: нанялся в артель по обслуживанию паровозов. Домой возвращался чумазый и довольный. Наскоро ужинал, что-то записывал в тетрадь и ложился спать. По ночам, ворочаясь в постели, Мишель с завистью прислушивался, как на диване мерно посапывает человек без нервов.

Жизнь Евгения Николаевича Воронцова была радужна. Он порхал в облаках, наслаждаясь положением официального жениха Лидии Львовны, и совершенно не замечал, что остальные мушкетеры ведут себя необычным образом. Бывало сидят обе пары у сестер. Вика молчалив и задумчив, проницательная Корнелия с беспокойством на него посматривает, а Эжен с Лидочкой воркуют, как голуби, и ничего вокруг не видят.

Однажды, когда Арамис собрался уходить раньше обычного, невеста пошла его проводить и у дверей сказала:

— Виктор Аполлонович, я вижу, что вы обдумываете нечто очень важное. У нас с вами теперь не может быть важных дел по отдельности друг от друга. Мы во всем должны быть единомышленники и соратники. Если вы нуждаетесь в совете или помощи, я способна на это, не сомневайтесь.

Он посмотрел в ее внимательные черные глаза. Дельный совет в великом предприятии был бы очень кстати, но не втягивать же барышню в цареубийственный заговор? Дело может обернуться по-всякому.

— Я непременно обращусь к вам за помощью и советом, — сказал Вика. — Но чуть позже. Дня через четыре.

(Разговор был в субботу.)

— А что должно произойти в среду? — быстро спросила острая разумом девица. Но, не получив ответа, расцепила хватку. — Ладно, не говорите. В наших отношениях не должно быть никакого принуждения. Просто помните, что у вас теперь есть я.

Тут, поддавшись внезапному порыву, Арамис впервые притянул Корнелию к себе и поцеловал в губы. Они оказались неожиданно горячими и мягкими.

— Я вас люблю, — прошептал Вика. И с некоторым удивлением повторил: — Люблю?

…Во вторник, побывав в кабинете у великого князя по случаю составления министерского отчета, Воронин между делом выяснил, что завтрашнее чаепитие в Стрельне точно состоится — император подтвердил сыну свое намерение вернуться к «обычному порядку».

Вечером трое участников комплота встретились на Садовой для финального обсуждения.

Обсуждать, собственно, было нечего. Портос сказал, что еще заранее приедет к мсье Шомону. Тот предупредил, что во время высочайшего посещения из кухни выходить нельзя, но это и не понадобится. Угощение для чая готовят в сервировочной. Ровно в ту минуту, когда к дворцу подъезжает царская коляска, заваривают особый чай с желудочными травами, который всегда пьет император. Чай должен настаиваться четверть часа. За это время наверняка можно улучить момент, когда в сервировочной никого нет. А коли не получится, будет второй шанс: без двадцати шесть заварят еще один чайник. Император всегда выпивает два.

— Ничего бы не пожалел, только бы увидеть собственными глазами, как окочурится Упырь, как совершается История! — воскликнул Воронин, чтобы Мишель не кис, а преисполнился сознанием величия своего поступка.

— Мне тоже интересно, — сказал Ларцев. — И я придумал, как это устроить. Там на краю парка, я приметил, растет ветвистый дуб, шагов двести от террасы. Можно перелезть через ограду и вскарабкаться. Будет отлично видно. Я и о вас подумал. Вот, купил во флотской лавке. Отличная лейпцигская оптика.

Он положил на стол три морских бинокля.

— Мы с Викой засядем на дубе заранее, а ты, Мишель, засыпав смесь, проберешься к нам сбоку, кустами. Жалко будет, если ты не увидишь результата охоты.

— …Превосходная идея, — храбро улыбнулся Воронин после секундной заминки. У него сжалось сердце, но постыдная слабость была тут же изгнана. Да и в самом деле — можно ли отказаться от возможности присутствовать при великом историческом акте, который ты же и сотворил? Ведь — положа руку на сердце — двое остальных всего лишь исполнители.

— Я к вам непременно проберусь, — сказал и Портос. — Не уверен, что захочу смотреть на это в бинокль, но в такой момент лучше быть не одному, а с товарищами. Меня уже сейчас озноб бьет…

Голос Мишеля дрогнул. Но Ларцев понял его слова по-своему.

— Да, правильно. Неизвестно, сколько нам на дубе придется проторчать. Может быть, дотемна. Надо одеться потеплей, как в засаду на кабана — там тоже долго на дереве сидишь. И выспаться хорошенько нужно.

Он зевнул. Двое остальных смотрели на флегматика с завистью.

Питовранов вздохнул:

— Ты не очень похож на гасконца.

* * *

— С чего начинается хороший кусок мяса? Корову, или ягненка, или свинью — особенно свинью, они очень трепетные — нужно убить во сне, чтоб скотина не нервничала. Иначе мясо будет с легкой горчинкой, с привкусом ужаса, — вещал мэтр Шомон. — То же, кстати сказать, относится и к людям. Самый лучший, самый завидный конец жизни — умереть во сне, не испугавшись и без страданий. Не об этом ли каждый мечтает?

Как все повара, он был немного философ.

Портос делал вид, что записывает. До прибытия императора оставались считаные минуты. Карандаш подрагивал в руке, норовил порвать бумагу. Журналист вертелся на стуле. При всяком движении в кармане булькала отрава в пузырьке. Мишелю казалось, что звук очень громкий.

— Мы сейчас прервемся часа на полтора. — Француз вынул золотые часы. — Вы ведь знаете, сегодня среда. Его величество приедет пить чай. Я испек его обычные имбирные коржики и эти ужасные английские шортбреды, которые он почему-то любит. А для вас, дорогой Мишель, чтоб вы не скучали, я велел накрыть стол с закусками и ликерами. Останетесь довольны… — Издали донесся скрип колес по гравию. — А, вот и царь! По нему можно сверять хронометр. Ровно пять. Не выходите в коридор, это запрещено. Пойду залью кипяток в чайник. Я всегда делаю это сам. Потом пронаблюдаю, чтобы ее высочеству подали шоссон-о-помм правильной температуры.

Он вышел, и Питовранов вскочил. Из окна было видно, как подъезжает коляска, запряженная парой поджарых английских рысаков, как заранее соскочивший с козел лейб-лакей распахивает лаковую дверцу с гербом.

Неестественно прямая, не сгибающая спину фигура спустилась наземь. Гулкий голос что-то неразборчиво произнес, обращаясь к ожидавшему у лестницы Константину Николаевичу. Отец и сын стали подниматься по ступенькам.

«Это не человек, — сказал себе Михаил Гаврилович. — Это злая, разрушительная машина. Вроде американской косилки, только срезает не траву, а человеческие жизни. Не казнился же я, когда морил клопов персидским порошком? Сейчас я сделаю то же самое».

Укрепив себя подобным образом, он подкрался к двери и выглянул в щелку. Сервировочная комната находилась по соседству. Мэтр уже закрывал крышку фарфорового чайника, из носика которого поднималась струйка пара. Повар наклонился, понюхал, довольно кивнул.

— Алле, алле, первые два подноса! — махнул он слугам, с которыми объяснялся наполовину по-русски, наполовину по-французски. — Вы же знаете, они должны стоять на стол, когда государь выйдет на террас!

И последовал за лакеями. В комнате никого не осталось.

«Уже? Прямо сейчас?» — поразился Питовранов.

Ступая на цыпочках, что было непросто для семипудового тела, он приблизился к столу, снял крышку, вылил из пузырька бурую жидкость. Фарфор мелодично звякнул. Михаил Гаврилович попятился, нырнул за дверь. Прислонился к стене. На лбу у него выступила испарина.

— «И сок проклятой белены влил в королевскую особу», — пробормотал Мишель выплывшую откуда-то, кажется, из «Гамлета», цитату. Его трясло и подташнивало. Показываться в таком виде мэтру Шомону было невозможно.

Журналист вырвал страничку из блокнота, написал по-французски извинение, что вынужден срочно уехать — вспомнил неотложное дело.

Черным ходом вышел на задний двор, где сейчас никого не было. Все слуги собрались в парадной части дворца.

Оглядываясь на окна, Портос дошел до кустов, и там перешел на рысцу. До дуба, на котором должны были разместиться приятели, он добрался за полминуты.

— Исполнено? — спросил сверху Арамис. Он сидел, свесив ноги, на толстом суку. Одной рукой обнимал ствол, в другой держал бинокль. Ларцев расположился с другой стороны, чуть выше. Оба были в коричневом и почти сливались с корой.

— Так исполнено или нет?

— Исполнено, — ответил Мишель. Ему вдруг стало спокойно и, пожалуй, даже хорошо. Еще и Воронин восхитился:

— Герой! Ты настоящий герой, Миша. Главное дело сделал ты.

— А как вы туда залезли?

Адриан молча скинул веревочную лестницу. Пыхтя и кряхтя, Портос полез вверх.

— Только на мою ветку не садись. Твоей туши она не выдержит. Вон для тебя кресло приготовлено.

Вика показал на обломанный сук, весьма неудобного вида, но, кажется, крепкий.

Мишель кое-как уселся, перевел дух. Взял предложенный бинокль, хоть первоначально и не собирался наблюдать, как подействует отрава.

«Я, правда, герой, — думал он. — Спаситель отечества. Звучит трескуче, но ведь правда. А самая красивая штука в том, что об этом никто никогда не узнает. Тайна останется между нами тремя. Значит, я сделал то, что я сделал, не ради славы или народной признательности. Черт, всю жизнь буду сам себе кланяться в зеркале».

Настроение у него повышалось с каждым мгновением.

— Выходят, — доложил не отрывавшийся от окуляров Арамис.

Мишель тоже поднял бинокль.

На просторной террасе, где на столе уже дымился сверкающий самовар, появились трое: царь и великий князь в гвардейских мундирах, Александра Иосифовна в теплом пуховом платке и капоре. В десятикратном приближении было видно, как мужчины шевелят губами, а Санни искусственно улыбается. Должно быть, разговор шел о чем-нибудь скучном, военном.

Со всех сторон порхали лакеи в лазоревых константиновских ливреях: пододвигали стулья, подавали салфетки, прищепляли волнующиеся углы скатерти — с моря дул свежий ветерок. Впрочем, день был ясный и довольно теплый.

— Несут мой чайник, — сказал Питовранов и загордился — так лихо и небрежно это прозвучало.

Ему хотелось шутить — впервые за всю неделю.

— Знаете на кого мы похожи? Висим тут, как подвески королевы.

Острота удалась наполовину. Прыснул только Арамис. Сибирский гасконец спросил:

— В каком смысле?

Внизу под террасой, вероятно, в соответствии с инструкцией, стояли цепью конвойные лейб-казаки, молодцевато озирали пустой парк — демонстрировали бдительность.

«Бдите-бдите, — усмехнулся Мишель. — Много от вас толку».

— Что это он? — сказал сверху Ларцев. — Вон тот, с большими бакенбардами? Что это он делает с чайником?

— Где?

Питовранов двинул биноклем.

Пожилой лакей с пышной полуседой растительностью на лице налил из отравленного чайника в небольшой пробный стаканчик, отпил. Покачал головой дворецкому: рано наливать, еще горячий.

— Адриан, как быстро действует яд? — нервно спросил Вика.

— Зависит, матерый волчина или нет. Матерые падают не сразу. Которые помоложе или послабее, через минуту валятся.

— Черт, черт, черт… — простонал Арамис. — Только бы раньше времени не обнаружилось.

Мишель же молчал. У него потемнело в глазах.

Лакей матерым, видно, не был. Минуты не прошло — покачнулся, выронил стаканчик (даже за двести шагов был слышен звон разбитого стекла) и повалился навзничь.

Арамис взвыл не хуже волка. Мишель зажмурился. Ларцев сказал:

— Теперь царь пить не станет. У волков даже когда один упадет, другие все равно жрут. Но то волки. Царь сообразит про отраву.

Мыслительные способности самодержца Адриан Дмитриевич, однако, переоценил.

Увидев, что слуга упал, император и молодая пара вскочили, но никакого преступного умысла, кажется, не заподозрили. Его величество махал рукой, отдавал распоряжения. Лакея подняли, уложили на составленные стулья. Прибежал какой-то старичок с саквояжем — наверное, дежурный лейб-медик. Наклонился над лежащим, потеребил его, потыкал стетоскопом. Распрямился, что-то проговорил, скорбно качая головой.

Император перекрестился. Санни заплакала. Не закончив чаепития, все трое удалились в дом.

— Не догадались, — с облегчением произнес Вика. — Подумали, что старика хватил удар. Какое невезение!

Непонятно, к чему относилось последнее — к злосчастной судьбе лакея или к судьбе отечества.

Михаил Гаврилович наблюдал за жуткой сценой, борясь со все усиливающимся головокружением. Когда он увидел, что неподвижное тело накрывают снятой со стола скатертью, верчение стало бешеным. Мишель покачнулся, ветка под ним треснула и обломилась — он едва успел ухватиться за ствол и упереться ногой в нарост на коре.

Здоровенный сук полетел вниз, с грохотом ударился о землю.

Конвойные по-собачьи повернули головы и разом, дружно, кинулись к дубу.

Воронин странно рассмеялся.

— А вот это конец. Узнают, что Мишель был на кухне, сопоставят одно с другим, проверят чай… Висеть подвескам королевы на виселице.

«Как хорошо, что я не стал ничего говорить Корнелии», — подумал он и закрыл глаза.

Послышался треск, глухой звук удара.

Это спрыгнул с высоты Ларцев. Приземлился на четвереньки. Выпрямился.

Казаки закричали, побежали быстрей. Кто-то рванул из ножен шашку, кто-то кинжал.

— Залезьте повыше. Сидите тихо, — велел Адриан Дмитриевич, не задирая головы. — Авось не заметят. Один я попадусь — пустое, зевака. Захотелось на царя поглядеть. Втроем угодим — будет заговор.

— Ты же самовольный, из ссылки! — с дрожанием в голосе сказал Мишель, проклиная свою медвежью неуклюжесть.

— Ничего. Дальше Сибири не отправят, а я и так оттуда. Да прячьтесь вы!

И быстро пошел навстречу царским телохранителям, издали показывая пустые руки.

На него налетели, сбили с ног, стали выворачивать локти. Потом, согнув чуть не до земли, потащили прочь.

— Станут бить — не выдаст? — спросил Арамис и сам себе ответил: — Никогда. Эх, каков был молодец… Всем Д’Артаньянам Д’Артаньян.

Часть первая

Двадцать лет спустя

«Либеробесы» и «мракобесы»

У председателя Государственного Совета великого князя Константина Николаевича, в Мраморном дворце, отмечали юбилей приснопамятного клуба «Перанус», в котором зародились смелые идеи, преобразившие Россию. Дама присутствовала только одна, о ней позже. Все остальные были мужчины самого золотого возраста, приходящегося на периферию пятидесятилетия, когда ум, силы и деловые возможности состоявшегося человека находятся в зените.

Большинство собравшихся относились к той общественной категории, которую принято именовать «большими людьми». В передовых кругах их еще называли «цветом нации» и даже «воинами света». Правда, в противоположном лагере бытовало иное прозвание: «либеробесы», поскольку прежние «константиновцы», выходцы из Морского министерства, представляли собой ядро либеральной партии. Последнее слово, конечно, употреблялось условно, поскольку никаких формальных партий в самодержавной империи существовать не могло. До парламентов и выборов реформы не дошли. И тем не менее обе всегдашние российские партии наличествовали: «либеробесы» соперничали с «мракобесами» на той единственной политической арене, какая только и бывает в России — сражались между собой за благосклонность государя. Александр Второй поворачивал свой августейший лик то влево, то вправо, и соответственно этим движениям менялся галс государственного корабля. От резких поворотов в каютах и трюмах гигантского судна «Россия» иногда всё летело вверх тормашками.

Первый раз паруса захлопали и затрепетали, почуяв смену ветра, в марте пятьдесят пятого, ровно через год после создания клуба, когда скоропостижно скончался грозный царь Николай. Его гордое сердце не вынесло поражений и унижений несчастной войны. Как и надеялись «перанусовцы», наступило время их обожаемого шефа Константина, а, стало быть, их время. Новый император не ведал, как править своей устарелой державой, оказавшейся колоссом на глиняных ногах, — царю было ясно лишь, что по-старому, по-отцовски оставаться не может. Старший брат пребывал в растерянности. Но план преобразований имелся у младшего брата и его энергичных молодых соратников.

Ах, какое это было волшебное время — вторая половина пятидесятых, начало шестидесятых! Будто на могучей реке после долгой суровой зимы с треском полопался лед, вздыбились торосы, весело засверкала на весеннем солнце, забурлила пробудившаяся вода, разлилась до горизонта. Всё задвигалось, русские люди избавились от вечной привычки к нытью, каждый второй вдруг сделался мыслитель, стратег и реформатор. Газеты и журналы увлеченно обсуждали, что годно и что негодно из европейского опыта, да какую из российских болезней следует лечить в первую очередь. Вернее, во вторую, ибо все были согласны, что прежде всего необходимо упразднить крепостничество. Но ведь и в административном управлении неладно, и в судах, и в армии, и в финансах. Вся страна словно превратилась в гигантский клуб «Перанус», возжелавший достичь звезд, а возглавляли сей взлет «константиновцы» с их августейшим предводителем.

Однако, как известно, взлетать в небо умеют только птицы, люди же ходят по земле и если слишком высоко заносятся, то рискуют оторваться от тверди, упасть и расшибиться. Произошло это в конце концов и с прекраснодушным Константином. Его перья опалила Польша.

Когда грозного Николая сменил мягкий Александр и из Петербурга повеяло свежими ветрами, у поляков возникла надежда освободиться из русской неволи. Завоеванная страна взволновалась. Константин сказал царственному брату: «Поручи поляков мне. Я покажу им, что жизнь в новой России будет им не в тягость, а в благо. Править надобно не штыком и шпицрутеном, как батюшка, а великодушием».

Великого князя назначили польским наместником, и он осыпал вверенный ему край всевозможными либеральными щедротами. Но поляки не желали никакой России — ни старой, ни новой. Они хотели только одного: независимости. Юный польский патриот стрелял в Константина. Телесная рана была неопасной, сердечная — много тяжелей, а вовсе смертельным оказался удар по репутации возвышенного реформатора. Его потачки лишь распалили польское свободолюбие и привели к антироссийскому восстанию, которое потом пришлось заливать кровью, и выполнили эту грязную работу, конечно, не либералы, а «мракобесы», приверженцы Порядка. Царь увидел, что в годину испытаний эти люди и решительней, и надежней.

Государственный корабль резко поменял курс, и впредь Константин доверием старшего брата уже не пользовался. Нынешняя его должность председателя Государственного Совета при всей звучности к настоящим властным рычагам доступа не давала. Иные из бывших птенцов Константинова гнезда, приехавшие в Мраморный дворец поностальгировать о молодости, значили в правительстве много больше.

Многоумный Рейтерн уже двенадцать лет управлял всей финансово-экономической политикой империи и достиг на этом поприще, казалось, невозможного. После десятилетий хронического дефицита российский бюджет наконец вышел в плюс, в стране окреп частный капитал, как грибы росли коммерческие банки и акционерные общества, повсюду строились железные дороги. Михаил Христофорович исполнил почти всё из того, о чем некогда толковал приятелям у биллиардного стола клуба «Перанус», а если что-то не получилось, в том была не его вина. Экономические интересы находились у государства не на первом месте, а, пожалуй, на четвертом — после военных, полицейских и внешнеполитических. Так уж устроены империи, в особенности самодержавные.

На подъеме находился и Дмитрий Николаевич Набоков, двадцать лет назад доказывавший единомышленникам первоочередность судебной реформы. Это великое дело тоже осуществилось. По сравнению с николаевскими временами российский суд переменился до неузнаваемости. Он стал равным для всех сословий, гласным и состязательным. Защитой обвиняемых занимались не юркие стряпчие, а вальяжные адвокаты, крупные дела решались голосованием присяжных коллегий, мелкие — постановлением мировых судов, притом судьи не назначались сверху, а избирались. Дмитрий Николаевич, немало потрудившийся на правостроительном поприще, в свои сорок шесть лет был статс-секретарь и, по всеобщему убеждению, уверенно двигался к посту министра юстиции.

Были среди «перанусовцев» и герои вчерашнего дня, побывавшие на Олимпе, но, подобно Константину, там не удержавшиеся. И все же каждый из них чего-то добился, у каждого состоялся свой звездный час.

Прежний редактор «Морского вестника» Головнин, давно уже не Сандро, а Александр Васильевич, свято веривший в целительность образования, в бытность министром просвещения модернизировал отечественные университеты, открыл двери гимназий для простонародных выходцев, начал создавать по всей стране начальные школы. Успехи образования были столь стремительны, что испугали дальновидных и осторожных государственных людей, предупреждавших государя: нельзя питать высокими идеями подданных, которые потом будут тяготиться низменностью своего общественного положения, — подобная коллизия порождает в неокрепших умах опасное побуждение перевернуть весь установленный порядок.

Так оно и вышло. Восемь лет назад, в несчастный для России день, недоучившийся студент Каракозов стрелял в государя. Если польское восстание убедило царя, что нельзя либеральничать с завоеванными нациями, то теперь его величество понял, что самодержцу не следует чересчур ослаблять вожжи и с русским народом. Воспитанием молодых умов в масштабах всей империи с тех пор занимались люди осторожные, а Головнин был вынужден ограничить свою педагогическую деятельность пределами собственного имения.

Мика, Дмитрий Александрович Оболенский тоже знавал лучшие времена. Его апогеем было начало шестидесятых, когда князь председательствовал в комиссии, готовившей закон о печати. С тех пор отечественная пресса успела взлететь до небес и снова пасть, сражаемая цензурными стрелами. Одно время Оболенский чаял получить министерский портфель, но прошлые заслуги по части гласности теперь превратились в репутационное пятно, и ныне князь пребывал всего лишь членом Государственного Совета, то есть в аппаратном смысле прозябал в почетной отставке.

* * *

Прием был устроен на манер английского «раута», без рассаживания. Гостям разносили на подносах шампанское и легкие закуски. Все свободно перемещались с места на место, и как-то само собой получалось, что действующие государственные мужи более общались в собственном кругу, ведя вполголоса серьезные, непонятные постороннему разговоры. К примеру, Набоков озабоченно обсуждал с Рейтерном козни некоего «Шушý», по-видимому, очень нелюбимого обоими. Подошел троекратно облобызаться Бобо Мансуров, двадцать лет назад румяный и кудрявый, а ныне седой и благообразный (он теперь занимался палестинскими паломничествами и прочими богоугодными делами). Конфиденциальная беседа немедленно прервалась, чтобы возобновиться, как только Мансуров удалился. Приблизился великий князь — большие люди и с ним повели себя точно так же: приязненно, но с оттенком снисходительности. Посмеялись его шуткам, с удовольствием повспоминали прошлое, однако от беседы о политике уклонились.

В свои совсем нестарые еще годы Константин Николаевич как-то преждевременно обрюзг. В ранней молодости адмиральский мундир вступал в противоречие с несолидной внешностью его высочества, но не менее странное сочетание пышные эполеты являли и с нынешней его физиономией. В пенсне и большой бороде великий князь скорее походил на земского деятеля.

Когда его высочество отошел, статс-секретарь вполголоса молвил министру:

— Помнишь, как мы сокрушались, что императором стал не он, а медлительный Александр? В качестве глашатая борьбы за всё хорошее Коко вполне на своем месте, но царь из него получился бы катастрофический. Эти его эпатажные выходки…

Оба искоса посмотрели в одну и ту же сторону — на единственную наличествующую даму.

Переменился не только великий князь, переменилась и спутница его жизни. То есть ее высочество Александра Иосифовна, Санни, и двадцать лет спустя осталась такой же, какою была — восторженной, чувствительной и легкомысленной, разве что утратила прелесть молодости, но теперь рядом с Константином Николаевичем находилась другая женщина.

Великий князь и его законная супруга больше не жили под одной крышей. Если его высочество находился в Петербурге, ее высочество переезжала в Стрельну или в Крым. Великий князь почти открыто жил с танцовщицей Кузнецовой. Собственно, слово «почти» с нынешнего вечера уходило в прошлое. Сегодня Константин впервые демонстрировал даму сердца сановному петербургскому обществу, да не где-нибудь, а в официальной резиденции. Это означало, что из положения любовницы она возвышается до статуса гражданской жены — вот что имел в виду Набоков под «эпатажной выходкой». Любовницы, разумеется, имелись у многих почтенных людей, но презентовать их в качестве хозяйки дома было поступком, мягко говоря, смелым — особенно для царского брата.

Многоумный Рейтерн еще тише сказал:

— Что если тут не легкомыслие, а совсем наоборот? Не пробный ли это шар по поручению сам-понимаешь-кого?

У статс-секретаря поползли кверху брови. Дело в том, что у его императорского величества тоже имелась вторая семья, о чем знали все близкие ко двору люди. Не делает ли младший брат, выражаясь военным языком, рекогносцировку, прокладывая дорогу старшему?

— Нет, невозможно, — покачал головой Набоков. — Не в восемнадцатом веке живем. Времена фавориток кончились.

Но, разглядывая Кузнецову, подумал, что манерами балерина ничуть не уступает дамам большого света, а красотой и приятностью большинство из них затмевает.

— Пожалуй, будет вежливо сказать ей несколько слов, — задумчиво произнес Дмитрий Николаевич. — Ты, Миша, как?

— Непременно, но попозже. Явился наконец! Мне надо с ним кое-что обсудить.

Рейтерн смотрел на белокаменную лестницу, по которой поднимался припозднившийся гость — военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин. Он не был «константиновцем» и никогда не состоял в клубе «Перанус», однако был приглашен на юбилей в качестве признанного главы либеральной партии.

К Милютину устремились многие. Он был герой дня. Его трудами в России только что осуществилась долгожданная военная реформа. Вместо старинной рекрутской системы вводился всесословный призыв — великое свершение, которое должно было преобразовать не только армию, но и всё общество.

Приветливо улыбаясь направо и налево, министр прежде всего подошел к Кузнецовой. Та с ласковой улыбкой пожала ему руку. Это обозначало гораздо большую близость отношений, чем целование пальцев. Присутствующим стало ясно, что Дмитрий Алексеевич не считает для себя зазорным приятельствовать с новоявленной хозяйкой Мраморного дворца, и ее положение моментально упрочилось.

Несколько минут важным гостем монопольно владел великий князь, что-то жарко ему рассказывавший. Остальные стояли на почтительном отдалении, делая вид, что не прислушиваются. Потом подошел Рейтерн и не обинуясь повернул беседу в нужное ему направление — что-то касательно финансирования работы призывных комиссий. Разговор был специальный, изобиловавший цифрами и техническими подробностями. Великий князь через минуту заскучал.

Обведя взглядом залу, он увидел, что один из гостей стоит у мраморной колонны сам по себе, с нетронутым бокалом в руке, и смотрит на остальных со скептической усмешкой на суховатом красивом лице. Его тонкие губы слегка шевелились. Если бы кто-то оказался поблизости от одинокого созерцателя, то услышал бы пушкинские строки:

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

То был действительный статский советник Виктор Аполлонович Воронин, который являлся здесь элементом инородным, даже враждебным. В далеком прошлом сотрудник «Морского вестника», затем личный секретарь Константина, он давно сменил лагерь и ныне состоял чиновником особых поручений при графе Шувалове, предводителе партии «патриотов» (или «мракобесов» — уж кто как называл). Возглавляя Жандармский корпус и Третье отделение, граф Шувалов считался могущественнейшим человеком в империи. Это и был тот самый «Шушу», происки которого только что обсуждали сановные «прогрессисты».

Виктор Аполлонович пришел на «Бал Сатаны», каковым с его точки зрения являлось сборище «либеробесов», будучи приглашен личным письмом его высочества. Пришел не из учтивости, а по делу. И сейчас, увидев, что к нему направляется хозяин дома, принял соответствующий, то есть деловитый вид.

В таком же тоне заговорил с ним и Константин. Он не забыл и не простил Воронину давней измены, однако же признавал его человеком способным, а главное полезным.

— Виктор Аполлонович, исполнили ли вы мою просьбу?

— Так точно, ваше высочество. Он прибыл нынче днем. Я с ним еще не виделся, но отправил записку с предложением явиться прямо сюда.

— Отлично! Я побеседую с кандидатом и дам свое заключение, — с важностью произнес Константин.

— Мнение вашего высочества безусловно будет иметь решающее значение, — почтительно наклонил голову Воронин.

Великий князь от этих слов растаял. Ему захотелось сказать бывшему «константиновцу» что-нибудь дружественное — в память о прошлом.

— Знают ли об этом Воронцов с Питоврановым? Помните, как я называл вас троих Атосом, Портосом и Арамисом?

Он засмеялся, но Виктор Аполлонович остался сух.

— Я с ними давно не встречался, — коротко ответил он.

— Бросьте, мы все здесь сегодня по-товарищески, без политики. Я видел их только что. Идемте. Да идемте же, ваше превосходительство. Вам председатель Государственного Совета приказывает! — шутливо прикрикнул он на не двинувшегося с места Воронина, обхватил за плечо, увлек за собой.

Поодаль от общества, у входа в библиотеку, сидели в креслах и о чем-то сосредоточенно беседовали двое мужчин, мало похожие на прочих гостей. Те все были люди важные, осанистые. В этой же паре не чувствовалось никакой сановности. Но это единственное, что у них было общего.

Один, граф Евгений Николаевич Воронцов, занимавший скромнейшую должность уездного мирового судьи, был худ, тонколиц. Со своим высоким лбом и аккуратной эспаньолкой он походил на поэта Некрасова. Другой, известный журналист Михаил Гаврилович Питовранов, скорее напоминал недавно почившего романиста Дюма-отца: такой же полнолицый, косматый и губастый, разве что с очками на мясистом носу. По первому собеседнику сразу угадывался провинциал, сильно отставший от петербургской моды (фрак у него был однопуговичный, таких теперь не носили); по второму — небрежноватый, но безусловно столичный житель.

Оба поднялись навстречу великому князю, но подчеркнуто смотрели только на него, будто Воронина здесь не было.

— Ах, бросьте! — мягко молвил Константин Николаевич. — Нынче день вспомнить молодость. Ну, пожмите друг другу руки во имя старого приятельства. Вы же «три мушкетера».

— Мы с господином Ворониным условились прекратить знакомство, — холодно произнес Евгений Николаевич. — Не вижу причины его возобновлять.

Польский вопрос развел свояков (по-французски «красивых братьев») по разные стороны политических баррикад. Семейные вечера, совместные поездки в деревню, вообще всякое общение десять лет как прекратились. Ничего общего с былым товарищем не осталось и у радикального журналиста Питовранова. Здесь инициатором разрыва был Воронин, оскорбившийся на тон, в котором Мишель писал о графе Шувалове.

Но с Константином Николаевичем спорить было трудно.

— У меня к Арамису претензий не меньше, чем у вас. Но сегодня перемирие. Давайте будем такими, как двадцать лет назад. Ну же! Жмите руки!

Бывшие мушкетеры нехотя обменялись рукопожатиями. Лишь после этого Константин оставил их втроем, напоследок со значением сказав Воронину:

— Как только появится, подведите его ко мне.

Полминуты выждав, Воронцов сказал свойственнику:

— Мы сделали его высочеству приятное. Полагаю, уже можно разойтись.

— Поверь, ваше общество не доставляет мне ни малейшего удовольствия, — тем же ледяным тоном ответил Виктор Аполлонович. — Однако придется нам друг друга немного потерпеть.

— Чего ради? — покривился Мишель.

— Не ради чего, а ради кого.

— Константина? Да он о нас уже забыл.

— Нет. Ради человека, которому все мы обязаны жизнью. И некоторые даже дважды, — резко сказал Воронин. — Ради человека, которому ты покалечил судьбу, когда своей толстой задницей сломал ветку.

— Какую ветку? — удивился граф. — О чем ты?

А Мишель ничего не сказал. Он повернулся туда, куда смотрел Вика. Толстое лицо журналиста заколыхалось.

Оказывается, министр Милютин явился на раут не самым последним. С лестницы в зал неспешно поднимался еще один припозднившийся гость. Как все статские, он был во фраке и белом галстуке, но загорелое лицо, волосы до плеч, неухоженная борода, а больше всего взгляд выдавали человека, прибывшего откуда-то из дальнего далека. У воспитанного петербуржца взгляд быстрый, ни на ком и ни на чем долго не задерживающийся, словно бы скользящий, этот же осматривался неспешно, безо всякой уклончивости.

Эжен воскликнул:

— Боже, это ведь наш Д’Артаньян!

…За двадцать лет Адриан Ларцев стал шире в кости, на лбу и у глаз появились резкие морщины, в шевелюре просвечивала первая седина, и всё же ошибиться было невозможно.

— Да, это наш Гасконец, — сказал Воронин, изучающе разглядывая вновьприбывшего. — О наших раздорах ему знать незачем. Ну, что же вы?

И первым двинулся навстречу человеку из прошлого.

Питовранов обогнал его, обнял Ларцева первым. Затем подошел Воронцов. Ограничился рукопожатием.

— Что же вы тогда исчезли? Помню, Мишель сказал, что вы вернулись в Сибирь. Могли бы хоть прислать записку, попрощаться.

Сказано это, впрочем, было без упрека, с мягкой улыбкой. Эжен помнил, что когда-то в молодости выпил с Ларцевым на брудершафт, но двадцать лет спустя обращаться к малознакомому в сущности человеку на «ты» казалось странным.

Коротко взглянув на Воронина с Питоврановым, Ларцев ничего не ответил. Те тоже промолчали.

— Я очень рад, что вы снова прибыли из своей Сибири, хоть и опять без извещения, — продолжил Евгений Николаевич, немного удивленный молчанием остальных, в особенности всегда экспансивного Мишеля.

— Я не из Сибири. Я из Америки, — сказал Ларцев.

Тут вмешался Воронин.

— У вас еще будет время поговорить. Сейчас я должен отвести Адриана к великому князю.

И увел нежданного гостя прочь.

Каннибал

— Про стрельненское приключение Константин, разумеется, ничего не знает, — тихо говорил Воронин, когда они шли через широкий зал. — Мы сказали ему, как и Атосу, что ты просто вернулся в Сибирь, ни с кем не попрощавшись.

— Это правда, — заметил Ларцев. — Я действительно вернулся в Сибирь. Под конвоем.

Виктор Аполлонович остановился, посмотрел давнему знакомцу в глаза.

— У меня не было возможности поблагодарить тебя, но знай, что все эти годы… все эти годы…

Голос прервался от волнения, чего с этим холодным, рассудочным человеком никогда не случалось. Адриан сделал гримасу, означавшую: пустяки.

— Зачем мне говорить с Константином? Это важно для нашего дела?

— Не то, чтобы очень уж важно, но нужно. После объясню, сейчас не успею. Видишь, он на нас уже смотрит.

Воронин издали кивнул великому князю и повел Ларцева дальше, продолжая быстро, негромко говорить:

— Он будет шутить, но ты не смейся и лучше даже не улыбайся. Как все говоруны, Коко испытывает слабость к серьезным людям.

— Я не умею смеяться.

— В самом деле, я и забыл, — усмехнулся Воронин.

Константин Николаевич уже шел им навстречу, сама любезность и приязненность.

— Так-так-так, шевалье снова с нами! Подобно мне забородевший, но в отличие от меня не постаревший. Уж двадцать лет с тех пор прошло, и много переменилось в жизни для меня, и сам, покорный общему закону, переменился я. А вы, дорогой Адриан Дмитриевич, всё тот же. Отлично помню вашу вдохновенную речь о железных дорогах. Чту вашу приверженность юношеской мечте.

Продемонстрировав знаменитую романовскую память на лица и имена, великий князь заодно блеснул и знанием американской жизни:

— Преодолены ли последствия биржевого кризиса в Соединенных Штатах? Что разорившиеся банки? Оправилась ли промышленность? Помогают ли ей меры президента Гранта по поднятию учетных ставок?

— Банки разорились, но профинансированные ими железные дороги остались. За последние пять лет их проложено больше тридцати тысяч миль. Дороги работают, так что за промышленность тревожиться нечего, а на помощь правительства у нас никто особенно не рассчитывает. Мы — страна людей, которые привыкли рассчитывать только на самих себя, — сказал Адриан, и из ответа было ясно, что бывший сибиряк стал совсем американцем.

— Да, это важное достоинство демократического устройства, не великим князем будь сказано, — засмеялся Константин.

Он задал американцу еще несколько вопросов, на которые Ларцев отвечал коротко и не без удивления. Видно, он ждал совсем не такого разговора.

Вопросы были про эмансипацию чернокожих, про еврейскую проблему и про устройство муниципальной полиции. Оригинальных суждений Адриан не высказал. Про эмансипацию сказал, что она пока лишь декларируется; про «еврейскую проблему» отговорился неведением; выборность шерифов одобрил.

Несмотря на лаконичность этих реплик, Константин остался вполне доволен. Подмигнул Воронину:

— Я вижу, это наш человек.

— Уж во всяком случае не наш, — изобразил вздох Виктор Аполлонович. — Я ведь говорил вашему высочеству: тут не троянский конь. Никаких тайных маневров, всё чисто.

— Хорошо. Можете на меня рассчитывать, — важно молвил его высочество. — А вам, мистер Ларцев, пожелаю «fair seas and following winds». Впрочем, в вашем случае уместнее будет сказать: «Хорошего угля в топку!»[2]

Откланялись.

Ларцев спросил, отойдя:

— И ради этого я надевал фрак?

— Тут сталкиваются интересы очень влиятельных сил, и первая ступенька, которую надо было преодолеть, — Коко. Сам он мало что решает, но без его содействия ничего бы не получилось. Едем, больше нам здесь делать нечего. Поужинаем у меня на Кирочной, а в дороге поговорим. Только попрощайся с Атосом и Портосом. Они наверняка захотят с тобой встретиться отдельно.

— Почему отдельно? Ты с ними в ссоре?

— Да. У нас разные взгляды на политику.

— А ссора из-за чего?

Пришлось объяснить американцу, что в России для ссоры вполне достаточно разных взглядов на политику.

* * *

— Про дело успеется. Расскажи, что с тобой произошло — тогда, в Стрельне. И что было потом, все эти годы, — попросил Виктор Аполлонович, когда они сели в экипаж.

Карета у действительного статского советника была служебная: скромного черного цвета, безо всяких излишеств, но запряженная парой отменных лошадей.

Рассказ растянулся на всю дорогу, и хоть Ларцев говорил только про самое основное, без подробностей, к моменту приезда на Кирочную улицу повествование еще не завершилось — очень уж много в жизни Адриана Дмитриевича было событий. Какое-то время собеседники, уже доехав до места, сидели в остановившейся карете. Ларцев говорил, Воронин завороженно слушал.

После задержания в великокняжеском парке нарушителя паспортного регламента присудили к отправке в края еще более отдаленные. До восточной Сибири арестант добрался на казенном довольствии, но за Байкалом без большого труда ушел от конвоя и растворился в тайге. «Ссылать сибиряка в Сибирь все равно что топить в воде щуку», — так выразился рассказчик.

В более отдаленные, чем Нерчинск, края — на Дальний Восток — он отправился собственным ходом, не спеша: лесами, реками. Кормился охотой, перезимовал на Амуре. Спустился к океану и несколько месяцев добывал пушнину, которой потом расплатился со шкипером американского китобоя за дорогу до Сан-Франциско.

Город был новый, разросшийся на золотой лихорадке. Но старательствовать Ларцеву не нравилось. Он еще в Сибири пробовал — нудное занятие. Адриан хотел строить железную дорогу.

Калифорния была для этого очень хорошим местом. Сначала он поработал на прокладке трассы в долине Сакраменто. Потом на «Центральной Калифорнийской линии». Начинал землекопом, быстро поднялся в десятники, потом в инженеры. Диплом на американском Западе никого не интересовал, лишь практические знания и «тафнесс», крепость характера. Знания Адриан приобретал жадно и быстро, с тафнесс у него всё тоже было в порядке.

Но грянула война между Севером и Югом. Увлекательная жизнь остановилась. «Пришлось прерваться на три с половиной года, — скупо рассказал про это скучное время Ларцев. — Я записался волонтером, чтобы война поскорее закончилась. Конечно, в федеральную армию — южане слишком мало интересовались железными дорогами. Сразу после заключения мира вернулся к настоящему делу. Как раз началось строительство Трансамериканской магистрали…»

Но Вике хотелось послушать про американскую войну.

— В списке директоров компании ты значишься как «Major Lartsev», «майор Ларцев». Неужто за три с половиной года ты выслужился из солдат в штаб-офицеры?

— Удивляться нечему. Командные должности в волонтерских полках были выборные. К концу войны я командовал батальоном. Выбрали. У нас там принято называть человека офицерским чином, даже если он уже не служит в армии. Для пущей важности. Чепуха это, не имеет значения. Вот работа на «Трансамерикэн» — это было интересно. До поры до времени, — вздохнул Адриан. — Пока строили, пока я налаживал движение и эксплуатацию. А потом, конечно, сделалось скучно. Когда ты меня разыскал, я как раз подумывал, не перебраться ли в Южную Америку. Там затевается отличная штука — дорога «Транспасифик» от Вальпараисо до Буэнос-Айреса. Денег никак не соберут. Поэтому я к вам сюда и приехал. Не пойму только, как ты меня разыскал? И главное — неужто нельзя было найти специалиста где-нибудь поближе?

— Нельзя, — сказал Воронин, поглядев на часы, и заговорил в ускоренном темпе. Жена не любила, когда опаздывали к ужину, а главное еще было не произнесено. — Про тебя я услышал от князя Хилкова. Он, как и ты, работал в Америке на железных дорогах. Изучил весь цикл, от прокладки до эксплуатации, и вернулся строить железные дороги на родине. Хилков превосходный специалист, но, увы, занят по горло — его на части рвут. Для дела, о котором я тебе писал, нужен такой же человек: с американским опытом. Чтобы умел работать и на равнине, и в горах, и с динамитом, и в окружении враждебных туземцев. Северокавказская дорога в этом смысле очень похожа на твой «Трансамерикэн». А еще важно, чтоб у этого человека не было русских «хвостов».

— Каких хвостов?

— Не знаю, как в Америке, а у нас железнодорожное дело — материя мутная. Очень уж большие вертятся деньги. Каждый интересант норовит просунуть на ключевую должность своего человечка. Еще и политика вмешивается. У нас не Америка, но тоже две партии. Я — из одной, великий князь Константин — из другой. Кавказская дорога частная, но ей придается огромное государственное значение, поэтому львиная часть средств дается из казны. Строительство обходится в многие миллионы, и немалая доля попадает в карманы либеральных ставленников — на дороге заправляют они. Пора положить этому безобразию конец. Принято решение назначить инспектора, который будет контролировать работы и расходы. Он не может быть нашим — та сторона на это никогда не согласится. А мы не дадим поставить на такую должность либерала. Нужен кто-то нейтральный. Все путейские чиновники принадлежат либо к одному, либо к другому лагерю, да инспектор и не должен быть чиновником. Нужен некто совсем посторонний, а все же не иностранец, потому что чужак в кавказской каше не разберется. В общем ты — идеальный кандидат. Сейчас были смотрины. Константину ты понравился. Для его тщеславия важно еще и то, что он тебя знал двадцать лет назад — ты получаешься вроде как тоже «константиновец». Скажет кому нужно на той стороне, что ты годишься. Думаю, всё устроится.

Ларцев недоуменно помигивал своими выцветшими от американского солнца глазами.

— Я понимаю, в чем разница между республиканцами и демократами. А чьи интересы представляют российские партии? В чем между ними отличие?

— Постараюсь объяснить за пять минут. Больше времени нет, иначе Корнелия снимет с меня скальп — кажется, это у вас так называется? Давай расскажу, как в свою «партию» пришел я, чтоб тебе было понятней…

Виктор Аполлонович на миг задумался, с чего начать.

— Знаешь, я ведь искренне и горячо верил, что реформы способны улучшить страну. Но в шестидесятые годы я увидел, что происходит нечто обратное. Идея, как бы она ни была привлекательна, может быть опасна, если попадает на неподготовленную почву. Вместо прекрасного цветка прорастает сорная, ядовитая трава. На ум, еще вчера скованный рабством, свобода действует, как водка на непривычного к ней чукотца. Студент, не уважающий университетское начальство, только куролесит, борется за право ничему не учиться. Гласность прессы превращается в соревнование, кто больней ударит по государству. А Россия, так уж исторически сложилось, это в первую, во вторую и в последнюю очередь государство. Не стань его, и мы развалимся на десятки средних и мелких княжеств, как в предтатарские времена. И придет какой-нибудь новый Батый, и раздавит эти осколки каблуком… Государство можно и должно улучшать, но разрушать его — значит служить Батыю. Попадись мне сегодняшнему я тогдашний, двадцатичетырехлетний, без колебаний отправил бы самого себя на виселицу. Вместе с тобой и Портосом. За покушение на царскую особу, олицетворяющую собой государство. Это была чудовищная затея, не оправдываемая даже молодостью. После того, как верховная власть освободила крестьян, нужно было лет на двадцать остановиться. Чтоб выросло новое поколение, не знавшее рабства. Так считает Петр Андреевич, и я полностью с ним согласен… Вот, ежели совсем коротко, вся программа нашей партии.

Ларцев кивнул в знак того, что понял сказанное, и поинтересовался лишь, кто такой Петр Андреевич.

— Граф Шувалов, — объяснил иностранному человеку Воронин.

— А кто это?

— Давненько не встречал я людей, которые не слышали про Шувалова, — вздохнул Вика. — Это мой шеф. Его зовут «Петром Четвертым», потому что возможности у него почти царские. Большой человек, рыцарь государства. Знаешь, говоря без скромности, по своим качествам я вполне мог бы занимать место товарища министра или статс-секретаря, но я предпочитаю скромную должность чиновника особых поручений при графе Шувалове и ни на что ее не променяю. На этом месте можно сделать много больше, чем на ином министерском посту. Ой всё, идем! Без двух минут девять.

* * *

При входе в дом с лицом действительного статского советника случилась метаморфоза. Оно словно разгладилось, помягчело, осветилось неким внутренним сиянием. За пределами дома Виктора Аполлоновича никто таким не видывал. В семейном кругу он становился другим человеком.

Вскоре должно было отмечаться еще одно двадцатилетие — его свадьбы. Трудно было вообразить более счастливый союз. Умный муж и умная жена, всегда соединенные общей целью и умеющие ее достигать, жили, по выражению Корнелии Львовны, «извилина в извилину» — в существование душ оба по природному скептицизму не верили. Супругам часто даже не нужно было всё произносить вслух, каждый улавливал мысль другого с полуфразы — и сразу соглашался, либо начинал возражать. Постороннему человеку их до конца не проговоренные дискуссии показались бы непонятны.

Если б не глубокое, прочное счастье, обитавшее у Воронина дома, он с его холодным взглядом на жизнь, вероятно, превратился бы в ходячий арифмометр, но тут рассудочная алгебра поверялась сердечной гармонией. Что может быть сильнее армии с крепким тылом? А супруги были именно что армией, пусть маленькой, причем неизвестно, следовало ли считать госпожу Воронину тылом — быть может, генеральным штабом.

Эту несколько металлическую идиллию омрачало только одно: здоровье хозяйки дома оставляло желать лучшего. В свое время доктора не советовали ей иметь детей, предупреждая, что беременность и родовая натуга могут надорвать сердце, от природы некрепкое. Но Корнелия Львовна никого не послушала. В ее жизненном плане были обозначены дети, четверо. Она уже твердо продумала будущее каждого из них, и пустяки вроде коронарной слабости остановить ее не могли.

Первый ребенок появился на восьмом году брака, когда госпожа Воронина сочла положение семьи достаточно прочным — Вика как раз достиг четвертого класса и стал «превосходительством». В ту пору он еще состоял при великом князе, в честь которого сына нарекли Константином. Но роды дались матери очень дорого. Она едва не умерла и потом так до конца и не оправилась. От дальнейшего чадопроизводства пришлось, увы, отказаться. Правда, мальчик рос чудесный, но мог ли он получиться иным при подобных родителях? Его любили, не балуя, и учили только тому, что пригодится в жизни, более же всего — умению принимать решения и правильному обхождению с людьми. Когда в дом приходили гости, Костю сажали за стол и не отправляли спать, даже если сидение затягивалось до глубокой ночи. Пусть послушает умных людей (глупых к Ворониным не приглашали).

Поэтому и сегодня, несмотря на позднее время ужина, мальчик сидел за столом и внимательно слушал — стройненький и подтянутый в своем гимназическом мундирчике. Рта без разрешения ему раскрывать не полагалось, и Костя помалкивал, внимательно слушал взрослый разговор. На диковинного гостя поглядывал с живым любопытством, но деликатно.

Корнелия Львовна вела корабль беседы заранее намеченным фарватером.

В минуту представления, ласково удержав руку Ларцева, сказала ему со значением, что всё знает про тогдашнее и ужасно рада знакомству с таким человеком. Светской болтовни она не признавала и сразу же, прямо за ордёвром, начала разговор по существу.

— Ты говорил, есть три сложности, которые надобно преодолеть, чтобы Адриан Дмитриевич смог заняться Кавказской дорогой, — обратилась она к мужу. — Первый — заручиться поддержкой великого князя. Как с этим?

— Он поговорит с той стороной. На этой, как ты знаешь, всё согласовано, — отвечал Вика, поглядывая на гостя: сразу ли тот понял, сколь необыкновенную женщину перед собою видит. — Вторым пунктом я еще не занимался, но затруднений с ним не жду.

Ларцев спросил:

— Что за второй пункт?

— Ты ведь беглый каторжник. Но это ничего. Мой начальник организует тебе полную амнистию. И, разумеется, мы поможем тебе восстановиться в правах дворянства — согласно указу пятьдесят шестого года о декабристах.

— Зачем? — пожал плечами Адриан. — Для американского гражданина это неважно. А тут пускай я остаюсь государственный крестьянин, какая разница. Что за третий пункт?

— Он касается твоего жалованья… — Вика посмотрел на жену. Та кивнула и слегка постучала пальцем по краю тарелки. Это означало: «Сразу — в лоб». Воронин уже и сам решил, что с Ларцевым ходить кругами незачем.

— Трудность в том, что платить тебе будет казна, а это ставит определенные пределы. Инспектор частной железной дороги приравнивается к особе третьего класса, то есть не может получать больше шести тысяч семисот рублей в год. Я знаю, что в качестве одного из директоров «Трансамерикэн» ты имел много больше. Однако есть возможность заплатить тебе значительную сумму в качестве подъемных и после производить персональную доплату из особого министерского фонда. Назови цифру, которая тебя устроит.

Меркантильной темы американец нисколько не смутился.

— 6700 рублей это сколько в долларах?

Корнелия Львовна повернулась к сыну.

— Костя, ты по экономической географии как раз проходишь валютные системы. Можешь ответить?

Гимназист слегка порозовел, с полминуты молча шевелил губами.

— …Пять тысяч сто долларов. Примерно.

— А, ну тогда больше не нужно. Этого мне хватит, — сказал Ларцев.

Супруги переглянулись.

— Вы уверены? — спросила озадаченная хозяйка. — Разве бывает, чтобы человеку было не нужно больше денег?

— Денег нужно столько, чтоб была свобода удовлетворять свои потребности, — объяснил ей Ларцев. — Зачем излишек?

Госпожа Воронина смотрела на него изучающе.

— Предположим, чтобы оставить детям.

— Детям надо оставлять образование и воспитание. Накопленные родителями деньги им только навредят. Впрочем, у меня нет детей.

С первой частью высказывания Корнелия Львовна была, в сущности, согласна. Ее больше заинтересовала вторая. Она была хоть и ледяного ума, но женщина.

— Вы что же, никогда не были женаты?

— Когда мы прокладывали трассу через Вайоминг, у меня одно время была жена, индианка из племени арапахо. Но потом, когда мы двинулись дальше, через горы, она осталась на равнине, не захотела покидать родные места.

— Значит, она вас любила меньше, чем родину? — спросила Корнелия Львовна, окончательно решив, что с этим занятным субъектом можно не изображать тактичность.

У Виктора Аполлоновича чуть дрогнули брови. Но Ларцев ничего особенного в вопросе не усмотрел.

— У индейцев арапахо в языке нет такого слова — «любить». Я, во всяком случае, его ни разу не слышал.

— А сами вы ее любили? — продолжила атаку Воронина. Ее всё больше занимала эта беседа, совершенно непохожая на обычные петербургские разговоры.

— Я тоже не знаю, что это такое, — спокойно отвечал Ларцев.

Тогда Воронина обернулась к мужу. По взгляду он догадался: она хочет ему что-то сказать наедине.

— Пойдем, Вика, поможешь мне принести горячее. — И объяснила гостю: — За ужином мы всегда обходимся без прислуги. Терпеть не могу, когда при важных разговорах рядом кто-то крутится.

— У нас тут часто ведутся разговоры не для чужих ушей, — присовокупил Виктор Аполлонович.

В коридоре он, улыбаясь, спросил:

— Что это ты разыгрываешь бесцеремонную генеральшу Епанчину из романа «Идиот»? В душу человеку лезешь. На тебя непохоже.

— Ларцев совсем не идиот, — очень серьезно ответила она. — Разве что в нравственном отношении. Ты с ним поосторожней. От него веет… чем-то звериным. Он среди людей, как степной волк среди собак.

Хорошо еще, Корнелия Львовна не слышала, о чем в это время шел разговор в столовой.

Оставшись представительствовать за семью Ворониных, мальчик Костя счел своим долгом развлекать гостя учтивой беседой.

Спросил про умное: велико ли население Североамериканских Соединенных Штатов? Ответ он знал из учебника и собирался блеснуть, если вопрошаемый затруднится.

Ларцев ответил:

— Никто точно не скажет. Ведь индейцы в переписях не участвуют.

Тогда, в отсутствие родителей, Костя отважился спросить про невзрослое, интересное:

— А краснокожие на вас в Америке нападали?

— Случалось, во время строительства. Кому ж понравится, когда на твоей земле без спросу творят что-то непонятное? Но больше докучали разбойники и загульные ковбои.

— Кто?

— Это такие пастухи. Коров перегоняют. Напьются — буянят, палят из револьверов.

— Пастухи? Из револьверов?!

Пастухов Костя видел только в имении Щегловка. Вообразить их палящими из револьверов было трудно.

— А человеческое мясо индейцы едят?

— Нет. А я один раз ел, — преспокойно сообщил Адриан.

— Да что вы?!

— По необходимости. Раз зимой в горах сошла снежная лавина, отрезала нашу партию. Три недели сидели без провизии. Пришлось на десятый день откопать из снега мертвецов. Стругали с ляжки мясо, жарили на углях. Иначе не выжили бы.

— И каково оно на вкус? — прошептал гимназист с расширенными глазами.

Ларцев задумался.

— Пожалуй, лучше, чем мясо гремучей змеи. Им мне тоже доводилось питаться.

Тут как раз вернулись родители пытливого мальчика: Виктор Аполлонович с ростбифом, Корнелия Львовна с соусником.

Костя с восторгом закричал:

— А вы знаете, что Адриан Дмитриевич каннибал?

Тригеминус

Обыкновенно у человека бывает только одна физиономия. У Питовранова их было три, и все разные.

Первую он «надевал» для публики: насмешливую, бонвиванскую, с вечно приподнятыми углами сочного, улыбчивого рта. Но люди, хорошо знавшие журналиста, ужасно удивились бы, посмотри они на весельчака Мишеля в одиночестве. Наедине с собой он превращался в совершенно другую личность. Взгляд мрачнел, меж бровей обозначалась скорбная морщина, губы изгибались мизантропическим коромыслом. Когда Мишель по утрам брился, из зеркала на него смотрел чрезвычайно серьезный, грустный, а может быть, даже и трагический господин, ничего хорошего от жизни не ждущий. Из-за этой дихотомии по краям рта у Питовранова были странные двойные морщины — лучик кверху и лучик книзу. Ну, а про третье лицо, не похожее на два первых, будет рассказано в свое время.

Человек с тремя лицами и, стало быть, с тройным дном имел соответствующий «ном-де-плюм», которым подписывал свои сочинения — «Тригеминус», что означает «тройничный нерв», как известно отвечающий за жевание. Насмешливые по тону, но пессимистичные по содержанию, эти статьи обладали особым очарованием для русской публики, которая падка на горькие пилюли в сладкой оболочке. Видимый миру смех пленяет ее сильней всего, если скрывает невидимые миру слезы.

Фельетоны имели свой собственный «питоврановский» стиль. Обыкновенно они писались в виде кулинарных рецептов, изображавших политическую и общественную жизнь России в виде тех или иных блюд. Например, статья о министре внутренних дел, шумном патриоте и прославленном выпивохе, называлась «Петух в вине». При этом имя сановника не называлось, так что цензуре придраться было не к чему, но публика отлично понимала, о ком речь, и веселилась, читая, как важно вовремя натереть петуху гузку толченым перцем. По субботам Михаил Гаврилович печатал настоящие рецепты, без политической подоплеки, и они тоже всегда бывали превосходны — автор отлично разбирался в гастрономической науке.

Одним словом, к середине пятого десятилетия юношеские мечты провинциального завоевателя столицы полностью осуществились. Он был одним из самых популярных и самых высокооплачиваемых перьев российской журналистики.

В редакции знаменитой газеты «Заря», которую выписывали все мало-мальски приличные люди России (тираж издания был неслыханным — двадцать тысяч экземпляров!), у Питовранова имелся собственный кабинет. Там под потолком вечно клубился серый табачный дым, на столе валялись бумаги и стояли тарелки с закусками, а дверь беспрестанно хлопала, потому что все время заходили и выходили люди. В такой обстановке Мишель умудрялся производить по статье в каждый номер, причем писал их начисто, без помарок.

Назавтра после годовщины клуба «Перанус» Питовранов проводил день самым обычным образом. Он явился в редакцию в полдень, после плотного завтрака в «Ресторан-де-Пари», и сразу отправил рассыльного в немецкую закусочную за бутербродами и пивом. Минут сорок строчил стальным пером по бумаге — так яростно тыкая в чернильницу, что во все стороны летели брызги. Суконная поверхность стола из-за этого была особенного колера, зеленого в лиловую крапинку.

Без четверти час публициста позвали на «Полтаву». Так назывались каждодневные совещания, ибо там «ядрам пролетать мешала гора кровавых тел» — все яростно спорили и бранились.

Нынче бой затеяла женская часть редакции. Передовая газета гордилась тем, что берет в штат девиц, в этом смысле затыкая за пояс самое Европу. Барышни были очень молодые, напористые, непочтительные к авторитетам. Сегодня вместо обсуждения номера они, явно сговорившись, поставили вопрос об оскорбительности тона, в коем некоторые сотрудники-мужчины позволяют себе общаться с представительницами противоположного пола.

Руководила бунтом свежая, пунцовощекая стенографистка Лисицына. Она прочла заявление, озаглавленное: «Мы не куклы, а ваши товарищи». Там подробно перечислялись все случаи мужского высокомерия, «сальностей» и «полового заигрывания». В конце был ультиматум: обращаться ко всем женщинам по имени-отчеству, никаких «Лизочек» и «Танечек»; воздержаться от любых, даже лестных оценок внешности; попытка поцеловать руку будет заканчиваться пощечиной; за всякое предложение двусмысленного свойства, даже шутливое, — товарищеский суд.

Михаил Гаврилович смотрел на раскрасневшихся, сердитых революционерок с удовольствием. Думал: это прекрасно, что в убогой стране, где людей морят голодом, ежедневно унижают, секут розгами, есть такой оазис, как наша редакция, в которой пылают страсти по столь высокоцивилизованному поводу. Не хуже, чем в Лондоне или Париже.

Но тут досталось и ему. Вскочила корректорша Зотова, ткнула в него розовым пальцем:

— А что это господин Питовранов маслится по-котовьи, будто его это не касается? Кто давеча мурлыкал про мои «сахарные зубки»?

Мишель трусливо вжал голову в плечи. Но за него вступился практикант Алеша Листвицкий, двадцатилетний студент-технолог. Практикантам (они все были студенты или курсистки) в «Заре» жалованья не платили, но в прославленную газету даже на бесплатную работу мечтали попасть очень многие.

— Вы, Зотова, всё перекашиваете! Уводите от важного на пустяки! — сбивчиво заговорил Алеша. — Положение женщины несправедливо и ужасно! Надобно бороться против эксплуатации, за политическое, юридическое и общественное равноправие, а не с целованием ручек и не с комплиментами! Неужто непонятно, что Михаил Гаврилович просто человек пожилой — из поколения, когда подобное обхождение было в порядке вещей? Как у Грибоедова — «старик, по-старому шутивший». А сердце у него благородное и взгляды самые прогрессивные!

Мишель сделал редактору, человеку того же, что и он, поколения, комично-страдальческую гримасу: вот мы с тобой уже и старики. Мерси юноше за такую защиту.

Однако польза от Алешиного заступничества всё же произошла. Зотова переключила свой гнев на практиканта, обозвав его лизоблюдом и питоврановской креатурой.

Лизоблюдом Алеша вовсе не был, но насчет «креатуры» корректорша была права. Мальчишку в редакцию привел Питовранов.

Иногда его приглашали выступить перед студентами. Он охотно соглашался. Не для того, чтоб пораспускать перья, а потому что любил смотреть на молодые лица. В извечно несвободной стране подрастало удивительное, никогда еще не бывалое поколение — дети нового, более свободного времени. Многие из них мечтали не о карьере или богатстве, а об общественном благе, о служении народу, о будущей светлой России. Если бы за двадцать лет не произошло ничего, никаких реформ, а только пробудилась бы эта свежая сила, всё уже было бы не напрасно, говорил себе Мишель.

После выступления его всегда окружали студенты, надеющиеся поработать в «Заре» — в любом качестве. Питовранов объяснял, что практикантские места наперечет.

Один юнец оказался особенно настырен. Не удовлетворившись отказом, он потом устроил настоящую охоту на Михаила Гавриловича. Подстерегал его то возле редакции, то возле дома. Терпение Питовранова закончилось, когда он провожал Машу до консерватории, и вдруг из-за угла, будто чертик из табакерки, выскочил этот Листвицкий. Поздоровался, уставился на Машу своими шальными, щенячьими глазами. Тут Мишель понял, что пора положить этому конец.

— Вы не Листвицкий, а банный лист, — сказал он. — Впрочем для журналиста это неплохое качество. Бес с вами, приходите в редакцию. Но дайте честное слово: о том, что вы встретили меня на улице с Марьей Федоровной — никому.

— Понял, — сказал студент. — Буду нем.

— Ни бельмеса вы не поняли, — проворчал Питовранов, уже жалея, что дал слабину.

Кроме настырности в Алеше талантов пока не обнаружилось. Писал он неважно — слишком в лоб, но парень был славный. Честный, горячий, прямой. Глядя на него, Михаил Гаврилович думал, что сам он в юности был намного циничней, приземленней — да попросту говоря намного хуже.

* * *

«Полтава» еще вовсю грохотала, когда вошел швейцар, шепнул: «Михал Гаврилыч, к вам человек — видно, тот, кого вы ждете», и Мишель тихо удалился. Вчера, прощаясь, они с Ларцевым условились пообедать.

Сели неподалеку, у Донона.

Привычки Адриана не изменились. Он мало ел, вина не пил. Но вопреки обыкновению едва прикоснулся к кушаньям и Питовранов. У него нервно подергивалась щека.

Конечно, он порасспрашивал старинного знакомца о странствиях и приключениях. Коротко объяснил про себя — тут рассказывать было мало что. Пока Адриан пересекал океаны и континенты, Мишель марал бумагу, и только.

— Надо бы мне взять у тебя interview. Ходят слухи, что ты будешь крупным путейским деятелем. Публика очень интересуется железными дорогами. Поговоришь со мной для газеты?

Ответ был лаконичен:

— Нет.

Настаивать Питовранов не стал. Он встретился с человеком из прошлого вовсе не для обеда и не для interview.

Михаил Гаврилович кашлянул.

— Хм. Я хочу отвезти тебя в одно место. Это для меня важно.

— Если важно, съезжу.

Извозчику было велено ехать на Лиговский, но сначала остановиться у кондитерской Саввушкина. Мишель на минуту зашел, вернулся с кокетливым лукошком.

— Такая традиция, — непонятно объяснил он Ларцеву, который, впрочем, ни о чем не спрашивал.

Дверь открыла мисс Саути, предупрежденная запиской по городской почте. Адриан Дмитриевич заговорил с ней на булькающем наречии, которого Мишель не знал. Мисс Саути охотно отвечала. Судя по слову «Ландон», объяснила, откуда она родом.

Высунулась Маша.

— Миша-Медведь! — радостно воскликнула она. — Пирожки привез?

Он вручил ей лукошко. Там действительно были пирожки с клюквой, ее любимые. Эта игра — в Машу и Медведя — у них завелась давным-давно и обоим нравилась.

Вошли в светлую гостиную, и Ларцев уставился на Михаила Гавриловича с удивлением. Это Мишель продемонстрировал свое третье лицо, появлявшееся только при Маше — не насмешливое и не печальное, а смущенно-счастливое.

— Познакомься, Машенька, это очень важный человек в моей жизни: Адриан Дмитриевич Ларцев. А это… это Марья Федоровна.

Ларцев кивнул. Девушка с любопытством на него воззрилась. Она сегодня совершенно прелестна, подумал Питовранов, не помня, что эта мысль приходит ему в голову всякий раз, когда он видит Машу.

Мария Федоровна была очень хороша — тем подвижным, искрящимся очарованием, какое бывает у открытых чувствам и живых умом барышень.

— Маша тоже знает английский, — похвастался Питовранов. — Поговори с ним, я послушаю.

Засмеявшись, она сказала что-то про «нэсти веза» — кажется, это касалось неуютной мартовской погоды.

— Еще она знает французский и немецкий, — не мог остановиться Мишель. — И все время книги читает, не оторвешь. Но самое поразительное, что у Маши открылся талант пианистки. Она ходит на занятия в консерваторию. Сыграй нам вот это, позавчерашнее.

— Что за экзамен ты мне устраиваешь? — рассмеялась Маша. — Никогда не видела, чтобы ты кому-нибудь меня так расхваливал, словно я красное сукно, а ты коробейник.

Михаил Гаврилович горделиво покосился на Ларцева, счастливый, что она так непринужденно, неконфузливо держит себя с новым человеком.

Мария Федоровна заиграла этюд, уверенно и легко порхая пальчиками по клавишам. Адриан, кажется, невосприимчивый к музыке, минут пять потерпел, потом поднялся и, извинившись, сказал, что ему пора ехать в министерство путей сообщения.

Поднялся и Мишель.

— Я провожу тебя до извозчика. В другой раз погостишь подольше.

Когда Михаил Гаврилович выходил, Маша шепнула ему:

— Ко мне зачастил твой поклонник.

— Какой еще поклонник? — удивился Питовранов.

— Ну тот, помнишь. Листвицкий. Я его потом снова встретила. Познакомились. Встречает меня после консерватории. Смешной такой. Про будущее рассказывает. Говорит, воцарится равенство и всё будет из алюминия.

Мишель нахмурился, неприятно пораженный и встревоженный. Вот так новости. Чертов проныра!

На улице, дожидаясь, когда подъедет свободная коляска, Ларцев спросил:

— Зачем ты меня сюда привозил? Почему это было для тебя важно? Кто она, эта девушка?

Глядя в сторону, Питовранов (лицо у него при этом сделалось «второе», мрачное) заговорил вроде бы про другое:

— Скажи, в твоей жизни был момент, после которого всё повернулось? Знаешь, как ключ поворачивается в замке, распахивается дверь, и ты оказываешься в другом измерении?

Адриан немного подумал.

— Таких дверей было много, но измерение всё время одно и то же. Жизнь менялась, но мои мерки оставались всегда те же.

— Да, конечно. Ты сызмальства существуешь в суровом мире. Потому на тебя это так не подействовало.

— Что «это»?

— Тот день. Он много лет снится мне по ночам… — Питовранов содрогнулся. — Как я убиваю человека…

— Да о чем ты? — не мог взять в толк Ларцев.

— Ты правда не помнишь? — с изумлением повернулся к нему Мишель. — Я говорю о Федоре Лукиче Казёнкине.

— Кто это?

— Буфетный лакей из Стрельны, которого я убил твоей бурятской отравой.

— А-а, — вспомнил наконец Ларцев. — Но ты его не убивал. Он отравился сам.

— Сам?.. Сам? — задохнулся Мишель. Ему было трудно говорить.

Адриан пожал плечами.

— Лакею не повезло. Судьба. Если б я убивался из-за всех, кто погиб вследствие моих действий, я давно рехнулся бы. В половодье на реке Платт у меня перевернулась лодка с двадцатью китайскими рабочими. Никто не выплыл. В Невадской пустыне однажды я не приказал проверять колодцы, а один оказался отравлен. Индейцы. Целая бригада умерла в корчах, тридцать четыре души. Да мало ли было всяких случаев.

— А у меня только один. И мне хватило его на всю жизнь.

— У меня правило, — сказал на это Ларцев. — Коли наломал дров — поправь. Или компенсейт. Как это будет по-русски? Компенсируй? А грызть себя — дело бессмысленное, вредное.

— Сразу видно, что ты не интеллигент, — невесело улыбнулся Михаил Гаврилович. — Нет, я не могу себя не грызть. Сословная принадлежность не позволяет.

Сочувствия Ларцев не проявил, вернул отклонившийся разговор к началу:

— Так что за Мария?

— Ее полное имя Мария Федоровна Казенкина. Она дочь того лакея. Я тогда же всё выяснил. Что у Казенкина с женой много лет не было детей. Они ходили паломничать в Оптину пустынь, молились там Богоматери. И родилась девочка, которую нарекли в честь девы Марии. За месяц до того, как мы решили спасти Россию от тирана… Мне рассказывали, что счастливый отец летал, будто на крыльях…

Питовранов закряхтел, не мог продолжать.

— А-а, ты взял сироту на воспитание? — кивнул Адриан. — Правильно. Это я и называют «компенсейт».

— На воспитание я ее взять не мог. Во-первых, какой из меня, болвана, воспитатель? Во-вторых, у нее же имелась мать. Я просто давал денег, чтоб они не бедствовали без кормильца. Устроил девочку в прогимназию. А Машиным воспитанием я занялся, только когда она совсем осиротела, уже на пятнадцатом году ее жизни. И пора было, а то она росла совсем неразвитой. Снял квартиру, нашел в сожительницы мисс Саути, у нее были прекрасные рекомендации. Нанял учителей. Маша оказалась ужасно способная. Впрочем, ты сам видел, какая она. Не хуже какой-нибудь княжны, правда? Да что я говорю. Лучше!

С этим Ларцев спорить не стал. Знакомых княжон у него не водилось.

— Про Машу я никому не рассказывал. Даже Воронину, хотя он был в Стрельне и всё видел.

— А почему рассказал мне?

— Из благодарности. Если бы в тот день ты не пожертвовал собой ради нас, я-то ладно, но судьба Маши сложилась бы горько.

— А-а, понятно, — кивнул Ларцев, вполне удовлетворенный ответом.

Тут остановился извозчик, за ним ехал еще один.

— Я тоже поеду, — сказал Питовранов. — В гостиницу, к Эжену. Он ждет. Приехал в город ненадолго, мы еще толком не поговорили.

Простились коротко. Ларцев раскланиваться не привык, а Питовранов думал уже о другом. Открывшаяся диверсия Алеши Листвицкого требовала незамедлительных действий.

Приезжая из Приятного, Воронцов всегда останавливался в скромной, но почтенной гостинице «Боярская». Отцовский особняк у Египетского моста был давно продан.

Однако в гостинице Мишель друга не застал — только записку. Евгений Николаевич приносил извинения за то, что должен отлучиться по неотложному обстоятельству. Журналист был раздосадован, но еще больше удивлен. На безупречно вежливого и обязательного Атоса это не походило. Страннее всего выглядело «неотложное обстоятельство», без каких-либо объяснений.

Mousquetaires de merde

Дело в том, что причина, по которой граф столь спешно уехал, была конфиденциальна. За час до того в «Боярской» появился лакей в лазоревой ливрее и вручил Воронцову письмо в запечатанном конверте. Тон письма, собственноручно начертанного его высочеством, был до истеричности нервный. Великий князь умолял Эжена немедленно отправиться с посланцем и «ради всего святого» ни единой душе о том не сообщать.

Встревоженный Евгений Николаевич оставил записку для Питовранова и тут же спустился в ожидавшую карету. Она поехала почему-то не в Мраморный дворец, а свернула на Английский проспект и остановилась у малоприметного одноэтажного дома. Что в столь скромном особнячке мог делать брат императора, было совершенно непонятно. Правда, у входа прохаживался жандарм. Быть может, тут находилось какое-нибудь из обществ или присутствий, в которых заседал Константин Николаевич? Но не было никаких вывесок, лишь номер дома — восемнадцатый.

На юбилее Эжен вручил Константину ходатайство от новгородского земства по сверхважному делу об устройстве акушерских пунктов. Работать там должны были женщины, а это требовало особого разрешения. Великий князь обещал посодействовать. Неужто хочет сообщить, что в просьбе отказано? Но к чему секретность? И нервность тона?

Воронцов перебрался в провинцию сразу после великих реформ 1864 года, учредивших земства и новые суды. Он всем говорил, что теперь самое главное начнет происходить в глубинке — и сам искренне в это верил.

Вот и пригодился юридический диплом. Отставного лейтенанта (выше в чине Эжен так и не поднялся) выбрали мировым судьей и с тех пор переизбирали еще дважды. Петербургским знакомым казалось, что Воронцов разменял себя на пустяки, но сам он считал, что мелких дел не бывает, бывают мелкие люди, да и отправление правосудия, пускай на самом низовом уровне, считаться пустяком никак не может.

Взять хоть тот же вроде бы неграндиозный вопрос об акушерках. Тут дело не только в том, что в одной губернии появится несколько амбулаторий. В случае успеха создастся прецедент, откроется еще одна дорога к женской эмансипации. Сколько прекрасных русских девушек поступит на акушерские курсы, зная, что найдут себе применение! А как сократится материнская и младенческая смертность!

Жандарм у входа внимательно посмотрел на Евгения Николаевича, но ничего ему не сказал, должно быть, успокоенный присутствием лазоревого лакея.

Внутри предполагаемое присутствие оказалось частной квартирой, чрезвычайно уютной и бонтонной. Всё больше удивляясь, Воронцов занял предложенное ему кресло в пустой гостиной с темно-зелеными муаровыми стенами, огляделся, увидел над камином портрет Кузнецовой в балетной позе и только теперь всё понял.

Давеча в Мраморном дворце великий князь только демонстрировал свою фаворитку, а здесь, должно быть, находится гнездо, в котором его высочество отдыхает душой и телом. (Если б Эжен не оторвался от столичной светской жизни, он, конечно, знал бы, что бóльшую часть времени Константин Николаевич проводит в доме 18 по Английскому проспекту — сюда доставлялись даже казенные бумаги.)

Через минуту-другую вошел его высочество. Он был в бархатной куртке и сафьяновых туфлях, но вид имел нисколько не домашний, а совсем наоборот — взволнованный и взъерошенный. Таким бывшего начальника Воронцов видел только однажды, в день смерти отца, императора Николая.

Следом возникла и госпожа Кузнецова, одетая в милый английский хоум-дресс. Она тоже выглядела обеспокоенной, но не растерянной, а наоборот — собранной.

— Дорогой друг, как хорошо, что вы оказались в Петербурге! — с порога заговорил Константин, забыв даже поздороваться. — Я был в совершенном отчаянии, не знал, к кому обратиться, но Анечка — я ей много о вас рассказывал — говорит: «Воронцов, вот кто тут нужен».

— Благодарю за аттестацию, — поклонился Эжен даме, — но что случилось? Я не представляю, чем могу быть полезен вашему высочеству. Ведь я совсем оторвался от столичной жизни…

Константин схватил его за руку.

— В том-то и дело! Я не могу довериться никому из здешних! Это чудовищная история! Если не положить ей конец, разразится катастрофа. Верите ли — я разрыдался, как дитя, не зная, что делать. Но Анечка умница. Она сказала: «Твой бывший адъютант обладает должной твердостью и в то же время это человек чести».

— Я впервые увидела вас только вчера, но я разбираюсь в людях, — молвила балерина с пленительной улыбкой.

Польщенный, но озадаченный Эжен снова ей поклонился. Правда, следующей репликой великий князь несколько подпортил впечатление.

— Я оказался в таком положении, что готов ухватиться за соломинку! — простонал он.

Сравнение с соломинкой Евгению Николаевичу не понравилось, но видно было, что великому князю в его нынешнем состоянии не до выбора слов.

— Произошло ужасное несчастье, — приступил к рассказу Константин, трагически потирая лоб. — Хуже, чем несчастье. Позор. Для меня, для семьи, а если не принять меры, то и для всего дома Романовых. Для чести отечества, в конце концов…

Он подавился рыданием, взял себя в руки, продолжил. Кузнецова сочувственно сжимала ему локоть.

— Мой Коля… сын… влюбился в недостойную женщину. Авантюристку, шантажистку, вымогательницу! Она выкачала из него бог знает сколько денег, но ей всё было мало… Когда у мальчика кончились наличные, он понаделал долгов, выдал этой мерзавке векселей на безумные суммы… Это бы еще полбеды, но он пошел на воровство! Украл у матери драгоценности… Совершил святотатство — похитил из ее опочивальни священную реликвию, отцовскую икону в золотом окладе… Ниже пасть уже некуда!

На сей раз рыдание прорвалось-таки наружу, а с носа у великого князя свалилось пенсне. Почему-то это больше всего надорвало сердце сострадающего Евгения Николаевича. Видеть отца российских реформ, некогда такого победительного, в столь жалком состоянии было невыносимо.

— Разве нельзя как-то приструнить эту… особу? — спросил Воронцов. — Чтобы она вернула икону и драгоценности? В конце концов она же русская и не может не понимать…

— В том-то и дело, что нет! Она американка! Некая Фанни Лир, международная проходимица, актерка на сомнительных ролях! Из тех, что переодеваются в мужское платье и выставляют напоказ ноги! — всхлипнул его высочество, запамятовав, что его избранница, будучи балериной, тоже не прячет нижние конечности под юбками. — И дело не только в украденных предметах! У нее Колины письма! Она угрожает опубликовать их за границей! Судя по всему, там написаны ужасные вещи! А еще Коля завещал ей все свое состояние!

— Но Николай Константиновичу двадцать четыре года, с какой стати ему умирать? К тому же завещание можно переписать…

— Он отказывается! Говорит, что наложит на себя руки! Я в сердцах ему заявил: «Это лучшее, что ты можешь сделать! А завещание самоубийцы силы не имеет!». И что вы думаете? Расхохотался. «Официально великий князь не может покончить самоубийством. Всё останется шито-крыто. И дорогая Фанни получит последний дар моей любви!». Представляете, что будет, если какой-то американской демимонденке достанутся романовская дача в Павловске и дом на Миллионной, по соседству с Зимним дворцом?

— А что полиция? — пролепетал Воронцов, потрясенный подобной перспективой.

— Если я обращусь в полицию, обо всем немедленно доложат Саше! Он, конечно, рано или поздно все равно узнает, но перед тем я должен по крайней мере предотвратить угрозу международного скандала! О-о-о-о… — вырвался у его высочества стон несказанной муки.

Евгений Николаевич более не мог выносить это зрелище.

— Вы безусловно можете быть уверены в моем молчании. Но что я должен сделать?

— Поезжайте к ней. Потребуйте, чтобы она немедленно покинула Россию, но перед этим отдала завещание и Колины письма.

— А также драгоценности и икону, — напомнила Кузнецова. — Это регалии императорского дома.

— Да-да. Особенно образ! Им батюшка благословил наш брак с Санни и завещал свято хранить икону!

— Но… но эта женщина, наверное, откажет, — пробормотал Воронцов, представив будущее объяснение. — Чем же я стану на нее воздействовать?

— Неважно чем! Угрожайте! Предлагайте любые деньги! Но сделать это нужно сегодня же, пока не поползли слухи! Умоляю, поезжайте к прохвостке! Она остановилась у Демута, в апартаментах «люкс», которые, конечно же, оплачены Колиными, то есть моими деньгами!

— Я не уверен, что справлюсь с подобным поручением, — с несчастным видом произнес Эжен. — Я не умею разговаривать с авантюристками, да еще американскими. Английского языка я не знаю. Не умею давать взятки. Тем более — угрожать женщинам…

— Неважно, что вы умеете и чего вы не умеете, — твердо сказала Кузнецова. — Вы человек надежный, а это главное. Спасите Констана. Кроме вас сделать это некому.

После этого отказываться стало невозможно.

— Я попробую, — пролепетал граф и вышел в полной растерянности.

Великий князь проводил его до кареты, воскликнув на прощанье:

— Спасите нашу честь, мой верный Атос!

* * *

В подобном положении полагаться следовало не на смятенный ум, а на голос сердца. Оно у Воронцова колебаний не ведало. Поручение следовало исполнить любой ценой — сердцу это было ясно. Ясно, однако, было и то, что Евгений Николаевич с щекотливой задачей справиться не в состоянии. Стало быть, кто-то должен помочь.

Оно же, сердце, и подсказало, к кому обратиться. Конечно, к Ларцеву. Во-первых, он, как и госпожа Лир, американец, то есть лучше найдет с нею общий язык. Во-вторых, решительности Адриану не занимать. А в-третьих, непохоже, что он станет джентльменствовать с особой, которая учтивого отношения не заслуживает.

Дав дельный совет, щепетильное сердце немедленно начало угрызаться: достойно ли сваливать грязную работу на другого, однако иного выхода не просматривалось. Нравственно страдая, Евгений Николаевич велел отвезти его на Мойку, в меблированные номера «Норд». Ларцев вчера сказал, что остановился в этом нероскошном, но удобно расположенном заведении.

На месте американца не оказалось. Полтора часа Воронцов нервно прохаживался перед домом, не ощущая холода и сырости — моросил противный мартовский дождик. Непонятно было, сколько ждать и вообще появится ли Адриан до ночи. Евгений Николаевич уже собрался ехать к американской Иродиаде сам и будь что будет, когда на набережной, со стороны Гороховской, показалась высокая размашисто шагающая фигура. По развевающейся накидке и отсутствию шляпы сразу было видно иностранца.

Эжен кинулся к нему.

— Наконец-то! Я уж не чаял… Где вы были?

— У министра путей сообщения. С Ворониным, — отвечал Ларцев, несколько удивленный столь бурной радостью.

Вспомнив о правилах вежливости, Евгений Николаевич осведомился, как прошла важная встреча. (Ведь неважных встреч с министрами не бывает.)

— Обыкновенно, — ответил Ларцев. — Я вижу, у вас что-то случилось.

Сделал выжидательную паузу.

Предупредив о сугубой конфиденциальности дела, Воронцов изложил его суть. Попросить Адриана принять участие в крайне неприятном объяснении с аферисткой не решился. Сказал лишь:

— Научите меня, как разговаривают с американцами.

— А как разговаривают с русскими?

— Смотря какой русский, — удивился вопросу Эжен.

— То же и с американцами. Идемте.

— Куда? — спросил Воронцов, боясь верить такому счастью.

— Вы же сказали, она остановилась в «Демуте»? Я видел эту гостиницу, она в пяти минутах отсюда.

— Благодарю вас! Я не смел надеяться, что вы согласитесь ввязаться в эту ужасную историю.

Ларцев странно на него посмотрел.

— Это ужасная история? Должно быть, вы прожили очень приятную жизнь.

Граф смутился, подумав: а ведь действительно…

Пошли вдоль Мойки.

Всё больше волнуясь, Воронцов поделился со спутником мыслью, не дававшей ему покоя:

— А что если госпожа Лир не авантюристка? Что если она по-настоящему любит Николая Константиновича? Тогда получается, что роль, которую мы на себя взяли, отвратительна.

Адриан невозмутимо ответил:

— Я не специалист по любви, но, насколько я слышал, если любят, векселей не берут и в шантажи не пускаются. А впрочем что гадать, скоро увидим.

* * *

В знаменитой гостинице мадемуазель Лир занимала самый лучший апартамент, куда вел отдельный коридор.

Постучали.

К изумлению Воронцова дверь открыл юноша, одетый по-старинному: в камзоле и шляпе с пером, со шпагой на боку. Сделал церемонный поклон, насмешливо воскликнул тонким звонким голосом:

— А вот и мсье Атос пожаловал. Ба, да тут целая мушкетерская рота!

Сказано было на бойком французском с сильным иностранным акцентом. При втором взгляде стало ясно, что никакой это не юноша, а молодая бабенка с пренаглой миной на смазливой мордашке. Но больше всего Евгения Николаевича поразил не маскарад, а то, что обитательница номера назвала его «Атосом». Откуда, откуда могла она знать о прозвище, под которым Воронцов был известен очень немногим? И как вообще догадалась, кто перед нею? Загадка!

— Видите, специально для вас нарядилась в костюм, в котором играю капитана Фракасса. Чтобы соответствовать, — продолжала веселиться поразительная особа. — Милости прошу, мушкетеры.

Виляя бедрами, вошла в гостиную первой.

— Молчите, предоставьте разговор мне, — тихо молвил Ларцев. — Я вижу, будет интересно.

Сели в кресла. Актриса покачивала миниатюрной ножкой в ботфорте и с улыбкой разглядывала посетителей.

Она наслаждается моментом, с изумлением понял Воронцов.

— Коли вы нас ждали, стало быть, не нужно объяснять, по какому мы делу, — начал он по-русски, забыв о ларцевском предупреждении.

Фанни перебила:

— Увы, я не успела выучить ваш чудесный язык. Не было нужды. Все, с кем я встречалась, говорили по-французски, а некоторые и на моем родном языке. Мой любимый Ники изъясняется на английском не хуже, чем мой парижский приятель лорд Соммерсби…

«Любимый Ники» — она его любит, с упавшим сердцем подумал Атос, а госпожа Лир продолжила:

— …который подарил мне вот эту сапфировую брошь. Конечно, камень не очень крупного размера, но ведь то обыкновенный лорд, а Ники — племянник императора. Я получила от него более существенные доказательства страсти.

Замечание было явно меркантильного свойства, и Евгений Николаевич немного ободрился. Кажется, при настоящей любви таких речей не ведут?

Тут заговорил по-английски Адриан, мисс Лир ему что-то ответила, и у них началась непонятная графу беседа. Он догадался только о смысле первой фразы, обращенной барышней к Ларцеву: «Оу, юрамерикен».

Реплики обеих сторон были недлинными и энергичными. Кажется, происходила торговля. При этом американка горячилась и повышала голос, а Ларцев оставался спокоен и, наоборот, говорил всё тише.

Наконец актерка-травести порывисто поднялась и вышла в соседнюю комнату, должно быть, спальню — через дверь было видно кровать под балдахином.

— Что она? — нетерпеливо спросил граф.

— Набивает цену. Требует за всё миллион.

— Сколько?!

— Особенно напирает на письма. Говорит, что они препикантные. Вся Европа будет зачитываться. Сейчас принесет «образец товара».

— Значит, все-таки вымогательница, — окончательно успокоился по главному поводу Воронцов.

— Перворазрядная. Я их немало повидал. Эта — из самых зубастых.

Адриан вдруг поднялся, подошел к письменному столу и начал быстро перебирать лежавшие там бумаги.

— Одного не пойму, — подивился Евгений Николаевич. — Откуда она узнала о нашем визите? И о том, что я — Атос?

— А вот. — Ларцев взял со стола бумажку. — Записка: «К вам едет какой-то Атос спасать ихнюю честь».

— Постойте! — воскликнул граф. — Про спасение чести сказал на прощанье великий князь. Но рядом никого не было. Только дежурный жандарм.

— Значит, она подкупила жандарма, чтобы следил за теми, кто приходит к Константину. Вы при ней ничего мне по-русски не говорите. Как видите, язык она знает.

Послышались легкие шаги, скрип ботфорт, и Ларцев вернулся к креслу.

— Вуаля, — молвила американка, протягивая Атосу листок с великокняжеским вензелем. — Специально для вас выбрала письмецо не на английском, а на французском.

Евгений Николаевич взял письмо, будто ядовитую змею, взглянул на первую строчку и дальше читать не стал. Строчка была такая: «От смиренного русского коврика попирающей его американской ножке».

Кошмар, подумал граф. Миллион так миллион. Любые деньги, только не публикация.

С отвращением протянул письмо обратно, но Фанни щедро махнула рукой:

— Дарю. Отвезите папаше. У меня таких целая пачка. Еще и похлеще есть.

— Вы низкая интриганка! — не сдержался Евгений Николаевич. Никогда в жизни не разговаривал он с женщинами так грубо.

Мисс Лир сузила глаза, хищно оскалила мелкие белые зубки. Протянула руку к шнуру над камином.

— Сейчас вызову прислугу и закачу роскошный скандал. Закричу, что вы на меня накинулись. У меня прекрасные голосовые данные. Будет слышно на всех этажах. Придет полиция. И я объясню ей, в чем дело.

Евгений Николаевич смертельно побледнел.

— А ну вон отсюда, мушкетеры сраные! — топнула ногой американка. Последнее слово — de merde — в дамских устах было совершенно невообразимо. Воронцов даже подумал, что ослышался. — И без миллиона не возвращайтесь!

Вдруг Ларцев стремительным движением выдернул из рукава узкий нож и чиркнул по шнуру, после чего толкнул актерку в грудь — вроде бы несильно, но Фанни плюхнулась в кресло. Обрезанным шнуром Адриан очень быстро и ловко прикрутил ей руку к подлокотнику.

Американка разинула рот, готовясь продемонстрировать свои голосовые данные, но Ларцев предупредил на русском:

— Зубы выплюнешь.

И рот закрылся. Мадемуазель действительно понимала по-русски.

— Сиди тихо и не шелохнись. Не то…

Он слегка замахнулся. Актерка испуганно кивнула.

Воронцову стало очень скверно. Особа, конечно, была омерзительная, но ничто, ничто не оправдывает такого поведения с женщиной!

— Шевельнется — зовите меня, — велел ему Ларцев и удалился в спальню.

Евгений Николаевич со страдающим видом смотрел на пленницу. Та на него — с ужасом, кажется, напуганная этим молчанием еще больше, чем ларцевской угрозой. Верно, вообразила, что Адриан лишь исполнитель, а главный тут немногословный «Атос».

Вернулся Ларцев, принес пачку конвертов, украшенных все тем же вензелем.

— Так, письма есть. Где завещание? Где икона и драгоценности? Где векселя?

— Нэ здэс. Я нэ дура, — ответила мисс Фанни и снова перешла на английский.

Насколько понял Воронцов, дальнейший разговор состоял в основном из числительных. Продолжалось это довольно долго, минут десять.

— Пятьдесят тысяч, — подвел итог переговоров Ларцев. — В цену входит возврат завещания и векселей, а также немедленный отъезд из России. Драгоценности с иконой вернуть не получится. Она говорит, что, предвидя обыск, отправила их за границу на английском пакетботе. Думаю, не врет. Устроят вас такие условия? Если нет, выход у нас один — убить ее.

Евгений Николаевич вздрогнул.

— Господи! Что вы такое говорите?!

— То же, что сказал ей.

Аферистка заявила по-французски:

— Без пятидесяти тысяч не уеду. Убивайте, но скрыть следы обойдется дороже.

— Хорошо, — дрожащим голосом молвил Воронцов. — Вы получите пятьдесят тысяч.

А Ларцев вполголоса что-то присовокупил на английском — очень спокойно, но Фанни вся съежилась. Должно быть, опять какая-нибудь угроза, догадался Евгений Николаевич.

На улице он сказал Адриану то, что не мог не сказать.

— Я вам безмерно благодарен за то, что вы сделали для меня, для его высочества, для России, но… как вы могли поступить подобным образом с представительницей слабого пола? Простите меня, но это недостойно!

— Недостойно относиться к женщинам как к слабому полу, — ответил Адриан. — Тем более что это заблуждение.

Аппетитная наживка

Аудиенция у министра путей сообщения, про которую Ларцев коротко сказал, что она прошла «обыкновенно», на самом деле была какою угодно, но только не обыкновенной. Во всяком случае хозяин кабинета граф Бобринский остался глубоко озадачен. С такими кандидатами на ответственную должность он прежде не сталкивался.

Граф Алексей Павлович был мужчина начальственный, суровый, с большими висячими усами и еще более внушительными подусниками. Зная, что к нему привели не просто соискателя, а человека, пользующегося покровительством значительнейших лиц, министр очень старался быть любезным, но его чугунному лицу улыбка давалась нелегко.

В начале беседы он объяснил, что строительство Северо-Кавказской магистрали обходится намного дороже, чем было запланировано первоначальной сметой, а поскольку гарантом работ выступает государство, траты ложатся слишком тяжелым бременем на бюджет. Для дальнейшего субсидирования, о котором ходатайствует председатель правления барон Штульпнагель, компания должна принять назначенного министерством инспектора, который будет на месте контролировать все действия и расходы.

Ларцев всё это уже знал, поэтому не столько слушал, сколько разглядывал висевшую на стене карту железных дорог Российской империи. Сидевший рядом Воронин даже легонько толкнул соседа коленом. Адриан не понял и удивленно поглядел на Вику.

Раздраженный непочтительностью, министр скомкал речь, пожевал сухими губами и попросил Ларцева рассказать, в чем состоит метода, позволившая ему сделать такую блестящую карьеру в знаменитой компании «Трансамерикэн».

— Нет никакой методы, — был ответ. — Надо просто правильно подбирать помощников, чтобы каждый знал свое дело. А кто не знает и не хочет учиться — гнать в три шеи. И тогда вскоре получается, что люди работают, а ты просто наблюдаешь.

— Любопытно, — усмехнулся Бобринский. — То же самое Петр Андреевич говорит о подборе членов правительства.

— Кто говорит?

Граф ошеломленно поглядел на Воронина. Тот терпеливо пояснил:

— Я уже объяснял. Петр Андреевич Шувалов, мой начальник.

— А, да.

Чуть качнув головой Воронину, что означало: «дело, конечно, ваше, но субъект престранный», министр задал следующий вопрос:

— Когда вы сможете отправиться на Кавказ?

— Через четыре дня. Как раз будет готов первый образец новейшего трехосного паровоза серии «Т». Хочу опробовать его в дороге.

— Похвально. Можете воспользоваться моим салон-вагоном, — любезно предложил Бобринский.

— Не нужно, — дернул плечом Ларцев. — Я поеду машинистом. Говорю же вам, хочу сам опробовать машину.

Больше вопросов потрясенный граф не задавал.

— Благодарю. Вас известят о решении министерства. Виктор Аполлонович, не угодно ли на минуту задержаться?

Наедине министр сказал помощнику всемогущего Шувалова:

— Вы с Петром Андреевичем уверены? Ведь это, знаете ли, фрукт.

— О, еще какой, — засмеялся Вика. — Не сомневайтесь, ваше высокопревосходительство. Подписывайте.

— А что та сторона?

— Они, конечно, уже навели справки и убедились, что Ларцев с нами никак не связан. Великий князь обещал содействие.

— Тогда что ж… — Бобринский окунул перо в чернила и поставил на заготовленной бумаге витиеватый росчерк. — Вы сейчас к Петру Андреевичу?

— Да. Доложу, что дело исполнено.

— Мое ему почтение.

Алексей Павлович был свой — один из столпов державной партии, которую еще называли «аристократической» или «графской», поскольку кроме шефа жандармов и министра путей сообщения тот же титул был у министра юстиции Палена и министра просвещения Толстого. Один только министр внутренних дел Тимашев (питоврановский «петух в вине») не был «сиятельством», но тоже происходил из древнего благородного рода.

* * *

Попрощавшись с Ларцевым и поздравив его с назначением, Вика отправился в знаменитый особняк у Цепного моста, где располагалось Третье отделение, бдительный страж российской государственности.

К шефу Виктор Аполлонович вошел, как обычно, без доклада.

— Ну что? — сказал Шувалов вместо приветствия. — Наживка на крючке?

— Да, и преаппетитная, — довольно ответил Воронин.

Он сел перед столом, не дожидаясь разрешения. Петр Андреевич делил сотрудников на две категории. С первой, преобладающей, был строг и начальственен, со второй, весьма немногочисленной, включавшей его ближайших помощников, по-дружески прост.

Генерал от кавалерии и действительный статский советник были, пожалуй, очень похожи — оба собранные, элегантные, в отлично сидящих мундирах (на одном синий военный, на другом черный статский), красивые холодной, нерусской красотой. Дело было даже не во внешнем сходстве. И от главы важнейшего ведомства, и от его чиновника особых поручений исходила аура людей, которые не исполняют чью-то волю, а сами являются ею — волей мощного государства. В просторном кабинете с белыми колоннами, за обменом небрежными репликами и шутками, принимались решения, менявшие жизнь страны: выстраивались дальние стратегии, корректировался правительственный курс, снимались и назначались губернаторы. Вся Россия сидит на цепи «Цепного моста», сетовали деятели противоположного, либерального лагеря.

— Старый приятель вас, стало быть, не разочаровал? — спросил Петр Андреевич. — Желал бы я на него посмотреть, любопытно. Кажется, занятный субъект. Но нельзя — это привлечет к его персоне ненужное внимание. Ну рассказывайте, рассказывайте, как себя держал наш американско-троянский конь.

Воронин принялся в комическом ключе описывать, как Ларцев разговаривал с великим князем и с министром. При этом мина у рассказчика была самая серьезная. Граф веселился от души.

— Стало быть, министерскому салон-вагону он предпочел кочегарную топку? Представляю физиономию нашего Бобра, — сказал Шувалов, досмеявшись. Посерьезнел. — Вы полагаете, они клюнут?

— Беспременно.

Внимание, которое важнейший государственный муж России уделял вроде бы малозначительному назначению какого-то инспектора в какое-то акционерное общество, имело под собой весьма многозначительные причины.

Дело в том, что кроме важнейшего государственного мужа в России была еще и важнейшая, хоть и совсем не государственная дама. Являлась ею отнюдь не императрица, а особа, широкой публике совершенно неизвестная — невенчанная жена его величества, которую вчера вскользь, не назвав по имени, помянули в осторожном разговоре министр Рейтерн и статс-секретарь Набоков. Княжна Долгорукая в строгом смысле была, собственно, не дамой, а девицей, в свете никогда не показывалась и участия в политических делах не принимала, но ее дружеский круг состоял из одних «либеробесов». У Екатерины Михайловны часто бывали и военный министр Милютин, и Константин Николаевич. Граф Шувалов должен был постоянно сражаться с интригами сего «будуарного лобби» и нередко терпел поражение, потому что мог влиять на государя только в дневное время, а по ночам его величество попадал в тенета Долгорукой, у которой имелись рычаги влияния, доступные только любимым женщинам.

Решение трудной проблемы возникло в математической голове чиновника особых поручений.

— У Цирцеи есть слабое место, — сказал он графу однажды. — Она жадна на деньги, чем вовсю пользуются окружающие ее мутные людишки. Как вы знаете, самым жирным куском являются железнодорожные концессии. Та же Кавказская дорога, через которую к ним в карман утекают миллионы.

— Тут ничего не поделаешь, — вздохнул Шувалов. — В свое время государь согласился отдать строительство кандидату, приятному Долгорукой, и теперь рыцарственно отвергает любые попытки поставить дело под государственный контроль. Уж я ль не пытался?

— Потому что вы предлагали дать контроль кому-то из наших. На такое противоположная сторона, конечно, не согласится. Нужно сделать инспектором человека ничейного, нейтрального. Это их не напугает. Вы знаете Ваву и ее нахрапистый модус операнди. Она обязательно сделает прыжок, а мы будем наготове. Зацапаем с поличным. Вы предъявите государю верные доказательства. Тут Ваве и конец. Без нее милейшая княжна утратит всякую вредоносность.

С оценкой таинственной «Вавы» генерал спорить не стал, но в плане усомнился:

— Где же вы у нас возьмете «ничейного» человека, да еще такого, чтоб Вава его не окрутила?

— Есть у меня кое-кто на примете, — ответил чиновник особых поручений.

Разговор был несколько месяцев назад.

Петр Андреевич вспомнил свои тогдашние сомнения и теперь.

— А не затрепещет ваша аппетитная наживка, не соблазнится?

— Адриан-то? — рассмеялся Воронин. — Он трепетать не умеет. А касательно «соблазнится»… — И рассказал, как Ларцев отказался от повышенного жалованья.

Граф задумался.

— Признаться, боюсь я совсем уж бессеребренных. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

— Вот и наша кобра тоже придет в недоумение. Расшипится, впадет в раж и совершит какую-нибудь ошибку.

— Что ж, доверюсь опытному серпентологу, — поднял ладони его высокопревосходительство.

Интересный мужчина и интересная женщина

Акционерная компания, полностью именовавшаяся «Общество Северо-Кавказской железной дороги», а коротко на несколько тявкающий лад «Сев-Кав», занимала превосходное здание в новомодном стиле «нувель-ампир». Вообще-то главной конторе уместней было бы находиться где-нибудь в Ростове-на-Дону или Екатеринодаре, в непосредственной близости от производимых работ, но самые важные процессы, касавшиеся добывания денег и согласования вопросов, происходили в столице. Поэтому председатель, он же главный концессионер барон Штульпнагель и правление неотлучно пребывали в Петербурге.

Барон, оказавшийся каким-то неожиданно молодым, лет тридцати, и очень тихим, удивил Ларцева не столько первой необычностью, сколько второй. В своей бурной железнодорожной жизни Адриан видал и менее зрелых летами магнатов, но таких пришибленных — никогда. На этом азартном, рискованном поприще успеха добивались только люди напористые, бесцеремонные, пенящиеся. Фаддей Иванович же держался неуверенно, тушевался, а смотрел по большей части в стол. Еще страннее, что на все технические вопросы — а их у новоназначенного инспектора было много — Штульпнагель отвечал одно и то же: об этом вам лучше справиться на месте у главного инженера Микишова. Когда точно такой же ответ последовал на вопрос сугубо административный — какими мерами охраняется дистанция на потенциально опасных участках, Ларцев умолк и принялся внимательно разглядывать поразительного руководителя компании.

Барон продержался минуты полторы, всё больше ерзая и краснея. Потом внезапно стукнул ладонью по столу, поднял на инспектора глаза и заговорил иным, человеческим тоном.

— Да-да, я знаю, — хмуро сказал он. — Вы сейчас думаете: как этот идиот и невежа в тридцать лет попал в кресло, которое ему не по заднице. Давайте я вам расскажу, что со мною произошло. Я инженер-железнодорожник, и смею вас уверить, хороший. Служил в департаменте на средней должности, получал жалованье сто сорок рублей. Вдруг приглашают меня… в некое место. Спрашивают: «Хотите получать три тысячи в месяц плюс ежегодную премию?» «Что нужно делать?», — натурально интересуюсь я. «Ничего. Просто сидеть в кабинете, ни во что не вмешиваясь. В этом и состоит служба: ни во что не вмешиваться». Почему, спрашиваю, выбор сделан именно на мне? Потому что, говорят, вы из хорошей семьи, всегда придерживаетесь установленных правил и имеете репутацию человека скромного… И вот я каждый день сижу болваном в этих хоромах, получая до пятидесяти тысяч в год, и раз в неделю хочу повеситься. Так что не приставайте ко мне! — надорванным голосом выкрикнул председатель правления. — Все вопросы к Микишову, понятно?

— Понятно.

Адриан поднялся, не стал больше терзать бедного Фаддея Ивановича, по всей видимости, человека порядочного. Только сказал:

— Хорошо, что вы немец. Русский давно спился бы. А то ушли бы и занялись настоящим делом.

— Уйдешь у них, — тоскливо молвил Штульпнагель.

— У кого «у них»? Кто вас вызывал? Кто с вами разговаривал?

Барон только махнул рукой и поник. Его эмоциональный порыв продлился недолго. Больше Ларцев главного концессионера никогда не видел и впредь о нем не думал.

Инспектору выделили нарядный кабинет, весь в палисандре, хрустале и бронзе. Такого не было даже у президента «Трансамериканской компании», в десять раз превосходившей «Сев-Кав» размерами.

Адриан немедленно порушил всю красоту, развесив карты, графики, чертежи и сметы. На голову мраморной кариатиды была надета привезенная из Америки каска для динамитчиков. По ковру змеились несколько видов бикфордова шнура, затребованные у поставщиков. Кокетливый кофейный столик наполнился открытыми консервными банками: инспектор лично пробовал мясо и бобы, выбирая наилучший рацион для бригад. Опыт показал, что питание рабочих дешевле и здоровее, если оно стандартизировано и нет опасности отравления несвежими продуктами.

Изучая документацию, Ларцев стакан за стаканом пил крепкий китайский чай и кое-что записывал в потрепанную книжечку, но больше запоминал. Память у него была устроена наподобие старательского сита: вода с илом в ней не задерживались, оседали только сверкающие крупицы нужных сведений.

Господину инспектору выделили секретаря, распорядительного молодого человека с красивым пробором, с ходу угадывавшего все желания начальника. Не успеет Ларцев подумать, что хорошо бы выпить еще чаю — а уже приносят. Достанет трубку — покурить, секретарь влетает с горящей спичкой. Через некоторое время загадка этой сверхъестественной проницательности разъяснилась. Оказалось, что дверь кабинета закрывается неплотно. Чудо-секретарь смотрел в щелку — не нужно ли чего патрону. И если тот начинал поглядывать на пустой чайный стакан, секретарь моментально отдавал распоряжение.

Кроме того, полезный человек (его фамилия была Бисеров) еще и выполнял функцию цербера. Адриан не любил отрываться от своих занятий и велел никого к нему не впускать, кроме людей совершенно необходимых и приходящих с важным делом.

В конце первого рабочего дня Бисеров впустил к инспектору некоего господина Левончикова, предварив, что это посетитель необходимый и дело у него важное.

Вертлявый брюнет с большим алмазом на мизинце оказался говорлив. Назвался представителем кавказской общественности, которая живейше заинтересована в удачном завершении строительства и выражает господину инспектору свое почтение.

Ничего необходимого в этом ферте Ларцев не разглядел и, перебив цветистое поздравление, спросил, в чем состоит дело.

— Общественность желала бы оказывать вам всестороннюю помощь в вашей многотрудной деятельности, — объявил господин Левончиков. — Позволю даже предположить, что без нашей помощи ваши труды могут быть осложнены всевозможными препятствиями. Кто лучше нас, уважаемых на Кавказе людей, знает, как проще решать тысячу возникающих проблем?

— Помощь общественности мне пригодится, — кивнул Адриан. — Какую она будет иметь форму?

— Удобную и для вас приятную, — просиял посетитель. — Мы создадим Попечительский Совет, члены которого будут помогать вам в повседневной работе. Более того, Совет станет вам ежемесячно выплачивать поощрение в размере двойного оклада — разумеется, если члены будут удовлетворены вашей работой. Поверьте, иметь с нами дело очень легко.

Последнее утверждение было чистой правдой. Стоило Ларцеву, не повышая голоса, сказать: «Пошел вон», и господин Левончиков с воздушной легкостью испарился.

На следующее утро цербер объявил еще одного визитера, опять необходимого и важного. Это был весьма солидный, одышливый мужчина пудов восьми весом, председатель Союза железнодорожных подрядчиков. Сказал, что у Союза имеется список «сертифицированных контракторов» для всех видов работ и ежели господин инспектор согласится не выходить из пределов сей рекомендации, то в качестве благодарности станет получать пятнадцать процентов от каждого договора.

Несмотря на солидность, второй необходимый человек был выставлен за дверь с точно такой же простотой.

К вечеру явился третий, и выгнать его было никак нельзя: один из членов правления «Сев-Кава», да еще титулованный, князь Боровицкий. После светской преамбулы, которую Ларцев выслушал молча, выразительно поглядывая на часы, его сиятельство сделал щедрое предложение от лица акционеров.

— Жалованье жалованьем, — сказал князь, — однако же известно, что лучше всего человек работает не на других, а на самого себя. Поэтому мы готовы выделить вам в личное владение полтора процента акций. Поскольку в настоящее время стоимость «Северо-Кавказского общества» оценивается в двадцать семь с половиной миллионов рублей и впоследствии цена акций только поднимется, речь идет об очень значительной сумме.

Это мои акции со времен господина Левончикова очень поднялись, подумал Адриан.

— И чтобы стать владельцем пая, я должен буду прислушиваться к мнению членов правления, — понимающе покивал он.

— Разумеется. Пай будет записан на ваше имя по окончании и по итогам первого года сотрудничества.

— Поблагодарите господ акционеров, но мне довольно моего жалованья. А теперь прошу извинить. Много работы.

Ларцев даже загордился тем, как он вежливо это сказал. Все-таки князь, член правления.

Боровицкий занервничал.

— Хм. Быть может, вас устроят какие-то иные формы поощрения? Что угодно. У нас большие возможности.

— Мне нужно только одно. Чтобы мне не мешали работать, — буркнул инспектор, пододвинув к себе справку по вагонно-паровозным мастерским.

— Не смею мешать, — поклонился его сиятельство и вышел на цыпочках, сильно озабоченный.

В Америке ходоков и воротил тоже было хоть отбавляй, только они не ходили вокруг да около, потому что бизнес-лоббизм считался вполне респектабельной профессией. И предлагали они не взятку, а прямую оплату. Впрочем, князь Боровицкий, пожалуй, не сильно отличался от бизнес-брокера с Уолл-стрит, разве что вставлял в речь французские слова.

После этого Ларцев позвал секретаря, запретил ему вообще кого бы то ни было впускать и до ночи работал без дальнейших помех.

* * *

Утром в номерах за табльдотом он просматривал взятый со службы для изучения «Кондуит взрывных работ». Давался диву. Документ был составлен ворами в расчете на идиотов — или на соучастников. Чтобы пробить в горном склоне террасу длиной семьдесят саженей, ушло якобы триста пудов взрывчатого вещества. Таким количеством динамита можно было бы, вероятно, пробить проход в Главном Кавказском хребте.

Раздался стук каблучков. Плеча читающего с ласковым шуршанием коснулся шелк.

— Простите, сударь, кажется, я вас задела.

Он повернул голову. В «Норде» останавливалась публика средней руки — помещики, иностранные коммивояжеры, провинциальные ходатаи по казенным делам. Того же среднего разряда, кажется, была и остановившаяся подле Ларцева женщина — не слишком молодая и не сказать, чтобы красивая, с мелкими невыразительными чертами лица, с мышиного цвета волосами, стянутыми в скучный узел а-ля классная дама. Еще и в очках. Одета она была во что-то серо-перламутровое (впрочем, Адриан мало обращал внимания на одежду и заметил лишь, что платье весьма скромное).

Он буркнул что-то с его точки зрения учтивое и хотел отвернуться, но дама приспустила с носа стекла, и ее глаза сверкнули блеском, напомнившим Ларцеву, как смотрит перед прыжком калифорнийская горная пума. Тут женщина еще и уронила на пол свой ридикюль, сказала «ой» и выжидательно поглядела.

Прием был стар, как мир. Им пользуются кокотки, изображающие приличных дам, повсюду — от парижских кафе до салунов американского Запада. Но у торгующих собой женщин такого взгляда не бывает. В отличие от одежды, во взглядах Адриан толк знал. С таким властным прищуром на людей смотрят те, кто считает себя хозяевами жизни. К сильным личностям Ларцев относился уважительно, а если они были противоположного пола, то еще и с мужским интересом.

Немного порассматривав незнакомку, он заметил, что ее наряд лишь кажется скромным, как это бывает, если шьет портной высшего разряда, обладающий идеальным вкусом. Серый цвет был с жемчужным отливом, фигура выгодно, но нисколько не вульгарно очерчивалась, а маленькие манжеты белели тончайшим кружевом. Часики белого металла, висевшие на шее дамы, лишь прикидывались серебряными, а на самом деле были платиновые. Те же качества при внимательном рассмотрении обнаружило и вроде бы непримечательное лицо. Сверкнувшие глаза совершенно его преобразили. Оказалось, что черты не мелки, а тонки, линия губ деликатна, кожа свежа. Женщина была вряд ли намного старее тридцати лет.

Вместо того, чтоб подняться, как требовал этикет при разговоре с дамой, Ларцев отодвинул соседний стул.

— Вы мне тоже нравитесь, — сказал он. — Давайте не будет изображать брачные танцы. Угодно познакомиться со мной — садитесь. Нет — подбирайте вашу сумку и ступайте.

Она не обиделась, а весело рассмеялась.

— О-ля-ля! Такого оригинала в моей коллекции еще не бывало. Пожалуй, воспользуюсь любезным приглашением.

Грациозно наклонилась за ридикюлем.

— В какой коллекции?

— У меня привычка, — объяснила женщина, опускаясь на стул. — Мужчина, входя в помещение, прежде всего смотрит, есть ли красивые женщины. А я — есть ли интересные мужчины. По вам похоже, что вы интересный. Не могла же я пройти мимо, не проверив. Вижу, что не ошиблась.

Подошедшего официанта дама отпустила:

— Нет-нет, я на минутку. Только перемолвиться парой слов.

— А что вы делаете с интересными мужчинами? — спросил Ларцев. — Спите с ними?

И снова она не оскорбилась, а рассмеялась, еще веселей. Окликнула официанта:

— Голубчик, пожалуй, все же принеси мне чашку чая. С ломтиком лимона. Вместо сахара пусть положат ложку меда. — И Ларцеву: — Вы определенно субъект. Как это вам удается — говорить пошлые вещи безо всякой пошлости?

— Что пошлого в том, что женщины спят с мужчинами? Так задумано природой.

— Я редко себе позволяю подобные приключения. Только если кто-то очень уж приглянется. У интересных мужчин бывает много интересных предназначений, — загадочно ответила дама.

Адриан загадок не любил.

— Вы, собственно, кто? Похожи на учительницу, но не учительница.

— Почти угадали. Я бонна. Воспитываю чужих детей.

Вот откуда повадка хозяйки жизни, понял он. От привычки иметь дело с маленькими детьми, которые смотрят снизу вверх и обязаны слушаться.

С женщинами Ларцев всегда был так же прям, как с мужчинами. Не считал нужным прикидываться. К чему ходить вокруг? Коли двое друг другу нравятся, что ж попусту тратить время?

— Если я вам интересен тем же, чем вы интересны мне, значит, наш интерес общий. Мне теперь нужно ехать в офис, то есть в присутствие, — поправился Ларцев, вспомнив русское слово. — Можем продолжить знакомство вечером. Только освобожусь я не ранее девяти.

— Так романтично за мной никогда еще не ухаживали, — прыснула серо-жемчужная бонна. — Что ж, приезжайте вот по этому адресу.

Протянула сиреневую карточку, на которой серебром было вытеснено «Варвара Ивановна Шилейко» — и адрес.

— Адриан Дмитриевич Ларцев, — представился и он. — В четверть десятого буду у вас.

* * *

Днем о приятном знакомстве Ларцев не думал, погруженный в работу. Разбирался в особенностях российской бухгалтерии и канцелярских тонкостях. Нынче никакие посетители от дела не отрывали и к девяти часам всё намеченное было закончено.

Ровно пятнадцать минут спустя превосходная тройка, обслуживавшая господина инспектора, доставила его по указанному адресу, в Мошков переулок. Улочка была тихая, совсем пустынная, но подле особнячка, куда предстояло войти Адриану, прогуливались двое прохожих в одинаковых черных пальто. Они уставились на вышедшего из коляски Ларцева — бог весть, чем он их так заинтересовал. Ларцев-то на них и не взглянул.

— Точно он, — тихо сказал один прохожий другому.

Адриан услышал — у него был отменно острый слух, но не заинтересовался. Мало ли о ком говорили между собой незнакомые господа.

Позвонил. Спросил, дома ли госпожа Шилейко.

— Вас ожидают, — присела служанка, не поднимая глаз.

По вышколенности, по идеально белому фартуку было видно, что дом первоклассный.

Проходя уютным, приятно полуосвещенным коридором, Ларцев мысленно повысил категорию: это не первый класс, а наивысший. Ничего яркого, бьющего в глаза роскошью, но каждая мелочь, вплоть до газовых рожков на стенах, при втором взгляде оказывается изысканней, чем при первом. Примерно, как платье и часики госпожи Шилейко.

Доведя гостя до белой двери в дальней части дома, горничная деликатно постучала и, не дожидаясь отклика, с поклоном удалилась.

— Прошу!

Войдя, Адриан с удивлением огляделся. Это был кабинет, весьма богато обставленный, но явно не дамский, а самый что ни есть деловой. На полках теснились канцелярские папки, какие-то гроссбухи. На широком столе лежали бумаги, покрытые столбцами цифр.

— Тут кабинет хозяина дома? — спросил Ларцев у госпожи Шилейко, молча и с улыбкой наблюдавшей за его реакцией.

Еще одна странность заключалась в том, что в домашней обстановке Варвара Ивановна была одета гораздо наряднее, чем на людях. Красное платье с глубоким вырезом открывало шею и чудесную ложбинку на груди — там посверкивал, переливался немаленький бриллиант.

— У этого дома не хозяин, а хозяйка, — глубоким, грудным голосом ответила необычная бонна. — Моя подруга. Мать малюток, которых я воспитываю. Но кабинет не ее — кабинет мой.

Она подошла к Адриану. Точеные ноздри чуть подрагивали, словно втягивая некий аппетитный запах, кошачьи глаза отливали матовым блеском. Когда у женщины такое лицо, слова не нужны. Ларцев их расходовать и не стал. Он хотел обнять Варвару Ивановну, но она сама взяла его за плечи, рванула на себя и впилась в губы требовательным поцелуем.

— Идем же, идем, — хрипло пробормотала она.

Потянула за руку к другой двери.

Начало было многообещающее, но продолжение Ларцева разочаровало. Ему нравились женщины, которые делят с любовником радость, а не заботятся лишь о собственном наслаждении — не только берут, но и дают. Эта же будто насиловала, будто пользовалась. Жадно и нетерпеливо добивалась экстаза, а когда добилась, сразу погасла.

«В другой раз ты меня в постель не заманишь», — сердито думал Адриан, наблюдая, как любовница одевается. Чулки, нижнюю юбку, платье она натягивала, словно облачалась в доспехи. Корсет остался на полу — торопясь с раздеванием, Ларцев своим «подрукавником» разрезал шнуровку.

Его недовольства Варвара Ивановна не чувствовала. А может быть, ей это было все равно.

— Вставайте, вставайте, — поторопила она. — Уже почти десять, я должна вам кое-кого показать.

— Кого это? — удивился он, садясь на постели и поднимая с пола рубашку. — Надеюсь, не ваших воспитанников? Я не особенно люблю детей.

Засмеялась. В отличие от Ларцева она определенно осталась всем очень довольна.

— Детей прислуга уже уложила. Они совсем маленькие. Мальчику два года, девочка грудная. Нет, я покажу вам мою подругу. И ее гостя.

— Но я не имею желания с ними знакомиться, — запротестовал он, представив неловкость ситуации.

— Я и не предлагаю знакомиться. Еще не хватало! Только посмотреть.

Поневоле заинтригованный, Ларцев позволил провести себя каким-то узким, темным коридорчиком в такую же темную и узкую комнатку, где на стене непонятным образом светился прямоугольник.

— Тсс, — шепнула Шилейко. — С другой стороны это зеркало. Отсюда я смотрю за ними, чтобы при необходимости отдавать распоряжения. Видите, у меня тут звонки. Этот — подавать на стол. Этот — готовить постель.

— За кем «за ними»? — ничего не понял Ларцев, тоже перейдя на шепот.

Из-за зеркала донеслись голоса. Он подошел, стал смотреть.

В углу, на диване, сидели двое: миловидная женщина в обнимку с пожилым военным. На расстегнутом сюртуке поблескивали погоны. Пучеглазое лицо мужчины с седоватыми бакенбардами и набрякшими веками показалось Адриану знакомым.

— Боже, как я сегодня устал, Катюша, — поглаживая даму по плечу, говорил генерал (а это точно был генерал — погоны отливали золотом). — Иной раз я кажусь себе Сизифом, который толкает, толкает в гору свой неподъемный груз. Но Сизифа по крайней мере не хватали за руки, не тянули со всех сторон…

— Милый, бедный Саша, — жалела его подруга госпожи Шилейко — резонно было предположить, что это и есть хозяйка дома. — Тебе нужно обо всем забыть…

Последовал продолжительный поцелуй.

— Пора дергать постельный звонок, — шепнула Варвара Ивановна со смешком и потянулась куда-то.

В глубинах дома раздалось мелодичное треньканье.

— Зачем вы мне это показываете? — спросил Ларцев, пытаясь сообразить, где видел генерала. На приеме у великого князя? Или в министерстве?

Наконец вспомнил.

— Он похож на портрет царя Александра.

Шилейко звонко расхохоталась. Таиться было уже незачем, те двое ушли из комнаты.

— Постойте, это и есть царь? — озарило наконец Адриана.

— Какая сообразительность! — изобразила восхищение Варвара Ивановна.

— А она кто?

— Моя дорогая подруга Катя. Екатерина Михайловна Долгорукая. Теперь вам понятно, у кого я состою бонной?

По лицу Ларцева она поняла, что лучше объяснить.

— У внебрачных детей его императорского величества. Ну а теперь, когда вы всё про меня знаете и видели даже то, чего я никому не показываю, — она лукаво улыбнулась, — настало нам время поговорить по-настоящему. Вернемтесь в кабинет.

Там, сев за письменный стол, Шилейко заговорила тоном уже не игривым, а деловым — притом таким, какой обычно употребляют начальники с подчиненными.

— Наша утренняя встреча не была случайной. Для нас с Катей «Сев-Кав», поступающий теперь под ваше управление, представляет особенный интерес. Так что вы для меня интересный мужчина более чем в одном смысле. Только не воображайте, что я пустила вас в свою постель в качестве взятки. Это совсем не мой стиль.

К тому же взятку дают, а ты скорее брала, подумал Адриан.

— Обычно сама я людей не рекрутирую. На то есть помощники. Вы, собственно, их видели. Сначала к вам наведался мой порученец мелкого калибра, потом среднего и наконец крупного. Князь Боровицкий сказал, что вы крепкий орех и что мне следует заняться вами самой. Так всегда бывает в трудных случаях.

Ларцев слушал, не перебивая. Ждал, куда она вывернет.

— В номера я приехала посмотреть, что за неприступный Севастополь. Вы мне понравились. Потому и последовало то, что последовало.

Она сделала паузу, а когда слушатель ею не воспользовался, опять переменила манеру — смягчила тон, убрала повелительность, подпустила вкрадчивости.

— Я угадала в вас человека особенного. Может быть, даже того, кого мне всегда недоставало. И зову я вас не в простые исполнители. Мой рычаг вы видели. Им можно сворачивать горы. Катя доверяется мне во всем. А он во всем доверяется ей. Императрица не имеет никакого значения и к тому же смертельно больна. Вообразите комбинацию. Царь управляет Россией. Царем управляет Катя. Катей управляю я. А рядом со мной вы — мой любовник и партнер. Что скажете?

— Скажу «нет», — сразу ответил Ларцев, которому теперь всё сделалось окончательно ясно.

— Что «нет»? — опешила Шилейко, по-видимому, никак этого не ожидавшая.

— А всё. Я не буду ни вашим партнером, ни вашим любовником. Может быть, я вам и интересен, а вы мне — нет. Ни в каком смысле. Прощайте.

С этими словами он повернулся и вышел, досадуя, что потратил вечер на чепуху — лучше бы закончил читать финансовый отчет за четвертый квартал 1873 года.

Михаил Гаврилович нервничает

Алеша Листвицкий был парень хороший и даже отличный, но Михаил Гаврилович желал Маше счастья, а вот счастья-то подобная связь ни в коем случае не сулила. Ладно бы молодой человек просто приударил за хорошенькой барышней — всякой девушке ухаживание на пользу, ибо повышает уверенность в себе. Пофлиртовать в таком возрасте невредно даже и с образовательной точки зрения. Но, во-первых, в самой Марии Федоровне никакой склонности к флирту не имелось, а во-вторых, чертов практикант был не из гусаров. Серьезный, честный, идеалистичный мальчик. Такой если влюбится — беда. А если влюбит в себя избранный предмет — беда в квадрате.

Чем больше Питовранов об этом думал, тем хуже нервничал. Листвицкий был не красавец, но очень выигрывал при близком знакомстве. Не дай бог увлечет Машеньку своими разговорами об общественном благе и девочка ступит на путь, который в России приводит известно куда. При одной мысли об этом у Мишеля сжималось сердце. Надо было девочку от практиканта спасать, и срочно.

Главное, Михаил Гаврилович уже присмотрел ей жениха, просто идеального. Готовился писать статью о новых людях российской науки — детях крепостных, которым открылась дорога к образованию. О том, как выиграла страна от этого притока свежей крови.

Кондратий Кириллович Кирюшин в свои 26 лет был уже магистр, университетский приват-доцент и член Русского энтомологического общества, исследователь не то мотыльков, не то мух, в общем какой-то насекомой дряни. Неважно. Главное, что он был чрезвычайно положительная личность и восходящая звезда. В профессиональной среде у него в такие молодые годы уже было собственное почтительное прозвище: ККК, а это большое достижение.

ККК ужасно понравился журналисту своей основательностью, ясностью мысли, целеустремленностью и — не в последнюю очередь — полным отсутствием интереса к политике. Мишель уже давно присматривал хорошего человека для Маши и твердо знал одно: революционера ей не нужно. При нынешнем состоянии российской молодежи задача была непростая — чтоб хороший человек, но без революционных увлечений. Такое уж время.

А тут истинный ученый с большим будущим, который на проверочный вопрос о Чернышевском спрашивает: кто это? Узнаёт, что заточенный в Сибири революционер, — равнодушно тянет: а-а-а. Зато при рассказе о какой-нибудь лепидоптере оживляется, размахивает руками, изо рта брызги летят. Красота! Кстати говоря, сам очень недурен собой. Чистый лоб, ясный взгляд, пушистая борода. Похож на любимого Машей молодого композитора Чайковского, чей фотопортрет у нее на столе. Собственно, из-за этого сходства Мишелю и пришла в голову идея свести воспитанницу с магистром.

Почуяв угрозу со стороны практиканта, Питовранов моментально разработал аварийный план и тут же приступил к его осуществлению.

План состоял из двух частей.

Во-первых, следовало показать товар лицом, то есть выигрышно презентовать Кирюшина девочке. Демонстрировать ККК надлежало в должном антураже — как светлячка, чудесные достоинства которого обнаруживаются только ночью. Например, попросить его, чтобы устроил Маше экскурсию по университетской энтомологической коллекции. Мужчина, воспламененный высокой целью, неотразим для русских девушек. Им даже не столь важно, в чем цель состоит. И пусть это лучше будет открытие нового вида чешуекрылых, нежели борьба с тираническим режимом.

Но яйцекладущий энтузиаст науки, конечно, не выдержит конкуренции с живородящим Листвицким, а проблемы чешуекрылых — с темой народного страдания. Поэтому другая часть плана заключалась том, чтобы Алешу из состязания убрать.

Будучи человеком изобретательным, Питовранов сразу сообразил, как это ловчее всего устроить. Надо действовать не бранью, не разрывом отношений, не запретами, которые мальчишку только раззадорят, а наоборот — сойтись с практикантом поближе. Что-нибудь придумается.

Одна идея уже возникла. Чтобы проверить ее осуществимость, Мишель и заехал в гостиницу к Воронцову, а когда приятеля на месте не застал, решил пока произвести разведку с другой стороны — убедиться, полетит ли на сей огонь мотылек. (Михаилу Гавриловичу от мыслей о ККК всё лезли в голову энтомологические метафоры.)

— Веди меня к твоим карбонариям в «Голубятню», — сказал он Листвицкому, увидев того в редакции. — Я получил аванс за сборник. Готов заплатить пошлину.

— Правда? — обрадовался Алеша. — Нашим как раз очень нужны деньги. Там такое дело затевается! Идемте, сегодня как раз будет решаться.

Свободолюбивых увлечений Питовранов не одобрял исключительно, когда речь шла о Марии Федоровне. Во всех остальных молодых людях этот огонь он в высшей степени уважал и поощрял. Даже обложил себя добровольной «пошлиной» — половину своих немаленьких гонораров отдавал на нужды «Голубятни». Так назывался кружок молодых пассионариев общественного прогресса, в основном студентов, собиравшихся в мастерской у художника Мясникова — тот жил в мансарде с большим, во всю стену окном, и на подоконнике всегда курлыкали голуби. Про «Голубятню» много и горячо рассказывал Алеша, и Михаил Гаврилович пару раз присутствовал на собраниях. С удовольствием смотрел и слушал, думая, что через годик-другой эти щенята, пожалуй, вырастут в отменных борзых. Тогда и начнется настоящая охота. Пока же это была еще не партия и даже не «организация», а именно что кружок, но той самой направленности, которая только и могла изменить положение дел в бедной России.

Десять лет назад страна поделилась не на два лагеря — «державников» и «либералов», а на три. Просто третий был не на поверхности. Своих газет не выпускал, публичных диспутов не устраивал, в земства и городские думы представителей не поставлял. С официальной точки зрения его не было.

Но оно существовало, сообщество людей, отвергающих и «державный», и либеральный путь, ибо первый тащит Россию назад, к несвободе, а второй лишь уводит в сторону и распыляет здоровые силы. Взять того же Эжена. Ведь прекрасный, бескорыстный, даже самоотверженный человек, а не понимает, что тяжелую болезнь мазями и притирками не вылечить. Старания таких вот Воронцовых вызывают у общества и у народа иллюзию, будто российскую жизнь можно наладить «малыми делами», что со временем, постепенно, самодержавие смягчится, станет делиться своей властью и само собою, эволюционно, перерастет в нечто человеколюбивое. Какое опасное и вредное заблуждение! Самодержавие не может делиться властью, не может давать подданным свобод — иначе оно не устоит и развалится, причем рухнет не только царский трон, а вообще всё это нелепое, разномастное государство, которое держится только страхом и принуждением. Бывший закадычный друг Вика Воронин и вся его шуваловская банда понимают эту истину куда лучше, чем благомысленные Константины Николаевичи с Воронцовыми. Но по мнению Михаила Гавриловича, державу, в которой девяносто процентов населения унижены и несчастны, было ни черта не жалко. Рухнет и рухнет. Построится другая. Она будет лучше.

Новое поколение не боялось ломать и было готово строить с нуля. Этим оно отличалось от предыдущего, питоврановского. То всё поделилось на либеральных «Атосов» и охранительных «Арамисов». Лучшая молодежь презирала первых и ненавидела вторых, а заодно относилась с недоверием ко всем, кто был старше тридцати лет. Михаил Гаврилович в его сорок четыре казался им существом ископаемым. Его терпели, брали у него деньги, но в расчет не принимали. Впрочем, он сам не лез с поучениями и советами — был благодарен, что считают за своего. Просто наблюдал, грелся сердцем.

* * *

Вечером, придя с практикантом в мастерскую, Мишель сел в углу, полускрытый огромным мольбертом, на котором стояло незаконченное полотно «Казнь Емельяна Пугачева». Художник Мясников работал над циклом картин про народные восстания. Живописец он был несильный, увлекался широкими мазками и драматическими позами, но его работы продавались за хорошие деньги. Покупатели, все сплошь самых передовых взглядов, догадывались, куда пойдут эти средства, и не скупились.

Как и Мишель, в спорах художник не участвовал. Во-первых, он тоже был старый, лет тридцати пяти, а во-вторых, на сходках всегда работал — делал карандашные наброски молодых, одухотворенных лиц. Потом они перекочевывали на исторические полотна — кто болотниковским казаком, кто персидской княжной Стеньки Разина, кто героем-пугачевцем.

Отличие встреч в «Голубятне» от редакционных «Полтав» заключается в том, что в газете молодым дают слово, здесь же говорят только они, а мы, старичье, помалкиваем, думал Питовранов, слушая доклад двадцатилетней ветеранки движения, только что вернувшейся из «экспедиции». Соня была дочерью важного сановника, но уже три года как порвала с семьей и жила собственным трудом, да не просто кормилась, а «ходила в народ». Выучилась на фельдшерицу, ездила по самым нищим местностям, врачуя больных и ведя с крестьянами просветительские беседы, чтоб народ наконец проснулся и захотел другой, человеческой жизни. Но «экспедицией» назывались не пропагандистские вояжи, а отсидка в тюрьме, куда Соню отправили после доноса. Семь месяцев она просидела под арестом, была выпущена до суда на поруки родителям и сразу же перешла на конспиративное положение.

— Наша ошибка в том, что «летучие поездки», которые мы до сих пор практиковали, дают слишком мало результата, — говорила Соня, бледная и осунувшаяся после крепости. — Так ничего не получится. Для крестьян мы остаемся пришлыми людьми, которым верить нельзя. Деревенские не доверяют чужакам. Эта стена преодолевается очень небыстро. Надо менять тактику, переходить от «гастролей» к глубокому погружению. Каждый должен овладеть профессией, нужной на селе. Выучиться на учителя, медика, агронома, кузнеца, ветеринара. Поселиться в одном месте надолго, на несколько лет. Сначала доказать свою общественную полезность работой. И лишь потом, когда установится доверие, приступать к пропаганде.

Глядя на некрасивое, верней не стремящееся быть красивым лицо докладчицы, Питовранов размышлял, что таких девочек в России прежде не водилось. Пушкинские и тургеневские барышни, декабристки и филантропки, конечно, были чудо как хороши, но тут совсем, совсем другое. Ничего женственного и вообще женского, только идея, только холодный огонь. Заговори-ка с такой Соней о любви — посмотрит, как на питекантропа. В этом поколении есть даже не бесстрашие перед опасностями (в юности все храбрые), а бесстрашие перед грязью, небоязнь запачкать руки черной работой, и это безусловно нечто новое.

После выступления перешли к обсуждению, но не выводов — с ними все были согласны, а последующих действий. Оказалось, что кто-то уже ходит на фельдшерские курсы, кто-то готовится к сдаче экзамена на народного учителя, а Саша Эгерт, сын тайного советника, собрался в коробейники и усердно учится рязанскому говору. Сразу же стали распределять, кто в какую губернию отправится.

Без назначения остался один Листвицкий.

— Ты работаешь в редакции, — сказала ему Соня. — Рассуди сам, на что ты крестьянам? Будешь им статьи и заметки писать? Выучись сначала чему-нибудь дельному.

Тут-то Мишель и разомкнул уста — настал момент исполнить задуманное.

— Погодите, погодите. Для неграмотных крестьян статьи писать, конечно, смысла нет, но можно писать статьи про крестьян, — сказал он раздумчиво, будто это только что пришло ему в голову. — Вы верно говорите, что чужому человеку деревенские о своих нуждах толковать не станут. Но если отправить корреспондента в длительную командировку… Чтоб как следует пожил в народной гуще, завел знакомства… Может получиться интересно. Таких зарисовок у нас в газете пока не бывало. Не поговорить ли мне с редактором, чтобы дал Алексею задание?

Листвицкий жадно смотрел на него, не веря счастью. А Михаил Гаврилович изображал работу мысли, хотя всё уже было просчитано.

— Но человек, живущий в деревне без понятного крестьянам дела, только вызовет подозрение… Хм. — И, будто осененный, воздел палец: — О! Я знаю! Здесь сейчас как раз находится мой приятель, который много лет служит судьей в Новгородской губернии. Местные его знают, уважают. Он пристроит нашего репортера, скажем, писарем в суд. Это ремесло у крестьян пользуется почтением. Будут сами приходить со своими бедами. Составление ходатайств, прошений, то-сё. Как вам такое задание, Листвицкий?

— Я не смел даже мечтать, — пролепетал Алеша, бедная жертва питоврановского коварства.

— Тогда собирайтесь в дорогу, — торжественно произнес Михаил Гаврилович. — Воронцов уезжает завтра. С ним и с редактором я договорюсь.

И все останутся довольны, подумал он. Каждый получит, что ему надобно. Алеша — служение народу, Маша — семейное счастье, а я — спокойствие.

Настоящая Русь

Новгородский дилижанс еще не поменял полозья на колеса, но дорога была уже скверная, снег пополам с грязью. Четверка почтовых лошадей с трудом тащила здоровенный короб, где внутри теснились двенадцать пассажиров, а наверху, на полтиничных местах, еще шестеро, под ветром, закутанные в тряпье. Даже на самом пологом холме форейтор подцеплял еще двух пристяжных, а на подъеме покруче высаживал публику, и та шагала пешком.

Деревенский ландшафт, и в нарядные времена года неказистый, сейчас, под серым низким небом, средь сизых трупных пятен издохшей зимы был удручающе нехорош. Особенно тягостно смотрелись людские жилища с гнилыми соломенными крышами, покривившимися стенами, слепыми оконцами, проваленными плетнями.

Двое пассажиров, сидевшие напротив друг друга, немолодой и совсем юный, глядели на тоскливую картину с одинаково мрачными лицами.

Воронцов, вздыхая, говорил себе: вот она, настоящая Русь, про которую так легко забыть на петербургской брусчатке. Непричесанная, немытая, простоволосая, но оттого еще больше, до боли в сердце любимая. Девочка-сирота, которую много обижают, держат впроголодь, ничему не учат. А кто захочет бедняжке помочь, обогреть, просветить — тех бьют по рукам. Ах, какими могли бы быть эти деревни, если б замостить ужасные дороги, засеять иссохшие поля не хищной рожью, а картофелем или кормовыми травами, льнами, коноплей. Главное же — не затаптывать крестьянина, дать ему развернуться, расправить плечи, почувствовать себя хозяином своей земли и своей судьбы. Конечно, дело движется, но как же медленно! Если идти подобными темпами, сменится одно или два поколения, прежде чем Россия цивилизуется. Сколько жизней за это время растратится на нищее, унизительное существование! Евгению Николаевичу было невыносимо жалко этих бедных людей, эту бедную землю, эту бедную страну.

Алеша Листвицкий думал про то же, но по-другому. И чувствовал не жалость, а ярость. Нельзя ползти вершок за вершком, терять годы и десятилетия, потому что каждое упущенное десятилетие — это упущенное поколение. Самое худшее злодейство — не убить человека, а убить целое поколение, миллионы людей. Потому что обрекать личность на скотское существование — это и есть убийство, даже хуже убийства.

Народ представлялся ему спящим Гулливером, по которому снуют вороватые лилипуты, стянувшие его тысячью пут. Себя и своих товарищей Алеша представлял маленькими иголками, которые будут колоть великана, покуда он не проснется. Довольно ему зашевелиться — и смешные веревочки лопнут, лилипуты посыплются горохом. О, какая это будет страна, когда ее народ восстанет от тысячелетнего сна!

На своего визави, аристократа и либерала, Листвицкий поглядывал с неприязнью. Когда Питовранов их знакомил, белолицый господин с ухоженной бороденкой назвался графом Евгением Николаевичем Воронцовым. Как может приличный человек сам себя именовать «графом», не краснея от стыда за такое клеймо? Все равно что представиться: я такой-то, потомственный палач. Практикант, слава богу, был всего лишь сыном титулярного советника. Тоже, конечно, стыдноватое происхождение — рос, не зная ни голода, ни обид, но все ж не из дворян. Листвицкие никогда рабами не владели, в каретах не разъезжали.

Алеша был готов к тому, что питоврановский знакомый повезет его в каком-нибудь помпезном экипаже с графской короной на дверце и лакеями на запятках. Поехали на простецком дилижансе, но это молодого человека разозлило еще больше. Фу ты — ну ты, их сиятельство изображают демократизм. Коли так, то уж взял бы место наверху, с мизераблями.

Несколько часов Листвицкий вел себя примерно, колкостей не говорил. Но в конце концов граф его окончательно взбесил.

Они месили дорожную грязь ногами, поднимались по косогору рядом с тяжело ползущим вверх деревянным ящиком. Тут Воронцов говорит:

— А у нас в Тихвинском уезде на крутых участках вроде этого земство всюду сделало щебенчатое покрытие. Поломки прекратились, неудобство исчезло, к тому же у местных жителей появился дополнительный заработок — им платят за то, чтобы трудные участки дороги поддерживались в исправном состоянии. Как вначале противилось начальство! Сколько пришлось его уговаривать! А в результате жизнь уезда стала на крохотную толику лучше. Причем для всех.

Вот от этой «крохотной толики» Алеша и взбеленился.

— Уговорили, значит, начальство? Улестили? — саркастически спросил он. — Наверное, покланяться пришлось? А то и барашка в бумажке поднести?

Граф посмотрел удивленно.

— Алексей Степанович, я вас чем-нибудь рассердил? Прошу извинить, если что-то не так сказал или сделал. Это было ненамеренно.

— Да не вы! Не лично вы, а все вы! — воскликнул Алеша, уже жалея, что сорвался, но останавливаться было поздно.

— Кто «все мы»?

— Энтузиасты крохотных дел! Уж лучше отъявленные реакционеры, чем ваш брат либерал! На самом деле вы хотите того же, что Шуваловы: предотвратить революцию! И делаете это половчее, чем они! Жандармы и держиморды своим произволом революцию приближают, а вы отдаляете!

Воронцов улыбнулся, залюбовавшись сердитым мальчиком, и того это распалило еще пуще.

— Смейтесь-смейтесь! Посмотрим, чем всё закончится! — выкрикнул Алеша.

— Вы посмотрите, я вряд ли. Из меня к тому времени уже лопух вырастет, — примирительно сказал Евгений Николаевич и полуотвернулся.

Ему было чем занять мысли и без пикировки с юным спутником.

История с паршивой овцой в великокняжеском семействе завершилась не совсем гладко. Авантюристка Фанни Лир отбыла за границу и пускай потом врет что захочет — документальные доказательства у нее изъяты, но утаить скандал от государя не удалось. Это же Россия — всюду глаза и уши, притом казенные. Его величество впал в гнев, особенно негодуя на пропажу отцовской иконы. Последовала незамедлительная кара: молодого паскудника объявили помешанным и отправили подальше от столиц, под неусыпный надзор. Не отдавать же царского племянника под суд?

И все же ограничилось позором внутрисемейным, до широкой публики, тем более до международной катастрофы дело не дошло. Константин Николаевич в отцовском горе не забыл о долге благодарности. Он сделал своему бывшему адъютанту некое предложение, заставившее Эжена всерьез призадуматься. А в самом деле, не засиделся ли он в провинции? Россия — страна, где всё решается в столице. Но тогда прощай покойная, исполненная скромного достоинства жизнь. Начнется каждодневная суета и маета, дружить придется не с тем, кто тебе приятен, а кто полезен для дела, одним словом, это будет уже не земская деятельность, а политика. С другой стороны — общественная польза. Хорошие учебные заведения для детей. И Лида скучает по петербургским театрам, концертам, литературным вечерам…

Было над чем поломать голову.

* * *

Заночевали на станции, где Воронцов, опытный путешественник, выдал своему юному спутнику шерстяной плед и порошок от клопов, посоветовав не ложиться на диван, а составить стулья.

Назавтра к полудню были уже почти на месте, в уездном городе Тихвине (собор, семь церквей, шесть тысяч населения). Там Евгений Николаевич встретил кузнеца Левонтия из Приятного и последние пятнадцать верст до дома проехали на телеге, груженной городским товаром — кузнец еще и держал мелочную лавку для сельчан.

Левонтий сказал, что Евгения Николаевича заждались для посредничества в волостном суде. Обе стороны без него рядиться не желают.

— Опять что-нибудь с коньковскими? — спросил граф. — Нет, вы мне сейчас, пожалуйста, не рассказывайте. Понятно, на чьей вы стороне, а мне нужно без предвзятости. Скажите, пусть назначают прямо на завтра. Зачем откладывать?

Листвицкому понравилось, что Воронцов, хоть и граф, столь уважительно, на «вы» разговаривает с мужиком. И мужик понравился — обстоятельный такой, с достоинством. Алеша с ним тоже немного поговорил, но не про политическое, а вообще, про жизнь. Спросил, тяжелая она или не очень.

— Которые тяжелые — тем тяжело, а я человек легкий, — ответил Левонтий, не приняв юного горожанина в серьезные собеседники.

Всему свое время, сказал себе Алеша.

Кузнец довез их прямо до графского парка. Там посреди широкой лужайки возвышался изрядный палаццо стиля русский ампир — с белокаменными колоннами и гордым фронтоном. Но к удивлению практиканта телега проехала дальше, вглубь парка и остановилась у небольшого двухэтажного дома.

— Тут при отце останавливались гости, — объяснил Воронцов, — а сейчас живет наше семейство.

— Что ж не в главном доме?

— Я отдал его земству под больницу. Куда нам четверым двадцать восемь комнат? И как содержать этакий Эскориал без дворовых?

— Ну и правильно, — одобрил Алеша.

Эжен не стал ему рассказывать, что отпустил крепостных еще до реформы, безо всякого выкупа, и отдал общине всю пахотную землю. Иначе пришлось бы самому заниматься сельским хозяйством, а есть в жизни дела поважней и поинтересней. Семья скромно, но вполне сносно существовала на жалованье мирового судьи и на проценты с капитала, полученного за петербургский дом. В провинции ведь всё дешево, на три тысячи можно жить, как в Петербурге на десять.

Выгружаться с вещами Листвицкий отказался. Он заранее решил снять что-нибудь в селе. Редакция специально для этой цели выдала корреспонденту «квартирные» и «столовые». Разве станет для крестьян своим человек, который остановился в барском доме?

— Поеду с Левонтием Кузьмичом. Он меня устроит.

— По крайней мере отобедайте с нами. Я познакомлю вас с семьей. Они будут рады свежему лицу.

Сказано было так любезно, что у Алеши не хватило твердости отказаться.

Дома у аристократа оказалось славно. Попросту, без барских затей, но очень разумно и уютно. Супруга, Лидия Львовна, даром что графиня, тоже хорошая, простая женщина. И дети, Викентий с Ариадной, держались безо всякой барчуковской фанаберии. Ему пятнадцать — светловолосый, белокожий, худенький гимназист с красивым нервным лицом. Она на два года младше, очень похожая на отца, с не по-городскому доверчивыми глазами.

Оба скромные, но держались свободно. После совсем нероскошного, но очень вкусного обеда мальчик стал задавать вопросы — и не про чепуху, а про дельное: не вышло ли какой-нибудь честной и толковой книги про Парижскую коммуну. Ариадна, покраснев, спросила: «Алексей Степанович, что, по-вашему, лучше изучать женщине: медицину или социальные науки? Я много об этом думаю».

Он ответил девочке со всей серьезностью: «Рассудите сами, что важнее врачевать — отдельных людей или всё общество? То-то». Улыбка у девочки была точь-в-точь, как у Марии Федоровны, поэтому Листвицкий проникся к графинечке особой симпатией.

Что сказать? Находиться в воронцовском доме было приятно. Алеша внутренне размягчился и разговаривал с хозяином уже безо всяких шпилек. Однако ночевать все же отправился в народ, хоть Евгений Николаевич и стращал его насекомыми.

«Ничего, ваши предки высосали крови побольше, чем клопы», — мысленно ответил ему Листвицкий. Перед прощаньем попросил объяснить про завтрашний суд.

Оказалось, что Воронцова зовут не в судьи — для того у крестьян имеются свои выборные, а только вести заседание. Крестьянский суд отличается тем, что там выносят приговор не по закону, а по обычаю. Иногда это заканчивается плохо, ибо обычаи на селе разные, и некоторые жестоки. Хуже всего, если столкнулись две деревни, а тут именно такой случай. Жители Приятного давно враждуют с соседями из Конькова. Похоже, опять произошел какой-то конфликт. Если не найти взаимноприемлемого решения, может закончиться дракой стенка на стенку и даже смертоубийством.

Видно было, что либеральный деятель очень горд оказанной ему честью.

— Две деревни мне доверяют. Это большого стоит, — сказал он. — Не ударить бы лицом в грязь. Но еще хуже, если не удастся найти компромисс и они накинутся друг на друга… — Вздохнул. — Заодно представлю вас обществу. Готовьтесь.

* * *

Кузнец разместил постояльца в баньке, потому что там печка и тепло. Жилище Листвицкому очень понравилось. На полок ему навалили душистого сена, лавку можно было использовать в качестве письменного стола — если сесть на пол по-турецки. И клопов тут никаких не было, зря его сиятельство наговаривал.

Потом хозяин позвал пить чай. Сказал: мужики пришли. Алеша взволновался, как в институте перед экзаменом.

Мужиков пришло трое. Все немолодые и важные — особенно хмурый с черной бородой. Остальные на него все время поглядывали, а он молчал, только шумно тянул чай из блюдца. Сам Левонтий сидел на краешке лавки, скромно.

Первые люди общины, догадался Листвицкий. Действительно, будет экзамен, и надо его выдержать.

Первая же реплика, поданная минут через пять после степенного «здравствуйте вам» и безмолвного хлюпанья, разъяснила смысл смотрин.

— Ты, Левонтий, говорил, быдто газетный человек, — наконец молвил один из гостей, рыжеватый. — А он того. Цыплястый.

Все с сомнением посмотрели на Листвицкого. Алеша насупил брови, чтоб на лбу образовалась морщина.

— Не я говорил, граф, — словно оправдываясь ответил кузнец. — Граф врать не будет.

— Это да…

Снова молчание. Алеша знал, что суетиться не следует, поэтому рта не раскрывал, только держал морщину.

— Школько вам, шударь, годов? — спросил через некоторое время второй мужик, сильно шепелявый.

— Что, молод кажусь? — прибавив в голос хриплости, понимающе кивнул студент. — В газетах все такие. Дело новое. Старых у нас нет.

— Ну да. Это как у нас, которые по отхожему промыслу, — объяснил остальным первый. — Можно и пошляться, пока человек не женился, к настоящему делу не пристал.

Кажется, налаживается, подумал Алеша — ему тоже налили чаю, пододвинули миску с большим куском сахара, блюдо с крупно нарезанным хлебом.

Он взял ломоть, отщипнул, хоть был сыт. От сахара отказался. Давеча чернобородый отгрыз от него кусок кривыми желтыми зубами.

— Что же это вас граф к себе-то не пустил? — был следующий вопрос.

— Я сам захотел в деревне. С народом.

Переглянулись.

— Оно конефно, — вежливо согласился шепелявый.

Снова пауза. Но разговор понемногу оживлялся.

— Чего у вас в газетах пишут? Когда настоящий порядок будет?

— Что вы имеете в виду?

— Когда народу посвободнее станет?

Ага! — внутренне возликовал Листвицкий. Вот тебе и «не надо с ними сразу про политику».

С посвистом, как они, отхлебнул. Задумчиво прищурился.

— Это от народа зависит. Кабысь свободу сверху не дают, ее снизу берут.

— Как это берут? Без спросу?

— Знамо, что без спросу.

Рыжеватый хмыкнул, будто на шутку.

— Этак всякий начнет без спросу брать что захочет. Мне вон пинжак ваш понравится. Или коньковским наш луг заливной. Придут — себе заберут. Нет, такой свободы нам не надобно.

— А какой вам свободы надобно?

— Известно. Чтоб хлеб не по десяти копеек за пуд брали, а за пятиалтынный. Чтоб за соль-сахар, за гвозди втридорога с крестьянина не драли. Вот я урожай осенью продал, так? По долгам в лавке расплатился, то-сё купил, тридцать семь рублей осталось. Поживи-ка, попробуй. Для свободы само меньшее две сотни нужно.

— Или хоть полторашта, — поддержал второй.

Но рыжеватый не согласился.

— Это тебе полтораста хватит, ты сам-четверт, а у меня шестеро.

Тут Алеша начал говорить — раздумчиво и солидно, самому понравилось, — что народу привольно живется только там, где с ним считаются, где его допускают к власти. Само собой, за здорово живешь, баре с царями на такое не пойдут. За свободу приходится сражаться. В английской земле народ королю голову отрубил, то же и в французской. Зато теперь там живут чисто, сытно, избирают в самовысшую думу своих представителей — решать, какие законы для народа хороши, а какие нет.

Мужики слушали вроде бы внимательно. Не перебивали, только похрупывали сахаром.

А потом, когда Алеша уже подбирался к конституции, чернобородый вдруг впервые разомкнул уста.

— Ладно. Спасибо, Левонтий, за чай, за сахар. Пойдем, мужики. Чего его балабола слушать. Виданное ли дело царям-королям головы рубить. Тьфу, пакость какая. Шел бы ты, парень, в свою баню, пока тебя не погнали со двора, как из графского дома.

* * *

Потом, в одиночестве, анализируя неудачу, Листвицкий велел себе не раскисать, а учиться на ошибках. Срезался, потому что неправильно держался. Не надо было прикидываться свойским — хлюпать, шмыгать носом, через каждое слово вставлять «знамо» и «кабысь». Лучше вести себя по-городскому — больше уважать будут.

Поэтому назавтра, готовясь идти на волостной суд, он не стал надевать косоворотку, как собирался вначале, а нарядился в пиджак, повязал галстук и водрузил на нос очки с простыми стеклами. Их одолжил ему перед отъездом Шура Михельсон, бывалый народник. Сказал, что на деревне к очкам относятся с почтением. Эх, надо было вчера послушаться хорошего совета!

Еще взял с собой большую тетрадь и сунул в нагрудный кармашек три карандаша. Оно и для «газетного человека» уместно, и для писаря.

Суд проходил в графском доме, где теперь находилась больница, в бывшей танцевальной зале, обращенной в приемный покой.

Народу набилось полным-полно. Старики расселись на скамьях и стульях ближе к судейскому столу, мужики помоложе и парни стояли сзади, у колонн, бабы жались к стенам, девки глядели сверху, с площадки для оркестра.

Вышел Воронцов — в визитке, белейших воротничках, с университетским значком. Сел у середины стола, торжественно поставил на скатерть сверкающий колокольчик. Все замолчали.

— Где газетный человек из Петербурга? — строго спросил граф. — Сядьте сбоку и всё слово в слово записывайте.

Чувствуя на себе множество взглядов, Алеша приосанился, занял указанное место.

От стола было видно, что зал словно бы разделен на две части. Посередине нечто вроде нейтральной полосы, с сажень шириной, и там пусто. Видимо, с одной стороны расположились жители Приятного, с другой — Конькова.

Листвицкий глядел во все глаза. Ему было ужасно интересно.

Воронцов произнес речь. Поблагодарил общество за высокое доверие, пообещал блюсти беспристрастие.

— Принимать решение вам, — сказал граф в заключение. — Я всего лишь посредник, и власть у меня только одна — как уговорено: если я позвонил в колокольчик, всем умолкнуть. Свары я не допущу.

Зал одобрительно погудел.

— Прошу представителей сторон занять свои места.

Вышли двое. Низко поклонились обществу, сели. Слева — вчерашний чернобородый, справа — сутулый старик, от коньковских.

— Итак, резюмирую суть конфликта, — приступил к заседанию Евгений Николаевич, поразив Алешу использованием трудных слов. — Житель села Конькова Филимон Кузьмин… Где он?

Поднялся молодой кудрявый мужик, почесал затылок.

— Пока сядьте… Житель села Конькова Филимон Кузьмин двадцати девяти лет, женатый, вступил в плотскую связь с жительницей села Приятное девицей Настасьей Лукошкиной девятнадцати лет… Здесь Настасья?

В другой половине зала произошло движение. Там с двух сторон тянули за руки девушку с зареванным лицом и еще не зажившим синяком на скуле.

— …Которую обвиняемый привел в состояние беременности. Когда это стало известно жителям села Приятное, они собрались идти бить жителей села Конькова, но по увещеванию стариков и священника отца Паисия согласились решить возникший конфликт посредством волостного суда. Всё так, господа представители?

— Так, — подтвердил чернобородый. — Ихний Филька дуру-Настену обрюхатил. Теперь девке ни замуж пойти, никуда. Еще байстрюка народит. Требуем правды.

Левая половина зала загудела.

Коньковский представитель на это заметил:

— Лучше надо за своими девками доглядывать. Жучка не захочет, Полкан не вскочит. У нас в Конькове энтаких шалав нету.

Теперь слева прокатилось грозное рычание. Графу пришлось трясти колокольчиком.

— Тихо! Поскольку обвиняемый женат, речь может идти только о компенсации за моральный ущерб, а также о возмещении расходов на содержание будущего ребенка.

— Ребенка обчество подымет, — сказал чернобородый, — а компенсацию Фильке выдать надо, чтоб знал, как чужих девок портить. Желаем, чтоб нам его, паскуду, отдали на часок-другой.

— А вы его до смерти уходите?! — закричали коньковские. — Накося, выкуси!

Снова зазвонил колокольчик.

— Компенсацией называется денежное вознаграждение, — объяснил посредник. — На бессудную расправу никто обвиняемого не отдаст. Запрещено законом. Какого вознаграждения желает пострадавшая?

Девица Лукошкина крикнула:

— Чтоб Наташку свою прогнал, а меня взял!

— Тихо, дура! — вскочил рядом с нею встрепанный мужик, наверное, отец. — Как он тя возьмет при живой жене? Пускай сто рублей плотит! Или шкуру с его содрать!

— Таким образом, — подытожил граф, — обвиняемому предоставляется выбор. Кузьмин, вы должны или заплатить штраф в сто рублей, или согласиться на телесное наказание.

— Это скоко мне влепят? — спросил соблазнитель.

— По закону больше пятидесяти плетей нельзя.

— А кто бить будет? Наши или приятновские? Я согласный, только если свои.

На оскорбленной стороне закричали:

— Хитрый какой! Коньковские будут бить только для виду!

Последовало долгое и жаркое препирательство, которое Воронцов назвал «прениями сторон» и каким-то чудом удержал в ненасильственных рамках. В конце концов условились, что бить будут по очереди: раз — коньковский секарь, без потачки, и раз — приятновский, без зверства.

…Потом Евгений Николаевич подошел к понурому Листвицкому, грустно ему улыбнулся.

— Я вначале тоже расстраивался, а потом понял. Поймите, привычка к побоям у крестьян с детства, ничего унизительного в этом они не видят. А деньги им достаются очень дорого. Когда такой Филька осознает позор телесного наказания и будет скорее готов уплатить штраф, чем подвергнуться публичной порке, вот тогда и только тогда можно начинать с ним разговоры о свободе. Не удивляйтесь, Алексей Степанович, мне известно о вашей вчерашней агитации. Крестьяне мне всё рассказывают.

И похлопал Алешу по плечу — без превосходства, а с сочувствием. Это было обидней всего.

Не хуже, чем в Вайоминге

Кавказское предгорье в начале лета — земной рай. Тенистые долины и поросшие разноцветным кустарником холмы, еще не выгоревшая на солнце изумрудная трава, звонкие хрустальные реки. Но Адриан Ларцев всю свою жизнь провел среди красот природы, поэтому не обращал на них внимания. Ландшафты он привык оценивать с точки зрения удобности или неудобности. В этом смысле, по мнению бывалого железнодорожника, в южном Ставрополье было не хуже, чем в Вайоминге. Даже несколько лучше. Те же сложности рельефа, но нет нужды пробивать длинные туннели и проще со снабжением, потому что отовсюду не столь далеко до населенных пунктов — казачьих станиц. В остальном в точности такая же работа. Сначала размечаешь трассу, потом пускаешь землекопов, если понадобится — взрывников и мостовщиков, кладешь рельсы-шпалы плюс, конечно, снабжение-обеспечение-охрана.

Разметкой трассы Адриан всегда занимался лично. Малейшая ошибка или непродуманность на этом этапе обходилась лишними затратами. Надо учитывать всё: градус подъема и спуска, плотность грунтов, особенности снежного покрова в зимний период и тысячу других деталей. Важную роль, как и в Америке, играли соображения безопасности, ибо в горах водились разбойники-абреки. Конечно, это было не так серьезно, как американские абреки, индейцы, но все-таки требовало финансового расчета: что выгодней — строить дорогу коротким путем в опасной местности, тратясь на большую охрану, или удлинить трассу, но обойтись без непроизводительных расходов и возможных людских потерь.

По поводу безопасности чуть ли не в первый же день пришлось скрестить копья с главным инженером Микишовым, который привык все решения принимать единовластно. Ларцев был к столкновению готов и даже сам его спровоцировал, зная, что двух петухов в курятнике не бывает. Надо сразу установить иерархию, иначе потом будут постоянные трения. Определяется иерархия не должностью, а деловыми качествами и силой характера.

Путейские начальники в Америке — люди железные, крутого нрава. Микишов же Ларцева при первом знакомстве приятно удивил. Разговор его был обходителен, круглое лицо улыбчиво, голос тих, манеры мягки. Мысленно Адриан сразу окрестил инженера Мякишем. Иллюзии, однако, не поддался. Видал он в Америке и администраторов, которые мягко стелют. Это люди хитрые, природные кукловоды. Берут не мытьем, так катаньем.

Распоряжения подчиненным Харитон Лукьянович отдавал ласково, но в то же время непреклонно. Если ему возражали, говорил: «Вы уж, голубчик, душа моя, потрудитесь сделать, как я велел» — и так веско, что спор тут же прекращался.

На инспектора он обрушил лавину всевозможных сведений: цифр, имен, названий. «Покорнейше осведомился», каковы будут распоряжения по тысяче самых разных технических вопросов. Будет давить компетентностью и незаменимостью, догадался Адриан. И стал на все вопросы обстоятельно отвечать — в дороге он не только кидал уголь в топку, но и готовился.

Рыхлая физиономия главного инженера постепенно твердела, в узких глазках разгоралась тревога. Доведя собеседника до нужной кондиции, Ларцев потребовал объяснений по смете расходов на охрану строительства Предгорного участка.

— Вы намерены заплатить за этакий пустяк сто сорок тысяч рублей? Это совершенный грабеж.

Нарочно выразился резко — чтоб инженер, и так разозленный, не уклонился от стычки.

— Грабеж будет, если сэкономим, — сердито ответил Микишов. — Там безобразничает шайка Клайнкуя. Это неуловимый, жестокий предводитель абреков. Он не только берет добычу, но еще и убивает рабочих, а всё, что не может увезти, жжет и ломает. Клайнкуй не простой разбойник, он враг России. Раньше был офицером туземной милиции, но зарезал уездного начальника и ушел в горы. Вы, наверное, слышали, что местные племена понуждаются к переселению в Турцию. Некоторые отказываются, подаются в абреки. Приходится платить казачьим станицам за выделение надежной охраны.

— Сто сорок тысяч?

— Считайте сами. Триста казаков на три месяца из расчета по сто рублей в месяц на человека — это девяносто тысяч…

— Да мы сто рублей в месяц даже опытным десятникам не платим!

— Увы, казаки — добровольцы. Сами назначают цену. Пользуются, что больше нам обратиться не к кому.

— А куда нам триста охранников? Велика ль шайка этого… Куя?

— То несколько человек, то несколько десятков. Всё зависит от настроения в аулах. Но поди угадай, откуда они налетят. Приходится держать караулы в десяти разных местах.

— Допустим казакам девяносто тысяч. А остальные пятьдесят?

— Бакшиш станичным атаманам, без разрешения которых никаких добровольцев мы не наберем. Ужасные прохиндеи, и вошли во вкус, разлакомились.

Харитон Лукьянович развел руками, но вид при этом имел предовольный: что, съел? Уверенный, что взял верх, покровительственно прибавил:

— Ничего-с, я умею с ними договариваться. Вам только смету подписать, остальное я устрою.

— Оставьте бумагу, я подумаю, — кончил разговор Ларцев.

И решил дело по-своему.

Из-за милютинской военной реформы и объявленного перехода на воинский призыв в отставку увольняли множество старых солдат. Адриан нанес визит военному начальнику Терской области Лорис-Меликову, побеседовал с ним. Генерал оказался человеком весьма дельным и по-отечески небезразличным к судьбе ветеранов. Многим старослужащим, давно оторвавшимся от корней, было некуда возвращаться и нечем себя кормить. Инспектор сделал генералу взаимовыгодное предложение, которое было сразу же принято и претворено в жизнь.

В результате железная дорога обрела собственную охранную команду, первосортную, отлично дисциплинированную: четыре полувзвода бывших кавалеристов и пластунов. Выгода для «Сев-Кава» вышла тройная. Во-первых, расход вчетверо меньше ста сорока тысяч. Во-вторых, подчинялась стража непосредственно инспектору, а не каким-то трудно управляемым атаманам. В-третьих, отпала необходимость из соображений безопасности искусственно удлинять трассу, а это уже была экономия не на десятки тысяч, а на миллионы.

Почти сразу же у Адриана произошла еще одна стычка с «Мякишем», по вопросу еще более принципиальному.

Акционеры финансировали строительство дороги в горной местности из суммарного расчета пятьдесят пять тысяч рублей за версту. Подряд оплачивался «чохом», поверстно, без разделения на виды работ. Для главного инженера это было очень удобно — меньше мороки, но для компании получалось накладно. Ларцев перестроил дело по-американски. Стал давать отдельные подряды на разбивку, на землекопание, на мосты, на прокладку пути, а дорогостоящее взрывное дело вообще оставил себе — любил возиться с динамитом. Когда подбили итог, вышло в среднем на версту вместо пятидесяти пяти тысяч шестнадцать с половиной.

Харитон Лукьянович пришел в необычайное волнение. Сыпал цифрами, тряс схемами, пугал скверным качеством и грядущими авариями, но в конце концов понял, что не на того напал. Поник, смирился с неизбежным и потом стал шелковым. В знак согласия устроил инспектору в своей владикавказской конторе примирительный банкет, попросил вместе сфотографироваться на память и после прислал на линию карточку. На ней хмурился уставший от тостов Ларцев, рядом смирно улыбался Микишов, а внизу было начертано: «Primo — Secundus», «Первому — от Второго».

Сотрудничество инспектора и главного инженера отлично выстроилось. Ревнивый соперник превратился в превосходного, грамотного помощника. Микишов сидел в городе, исполняя поручения, которые из рабочего лагеря слал Ларцев, живший в вагоне. Изо дня в день трасса удлинялась, вагон перемещался дальше на восток. Растягивалась и телеграфная линия, обеспечивавшая моментальную связь с Владикавказом.

Всё работало, как часы. Землекопы трудились в две смены. Рельсы укладывали даже ночью, при свете костров. На равнине в иной день проходили полторы, а то и две версты. Потом начались предгорья, постепенно выраставшие в горы. Движение замедлилось, но скорость все равно оставалась образцовой — опять-таки не хуже, чем в Вайоминге.

Так продолжалось до тех пор, пока не приключилась «ситуация». Этим термином Адриан Ларцев обозначал всякое чрезвычайное происшествие, которое останавливало работу.

* * *

Утро началось обычно. Погрузили в телегу теодолит, буссоль, отвес, рулетку, инструменты. Ларцев сам вел пикетаж: вооружившись геодезической таблицей, рассчитывал румбы, выводил кривую, наносил ее на план. Двигались быстро, под стук топоров — это рабочие забивали в землю разметочные вешки. На прокладке, как положено, присутствовали двое подрядчиков — «земляной» и «полотняный». Первый будет делать насыпь, второй класть на нее железнодорожное полотно. У обоих свой интерес, притом разный. Производителю земляных работ платят посаженно, ему чем кривее трасса, тем выгодней, поэтому хитрован все время жаловался — то на каменистость, то на топкость. Уговаривал «поддать радиуса». Второй сердито возражал. У него на склад было завезено рассчитанное количество рельсов и шпал. Если их окажется недостаточно и произойдет остановка, ему платить большой штраф.

Под перебранку подрядчиков, не слушая ни того, ни другого, Ларцев делал свое дело. Настроение, как всегда на разбивке, у него было прекрасное. К тому же Адриана веселило присутствие атамана ближайшей станицы, приехавшего поглядеть, как проляжет трасса. Вислоусый пожилой есаул был хмур и зол. Бесился, что железнодорожники обошлись без казачьей охраны — такой куш прошел мимо рта. Станичник всё выискивал, за что бы выцыганить плату. То нельзя было перерезать выпас, то вырубать рощу, то еще что-нибудь. Ларцев на все претензии хладнокровно предлагал жаловаться генералу Лорис-Меликову.

Расстраивал Адриана только новый конь, неделю назад купленный в предыдущей станице. Выросший в тайге Ларцев потом так и не научился толком разбираться в лошадях. Каурый иноходец, обошедшийся в целых триста рублей, был очень красив, но редкостный дурак. Всего пугался, даже вороньего крика или торчащей из земли коряги, а вчера вчистую сжевал лежавшую на столе карту местности.

Проложив путь прямо через дорогую атаманову сердцу рощу, Ларцев пошел вперед посмотреть на поросшую камышом речку. Надо было понять, что дешевле: ставить мост или насыпать плотину и повернуть течение реки в соседнюю балку.

Раздвинул высокие стебли, прикрывавшие небольшую полянку на берегу, и застыл на месте.

На траве, растопырив оглобли, стояла крестьянская телега. Вокруг было разбросано тряпье, валялись какие-то тюки. Так, во всяком случае, Адриану показалось в первый миг. Потом он увидел, что это тела — два мужских, три женских, четыре детских. Мертвецы лежали в одинаковых позах, раскинув руки крестом. У всех посередине лица что-то черное. Приблизившись, Ларцев понял, что рты забиты землей.

— Атаман, сюда! Остальным собрать инструменты и встать у повозки! — крикнул Адриан, обернувшись.

Мысленно выбранил себя за то, что не взял охрану. Очень уж спокойно всё было последние недели.

— Вы мне не командуйте, я вам не подчиненный… — бурчал сзади казак, продираясь через камыши. Увидел жуткую картину, присвистнул.

— Никак сызнова Клайнкуй объявился. Его манера — русским переселенцам рты черноземом забивать. Хотели, мол, нашу землю — жрите. Эхе-хе, давненько его, собаку, к нам не заносило…

Прошелся по полянке, соображая вслух.

— Это они тут у воды переночевать встали. Два мужика — братья что ли. Две бабы, должно, ихние жены. Старуха — мать. И детки, царствие небесное… Абреки ночью налетели или на рассвете. И вчистую, всю семью. Младшему, гляньте, годков шесть всего. Вот ироды!

Ларцев вдруг проворно повернулся, очень быстро выхватив револьвер. Без кобуры он из вагона никогда не выходил — американская привычка.

Кинулся в камыши, готовый стрелять — ему послышался там шорох.

На земле, сжавшись, закрыв голову руками, кто-то сидел, трясся.

— Не вчистую, — сказал Адриан казаку. — Тут баба живая.

Осторожно взял за плечи, успокаивающе поцокал, поставил на ноги. Оказалась не баба, а девка, совсем молодая. Широко расставленные голубые глаза смотрели бессмысленно, губы шевелились, силясь что-то сказать, но не получалось.

— Не надо ничего рассказывать. И так ясно, — как мог ласково прошептал Ларцев и погладил девушку по щеке. В таких случаях — он знал — тихое слово и мягкое прикосновение действуют лучше, чем причитания или, того хуже, расспросы.

Обхватил уцелевшую переселенку за плечо, вывел на поляну.

— Как ты спаслась-то? — сдуру спросил атаман, и девушка, конечно, сразу вышла из спасительного оцепенения. Завыла, рухнула на колени, стала биться лбом о землю.

— К повозке ее, к повозке! Нельзя тут оставаться, — сердито бросил атаману Ларцев и пошел первым.

Собрал всех около себя. Объяснил, что случилось. Приказал держаться кучно. Рабочим взять в руки колья. Издалека их можно принять за ружья.

Обернулся на камыши. Крикнул:

— Где вы там застряли? Мы возвращаемся в лагерь!

Наконец появились атаман и девушка. Она уже не выла, но упиралась — казак тащил ее за руку.

— Не хочет покойников оставлять, малахольная, — сопя сказал он. — Говорю: после похороним — ни в какую.

— Рассказала она, как спаслась?

— Повезло. На рассвете пошла в камыши по нужде. Тут они и напали. Она всё видела. Говорит, шестеро. Один в белой папахе и белой бурке. Это беспременно Клайнкуй, он всегда в белом. «Клайнкуй» по-ихнему «Белая Шапка».

— Сажайте ее, уходим.

За рощей, в открытом поле, на дальнем конце которого виднелся лагерь, все закричали, замахали руками. В небо поднимался черный дым.

— Склад! Мой склад горит! — охнул «полотняный» подрядчик. Вскочил на лошадь, ударил ее в круглые бока каблуками.

Ларцев, выругавшись, хлестнул плеткой своего заартачившегося иноходца. Некоторое время крутился на месте, прежде чем совладал с каурым болваном. Мимо, привстав в стременах, рысью пронесся станичный атаман. До лагеря было две версты, да оттуда до склада еще полстолько.

Конь был хоть и глупый, но все-таки иноходец. Разогнавшись, обошел и атамана, и подрядчика.

До лагеря Адриан долетел первым. Там, слава богу, все были живы, никто на рабочих не нападал, но царила суматоха. Дежурный полувзвод занял оборону по периметру, выставив винтовки. Рабочие метались, орали. Склад — отсюда было хорошо видно — пылал, словно огромный костер.

— Почему не тушите? — крикнул Ларцев, осаживая коня.

Ему завопили с разных сторон:

— Там абреки! Стреляли! А потом как полыхнет!

— Охрана, за мной цепью! Бегом! — приказал он.

Дал шпоры, поскакал. Сзади догонял атаман.

— Куда вы один? С ума сошли!

Он был прав. Ларцев натянул поводья. Но мимо, не останавливаясь, пронесся подрядчик — шапка слетела, волосы растрепаны, лицо безумное. Рельсы, конечно, не сгорят, но шпалы погибнут, а в степи лес дорог. Бедняге грозило разорение.

— Пропадаю! Беда! — в голос рыдал он.

Не пускать же его одного в пекло? Адриан хлестнул каурого.

Впереди грохнуло. Вверх ударил один, другой, третий огненный фонтан. Должно быть, лопались бочки со смолой и дегтем.

Влетев в распахнутые ворота, Ларцев огляделся. Увидел на земле два недвижных тела. Сторожа…

Прикинул, что бóльшую часть шпал можно спасти. Горели только два штабеля из восьми, и то лишь в верхней части. Дощатый сарай, где съестные припасы, тоже едва занялся.

Подъехал поближе. Натянул поводья. Слева и справа был огонь.

Рявкнул на коня:

— Стой ты!

Тот прижал уши. Замер. Но ненадолго. Опять с оглушительным треском лопнула, разбрызгала пламенные искры смоляная бочка. Конь заполошно вскинулся, сбросил седока наземь. Грохотало так, словно палили из ружей.

Больно ушибившись при падении, Адриан изумленно поглядел на иноходца, который тоже не удержался на ногах — рухнул, захрипел, забил копытами. Из дырки пониже уха хлестала кровь. Что такое?

От стены полетели щепки. В доске над головой у Адриана тоже появилась дырка.

Лишь теперь он понял, что треск был не только от бочки. По всаднику с конем действительно палили из ружей.

Моментально перестав думать и всецело доверившись инстинкту, Адриан перекатился по земле до распахнутой двери сарая. Кувыркнувшись, прошмыгнул внутрь. Пригнулся. Чуть высунулся.

Стреляли из-за ближнего штабеля, шагов с сорока. Над ним еще не разошелся серый дымок. Чудом не задели. Если б дурной конь не испугался смоляной бочки и не сделал «свечку»…

Высунув «смит-вессон», Ларцев выстрелил в сторону шпал. Надо было завязать перестрелку, задержать разбойников, пока подоспеют пешие стражники.

Но абреки на огонь не ответили. Послышалось ржание, стук копыт.

Чертыхнувшись, Адриан выбежал из сарая, прикрыл ладонью глаза от яркого солнца.

В сторону гор ходкой рысью уходили шестеро: пятеро черных всадников, один белый.

— Вон он, Клайнкуй! — крикнул оставшийся у ворот атаман. — Ох, кони у них… Если б я даже с казаками был, догонять не стал бы. Какое там.

Оставшиеся в барабане пули Ларцев потратил на каурого. Чтоб не хрипел, не мучился.

Станичный атаман очень оживился. Когда он представлялся, Адриан не стал запоминать фамилию, на что она? А теперь вспомнил: Рыбин. И похож на рыбу: пучит глаза, и усы как у сома.

— Это Клайнкую не понравилось, что вы быстро дорогу ведете, — говорил есаул. — Потому и переселенцев зарезал, и склад спалил. Знает, змей, что теперь работы остановятся. Всю округу переведут на чрезвычайное положение, подскочат цены на работу, на перевозку. А вам, конечно, надо нанимать настоящую охрану для надежной обороны. Сотню опытных казаков привлечь. Еще лучше — две или три. Трудно столько свободных станичников сыскать, но я, может быть, сумею посодействовать.

— Мне оборона не нужна, — рассеянно ответил Ларцев. Он размышлял про странность: почему абреки прятались за штабелем и открыли огонь не сразу, а выждав. — Я этого Куя найду и убью.

Атаман усмехнулся, должно быть, подумав: экий Аника-воин.

— Легко сказать.

— И сделать нетрудно. Сотни казаков мне не нужно, но если приведете десяток-полтора людей, хорошо знающих горы, буду признателен. О цене договоримся.

— Эк чего захотел! — Есаул покачал головой. — Одно дело на равнине лагерь охранять, а в горы, к Клайнкую под пули, я казаков не поведу ни за какие деньги. Мне потом вдовам и детишкам в глаза глядеть. Для обороны — пожалуйста.

— Ну и черт с вами. Обойдусь своими силами.

Ларцев отвернулся, потеряв к собеседнику интерес.

— Вы что, всерьез? — недоверчиво спросил атаман. — Отправитесь в горы искать абреков?

— Конечно. Во-первых, иначе они не отстанут. Придется не работать, а сидеть в осаде. Это большой убыток. А во-вторых, я такого никому не спускаю.

— Вы что же, — всё скептицировал Рыбин, — имеете опыт борьбы с горными разбойниками?

— Имею, — буркнул присевший на корточки Ларцев. Он снимал с каурого седло.

— И как же вы намерены действовать? Спрашиваю из любопытства.

Адриан ответил вопросом на вопрос:

— Вы когда-нибудь розыск на Клайнкуя устраивали? После очередной его вылазки?

— Зачем нам? Он казаков не трогает. Только пришлых. Мы к нему в горы тоже не суемся. Такой бездоговорный уговор. Иначе станице житья не будет — ни в поле поработать, ни за хворостом съездить.

— Отлично.

— Почему «отлично»?

— Значит, абреки не станут далеко уходить и сильно прятаться. Я их легко найду.

Ларцев шел к воротам, положив на плечо седло и сбрую. Рыбин за ним.

— Как?

— По следу.

На песке отпечатались копыта. Лошади у абреков были подкованные, а значит даже на каменистой горной тропе останутся засечки. Играть в казаки-разбойники с индейцами сиу, которые в набеге обматывают копыта шкурами, было куда трудней.

Есаул сунул руку под фуражку, почесал затылок.

— Я вижу, вы человек бывалый. Знаете что. Казаков я вам не дам, а сам, пожалуй, сходил бы. Занятно поглядеть. Вы когда собираетесь?

— Прямо сейчас, — сказал Ларцев.

Как раз и пешие стражники подтянулись.

Половину он оставил охранять рабочих. Взял восьмерых. Налегке, без припасов.

— А чем кормиться будем? — полюбопытствовал атаман. — В горах ресторанов нету.

— Мы ночью вернемся. Тогда и поужинаем.

— Почему вы уверены, что так быстро управитесь?

Вот ведь разговорчивый какой, с досадой подумал Ларцев. Но поскольку казак вызвался добровольцем, вежливо объяснил:

— Вы видели, что у них нет заседельных вьюков? И сменных лошадей. Значит, они встали где-то неподалеку. И сразу уходить не будут, ведь погони они не боятся — вы их разбаловали… Отправляйтесь с солдатами по следу. Я возьму разъездного коня, и есть еще одно дело. Потом догоню вас.

— Вместе догоним. Одолжу у кого-нибудь бурку. У меня в колене ревматизм, а к вечеру в горах похолодает.

В лагере Адриан спросил, где крестьянка. Думал, плачет где-нибудь, но оказалось, что она пошла назад к реке. Говорили ей, что опасно — не слушает. И от помощи отказалась. Хочет своих сама похоронить.

Девушка ушла еще недалеко. Шагала по пустой дороге, на плече кирка и лопата.

— Не казачка, а характер крепкий, — подивился атаман. — Надо ее вернуть.

— Надо.

Ларцеву уже подводили оседланную рыжую кобылу, которая в лагере считалась «общественной».

Поскакал за упрямой переселенкой. Любопытный есаул не отставал.

— Она одна осталась. Возьмете ее к себе в станицу? — крикнул на скаку Адриан.

— На кой она нам? Пускай едет, откуда приехала.

— Вряд ли ей есть куда ехать. Переселенцы, собираясь в дорогу, продают дом и землю.

Рыбин равнодушно пожал плечами:

— А мне-то что? Станица не богоугодный приют.

Уговаривать его Адриан не стал. Появилась другая мысль.

— Эй! — крикнул он издали. — Постой-ка!

Девушка обернулась. Лицо хмурое, твердое. Глаза сухие, губы сжаты. Будто и не было рыданий.

— Чего тебе?

И голос спокойный.

— Погоди. Я с тобой землекопов пошлю.

— Не надо.

Он вздохнул.

— Тогда вот что. Похоронишь — оставайся в лагере. Я без прислуги живу. А стирать нужно, есть нужно. Пойдешь?

Насупила брови.

— Стирать — ладно, а еть не дам.

— Есть не дашь? Почему?

Сверкнула глазами:

— Лучше руки на себя наложу!

Адриан сообразил, что она ослышалась. Рассердился.

— Сдалась ты мне — еть тебя, лягуха! Есть. Еду готовить.

— Сам ты жаба! — крикнула девушка.

Есаул засмеялся. Диалог его развеселил. Но у Ларцева времени на препирательство не было.

— Умеешь кухарить?

— Только кашу варить. Хлеб маманя пекла. Похлебку бабаня. Обещали обучить, не поспели…

— Кашу так кашу. Мне все равно. Ночью вернусь — чтоб горячая была. Поняла, лягуха?

* * *

На равнине идти по следу шайки было легко, поэтому двигались быстро. Потом начались травяные холмы, там отпечатки копыт виднелись тоже хорошо. Но повыше, на камнях, Адриан спешился. Шел, пригнувшись, глядел под ноги. Смотреть вверх и по сторонам поручил стражникам — они держали свои «берданы» наготове. Заказанные через владикавказскую контору многозарядные «винчестеры» на линию еще не поступили.

Есаул сначала шагал рядом, давал советы, но скоро увидел, что инспектор в помощниках не нуждается, и закурил трубку.

Погода была ясная, солнце жарило умеренно, время от времени прячась за облака. Еще и свежий ветерок поддувал.

Часа через три, когда Ларцев уже начал сомневаться, не ошибся ли он насчет близости разбойничьего лагеря, атаман наконец пригодился.

— А, я знаю, где они встали! — сказал он. — Вон там, на Шлеме. Удобное место.

И показал на небольшую возвышенность посреди долины. Холм был правильной конической формы, весь поросший густым кустарником.

— Там наверху пустая площадка, обзор во все стороны. На спусках колючие заросли, не продерешься. Подняться можно только по тропке. Никто тайно не подкрадется. Но оно же и плохо. Спуститься можно тоже единственным путем. — Рыбин был доволен. — Вы правильно рассудили, Адриан Дмитриевич. Клайнкуй уверен, что его не будут преследовать, и допустил неосторожность. Он в капкане. Надо ночью залечь в траве, а когда они утром спустятся, дадим залп.

— Нет, не годится, — ответил Ларцев. — У нас винтовки однозарядные. Всех залпом не уложим. Кто-нибудь уцелеет или будет только ранен. Уйдут обратно на холм. Начнут оттуда стрелять. Они в укрытии, мы на открытом месте. Перестреляют, как перепелок. Плохой план.

— Так придумайте получше! — обиделся атаман.

А Ларцев уже придумал. Он прикидывал окружность холма Шлем, по привычке считая на ярды.

Примерно триста. Стало быть, хватит пятнадцати костров.

Собрал людей, разъяснил задачу сначала всем, потом каждому по отдельности.

Стражники отправились собирать хворост, а Ларцеву больше делать было нечего. Он улегся на траву и уснул, велев себе пробудиться после заката.

* * *

В темноте перетаскали хворост к подножию, разложили кучами.

Подожгли, когда луна скрылась за плотными облаками.

Сухой хворост занялся сразу. Холм осветился со всех сторон. С запада дул ветер, перекинул огонь на кусты. Вверх быстро поползла желто-красная полоса. Трещали ветки, сыпались искры, по склону поднимался дым. Зрелище было впечатляющее. Уж на что Ларцев был нечувствителен к красоте, а огненным шлемом на черном фоне залюбовался.

Люди лежали полукругом, целясь в то место, где тропинка спускалась на поле. Через несколько минут на ярко освещенное пространство один за другим вынеслись всадники. Один, в белом, как и предполагал Адриан, остановил коня, собрал остальных вокруг себя. Что-то кричал, размахивал рукой.

Всадников было не шестеро, а семеро. Один, должно быть, во время набега оставался сторожить лагерь.

Сигналом должен был стать выстрел Ларцева. Адриан приложился, целя под белую папаху.

Гулкий удар. Белый, всплеснув руками, вывалился из седла. Сразу же загрохотали «берданы». Потом револьверы.

Абреки даже не пытались отстреливаться. Трое упали сразу. Остальные попробовали уйти в темноту, но ни одному не удалось. Расстрел длился недолго. Через полминуты все семеро лежали на земле. Уцелела только белая лошадь вожака, превосходная крепконогая кабардинка. Она храпела и дрожала, боялась страшной черноты, изрыгавшей гром и молнии.

— Ай, лихое дело! — восхитился станичный атаман. — Жалко похвастать будет нельзя. И кобылу жалко, ей цена тыща рублей.

Приложился к своему семизарядному «спенсеру», застрелил лошадь.

— Зачем? — удивился Ларцев.

— Прознают в горах — беда. У каждого из абреков родня. Станут мстить, таков ихний обычай. Налетят, как осы. Вы своим строго-настрого накажите, чтобы рты на замок. Людские и конские трупы мы закопаем. Мало ли куда Клайнкуй джигитов увел. Может, в Дагестан или еще куда.

Адриан кивнул. Совет был ценный.

— Всем оставаться на месте!

Медленно, осторожно он один вышел на освещенную площадку. Каждому из абреков издали всадил по две пули, для верности.

Над главарем присел. Проверил свой выстрел. Хороший, точнехонько в висок. Стал осматривать мертвеца дальше.

Одежда тонкого сукна. Дорогое серебряное оружие. Видно, бандита неплохо кормил его кровавый энтерпрайз. Из нагрудного кармана, с газырей, свешивалась золотая цепочка. Сунул пальцы, нащупал часы. Что-то там лежало еще. Какая-то картонка.

* * *

В лагере никто не спал. Вернувшихся стражников обступили со всех сторон, начали расспрашивать, как и что. Те скупо отвечали, что абреки ушли в сторону Главного хребта, пешком не угнаться.

К Адриану подошла насупленная переселенка. Сунула котелок, ложку.

— На. Каша.

Он попробовал, скривился.

— Ты куда столько соли насыпала?

Сверкнула глазами.

— Будешь лягухой называть — жри такую.

Пересоленное Ларцеву есть не хотелось.

— А как тебя называть?

— Тоська. А то «лягуха»!

— Я тебя буду звать Тосей и даже Антониной. Только готовь съедобное.

— Нá коли так, — проворчала суровая девица.

Подала другую миску, и там каша была какая надо.

Он, обжигаясь, стал есть.

— Читать-писать умеешь?

— Зачем это?

— Затем, что стирать белье и кашу варить мало. В лагере всякий человек должен работать на полную силу. Хочешь у меня служить — выучись читать, писать и считать.

— Зачем это? — подозрительно повторила она.

— Придется еду покупать. Счет деньгам вести. У меня на это времени нет. Учись у кого хочешь. Десятника Михайлова попроси, он добрый. Через неделю проверю. Это называется «сдавать экзамен». Сдашь — положу жалованье. Не сдашь — выгоню. Я людей, которые ленятся или тупые, не уважаю.

— Не желаю я! — объявила Антонина.

— Тогда катись на все четыре стороны прямо сейчас. Другую найду.

Он отставил кашу, потому что уже наелся. Повернулся. Пошел.

— Ладно! — крикнула ему вслед девушка, но Ларцев о ней уже забыл. Он думал о том, что нашел в кармане мертвеца.

Истинная алхимия

«Я, Микишов Харитон Лукьянович, главный инженер «Общества Северо-Кавказской железной дороги», православного вероисповедания, 49 лет от роду, сим подтверждаю, что за шесть тысяч рублей нанял абрека Клайнкуя произвести диверсию на строительстве линии и убить инспектора Ларцева. Однако же сделал я это не по собственному умыслу, а единственно исполняя указание Варвары Ивановны Шилейко, каковое указание было мне переслано в письменном виде с особым курьером из Санкт-Петербурга. Неподписанный, но составленный хорошо мне известной рукой г-жи Шилейко листок предписывал следующее: «По получении незамедлительно примите необходимые меры к остановке всяческих работ до особого моего распоряжения. Также повторяю писанное ранее про Индуса и смотрите, чтоб более повторять не пришлось». «Индусом» в переписке она называла инспектора Ларцева по причине имеющейся у него на лбу родинки, а «писанное ранее» — это про умерщвление инспектора Ларцева, к которому г-жа Шилейко выказывала сугубую враждебность. На первый раз я отписал, что задание это затруднительно к исполнению, желая тем самым избавиться от греха смертоубийства, однако же в новом письме содержалась явная в мой адрес угроза, посему сызнова уклониться я побоялся. Обе записки от г-жи Шилейко, равно как и прежние ее указания, хранятся в надежном месте и будут мною выданы при условии обещанного мне снисхождения. Признаюсь также в намеренном завышении сметных расходов по строительству, но таковы были поставленные мне условия при назначении на должность главного инженера. Я обязан был каждомесячно добывать для г-жи Шилейко по сто тысяч рублей любыми средствами, что и исполнял, оставляя себе сверх того суммы сравнительно незначительные.

Для добывания потребных денежных средств мною предпринимались следующие действия…»

Оторвавшись от захватывающего чтения, Воронин восхищенно посмотрел на невозмутимого Ларцева.

— Невероятно! Я, конечно, надеялся, что Вава обломает об тебя зубы и что ты поможешь вывести ее на чистую воду, но это… Это железное, неопровержимое доказательство! Притом речь идет не только о воровстве, но о преступлениях более серьезных! Не могу поверить! Наш Д’Артаньян сокрушил несокрушимую миледи!

— Разве она англичанка? — удивился Адриан.

— Господи, за двадцать лет он так и не осилил роман, — проворчал Виктор Аполлонович и вернулся к чтению показаний.

Да, от всех этих цифр, фактов, деталей даже хитроумной Варваре Шилейко не отвертеться.

— Как ты его раскрыл? И, главное, как заставил написать этот документ?

— Раскрыть было просто. У главного абрека в кармане была моя фотография. Половина карточки, на которой Микишов со мною снялся. На обороте надпись «Индусъ». А в седельной сумке пакет с тремя тысячами и тою же рукой написано «Первая половина». Почерк я хорошо знаю. Заставить Микишова написать признание тоже было просто. Показал улики, взял за шиворот. Мякиш он и есть мякиш. Как надавишь, так и сомнется.

— Желал бы я видеть, как это происходило, — вздохнул Воронин.

— А вот так.

Адриан быстрым движением схватил его левой рукой за воротник, в правой руке невесть откуда появился револьвер. Дуло уперлось действительному статскому советнику в переносицу.

— Я и забыл, что ты никогда не выражаешься фигурально, — сказал Вика, завороженно глядя на вороненую сталь. — Спасибо, я понял. Убери эту штуку, пожалуйста. А не откажется Микишов от показаний, оправившись от страха? Не отопрется?

Вопрос Адриана удивил.

— Как же он отопрется, если у него ключа нет?

— Какого ключа?

— От двери. Я его запер. Стерегут мои ветераны, от них не сбежишь. А еще я привез письма, про которые он поминает. От Вавы. Сначала Микишов не хотел их отдавать, пока не получит гарантий, но я взял его за шиворот…

Ларцев хотел показать, но Воронин поспешно сказал: «Да-да, ясно».

— Отдал как миленький. Он должен был по прочтении эти инструкции сжигать, но, будучи человеком предусмотрительным, берег для страховки. Там всё подробно описано: сколько, когда, через кого и прочее.

Он положил на стол пачку писем в одинаковых сиреневых конвертах. Виктор Аполлонович посмотрел на сургуч. Там остались следы хорошо ему знакомой печатки.

— А вот и клеймо лилии, — прошептал Воронин.

— Почему лилии?

— Неважно. Ты пока никуда из Петербурга не уезжай. Можешь понадобиться.

— Не уеду. Много всяких дел. Я привез отчетность для министерства, буду делать доклад акционерам, нужно заказать оборудование для трассы. Главное же, я придумал одну штуку для быстрой погрузки угля в тендер. Вот смотри, это интересно.

Он взял со стола листок, начал рисовать и объяснять, но Вика не слушал. Мысленно он уже беседовал с шефом.

* * *

— Вы были правы, кобра разозлилась и совершила ошибку, — довольно улыбнулся Шувалов, изучив доказательства. — Браво, браво.

— Как вы намерены действовать, Петр Андреевич? Тут напролом нельзя.

— Именно что напролом, — уверенно ответил граф. — Лобовой кавалерийской атакой. При свидетеле. Возьму с собой Бобринского. Он министр путей сообщения, это его прямая компетенция. Наворовано-то на миллионы.

— Только, заклинаю вас, никаких обвинений против Долгорукой. Даже намеком, хоть мы теперь и знаем, что деньги через Ваву шли прямиком княжне. Она — святое, невинное, доверчивое существо, угодившее в сети низкой интриганки, которая поставила под угрозу доброе имя дорогой его величеству особы. И очень осторожно — про то, что может быть запятнана и честь самого государя. Нам ведь довольно избавиться от Вавы. Без нее Милютин не сможет так ловко вертеть Долгорукой — она просто не поймет его намеков и маневров. Княжна Екатерина Михайловна ничем кроме дамских пустяков не интересуется, до политики ей дела нет.

— О, без чертовой Вавы всё пойдет иначе! — мечтательно произнес Шувалов. — Вы не представляете, как я устал тащить этот воз. Государь, сами знаете, нерешителен, убедить его в чем-нибудь очень непросто. А потом он попьет с ней чаю, потешится в спальне, она ему что-то нашепчет или нарыдает — и всё прахом. Как это было с ужасной милютинской реформой, которая России еще аукнется. Развалили армию профессионалов, создававшуюся трудом многих поколений! Вместо этого будут учить крестьянских парней обращению с оружием, а потом распускать по домам. Я ему говорил: «Ваше величество, вообразите пугачевщину, в которой участвуют крестьяне, обладающие военной выучкой». Вроде заколебался. А через несколько дней заявляет: «Побеседовал про это с Катей. Она умница. Говорит: в армии призывников обучат грамоте, а грамотный народ за топоры не возьмется и красного петуха помещику не подпустит». Мой агент, приставленный к Милютину, собственными ушами слышал, как тот втолковывает Ваве: пусть-де княжна при случае ввернет государю, что в армии крестьян обучат грамоте, это самое лучшее средство от топора и красного петуха. Повторила слово в слово!

— Ваше высокопревосходительство, вы иногда бываете слишком напористы, — гнул свою линию Вика. — Как все мягкие люди, государь сначала поддается, но упаси боже пережать. Особенно в вопросе, касающемся его частной жизни. Не обрушивайте на него всё сразу.

— Это верно, — согласился граф. — Давайте вот как сделаем. Вы пойдете со мной, но останетесь в приемной. С документами. Когда дойдет до доказательств, я скажу государю, что они у моего помощника. Выйду к вам, коротко расскажу, как идет дело. И решим, насколько далеко мне заходить. Быстро решим, в полминуты — как мы с вами умеем… Великое дело, великое. Господь поможет России.

Его высокопревосходительство, будучи человеком религиозным, перекрестился на образа. Его превосходительство просто постучал по дереву.

* * *

От Воронина кавказский гость отправился в редакцию газеты «Заря» — повидаться с Мишелем Питоврановым, которого предупредил о своем приезде телеграммой.

Там находился другой приезжий, Эжен Воронцов, прибывший с недальней Новгородчины. Все были рады друг друга видеть. Даже деревянный Ларцев немного помягчел. Нечто, совсем чуть-чуть похожее на улыбку, скользнуло по малоподвижному загорелому лицу.

— …В общем, трудится писарем и в столицу пока возвращаться не собирается, — закончил Воронцов рассказ про какого-то их общего с Мишелем знакомого. — Пишет крестьянам прошения бесплатно, они беззастенчиво этим пользуются, и все довольны. Часто бывает у нас. Моя Ариадна в него прямо влюблена.

— Отлично. Это просто отлично, — сиял Питовранов. — А теперь рассказывайте оба, по какой надобности вы в Питере. Сначала ты, Адриан. У тебя вечно какие-нибудь приключения.

— По делам железной дороги, — коротко ответил тот. Зная, что с Ворониным эти двое в ссоре, говорить о том, где был, не стал. Да и зачем? То дела рабочие, а тут приятельская встреча. У Ларцева за минувшие годы было много соратников, компаньонов, помощников, но приятелей, с которыми не выполняешь никакой общей работы, а просто приятельствуешь, почему-то никогда не заводилось. Только вот эти «мушкетеры», промелькнувшие в жизни двадцать лет назад, отчего-то воспринимались как… свои. Ощущение было странное, но Адриан над этим не задумывался. Свои так свои.

— А у меня, пожалуй, приключение, — сказал Воронцов. — Намечается перемена в жизни…

— Что такое? Не мямли, выкладывай, — вцепился в него журналист.

— Коко еще в марте сделал мне одно предложение… Чтобы я возглавил Петербургский съезд мировых судей.

— Ого!

— Я тогда подумал-подумал и решил, что у себя в уезде я нужнее. И к тому же Коко, сам знаешь…

Он замялся. Мишель подсказал:

— Отставной козы барабанщик?

— Я хотел сказать, что он не обладает былым влиянием, — перевел Воронцов неделикатное выражение на пристойный язык. — Сорвусь с места, разволную Лиду, а потом ничего не выйдет. Из уездных судей в председатели столичного съезда не попадают.

— Нахвастал Коко, — кивнул Питовранов. — Это большая должность, для больших дел. Никто не даст барабанщику ей распоряжаться. Так зачем же ты приехал?

— Я получил письмо с тем же предложением от человека… м-м… более серьезного.

— От кого?

— От господина Милютина.

Ларцева удивило, с какой стати военный министр распоряжается судейской должностью, но Питовранову это странным не показалось. Съезд мировых судей считался одним из оплотов российского либерального общества. Что ж диковинного в том, что глава либералов хочет провести на место председателя своего кандидата?

— Если Милютин, то дело верное. Поздравляю.

— Я еще не дал согласия. Приехал сюда для разговора с министром.

— И когда вы встречаетесь?

Эжен виновато улыбнулся.

— Понимаешь, он очень занятой человек. Я вчера вечером отправил ему записку. Спросил, когда ему угодно меня принять. Он прислал адъютанта. Тот объяснил, что у его высокопревосходительства весь нынешний день расписан по часам, намечены три поездки. Во время одной из них Дмитрий Алексеевич непременно ко мне заедет. Только пока не знает, когда именно, и просит сообщить, где я буду находиться. Номер у меня двухрублевый, принимать министра неловко. Я сказал, что буду в редакции газеты «Заря». И потом, у меня была еще одна мысль. Хочу, чтобы при разговоре присутствовал ты.

— Нужен мой совет? — понимающе кивнул Мишель. — За этим дело не станет. Однако должен тебя предупредить…

О чем он собирался предупредить приятеля, осталось неизвестным, потому что за дверью кто-то крикнул:

— Господа, кто к нам пожаловал! Я только что видел выходящего из кареты министра Милютина! Предупредите Ивана Пантелеймоновича!

Питовранов выглянул наружу.

— Он не к главному редактору, а ко мне. Когда поднимется, ведите сюда, в кабинет.

А с лестничной площадки уже входил генерал, которого Ларцев видел в марте на юбилейной встрече. Походка у Милютина была стремительная, не министерская, фуражку он держал в руке, обмахивая разгоряченное, улыбчивое лицо.

— Приветствую свободолюбивую прессу! — поздоровался он с уставившимися на великого человека журналистами. — Не угодно ль показать, где кабинет господина Питовранова?

— Я здесь, — шел ему навстречу Мишель. — И тот, кто вам нужен, тоже. Пожалуйте, ваше высокопревосходительство.

— Помилуйте, я только что из Генерального штаба. По горло напревосходительствовался. Для вас, грозный и ужасный господин Тригеминус, я Дмитрий Алексеевич. А можете звать меня «Бифстек с кровью» — ведь именно так вы меня аттестовали в недавней статье.

Министр беззлобно рассмеялся.

— Вы заслужили это вашей кровожадностью в среднеазиатском вопросе, — сказал Питовранов. — Впрочем, поговорим об этом в другой раз. Вас ожидает граф Евгений Николаевич.

Войдя в комнату, Милютин сердечно поприветствовал Воронцова и пожал руку Ларцеву, сказав, что много хорошего слыхал о нем и от великого князя, и от терского областного начальника Лорис-Меликова.

— Важное дело вы там делаете. И отлично делаете, — сердечно сказал министр. — Очень славно, что вы здесь, господа. Прошу вас присутствовать при нашей беседе. Надеюсь, вы поможете мне убедить дорогого Евгения Николаевича.

Великий человек был прост и обаятелен. Даже суровый к правительственным воротилам Мишель несколько оттаял от такого демократизма.

К предмету высокий гость приступил не сразу. Сначала заговорил, неторопливо и серьезно о перекрестке, на котором находится Россия. На пути дальнейших реформ, совершенно необходимых стране, слишком много препятствий. Враги и справа, и слева. Справа — «графская партия» Шувалова. Главный ее метод — воздействовать непосредственно на государя, эксплоатируя его страх перед революцией. Поскольку у Шувалова в руках вся тайная полиция, он без конца подсовывает царю секретные доклады о подпольщиках, заговорщиках, пропагандистах. Твердит, что Россию надобно вести твердо, поводьев не отпускать, иначе эта норовистая лошадь пустится в бешеный галоп, скинет седока и сама себе свернет шею. Слева графу Шувалову помогают те, на кого он охотится: господа революционеры. Своим покушением на государя они в свое время привели шуваловцев к власти и усердно удерживают наверху всю эту мракобесную клику, баламутя крестьян, распространяя подрывные листовки, устраивая студенческие беспорядки. К сожалению, мало кто в обществе понимает, что две эти вроде бы враждующие силы — реакционеры и революционеры — на самом деле союзники и были бы невозможны друг без друга.

— А вам, сударь, не кажется, что виной всему та общественная сила, которая на словах поддерживает борцов за свободу, а на деле — тех, кто ее давит? — прервал лекцию Мишель, не сдержавшись. — Если бы наши светлоликие мечтатели о европейской демократии перестали болтать и вилять, а решительно соединились бы с так называемыми радикалами и потребовали конституции, парламента, свободы, политических партий, ничего бы ваш Шувалов не сделал. И царь бы попятился! Вспомните историю. Вспомните, как было в Англии, во Франции!

— Вы про отрубленные головы, баррикады и гражданскую войну? Помню про них, как не помнить? — все так же любезно ответил министр. — И государь, смею вас уверить, помнит. Равно как и о том, что у нас, увы, не Европа. «Третьего сословия» пока что не возникло. Чтобы народ захотел парламент и конституцию, нужно достичь определенного уровня развития. России до него еще карабкаться и карабкаться. Суть нашей деятельности в том, что мы, либералы, бережно, за руку, ведем народ вверх, а шуваловские пытаются пинками и кулаками спихнуть его назад, вниз. Кому в этой борьбе помогают и кому мешают господа революционеры? Как по-вашему?

Тратить порох на бессмысленный спор Питовранов не стал. Такого, как Милютин, все равно не переубедишь. Пока жизнь не стукнет либерала башкой о камень, он так и будет красоваться, воображать себя светочем и народным спасителем.

— Но вы совершенно правы насчет светлоликости и мечтательности, — дружелюбно признал Дмитрий Алексеевич. — Это родовая болезнь российского либерализма. Наши враги — иное дело. Они прагматичны и нещепетильны. Средств не выбирают. И действуют слаженно, не чета нам. Мы ведь все индивидуалисты, все павлины, распускающие хвост. Каждому хочется себя показать во всей красе. Состязаемся между собой, кто умнее и возвышенней выскажется. И ужасно заботимся о пресловутой чистоте рук. Упаси боже манжеты запачкать! А надобно думать о деле, не о том, как ты выглядишь. Нашим Обломовым пора стать Штольцами. Перестать чистоплюйничать. Использовать всё, что на пользу главной цели. Любые открывающиеся возможности, рычаги, лазейки.

— Я не стану лазить в лазейки даже ради высокой цели, — сказал доселе молчавший Воронцов. — Чего стоят принципы, в которые я верю, и правила, которых я придерживаюсь, ежели я буду от них отступаться? Чем я буду лучше какого-нибудь жандарма или Вики Воронина?

— От вас я никакой штольцевщины и не жду, — перешел наконец к цели визита Милютин. — Византийство оставьте махинаторам вроде вашего покорного. Я с волками живу, по-волчьи вою. Или, если угодно, тяну за кулисами канаты и кручу колеса, чтобы раздвигать занавес, поворачивать сцену и прочее. Публика о моей пыльной работе и не догадывается. Она смотрит на сцену. А там нужны люди вроде вас, Евгений Николаевич. Безупречные, благородные, вызывающие уважение. Ведь быть председателем съезда мировых судей — это не только заниматься юридическими вопросами. О нет! Судебная реформа — единственное великое преобразование, которое нам удалось провести до конца. В особенности это касается системы мирового суда. Вот где царят независимость, гласность, торжество закона. Больше в России нигде такого нет. Главный мировой судья Петербурга на виду у всего столичного общества. А именно столица, ее настроение определяет пульс и вектор русской жизни. Я даю в ваши руки инструмент, которым убежденный, мужественный человек может сделать очень многое. Нынешний председатель человек порядочный, но робкий. Пользы от него мало.

— Но председателя еще должны избрать, — пробормотал Воронцов. Аргументы министра привели его в волнение.

— Разумеется. И вас, несомненно, выберут, потому что помнят по прежней деятельности и наслышаны о ваших новгородских свершениях. Мы тоже со своей стороны поможем. Такие возможности у нас есть. Хотите, я расскажу, в чем состоит мой стратегический план? — Голос министра вдохновенно затрепетал. — Консолидировать здоровые общественные силы при помощи уважаемых персон вроде вас, Евгений Николаевич, и прогрессивных журналистов вроде господина Питовранова. Дать развернуться предпринимателям вроде вас, господин Ларцев. Потому что капитал, промышленность, деловая конкуренция кровно заинтересованы в свободе и демократическом устройстве государства.

Адриан кивнул. Он слушал министра очень внимательно и был почти со всем согласен.

— Только одно, — сказал он. — Правительственные администраторы вроде вас [он не собирался передразнивать или иронизировать, просто повторил] должны уяснить, что вы нам, строителям, не вожди, а помощники. Настоящее дело делаем мы. От вас нужно, чтобы вы помогали. Или хотя бы не мешали.

— Так и я о том же! — воскликнул Милютин. — Работайте, стройте, созидайте! А всю вспомогательную черновую работу будем исполнять мы, администраторы. Можете всегда рассчитывать на мою поддержку.

— Тогда и вы можете рассчитывать на мою, — ответил Ларцев. — Мне такие министры нравятся.

Эта короткая реплика решила сомнения Эжена.

— Хорошо, я согласен, — сказал он генералу.

Тот просветлел.

— Уф, честно говоря, не был уверен, что сумею вас убедить… А можно, господа, я просто посижу у вас, отдохну. Очень хочется перевести дух. У меня есть полчаса свободного времени.

Он расстегнул шитой ворот, улыбка стала еще мягче и приятней. Заговорил доверительно, как совсем со своими.

— Ах, господа, если б вы знали, какими пружинами двигаются у нас в России великие дела… Попробуйте угадать, куда поедет отсюда ваш покорный слуга, генерал-адъютант и кавалер тысячи орденов, боясь опоздать к назначенному часу?

— На заседание Государственного Совета? — предположил Воронцов.

— Берите выше. На ленч к княжне Долгорукой. Кушать бульон и тянуть за пресловутые рычажки.

— Понятно, — усмехнулся Питовранов. Кивнул и Ларцев.

— Это которая Долгорукая? — спросил Эжен.

— Сразу видно деревенского жителя, — улыбнулся министр. — Княжна Долгорукая очень важная птица. У вас в деревне таких называют «ночными кукушками». Прелестная Екатерина Михайловна кукует по ночам государю императору. А я кукую ей днем, за чашкой бульона, который, по правде сказать, с детства ненавижу.

Воронцов был шокирован.

— Боже, какой стыд! Но монарх обязан являть собой пример нравственного поведения!

— Все мы люди. Даже монархи. Нихиль хуманум им не чуждо, — откровенничал Милютин. — И умному человеку грех этим не пользоваться. Рассказываю вам об этом, чтобы вы понимали, каким ужом приходится вертеться во имя высоких целей… Девять десятых времени уходит на пустейшие разговоры. Надо ведь княжну занимать тем, что ей интересно. Сплетнями, парижскими новостями, обсуждением театральных премьер. Потом между делом ввернешь важное, а она, пташка, пропускает мимо ушей. Слава богу, у Екатерины Михайловны есть близкая подруга, женщина исключительного ума. Она на нашей стороне и очень помогает. Вот каковы, господа, будни российского политика.

— Подруга — это госпожа Шилейко? — нахмурясь, спросил Адриан.

— Да. Вы о ней слышали? — удивился Милютин. — О ней мало кто знает, а между тем это влиятельнейшая особа.

— Берегитесь ее. С этой грязной тварью нельзя иметь дело, — сказал Ларцев с несвойственной ему горячностью.

Адриану действительно очень понравился толковый министр, от которого в будущем можно было ожидать много пользы. Нельзя было допустить, чтобы связь с «Вавой» скомпрометировала такого человека — особенно ввиду предстоящего разоблачения преступницы.

Дмитрий Алексеевич метнул на железнодорожника заинтересованный взгляд, но спрашивать ни о чем не стал.

— Грязь — часть природы, ей тоже можно сыскать применение, — философски заметил он. — Кто-то вымажется, кто-то завязнет, кто-то даже утонет. А умный человек вылепит из грязи кирпичи и построит что-нибудь нужное. Может быть, даже красивое. Обращать грязь в красоту — вот где истинная алхимия.

И повернулся к Эжену.

— Граф Евгений Николаевич, я приготовил резюме о вас, которое будет разослано перед выборами судьям. Проглядите, пожалуйста.

Воронцов взял бумагу, отошел к окну, где было светлей.

— Михаил Гаврилович, — обратился тогда министр к Питовранову с милой улыбкой. — А водится ли у вас в редакции чай? Был бы ужасно признателен.

Мишель вышел распорядиться.

Тогда Дмитрий Алексеевич наклонился к Ларцеву и тихо спросил:

— Чем вам нехороша госпожа Шилейко? Мне очень важно знать про эту женщину как можно больше.

Ларцев коротко объяснил. Пусть министр знает, что из такой грязи никаких кирпичей не вылепишь.

* * *

В частных покоях императора Вике бывать еще не доводилось. Он знал от шефа, что государь принимает в своем «домашнем» кабинете только самых ближних соратников. Какой-то чиновник особых поручений в их число, конечно, не входил.

Не попал в заветный чертог Воронин и теперь. Остался в удивительно несановной прихожей, где не было даже секретаря — только несколько кресел, да тусклые голландские картины на стенах.

— Как договорились, — шепнул Шувалов, перекрестившись, и прошел в неширокую дверь. За ним — покашливающий от нервозности министр Бобринский.

Волновался и Виктор Аполлонович. В непарадном углу Зимнего дворца должна была разыграться баталия, от исхода которой зависело очень многое.

«Как договорились» означало, что ждать вызова следует не перед дверью кабинета, а дальше, на лестнице. Это даст им с графом возможность коротко переговорить, прежде чем тот вернется к монарху.

Воронин вышел на площадку, стал прохаживаться вдоль перил.

Лестница была мраморная, но неширокая, безо всяких скульптурных красот. Александр, как и его отец, в повседневном быту излишеств и пышности не любил.

Но для царских апартаментов домашности всё же несколько с избытком, подумал Вика, наблюдая, как лакеи тащат по ступенькам какие-то коробки, узлы, корзины. Потом понесли нечто совсем неожиданное — игрушечную лошадку и нарядную колыбельку. Очень странно. Все великие князья и княжны из детского возраста давно вышли.

Размышлять над сим загадочным обстоятельством он однако не стал, готовясь к важному и очень короткому разговору с шефом.

Ожидание затягивалось. Хорошо это или плохо, было непонятно. Наверное, хорошо. Главная опасность заключалась в том, что государь вспылит и не пожелает ничего слушать. Для того Воронин сто раз и повторил шефу: заходить надо издали. Начать с невообразимой дороговизны строительства дороги, потом перейти на злоупотребления, сказать, что ниточка тянется в Петербург. Показать инкриминирующие письма, не говоря, от кого они. Назвать имя Вавы лишь после того, как государь прочтет и придет в справедливое негодование. И сразу же заявить, что коварная злодейка воспользовалась ангельской доверчивостью княжны Долгорукой, которая, конечно же, ни о чем не догадывается.

На лестнице Воронин протомился почти час. Наконец послышались шаги. Но из кабинета вышел не один человек, а двое.

Первым появился Бобринский. У него было белое лицо, остановившийся взгляд. Не посмотрев на чиновника и, кажется, даже его не заметив, министр стал спускаться по ступеням, прямой как палка. Споткнулся, ухватился за перила. Издал странный, всхлипывающий звук. Двинулся дальше.

— Что с графом Алексеем Павловичем? — спросил Воронин у вышедшего следом Шувалова.

Тот был не бледен, а багров.

— Отправлен в отставку.

У Виктора Аполлоновича в груди похолодело.

— А вы, ваше сиятельство?

Петр Андреевич хмыкнул.

— А мне велено ехать послом в Англию.

Невероятно. Самого могущественного человека в правительстве, восемь лет ведущего государственный корабль, — послом?! Эта была катастрофа. Правительственный переворот.

— Что… случилось? — глухо спросил Воронин. — Что пошло не так?

— Всё. У него вчера побывал Милютин. Сказал, что готовится атака на княжну. Что это заговор. Подобраны специально сфабрикованные доказательства… Я узнал про милютинский демарш только в самом конце. Сначала государь слушал меня с ледяным лицом. Едва я упомянул о том, что нить тянется в Петербург, закричал: «Знаю, к чему вы ведете! И не позволю никаких инсинуаций в адрес матери моих детей! Жена цезаря выше подозрений!». Мне бы остановиться, но я не сдержался…

Шувалов досадливо поморщился.

— Говорю: «Эта поговорка имеет противоположный смысл. Цезарь развелся с женой, сказав, что уже одно подозрение для супруги правителя губительно. А кроме того Екатерина Михайловна вашему величеству не жена».

Виктор Аполлонович схватился за голову.

— Как вы могли?!

— Он всегда ценил во мне прямоту. А тут сделался весь бронзовый. Вы знаете, как он это делает. Вспоминает родителя: выпучивает глаза, топорщит усы… «Она мне жена если не перед людьми, то перед богом! Да и люди более не посмеют на нее коситься! Читайте!». И сунул мне вот это.

В руке у Петра Андреевича был лист бумаги. На нем ровным писарским почерком выведено: «Указ Правительствующему сенату. Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне Юрьевским даруем мы права, присущие дворянству, и возводим в княжеское достоинство с титулом “светлейший”». Внизу размашистый царский росчерк.

— Вы понимаете, что произошло? Милютин откуда-то разнюхал про наш план. Побежал к Долгорукой, напугал ее. Она устроила истерику государю. И тот решил узаконить детей, чтобы сделать свою вторую семью неприкосновенной. Княжна и ее дети теперь будут жить прямо под царскими апартаментами. Переезд уже начался.

«Вот что это за игрушечная лошадка», — понял теперь Воронин.

— Они будут жить прямо здесь? При живой императрице?

— Это уже не моя забота, — отмахнулся Шувалов. — Скажите лучше, Виктор Аполлонович, поедете ли вы со мной в Лондон? Я привык к вам.

— В Англию? — растерянно пробормотал Вика. — Что мне делать в Англии?

— Мы еще об этом поговорим. А сейчас пойду. Душно здесь…

Падший исполин двинулся вниз по ступенькам. Оглушенный Воронин — за ним.

В самом низу распахнулись двери. Вбежал резвый малыш в казачьем мундирчике. Закричал, показывая на монументального камер-лакея:

— Вава, Вава! К’асивый дядя!

Следом вошла дама в жемчужно-сером платье, с младенцем на руках. Приподняла вуаль, блеснула глазами на Шувалова с Ворониным. Громко сказала:

— Гляди, золотце, а вон еще двое красивых дядь.

Издевательски сделала книксен.

Шувалов, наклонив голову, молча проследовал мимо. Воронин, проходя, отвернулся от торжествующей миледи. Внутри у него всё клокотало.

Часть вторая

Six ans après

Голос оттуда

Мистер Юм смущенно поблагодарил хозяина за лестную интродукцию и заговорил — просто и доверительно, будто продолжал прерванный рассказ. Это была его всегдашняя манера, сразу располагавшая к медиуму даже самую недоверчивую публику.

— …Знаете, мой дар сам по себе в Шотландии не такая уж редкость. Все мои предки с незапамятных времен обладали ясновидением и умели слышать голоса из Другого Мира. Я говорю «дар», но вернее было бы назвать эту способность «проклятьем». Оно висит над нашим родом, как грозовая туча. Мы притягиваем к себе несчастья. Никто из нас не живет долго. И мои дни, я знаю, тоже сочтены…

Он закашлялся. Источенное чахоткой лицо было покрыто бледными веснушками, словно присыпано солнечной пыльцой. Рыжие кудри обрамляли его золотистым ореолом. В газетах часто писали, что в чертах г-на Юма есть что-то неземное, завораживающее. Особенно он нравился дамам. Мало какое женское сердце способно устоять перед сочетанием всеевропейской славы, интригующей таинственности, красоты и беззащитности. В британце особенно подкупала последняя. Он казался очень хрупким, будто некий драгоценный цветок на тонком стебле — того и гляди подломится.

Справившись с приступом кашля, выступающий продолжил:

— …Обычно этот… хорошо, пускай дар передается только по женской линии. И моя мать, и моя бабка, и моя прабабка были банние — так в наших горах называют ясновидящих. Я — прискорбная аномалия. Это обнаружилось еще в младенчестве. Однажды моя колыбель вдруг закачалась сама собой. Матушка сразу поняла, что означает этот знак, и заплакала по мне, как по покойнику. Мужчина-банние рождается один раз в сто лет, и это беда для семьи. Едва я подрос, родители, боясь за моих старших брата и сестру, отдали меня на воспитание дальним родственникам, которые отплывали в Америку. Матушке было видение, что вода защитит ее семью от «урода» — так она меня всегда называла.

Юм грустно улыбнулся. В гостиной некоторые дамы приложили к глазам платок.

— Но вода не спасла, а погубила ее детей. Мой брат утонул в реке. Моя сестра — в море. А теперь вода пенится у меня в груди, тянет в темную пучину…

Новый приступ булькающего чахоточного кашля, на сей раз продолжительный.

— Прошу вас, Данила Виллемович, — ласково сказала хозяйка, Анна Васильевна, подавая стакан воды.

Помимо способностей сверхъестественных Дэниел Юм обладал еще и поразительным талантом к языкам. В Париже он выступал на французском, в Вене на немецком, в Риме на итальянском, и по-русски говорил совершенно правильно, с легким, чарующим акцентом. Оно, впрочем, неудивительно. Прославленный ясновидец часто бывал в России и давно с нею сроднился. Его первая жена была русская. Когда она, сраженная злым роком, умерла молодой, Юм женился снова, и опять на русской барышне, которая не побоялась подвергнуть себя смертельной опасности. Его избраннице в Петербурге одни сочувствовали, другие завидовали.

Впрочем, на сеансах госпожа Юм никогда не присутствовала, это раздваивало бы внимание аудитории. Оно должно было концентрироваться только на выступающем.

Хозяин дома великий князь Константин Николаевич лукаво улыбался. Он отлично понимал тактику шотландца — тот разогревался, подготавливал себя и публику к предстоящему действу. Его высочество слушал взволнованный рассказ про родовое проклятье не в первый раз и смотрел не столько на оратора, сколько на гостей.

Их было немного, и все, что называется, штучные. Сеанс Дэниела Юма — угощение изысканное. Это ведь не какой-нибудь гастролер, выступающий за плату, а настоящий джентльмен, делающий избранному обществу любезность. Конечно, все сейчас увлекаются спиритизмом, столоверчением и оккультизмом, но такого, как Юм, в мире больше нет. Все знают, что великий медиум демонстрировал свое пугающее искусство и королеве Виктории, и французскому императору, и многим другим европейским монархам, решительно отказываясь от вознаграждения. Залучить к себе такую этуаль — удача даже для великого князя.

Попыхивая папиросой, Константин Николаевич поглядывал на взволнованные женские и хмурые мужские лица, думая, что каждый пол откликается на мистическое по-своему: женщин непонятное притягивает, мужчин настораживает. Неважно. Главное — никто не скучает.

Но тут на глаза великому князю попался Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Граф, собственно, не был в числе приглашенных, а явился по какому-то неотложному делу, умоляя выделить ему десять минут. Сейчас Евгений Николаевич сидел у стены, тоскливо морщась, и единственный из всех, кажется, совсем не слушал откровений Юма.

«Бедный Эжен так постарел, — подумал Константин Николаевич, — а ведь он моложе меня, ему едва за пятьдесят. Волосы седые, лицо в морщинах, и этот вечно страдающий вид».

Оратор теперь должен был перейти к следующей части спектакля — рассказать, как при помощи науки он развивал свой «второй слух», позволяющий внимать беззвучным голосам Оттуда. Это занимало примерно четверть часа. Пока публика поражается и всхлипывает, можно было поговорить с Эженом.

Тихо поднявшись, великий князь встал и попятился в тень, чтобы пройти вдоль стены к Воронцову.

Евгений Николаевич, томившийся нетерпением, заметил это движение и повернул голову.

«Как же Коко опустился, разжирел, обабился, — грустно подумал он, глядя на рыхлое лицо хозяина дома. На миг в памяти мелькнул тот, прежний Константин — полный энергии и молодой силы, весь устремленный в полет, в будущее. — Господи, что же со всеми нами стало…»

Эжен не любил бывать здесь, в особняке на Английском проспекте. Недавно перестроенный и оборудованный всеми новшествами техники: электрическим освещением, горячею водой, ватерклозетами — этот дом теперь сделался для великого князя постоянным жилищем. Он почти все время находился здесь, рядом со своей невенчанной супругой Кузнецовой и тремя детьми. Огромный, неуютный Мраморный дворец пустовал. С оставленной женой его высочество встречался только на обязательных придворных церемониях.

В Петербурге все к этому привыкли. В конце концов государь поселил фаворитку прямо в Зимнем дворце, да и третий брат, Николай Николаевич, тоже жил по-семейному с бывшей танцовщицей, а свою немку-жену сплавил за границу.

Кризис монархии происходит, когда мелкое, частное, себялюбивое берет верх над служением и долгом, размышлял Воронцов, идя навстречу великому князю. Большой человек должен жить большим миром, а не эскапироваться в мир маленький, стремясь к личному счастью. Плата за такое дезертирство — превращение орла в курицу.

Здесь Евгений Николаевич себя одернул. Коко по крайней мере счастлив в своем маленьком мире, а ты? В большом мире ни черта не добился, год за годом колотишься как рыба об лед, а лед становится только толще. Стоило ли ради этого переезжать из деревни? Там было хоть и не огромное, но ясное и осмысленное дело. Теперь та жизнь представлялась потерянным раем…

Ну а про свой маленький мир Эжен сейчас думать себе не позволил, чтоб не расклеиться перед важной беседой.

* * *

Константин Николаевич приложил палец к губам, кивнул в сторону двери.

Вышли в коридор.

— Что за срочное дело, дорогой Эжен? И скажите, как ваша семья?

Последний вопрос был задан участливо. Воронцов поблагодарил кивком, но ответил только на первый:

— Мне сказали, что завтра государь дает обед в честь приезда принца Гессенского и что вы будете в Зимнем.

— Увы. Семейный реюньон обещает мало приятного. Все будут как на иголках, особенно Саша. Объясняться с братом отставленной жены, да еще в таких печальных обстоятельствах… Саша с его душевной деликатностью подобных ситуаций не выносит. Тут и чувство вины, и раздражение, и неловкость перед нами — всё намешано.

Обсуждать душевную деликатность государя и его семейные проблемы в намерения Евгения Николаевича не входило. Дождавшись первой же короткой паузы, он сказал:

— Я по делу студента Никонова, которого послезавтра должны казнить. Он отказался подать прошение о помиловании, но государь все же может проявить великодушие и заменить приговор.

— Помилуйте, но этот Никонов при аресте оказал вооруженное сопротивление полиции.

— Однако никого не убил и не ранил. Выстрелил всего один раз и промазал. У него сильнейшая близорукость.

— Все равно. Государь на Государственном Совете сказал: «Всякий, кто осмелится хотя бы замахнуться на защитника закона, повинен смерти». А граф Толстой прибавил: «Собака, зарычавшая на хозяина, должна получить удар плеткой, чтоб остальная свора притихла». Я сразу понял, что министр заранее обработал Сашу.

— Общество — не свора собак, — стал объяснять Воронцов. — Кто-то, конечно, испугается. Даже многие. Но на десять «поджавших хвост» найдется один, а то и двое непугливых. И они радикализируются. Неужто вы не понимаете, что́ у нас происходит? Государство постоянно помогает революционерам привлекать в свои ряды самых смелых, самых неравнодушных из числа молодежи! Оно обезвреживает тех, кто и так не представляет опасности, и ожесточает самую гремучую часть общества — студентов. Вместо одного повешенного вы получите сто новых врагов. И маловероятно, что все они окажутся близорукими.

Он задохнулся. Потому что трудно, мучительно все время повторять одно и то же, когда не слышат, не понимают самых очевидных вещей!

Взял себя в руки, заговорил спокойнее:

— Ваше высочество, в свое время вы вызвали меня из деревни, сказавши, что стране необходимы добронамеренные посредники между государством и обществом, способные вести диалог в обе стороны. Именно так я свою работу и рассматриваю. Я не противник государства. Мне больно видеть, когда оно само себя разрушает. Умоляю вас, спасите этого юношу. Тут вопрос не только об одной человеческой жизни, хоть и это очень много. Объясните государю, что он может, что он обязан выступить в качестве высшей силы. Закон законом, но милосердие выше его! Являя милосердие, монарх демонстрирует не слабость, но силу! Я знаю, что его величество человек добрый. Семейный обед — не заседание Государственного Совета, там не будет этого беса Толстого. Поговорите с государем. Вот петиция от нашего съезда мировых судей. Вот проект указа о помиловании, уже приготовленный. Но пусть он подпишет прямо при вас, сразу же — иначе Толстой опять его одурманит злобой. Обещайте!

— Хорошо, попробую, — вздохнул Константин Николаевич, беря бумаги и оглядываясь на дверь. — Надеюсь, Саша будет не слишком раздражен беседой с шурином… Однако идемте, идемте. Сейчас уже начнется. Уверяю вас — вы увидите зрелище, которое поколеблет ваш материализм.

— Благодарю, но мне надобно ехать. Есть еще одно дело, которое я нынче непременно должен исполнить.

Великий князь мягко взял Воронцова за руку.

— Право, идемте. Не обижайте Анну Васильевну, вы с ней даже не поговорили. Условимся так: вы исполняете мою просьбу, а я вашу.

Сравнил жизнь человека и эту чепуху, раздраженно подумал Эжен. Но сказал себе: то, другое дело лучше исполнить глубокой ночью, а сейчас только десятый час.

— Хорошо, ваше высочество. Но вы дали слово.

Вернулись в гостиную.

* * *

Там уже все было готово для сеанса. Зала погрузилась в полумрак. На ослепительно белой скатерти горели две свечи, освещая поигрывающий бликами начищенный колокольчик. Все смотрели на него, как завороженные, не в силах отвести глаз. Лицо медиума маячило сверху расплывчатым светлым пятном.

Раздался чарующий звук губной гармоники — Юм выдувал какую-то диковинную, вкрадчивую мелодию.

— Это магический зов, слышный по ту сторону Великого Занавеса, — тихо сказал он минуту спустя. — Сочетание звуков, выявленное еще в глубокой древности и многократно проверенное. Духи откликаются на него не всегда. Лишь если присутствует некто, кому необходимо передать весть или предостережение. Сейчас мы поймем, слышат нас или нет. Смотрите на скатерть…

Долгое время ничего не происходило, лишь покачивался, но не звенел колокольчик, зажатый в руке медиума. Мерцание сияющей меди отражалось на крахмальной ткани едва заметными отсветами.

Вдруг дамы заахали, а мужчины заскрипели стульями. На скатерти надулся небольшой пузырь, сдвинулся, словно в поисках некоей точки. Замер. Снова раздались тягучие звуки гармоники, хотя Юм на ней не играл.

— Я слышу голос, — напряженно произнес шотландец. Он вдруг поднялся, нагнул голову в почтительном поклоне. — Ваше императорское величество…

По гостиной пронесся шепот:

— Кто, кто это?

— Царь Николай. Он хочет обратиться к своему сыну, — странно сдавленным голосом молвил Юм, поворачиваясь к хозяину. — Слушайте, слушайте!

Константин Николаевич заморгал под пенсне. На прежних сеансах медиум всегда был с зажмуренными глазами, но сейчас веки были открыты. На великого князя смотрели совершенно белые глаза — словно два яйца. Это было жутко.

Губы Юма не шевелились, но послышался сип. Вначале тихий, так что ни слова не разобрать. Потом громче, отчетливей.

— …несчастье, — услышал Константин. — Заклинаю тебя… Не ходи…

— Куда, батюшка? — вскричал великий князь.

— …Завтра… Во дворец… Не ходи… Чернота и мрак… Шешшение…Сессетельство… Прссстация…

Речь стала невнятной.

— Я не понимаю! — залепетал великий князь. — Не понимаю!

— Обещщай, обещщай… — снова донеслось членораздельное. — Покориссь отцовской воле…

— Отвечайте скорей! — воскликнул Юм. — Дух отдаляется!

— Да-да, обещаю! — воскликнул потрясенный Константин.

Он много лет увлекался спиритизмом, навидался всякого, но никогда еще не получал грозных предостережений из Иного Мира. И от кого!

Пузырь на скатерти сдулся. Юм обессиленно упал на стул. Гости молчали, пораженные увиденным и услышанным.

— Неужто вы в самом деле не поедете? — раздался голос Воронцова. — Вы дали слово!

У великого князя стеклышки болтались на шнурке, глаза растерянно щурились на свечи.

— Вы же слышали… Я обещал духу отца. Как я могу не повиноваться!

— Тоже еще Гамлет! — довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.

* * *

Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие — отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.

— Pute de merde de con! — бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки. Однако не забыл поблагодарить слугу. — Спасибо, голубчик… — И снова, уже в дверях: — Salaud! Connard!

Накатила ужасная усталость и еще одно, чрезвычайно неприятное чувство: ненависть к своим, к чудесным российским либералам. С их размашистыми речами и мелкими делами, с их народолюбием, в котором — только копни — одно себялюбие, со страстью распустить перья, но поджать хвост, а главное с их бессилием, бессилием, бессилием!

Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Духовный отец либерализма напугался тени.

Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы — хозяева, вы — собачья свора, вот вам плетка. А кому ее покажется мало, вот вам виселица».

Господи, как тяжко жить в России! С теми быть невозможно, с этими тошно, а бездействовать не позволяет стыд.

Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.

«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, — сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. — Я банкрот, никчемник, пустоцвет».

И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.

Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда — и помыслить страшно.

Он огляделся, увидел, что добрел до Коломны, и полубегом кинулся к Садовой, оживленной даже в самое позднее время.

Остановил извозчичьи сани, велел: «К Холерному кладбищу».

Про Россию больше не думал. Была забота понасущней.

* * *

За нехорошей Лиговкой, в совсем уж скверных трущобах, где полвека назад закопали холерных покойников, Воронцов велел ваньке дожидаться и оторвал половинку «митьки», пятирублевого кредитного билета с изображением Дмитрия Донского. Вторую посулил дать потом. (Этой уловке в свое время его научил тертый калач Питовранов.)

Следовало обогнуть церквушку, свернуть во двор кожевенных складов, и найти там в дальнем углу барак.

Дух от сырых кож был тошнотный, граф зажимал нос платком. Неприметную дверь полуподвала, к которой вели старые ступеньки, он обнаружил нескоро. Она казалась намертво вросшей в проем и к тому же запертой на большой ржавый замок. Однако инструкция предписывала постучать три раза, потом еще три и два.

Поколебавшись, Евгений Николаевич так и сделал.

С той стороны сразу раздался голос:

— Сево?

Граф вздохнул с облегчением. Отозвался, как было велено:

— Клиент.

Дверь открылась. Висячий замок оказался бутафорией.

Кто-то низкорослый (в полумраке лица было не разглядеть) пропустил посетителя в закуток с низким потолком. Запах тут был совсем другой, чем во дворе — сладкий и какой-то липкий.

Из коридора, покачиваясь, сочился сизоватый туман.

— Туда ходи, — подтолкнул Эжена привратник, или караульный, или то и другое.

Евгений Николаевич заглянул в длинный подвал, где на лавках лежали люди, окутанные дымом. Никто не разговаривал. Доносились только вздохи, тихие стоны, да что-то побулькивало, будто повсюду кипятили воду.

«Это инферно. Я в аду», — подумалось Воронцову.

— Лозись туда, — показал человек без лица на свободное место.

— Спасибо. Но я не за этим. Мне бы переговорить с господином Вусинем.

Он ждал вопросов, но вместо этого провожатый придвинулся ближе. Лицо у него имелось — неподвижное, скуластое, с узкими щелями глаз.

— Твоя зьди, — сказал китаец, ни о чем не спросив.

Евгений Николаевич отошел к стене, надвинул на лоб шляпу и поднял воротник. Вдруг представилось, что́ может случиться, если кто-то из опиоманов узнает председателя судейского съезда, человека в Петербурге известного. Или — еще хуже — если вдруг нагрянет полиция. Ладно собственная репутация, но каков выйдет подарок для катковской газетенки и для всей мракобесной клики. Скорей бы уж явился этот Вусинь.

Но тот заставил себя подождать, а когда наконец вышел — бокастый, неторопливый, щекастый, в черной шапочке и широченных штанах, — не поздоровался, не произнес ни единого слова, а просто уставился на графа.

Ужасно нервничая, Эжен сказал:

— Мне сообщил верный человек, что у вас можно купить снадобье под названием «Белый лотос»…

Хозяин вертепа пожевал толстые губы, осмотрел Воронцова с головы до ног. Произнес одно слово:

— Кто?

Евгений Николаевич назвал имя фармацевта, по секрету сообщившего ему о подпольном заведении. И протянул деньги:

— Цена мне известна. Вот, пятьдесят рублей.

— Сто, — сказал Вусинь.

— Как сто? Как сто? — заволновался Эжен. Столько у него с собой не было.

— Сто, — повторил толстяк и повернулся уйти.

— Погодите! Минуту…

Вынув из портмоне всё, что там было, Воронцов добавил еще и часы, подаренные коллегами на пятидесятилетие. Они, вероятно, стоили дорого, но это все равно. Снадобье необходимо было получить прямо сейчас, иначе предстоящая ночь будет пыткой.

Забрав деньги и часы, Вусинь ушел и опять очень долго отсутствовал.

Вынес склянку с мутной белесой жидкостью.

— Тли капля. Сетыле — много. Пять — калачун.

— Что? — не понял последнего слова граф.

Китаец провел большим пальцем себе по горлу.

Невообразимое

Александр Николаевич вошел в Малый Фельдмаршальский зал ровно в четверть седьмого, как было назначено. Увидел, что высокие белые двери, из которых должен появиться Сандрик, закрыты, и приподнял кустистую бровь. Стало быть, экипаж, везущий принца от вокзала, еще даже не выехал на набережную.

Подбежал бледный флигель-адъютант.

— Ваше величество, поезд задержался на одиннадцать минут. Только что прискакал нарочный. Прошу прощения, не успели предупредить. Карету гонят вскачь, но минут пять придется подождать.

В обычный день Александр Николаевич вспылил бы и сказал резкое, но сегодня он настроил себя на жертвенность, поэтому лишь укоризненно молвил:

— Я всегда требую точности и пунктуальности не из фанаберии. Не сахарный, могу и подождать. Но чего мы можем ждать от огромной России, если даже в царском дворце нет порядка?

Отвернулся от полковника, кажется, не верящего, что так легко отделался. Кивнул родственникам. На месте были все, кому надлежало, кроме Коко, который единственный иногда позволял себе опаздывать. Всегда был таков, с детства, за что покойный батюшка в педагогических целях ставил его под ружье, а однажды даже посадил на гауптвахту.

Зал только назывался «малым». Недавно в нем свободно разместилось каре лейб-гренадерской роты, двести двадцать богатырей. Нужно было проверить, как выглядит шеренга в новых летних мундирах, а день выдался морозный. Батюшка, тот на это не посмотрел бы, выстроил бы гвардейцев на плацу, но Александр Николаевич солдат жалел.

Двери наконец задвигались, бесшумно раскрылись на идеально смазанных петлях. Флигель-адъютант с облегчением шепнул:

— Поднимается.

— Да что вы говорите? — саркастически буркнул император.

Он чувствовал себя как перед встречей с дантистом. Предстояла весьма мучительная процедура. После торжественного обеда, во время которого все будут говорить не о том, о чем думают, конечно же, придется вести Сандрика к Мари, присутствовать при душераздирающей сцене. Императрица вернулась из Канн совсем плохая, не встает с постели, ее спальня переоборудована в больничную палату. Сандрик приехал повидаться с сестрой в последний раз — она сама об этом попросила.

«В который раз она устраивает «последнее прощание», в третий? — раздраженно подумал Александр Николаевич. — То с сыновьями, то с дочерьми. Теперь вот придумала вызвать из Германии брата. Вспомнила, как дружны мы с ним были, когда Сандрик служил в Петербурге. Еле дышит своими чахоточными легкими, а всё на что-то надеется!»

Мысль была жестокая, недостойная. Александру Николаевичу сделалось стыдно. Но ведь она сама, сама во всем виновата! Куда делась та очаровательная, непосредственная Мари, в которую он когда-то влюбился? Впервые увидел ее четырнадцатилетней девочкой, которая с любопытством выглядывала из-за спины взрослых родственников и обрывала с ветки виноград, уверенная, что на нее никто не смотрит. Она сама была, как налитая соком янтарная виноградина.

Но после того, как умер старший сын Коля, ее любимец, виноградина высохла, превратилась в сморщенный изюм. Невозможно жить с мумией. Чувствуешь себя похороненным в саркофаге. Всё слезы, молитвы, нюхательные соли. Долг жены императора — поддерживать супруга в его многотрудном служении, а не подрывать его силы демонстрацией материнского горя! Но разве кто-нибудь это понимает? Никто. Все только осуждают. За обедом сын Саша будет кидать тяжелые взгляды. А потом, после неизбежных рыданий у скорбного ложа еще предстоит тягостный тет-а-тет с Сандриком…

Раздался стук множества каблуков. В двери стремительно вошел шурин, всё такой же подтянутый, моложавый, красивый, разве что полысевший, но это лишь придавало лбу благородную высоту. Позади следовала свита.

Император приветливо улыбнулся, но увидел, что лицо принца холодно, и с тоскою подумал: как же вы все меня истерзали. Господи, случилось бы сейчас что-нибудь — землетрясение, гром небесный, пожар, что угодно, только бы избежать этой муки.

И Господь внял молению Своего помазанника, ниспослал и гром, и землетрясение, и пожар.

Едва царь повернулся лицом к раскрытым дверям Желтой столовой и гостеприимным жестом показал на накрытый стол, раздался грохот такой оглушительности, что на несколько секунд все и в самом деле оглохли. Александр не поверил глазам: впереди вздулся узорчатый паркет, прямо на серебро и фарфор стола беззвучно устремилась гигантская хрустальная люстра, но самого падения и разлета осколков царь уже не увидел, потому что всё погрузилось во тьму. Длилась она, однако, недолго. Там и сям взметнулись языки веселого пламени — желтые и голубые. Это пылал разлившийся из рожков газ.

Александра Николаевича ударил по эполету упавший с потолка кусок штукатурки. Из выбитых окон задуло холодным февральским ветром. В оцепеневшем мозгу мелькнула нелепая мысль: «В Зимнем дворце зима».

* * *

Дмитрий Андреевич стоял прямо под форточкой, хватая морозный воздух открытым ртом. Его сиятельство всю жизнь мучился астмой, которая особенно давала себя знать в конце дня, от усталости. Обер-прокурор никогда не уходил из присутствия ранее восьми-девяти часов вечера. Он жил службой. Другой жизни у графа Толстого не было.

— Кто там еще остался? — спросил он, потирая набрякшие подглазья.

— Епископ Пермский и архимандрит Печерский, — ответил Воронин.

Он разглядывал отражение лампы в стекле. Обер-прокурор никогда не смотрел собеседнику в глаза и терпеть не мог, когда пялятся на него.

По Литейному мимо нарышкинского дворца, где находился кабинет главы Священного Синода, катили сани с цветными лампиончиками, кареты с фонарями.

— Через десять минут запустить архимандрита Виталия. Иосаф пусть помаринуется, — сказал Толстой и хлебнул чаю из большой фарфоровой чашки.

Он всегда подолгу держал посетителей в приемной, даже иерархов. Причем высокопреосвященных еще дольше, чем преосвященных или преподобных. Чтоб поучить христианскому смирению. И напомнить: это вы, отче, у себя в епархии великая фигура, а здесь вы лицо, подотчетное высшей власти — государству.

Граф занимал в правительстве и еще одну значительную должность, министра просвещения, соединяя в своих руках попечение не только о душах, но и об умах подданных. Воронин состоял чиновником особых поручений по обоим ведомствам: в понедельник, вторник и среду ездил на службу в Синод, по четвергам и пятницам — в министерство. Сегодня был вторник, 5 февраля.

Дмитрий Андреевич всегда вызывал к себе помощника, когда устраивал короткие перерывы для чаепития. Наверное, этому застегнутому на все пуговицы человеку больше не с кем было поделиться мыслями. Воронин ценил эти интермедии, потому что ум у графа был остр, а суждения нетривиальны. Толстой когда-то окончил Царскосельский лицей с золотой медалью, опубликовал на французском «Историю католицизма в России» и, считаясь у либералов законченным мракобесом, дал бы любому из них сто очков вперед по части эрудиции.

— Давно хочу тебя спросить, — сказал Виктор Аполлонович, тоже отпивая чаю. — Отчего ты проводишь в Синоде три дня в неделю, а в министерстве только два? Ведь по просвещению забот много больше.

Наедине они были на «ты», потому что знали друг друга с молодости, по службе в Морском министерстве. Правда, Дмитрий Андреевич в фаворе у великого князя Константина продержался недолго. Он уже тогда был противником неосторожного прогрессизма.

— Потому что церковь важнее школ и университетов, — ответил начальник. — Народ должно контролировать по трем направлениям. Телами управляет министерство внутренних дел, это самое простое. Формированием умов — министерство просвещения. Но главное — владеть душами, и это по части церкви.

— Потому что большинство людей ума не имеют, а душа есть у каждого? — усмехнулся Воронин.

— И потому что даже умный человек в минуту трудного решения послушается сердца, — серьезно молвил Толстой. — Сей закон хорошо понимает католическая церковь, но для России ее опыт негож. Папа поставил себя над монархами. У нас же наоборот: царь должен быть над церковными иерархами. Что я им каждодневно и демонстрирую.

Он кивнул в сторону приемной.

— Формула счастья для русского человека такова: довольство своим местом в жизни, уважение к власти и вера в посмертное воздаяние за неизбежные земные несправедливости.

— Труднее всего обеспечить первое. Уважение к власти, допустим, привьет полицейский урядник. Верить в рай научит поп. Но кто ж будет доволен бедностью и скромностью своего положения?

— А вот этим и должно заниматься просвещение. Давать каждому сословию те знания, которые человеку жить помогают, а не мешают. Излишнее знание порождает неудовлетворенность, зависть, несбыточные мечты. Из этого компоста произрастает революция.

— Какое же знание, к примеру, ты полагал бы излишним и вредным для себя? — с улыбкой поинтересовался Вика.

Граф ответил в тон, шутливо:

— Ну, к примеру, я не желал бы знать, какими эпитетами ты меня мысленно награждаешь, когда чем-то недоволен. Это испортило бы наши служебные отношения. Если же говорить серьезно, я решительно не желаю знать, что день грядущий мне готовит. Пускай этим знанием владеет Господь Бог.

Воронин уже в который раз подумал, что решение не ехать с Шуваловым в Англию, а перейти в подчинение к Толстому, в Священный, прости Господи, Синод было исключительно верным.

Сомнения тогда разрешила мудрая жена. Она сказала: «Не место красит человека, а человек место. В правительстве остается один дельный консерватор, а значит, его аппаратный вес теперь возрастет». Так и вышло.

В качестве главы «державной» партии Дмитрий Андреевич оказался прочнее Шувалова. Тот увлекался и делал ошибки. Этот упрям, но маневрен. Не железный топор, а гибкая сталь. Контроль над умами и душами Толстой взял на себя, а «тела» контролировал через верного соратника Дрентельна, начальника Третьего отделения и Жандармского корпуса. Либералы ярились, ненавидели обер-прокурора лютой ненавистью, но он стоял несокрушимой скалой — не сдвинешь.

Граф поперхал, проверяя, успокоились ли бронхи.

— Будешь выходить — шепни секретарю про архимандрита и епископа.

Он протянул руку закрыть форточку, и та вдруг сама качнулась ему навстречу. Снаружи донесся гулкий раскат.

— Гроза? В начале февраля? Странно, — рассеянно пробормотал Толстой. Явления природы его занимали мало. — Я сегодня буду сидеть самое меньшее до десяти. Тебе незачем. Закончишь — отправляйся домой. Поклон Корнелии Львовне.

Час спустя, готовясь уходить, Виктор Аполлонович все же заглянул к графу. Нужно было уточнить расписание завтрашних дел.

И тут произошло нечто небывалое. Дверь распахнулась без стука, и вбежал секретарь, от которого подобной вольности ожидать никак не приходилось. Он открыл рот, но не успел ничего сказать, потому что был отодвинут синемундирной рукой с позументом.

Жандармский офицер с аксельбантами, личный адъютант Дрентельна, прохрипел срывающимся голосом:

— Ваше превосходительство, я от Александра Романовича. Взрыв в Зимнем дворце. Множество убитых и раненых.

Граф вскочил, опрокинув тяжелый дубовый стул. Надменное, всегда непроницаемое лицо перекосилось от ужаса. Воронин и не думал, что оно способно на такую мимику. Впрочем, у Виктора Аполлоновича у самого подкосились ноги, так что пришлось опереться о край стола.

— Что государь?! — тонким, не своим голосом закричал обер-прокурор. — Жив или…

— Слава богу, — отвечал жандарм.

— Ранен?

— Цел.

Тогда Толстой перекрестился, чего на памяти Воронина тоже никогда не случалось. Заведуя духовным министерством, граф не был религиозен. Считал веру делом сугубо государственным.

— Бомба?

— Выясняем. Вероятнее всего взорвался газ.

— Ваш патрон, конечно, уже во дворце? — всегдашним, спокойным голосом спросил обер-прокурор.

— Так точно. Отправил меня за вами.

Воронин тряхнул головой, отгоняя страшное видение взорванного самодержца, и тоже взял себя в руки.

— Прикажу подать карету. Я с вами в Зимний, ваше превосходительство?

Толстой поднял стул, выровнял. Он любил симметрию.

— Карету не нужно, и во дворец мы не поедем. Там сейчас суматоха, крик, бегают пожарные. Мы отправимся в Третье отделение. Все донесения будут поступать туда.

* * *

До места, где Воронин проработал много лет, прежде чем в семьдесят четвертом перевелся на новую службу, было всего десять минут пешего ходу, и граф сказал, что карета не понадобится.

Адъютант Дрентельна заволновался.

— Ваше сиятельство, а если взрыв произошел не от газа? Если это была мина, дело рук террористов? Как хотите, но я не могу допустить, чтобы в такой день вы расхаживали по темным улицам, еще и без охраны! Революционеры вас ненавидят.

— Если это газ, при чем тут революционеры? Если же мина, тем более опасаться нечего. Господам террористам сейчас не до собаки, когда они уверены, что подорвали ее хозяина.

Воронин вздохнул. Дмитрий Андреевич был завзятый собачник, и четвероногие друзья человека служили ему постоянным источником метафор. Это было немного утомительно. Своего чиновника особых поручений граф, например, именовал «пойнтером» — за отменное чутье, а генерала Дрентельна — «мастифом». Подразумевалось, что это комплименты.

— Идите чуть позади и глядите в оба. Безопасность его превосходительства на вашей ответственности, — сказал Вика полковнику, который сразу преисполнился важностью миссии и больше не докучал. «Вцепился зубами в косточку», — подумал Воронин и поморщился. Дурной пример заразителен.

По дороге к Цепному мосту не разговаривали — смотрели по сторонам. Слишком уж необычно выглядела улица. На тротуарах было много людей. Они шумно переговаривались, размахивали руками, какая-то дама громко, истерично плакала. Все двигались в сторону Дворцовой площади. В обрывках доносившихся разговоров то и дело слышалось слово «бомбисты», все поминали Господа и, конечно, звучало страшное сочетание «Народная воля». После прошлогодних покушений на государя название подпольной партии знала вся Россия.

Штаб жандармского корпуса и вовсе напоминал улей. Во всех окнах яркий свет, дверь посекундно хлопает, военные и статские вбегают, выбегают, будто сотрудники вдруг разучились ходить нормальным шагом.

Появлению обер-прокурора никто не удивился. Он был здесь частым гостем и даже больше, чем гостем. Все знали, что Дрентельн назначен по протекции Толстого и во всем его слушается. Многие помнили и Воронина, почтительно здоровались с бывшим сослуживцем.

— Я буду в кабинете Александра Романовича, — сказал граф дежурному. — Все донесения ко мне. И чаю пусть принесут. С молоком.

— А мне предоставьте все агентурные донесения по городу за последнюю неделю, — попросил Воронин.

Он устроился в углу кабинета, на диване, чтобы узнавать новости, но не просто сидел: просматривал папки с рапортами филеров. Пускай бегающие бегают, а думающие будут думать.

Ночь обещала быть длинной.

Из дворца все время поступали сообщения. Картина невообразимого события понемногу прояснялась.

Взрыв произошел не из-за воспламенения газа. Обнаружены частицы динамита и нитроглицерина — точно такой же состав взрывчатки, как при прошлогоднем подрыве царского поезда. Значит, террористы, и не какие-нибудь, а те самые — из «Народной воли». Заряд был заложен в цокольном этаже, прямо под Желтой столовой, но двумя уровнями ниже. Государя, наследника и остальных членов августейшего семейства спасли два обстоятельства. Во-первых, перекрытия и своды оказались прочнее, чем рассчитывали заговорщики. Солдаты гвардейского караула, находившиеся на первом этаже, все убиты или покалечены: 9 покойников, 58 раненых. В столовой же лишь вздулся пол и рухнула люстра. Ее осколки наверняка иссекли бы сидящих за столом, а может и убили бы, но по милости Божьей поезд принца Гессенского задержался в дороге, и государев шурин немного опоздал. В момент взрыва столовая была пуста.

Затем выяснилось точное место взрыва и появились подозреваемые. Мина сдетонировала в помещении, отведенном для хранения рабочих инструментов — в той части дворца шел ремонт. По-видимому, кто-то из мастеровых был подкуплен или распропагандирован революционерами.

Последнюю весть графу Толстому и его помощнику сообщил сам Дрентельн, вернувшийся в свой кабинет уже на рассвете.

Шеф жандармов и начальник Третьего отделения был так же сер лицом, как просачивавшийся в окна тусклый свет. Всегда шумный, преисполненный кипучей энергии генерал был совершенно раздавлен случившимся. Взрыв в царском дворце был чудовищным провалом в его главной работе — обережении государевой безопасности.

Рассказывая подробности трагедии, он хватался за седые виски, возносил хвалы Господу, матерно ругал злодеев, каялся в упущениях и ошибках. Обер-прокурор для Дрентельна был отец и покровитель, который и спасет, и защитит.

Александр Романович был исправный служака и человек прямой, без второго дна, без страсти к закулисным маневрам, столь обычной для лиц, занимающих такую непростую должность. За это Толстой его и выбрал — от более хитроумного субъекта можно было на каком-нибудь вираже получить удар в спину. Однако прямота имела свои недостатки. Работа начальника тайной полиции предполагает тонкость и использование прецизионных инструментов. Дрентельн же рубил наотмашь, приводя в ужас и негодование так называемое общество. Про генерала даже сочинили стихотворение, в котором он инструктировал своих подчиненных:

Если где сопротивленье —

В зубы бей без рассужденья,

Сам, мол, Дрентельн-генерал

Отвечает за скандал!

В прошлом году на шефа жандармов было покушение. Он ехал в карете, и прямо в центре города, средь бела дня, в генерала стрелял какой-то всадник. Не попал, лишь порезало щеку осколками стекла. Дрентельн велел догнать мерзавца, но тот спрыгнул с лошади и ушел дворами. Заметили, что он прихрамывает. В ту же ночь по приказу взбешенного генерала в Петербурге были арестованы все хромые, которыми назавтра переполнилась Петропавловская крепость. Покушавшегося среди них, разумеется, не обнаружилось. Таков был бравый Александр Романович.

В одном месте его сбивчивого рассказа Воронин вскинулся.

— То есть как? — недоверчиво переспросил он. — Две недели назад ваши люди при обыске на подозрительной квартире нашли план Зимнего дворца?

— Да. И, представьте себе, именно Желтая столовая там была помечена крестиком.

— И вас это не насторожило?

— Помилуйте, могло ли мне прийти в голову, что затевается взрыв в Зимнем дворце? На квартире было взято множество разных бумаг загадочного содержания. Они до сих пор в расшифровке.

— Об этом никому больше говорить не следует, — сказал Толстой. — Все равно тут ничего уже не поправишь. Вы лучше скажите, почему отсутствовал великий князь Константин Николаевич?

— Не могу знать, — растерялся Дрентельн. — Это важно?

— Здесь всё важно.

— Сейчас выясню.

Генерал вышел в приемную, а Воронин вдруг кинулся вновь перебирать уже просмотренные папки с донесениями секретных агентов.

— Вообрази ситуацию, — покачал головой обер-прокурор. — Государь и его старшие сыновья погибают, а попрыгун Константин уцелел. Престол достается одиннадцатилетнему Николаю. И Россия получает в фактические правители его старшего дядю, милейшего Константина Николаевича… В разгар конфронтации с Британской империей, когда нам необходима стальная твердость, у кормила державы встал бы либеральный слюнтяй. Бр-р-р, помыслить страшно. Что ты лоб хмуришь?

Виктор Аполлонович нашел то, что искал.

— Вот. Донесение агента по кличке «Камердинер», приставленного к известному особняку на Английском проспекте, восемнадцать.

— Дом Кузнецовой?

— Да. Вчера вечером там был сеанс Юма — того самого, спирита.

— Ну и что? Известно, что великий князь увлекается столоверчением и прочей чепухой.

— Ты слушай! Британец вызвал дух царя Николая Незабвенного, и тот воспретил сыну идти в Зимний дворец…

Вернулся Дрентельн.

— Я про-теле-фонировал во дворец, — сказал он, щеголевато выговаривая трудное слово. Между Третьим отделением и императорской резиденцией совсем недавно была проведена линия новейшей связи, чем генерал очень гордился. — Прямо перед приемом от Константина Николаевича сообщили, что его высочеству нездоровится.

Обер-прокурор и чиновник особых поручений переглянулись.

— Это может изменить всю картину, — медленно произнес Воронин. — Британский подданный откуда-то знал об опасности, но предупредил только Константина? Что если в этом деле британский след? Методы слуг королевы Виктории известны. Когда на карту много поставлено, они не чистоплюйничают. Вспомните убийство Грибоедова. Какова комбинация: взять верх в Азии, выведя в правители России удобную им фигуру.

— Какие британцы? При чем тут британцы? — забеспокоился Дрентельн. — Есть обстоятельства, которыми я должен озаботиться при расследовании?

— Нет, вы сосредоточьтесь на «Народной воле», — сказал ему граф. — А британской версией мы поручим заняться господину Воронину. Вы ведь не забыли навыки прежней службы, Виктор Аполлонович? О, ежели бы ваше предположение подтвердилось… Это было бы совсем, совсем иное дело…

Вика повернулся к генералу.

— Александр Романович, служит ли у вас старший филер Водяной, то есть Трофим Водянов?

— Как же. Отменный сотрудник.

— Не могли бы вы предоставить его в мое распоряжение?

Дрентельн жалобно поглядел на графа.

— Все мои силы брошены на поиски народовольцев. Вы же знаете, как я ограничен в средствах. Каждый толковый человек на вес золота!

— Сделайте, как просит действительный статский советник, — веско молвил Толстой. — И вообще обеспечьте ему все условия для работы. Мы с вами, генерал, теперь поедем к государю. Первое потрясение у него, я полагаю, прошло. Нужно сообщить ему о второй линии расследования и составить план дальнейших действий. Виктор Аполлонович, вы оставайтесь здесь и ни на что другое не отвлекайтесь. Немедленно сообщайте мне о каждом вашем шаге.

Не шарлатан

Агент Водянов был лучшим из лучших, еще дубельтовской выучки. Кого только не выслеживал — и шпионов в Крымскую войну, и «стилетников» во время польского восстания, и нигилистов, и пропагандистов, и террористов. Кличку «Водяной» он получил не только по фамилии. Он сам был словно вода — тихий, текучий, без вкуса, цвета и запаха. На обманчиво мягком, подоплывшем лице взгляд не задерживался, что делало Водяного почти невидимкой. Он еще и виртуозно мимикрировал. Ведя «объект», по нескольку раз менял обличье. Мог изобразить хоть приказчика, хоть мастерового, хоть нищего, даже беременную бабу. Семьи у Трофима никогда не было, он жил только азартом своей псиной службы. Даже водкой не утешался — огромная редкость среди филеров, людей нервной работы. Ему б образование — вышел бы в большие люди. В свое время Вика предлагал нанять ценному сотруднику учителя, для подготовки к экзамену на классный чин, обещал заплатить за обучение своими деньгами. Водяной отказался. Не желаю, сказал, за столом штаны просиживать, я улицу люблю.

Надежному человеку Воронин доверил слежку за Дэниелом Юмом. Сам же занялся изучением переписки всех петербургских британцев, подозреваемых в шпионской деятельности. Их корреспонденция исправно перлюстрировалась. Письма копировались на специальном гектографе, разработанном секретной частью, и подшивались в папки.

Работа была кропотливая, требующая наблюдательности, сметливости и аналитических способностей. Зацепка или след могли обнаружиться в детали, крючке на полях, двусмысленном обороте.

Еще, разумеется, требовалось хорошее знание английского. Этим языком Вика, увы, не владел, поэтому мобилизовал в помощь семью — жену и сына-студента.

Трудились в небольшом кабинетике Третьего отделения, слаженно. Восемнадцатилетний Костя, ученик выпускного класса гимназии, просматривал бумаги первым, отмечая красным карандашом всё мало-мальски подозрительное. Виктор Аполлонович своим мальчиком очень гордился. Умненький, честолюбивый, не холодный — о нет, но умеющий держать себя в руках. Далеко пойдет.

Корнелия Львовна брала отобранные письма для более внимательного изучения. Нужное несла мужу — показать и перевести. Потом они вдвоем обсуждали, след это или не след.

Интересного находилось немало, но ничего, что позволило бы перекинуть мостик к революционному подполью или какому-нибудь тайному заговору.

Жена Воронина к пятидесятилетнему возрасту достигла полного расцвета своих дарований, щедрых и от природы. Умнее женщины Вика в своей жизни не встречал и сомневался, что такие где-нибудь существуют.

Она сразу же сказала:

— Уверена, что никакой связи между британским правительством и террористами не существует. Это было бы чересчур даже для английского шпионажа. Единственная теоретическая возможность — авантюрные действия какого-нибудь чрезмерно честолюбивого агента. Но нам будет довольно и этого. Вероятней всего, мы ничего не найдем и потратим время впустую. Ничего, не жалко. Зато если действительный статский советник Воронин обнаружит какой-нибудь, любой английский след в попытке цареубийства — это произведет переворот в мировой политике. И поднимет означенного д.с.с. Воронина на высоту, какой он еще не достигал. Будем работать днем и ночью. Безотлучно.

Так и сделали. За едой посылали в ближайшую кухмистерскую. Спали на жестком клеенчатом диване, по очереди. Просыпаясь, Виктор Аполлонович каждый раз видел одну и ту же картину: два дорогих лица, склонившиеся над бумагами. С улыбкой думал: идиллическое семейство — и включался в работу.

Судя по газетам, которые Воронин брал в секретарской, смятение царило и в обществе. На второй день поднялась суматоха: всё Третье отделение изучало прокламацию, которую расклеила и разбросала по городу подпольная организация.

В документе поразительной наглости и дерзости говорилось:

«По постановлению Исполнительного Комитета 5 февраля в 6 часов 22 минуты вечера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя посредством взрыва в Зимнем дворце. Заряд был рассчитан верно, но царь опоздал на этот раз к обеду на полчаса и взрыв застал его на пути в столовую. Таким образом, к несчастию родины, царь уцелел. С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя — такие трагические столкновения неизбежны.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тиранским и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу».

Страшнее всего был тон уверенности в своей правоте и силе. Здание империи шаталось и трещало.

…На третий день воронинского затворничества, вечером, заехал граф Толстой — узнать, нет ли хоть каких-то новостей. Они были очень, очень нужны.

— Государь совершенно растерян, на него со всех сторон давят, — рассказал обер-прокурор. Судя по воспаленному цвету глаз, он, в отличие от Вики, не спал даже урывками. — Подлая змея Милютин нашептывает: «Смотрите, жесткие меры ничего не дают. Это в дикие старинные времена безумие лечили смирительными рубахами, а нынче наукой установлено, что воспаленный ум нуждается прежде всего в успокоении». Я ему: «А ваши игры в открытый и свободный суд привели к оправданию террористки Засулич. После этой пощечины по лицу государства множество мальчишек и девчонок тоже захотели прославиться и рванулись в революцию!». Он в ответ пускается в демагогию: это-де произошло не из-за оправдания Засулич, а из-за репрессий и виселиц. Александр слушает и начинает колебаться. То поддакивает мне: «Да, нужно больше твердости, выжигать гниль каленым железом!». То склоняется на сторону Милютина: «А может быть, в самом деле дать конституцию, и все успокоятся?»

— Даже так? — простонал Вика. — Воистину: егда хочет показнити, отнимает ум.

— Я там один и совершенно измучен, — жаловался граф. — Дрентельн не в счет, он делает только хуже. Все-таки глупость — это порок.

— А наследник? Неужто и он сделался либералом?

— Нет, но кто слушает его косноязычное бубуканье? К тому же еще эта его злосчастная вражда с Долгорукой. Государь чуть не рычит на сына… В общем, всё скверно.

И уехал, оставив Виктора Аполлоновича в смятении.

Весь последний год государство вертелось в зловещем водовороте, всё быстрее затягиваясь в воронку, откуда не будет возврата.

В апреле террорист подстерег государя на прогулке, каким-то чудом сумел приблизиться и выстрелил в помазанника Божия четыре раза. Александр уцелел только потому, что проявил удивительную при неважном здоровье и пожилых летах прыть — кинулся наутек, зигзагами. Но какова картина! Слава господу, что было не так много свидетелей этого позора.

А два с половиной месяца назад народовольцы подорвали динамитом состав, на котором августейшая семья должна была возвращаться по железной дороге из Крыма. По счастью, из-за неисправности паровоза царский поезд на последней дистанции поменялся местами со свитским, который и полетел под откос. И теперь вот это — взорвана святая святых самодержавия, главный императорский дворец…

Страшно вообразить, что творится сейчас в темных головах непросвещенного российского населения, какая скрипучая там происходит работа. Ежели сыскались люди, не испугавшиеся пустить на воздух дом самого царя, то, может, и нам этакого владыку бояться нечего?

Государство, не внушающее подданным страха, разваливается. Как семья, в которой малые дети перестают страшиться отца.

Но через полчаса после удручающей беседы с начальником, когда Вика еще не закончил делиться с женой вышеприведенными горькими мыслями, нарочный доставил записку от Водяного, и Воронин сразу позабыл о своих страхах.

«Объект в доме 38 по Английской набережной, — было накалякано на бумажке отвратительным почерком. — Похоже, будет интересное. Приезжайте».

Заглянув в адресную книгу, Виктор Аполлонович увидел, что тридцать восьмой номер арендован представителем пароходства «Норзерн стимшип» мистером Скоттом — и пришел в волнение. Это был отставной офицер британского флота, его имя несколько раз встречалось в письмах военного агента.

* * *

Четверть часа спустя чиновник особых поручений уже был в подворотне соседнего дома номер сорок, где, по словам нарочного, «обустроились Трофим Игнатыч».

Обустроился Водяной недурно. Он изображал сбитенщика. От холода укрывался тулупом, попивал горячий пряный напиток. По вечернему времени и неласковой погоде прохожие на набережной отсутствовали, и удивляться этой странной торговле было некому.

Воронин вышел из экипажа за квартал, прошел мимо тридцать восьмого номера, но ничего особенного не заметил. В окнах первого этажа с левой стороны от подъезда за плотно сдвинутыми шторами угадывался неяркий свет, но и только. На тротуаре перед входом не было ни души.

— Юм там? — спросил действительный статский советник.

— Так точно. Прибыл час назад в сопровождении двух помощников. Я их вел от самого дома. Потом стали приезжать люди. Каждый стучит вот таким манером. — Агент показал: три раза и два. — Им открывают, но впускают не сразу. Сначала которые пожаловали говорят секретное слово, потом рука из щели протягивает маску. Человек ее надевает и только тогда заходит.

Воронин перебил:

— Первый вопрос. Что за публика?

— Самая что ни на есть чистая. Дамы и господа. Пешком прибывает мало кто, всё больше на каретах, самолучшего фасону.

— Второй вопрос. Почем вы знаете, что они говорят секретное слово, а не просто здороваются или называют свое имя?

Лицо Водяного еле угадывалось в сумраке, но по голосу было понятно, что филер улыбнулся:

— Знаю. И даже знаю какое. У меня, ваше превосходительство, тут в коробе аккурат для подобной оказии серая ветошка припрятана. Я ею накрылся, к стене прижался и мышкой, мышкой. Скукожился сбоку от крылечка, не шелохнусь. Навроде сугроба. Меня в темноте и не видно. Посидел, послушал. Все они говорят одно и то же: «Анвитэ». Не знаю, что значит. Потом суют четвертную, а взамен получают маску.

— Так это спиритический сеанс, — разочаровался Воронин. — «Анвитэ» значит «приглашенный».

— За двадцать за пять рублей? — хмыкнул Водяной. — Виданное ли дело? Мой помощник, двенадцать лет службы, столько в месяц получает.

— У богатых свои причуды. Странно другое. Юм плату за выступления не берет. И зачем конспирация непонятно.

Виктору Аполлоновичу пришло в голову, не сбор ли это средств на некие противозаконные цели? Доподлинно известно, что либеральные свободолюбцы, на словах осуждая террор, тайком устраивают складчину в пользу революционеров. Если окажется, что в этом участвуют Юм и мистер Скотт, появится еще одно доказательство британского заговора.

Трофим словно подслушал мысли.

— Дело нечистое, ваше превосходительство. Надобно посмотреть-послушать, что там у них затеяно.

— А как мы это сделаем?

Агент зачем-то стал расстегивать пуговицы.

— Покуда вы ехали, я переоделся в приличное. У меня в чудо-коробе и такое имеется.

Он распахнул тулуп. В сумраке забелели воротнички рубашки, расчерченной пополам галстуком.

— Вы мне только четвертную выдайте. Скажу заветное слово, одену масочку, сяду в уголочке… Там уже двадцать девять персон, я буду тридцатая.

— Ты, Трофим Игнатович, золото, — прочувствованно сказал Вика, зная, что неказенное обращение на «ты» Водяному будет лестно. Такие люди стараются не для платы, а для уважения. — Но одного тебя я туда не пущу. Мало ли. Вместе пойдем.

Ему пришло в голову еще одно соображение. Все эти дни — известно из донесений Водяного — Юм ни с кем не встречался. Сидел, как сыч, дома, словно затаился. Выступление, где вся публика в масках, — отличное прикрытие для конспиративной встречи. Нужно видеть, кто будет подходить к медиуму, и потом установить личности.

— Даже не думайте, Виктор Аполлоныч, — перешел на неформальный тон и филер. — А если у них там шабаш какой? Да раскусят? Я привычный, я если что и в окошко сигану.

— Ну и я за тобой, — весело молвил Вика. Его потряхивало от азарта. Вдруг некстати вспомнилось, как сидел в Стрельненском парке на ветке дуба, собирался поворачивать историю туда, куда ее поворачивать не следует. — Скидывай свое рубище. Идем.

* * *

Затруднений при входе не возникло. Вика шепнул «анвитэ», ему ответили «бьенвеню». Протянул две кредитки — получил две черные шелковые маски. Надели, вошли.

Впустивший их человек (он тоже был с закрытым лицом) тихо сказал по-русски, но с акцентом: «Туда пожалуйте», и показал налево.

В довольно просторном салоне подрагивал голубоватый свет газовых ламп, укрученных до самого слабого уровня. Полукругом стояли кресла и стулья. Все уже расселись и выжидательно смотрели на стол, где горела единственная свеча. В прорезях масок влажно поблескивали глаза. Отовсюду доносилось перешептывание.

Чиновник и филер сели не рядом, а первый позади второго.

Справа от Воронина скрипел креслом дородный господин, у которого из-под маски торчала борода.

— Извините, — тихо сказал он, когда Вика покосился на неприятный звук. — Ужасно волнуюсь. Хочу проверить, не привиделось ли мне это.

— Что «это»?

— А, так вы в первый раз? Тогда готовьтесь к потрясению.

На этом разговор прервался.

Сосед приложил палец к маске.

— Шшш. Начинается.

Наклонив голову, так что длинные рыжие волосы почти полностью закрывали лицо, к столу стремительно приблизился тощий человек в элегантном фраке — должно быть, Юм.

Не поздоровавшись, безо всяких предисловий сказал напряженным голосом:

— Устанавливаю связь. Всех прошу молчать, не шевелиться. Ничто не должно мешать трансляции. Смотрите на мою руку. Канал откроется через нее. Помогайте мне энергией своего взгляда. Старайтесь не мигать.

В левой руке, поднятой к потолку, ничего не было. В правой поблескивала губная гармошка. Газ погас, горела только свеча на столе.

Раздалась тихая мелодия. Вика не поверил глазам — растопыренные пальцы спирита начали сами собой светиться. Потом от их кончиков посыпались мелкие искры, словно от бенгальского огня.

— Ой, — отрывисто произнес женский голос в зале.

«Занятный фокус», — подумал Воронин. Отвести взгляд от мерцающей руки было невозможно. Зрелище завораживало. По шее побежали мурашки. Странно одеревенела шея. Виктор Аполлонович хотел посмотреть на нервного соседа — тот расскрипелся не на шутку — и не смог повернуть головы.

А потом началось то, что быть фокусом никак не могло. Юм поплыл вверх — туда, куда указывала простертая искрящаяся рука. Приподнялся над полом — может быть, на аршин или на полсажени, — покачался в воздухе, застыл.

— Господи Исусе, пресвятый Боже, — громко забормотал Водяной. Он размашисто крестился.

Впрочем, Вика на агента посмотреть не мог — только на вытянутую фигуру медиума, озаренную сверху брызгами огня, снизу свечой.

Вдруг оба источника света погасли. Салон погрузился в черноту.

Виктор Аполлонович рванул воротнички. Ему было трудно дышать. Рядом всхлипывал и трясся невидимый сосед.

— То же самое, — лепетал он. — Не привиделось…

Послышался дрожащий голос Юма.

— Газ! Включите газ! Мне страшно!

У стен вспыхнул, затрепетал голубоватый свет.

Британец стоял на полу, закрыв ладонями лицо.

— Я готов… Я вижу… Я слышу… — смятенно бормотал он. Не все слова можно было разобрать. — …Взрывы… Новые взрывы… Сатана своего добьется… Агнец будет принесен в жертву… Все будут принесены в жертву Сатане… Бедное человечество, бедная Россия… Не сразу… Пройдет время… Годы… Но тем кошмарней будет исход… Какие ужасные картины!.. Я больше не могу, не хочу… Всё, хватит. Хватит! — пронзительно закричал он.

Отнял ладони. По бледному лицу стекал пот.

Все потрясенно молчали. Камлание произвело впечатление и на Вику. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы стряхнуть оторопь. Но собраться с мыслями Воронин не успел — медиум снова заговорил.

Он больше не кричал, был совершенно спокоен и даже слегка улыбался. Только глаза поблескивали странным фосфоресцирующим светом — как у кошки. Смотреть в них было жутко.

— Ну, а теперь перейдем к тому, ради чего вы, дамы и господа, надели маски, — приятным, светским голосом сказал Юм. — Я буду угадывать, кто вы. Прошу всех оставаться на своих местах, я подойду к каждому. Обращаться к вам буду шепотом, никто посторонний не услышит. Но отвечать прошу громко. Только одно: верно я угадал или нет. Приступим.

Он двинулся вдоль первого ряда. Наклонялся к самому уху сидящего, что-то тихо говорил. В ответ слышалось: «Верно…» «Верно!» «Боже, но откуда вы узнали?!» «Истинная правда!»

— За такое и четвертного не жалко, — сказал Вике сосед. — Если будет еще сеанс, я снова приду.

Кудесник закончил с первым рядом, перешел на второй. Приблизился к сидевшему впереди Водяному. Пользуясь полумраком, Воронин придвинулся.

— Вы, сударь, находитесь здесь по службе, и служба эта таинственна, — услышал Виктор Аполлонович — и не поверил своим ушам, хотя, казалось бы, они в этот удивительный вечер уже наслушались невероятного.

Водяной, хоть и бывалый человек, чуть не подскочил.

— Мне не нужны подробности, просто скажите громко: верно или нет?

— Верно… — просипел агент.

Юм прошел между стульями и оказался подле Воронина. Видеть прямо перед собой два пристальных, сверхъестественно мерцающих глаза было странно и страшно.

— Вы тут не один, — раздался возле уха шепот. — Вас двое… Вы пришли сюда с недобрым умыслом… Но умысел этот недобр только по отношению ко мне, намерения же ваши благи… Так или нет?

«Он не шарлатан, это… что-то другое, науке неизвестное. Пока неизвестное», — подумал Виктор Аполлонович, не веривший в мистику.

— Да, всё верно, — глухим, будто не своим голосом, ответил он.

К разговору медиума с бородатым соседом чиновник прислушиваться не стал. Охватившее его разочарование было сильней удивления перед непознанными тайнами мироздания.

Если Юм обладает некими таинственными, но несомненными способностями, значит, сконцентрировавшись на Константине Николаевиче, британец действительно ощутил некую опасность, нависшую над великим князем. Как феномен это весьма и весьма любопытно, но означает, что никаких британских козней не существует. Три дня работы потрачены впустую. Получается, что неумный Дрентельн, сосредоточившись на народовольцах, поступил дельно, а некий умник сел в лужу…

Тут раздался громкий крик, заставивший Воронина вздрогнуть.

— Satan! Satan! — вопил мистер Юм, показывая пальцем куда-то в угол, где в начале сеанса никого не было.

Там, скрестив руки на груди, стоял какой-то крупный господин, попыхивал сигарой. Круглые щеки едва помещались под маской.

— Vade retro, Satana! Stay away! — перешел на неистовый визг спирит.[3]

Толстяк отшатнулся, схватился за маску. На ней лопнула тесемка, черный полукруг соскочил.

Вика ахнул. Это был его старинный приятель, известный всему Петербургу журналист Питовранов.

Юм задохнулся, захрипел, повалился на пол. Нога в лаковом штиблете судорожно заколотила по паркету, на губах запузырилась пена.

— У него падучая! Господа, тут есть врач?

Загрохотали стулья, все повскакивали, склонились над припадочным.

Воронин подошел к другу.

— Однако ты умеешь произвести эффект, Мишель. Что ты тут делаешь?

Отвечая на рукопожатие, Питовранов сконфуженно пробасил:

— Я всегда знал, что моя красота сильно действует на людей, но это, пожалуй, чересчур. Что я тут делаю? Я репортер, мне любопытно все любопытное.

— Собираешься разоблачать проходимца?

— Что-то в этом роде.

— Боюсь, в данном случае тебе придется вспомнить времена, когда ты писал о новинках науки. Не знаю, что за фрукт мистер Юм, но во всяком случае не проходимец. Разгадал моего помощника, потом меня. Почувствовал угрозу, исходящую от тебя. Его бы на службу в Третье отделение.

— А, так ты здесь по этой части? — заинтересовался Мишель. — Еще с помощником. Я догадываюсь, что ты не остался в стороне от поиска бомбистов, но при чем тут спиритизм?

— К сожалению, ни при чем, — вздохнул Вика.

Ему пришло в голову, что вечер может пропасть не совсем попусту. Встреча с Питоврановым кстати. Можно узнать полезное и после доложить графу.

— Слушай, расскажи, что творится у ваших. Сейчас, после такого потрясения, от вас зависит очень многое. В конечном итоге исход борьбы решат не полицейские меры, а битва за умы. Что ваши думают? Что намерены предпринять?

Он поморщился. Говорить под крики, причитания и стоны эпилептика было трудно.

— Пойдем куда-нибудь, потолкуем.

Махнув Водяному, что тот свободен, Воронин взял товарища под руку и повел к выходу.

Острейший ум России

Разговор продолжился на набережной, пока поджидали извозчика.

— Наши бурлят и кипят, — рассказывал Мишель. — Готовы тушить пожар всем миром. С утра до вечера дискутируем, как лучше взяться за дело. Честно признаться, я сбежал на спиритический сеанс, чтоб хоть немного передохнуть от речений про спасение России и государя.

Вика засмеялся.

— Могу вообразить. Наши кликуши не лучше либеральных.

— Лучше, — серьезно молвил Питовранов. — Патриоты беснуются от любви к отечеству, а мои прежние дружки от любви к себе.

Посерьезнел и Виктор Аполлонович.

— Уже говорил это и повторю еще раз. Как же я счастлив, что ты теперь с нами, а не с ними. Ты знаешь, я тебя всегда любил, но твоя вражда ко всему, что мне дорого, подвергала это чувство тяжкому испытанию. Умный человек может долго блуждать, но в конце концов выйдет на правильную дорогу.

— У Кудеяра-разбойника совесть Господь пробудил. — Михаил Гаврилович сделал вид, что покаянно вешает голову. — Не совесть — разум. Или, выражаясь по-научному, инстинкт самосохранения. Одно дело — шпынять власть за тупость и косность, но когда на улицах звучат выстрелы и взрываются бомбы… Когда в царя палит, как в куропатку, какой-то полоумный Герострат… Он, конечно, не ангел, наш царь, и прямо скажем не светоч ума, но ведь это он освободил крестьян, дал обществу дышать, вытащил из турецкой пасти несчастных болгар. Прав Герцен: лучшего царя на Руси никогда еще не бывало. За что ж его убивать? Да будь тот же Герцен жив, он бы в ужасе отшатнулся от собственных последователей…

Слушать Мишеля чиновнику особых поручений было отрадно. Решительная перемена случилась с Питоврановым прошлой весной, вскоре после того, как террорист Соловьев гонялся за императором с револьвером.

Михаил Питовранов, он же Тригеминус, явился к Воронину, с которым уже бог знает сколько лет не общался, сильно пьяный и сказал: «Всё, ты победил, Галилеянин. Больше не могу с ними. Такого человека чуть не убили, а они скрежещут зубами, что убийца промахнулся. Тошнит от этих ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови. Уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!».

И Воронин увел. Уход знаменитого «левого» журналиста из прогрессистской «Зари» в монархические «Московские ведомости» произвел сенсацию. Это была нешуточная победа «державной» партии. Поступок потребовал от Питовранова изрядного мужества. Смена политического лагеря никаких барышей ему не сулила: в деньгах он нисколько не выиграл, к государственной карьере не стремился. Зато бывшие единомышленники вылили на ренегата бочки грязи. Либералы объявили ему общественный бойкот. Студенты устроили под окнами кошачий концерт. Первым Мишель ответил язвительными статьями, которые писал под новым, вызывающим псевдонимом «Оборотень». Вторых обкидал из окна пустыми пивными бутылками. Однажды на улице некий очкастый карбонарий влепил «предателю идеалов» пощечину — так Питовранов схватил обидчика, перевернул вверх ногами и сунул башкой в мусорный короб. Все правые газеты запечатлели сей подвиг Геракла в карикатурах с подписями вроде «Оборотень указывает г.г. радикалам их подлинное место».

— Дискуссии — это превосходно, но намерены ли вы что-то предпринять в поддержку правительства? — спросил Воронин.

— Завтра в шесть князь Мещерский собирает наш крем-де-крем. Будут писатели Достоевский и Лесков, сенатор Победоносцев — тот, что был учителем у наследника — и при сих светильниках духа аз грешный, яко особь, не витающая в облаках, а твердо стоящая на земле и умеющая разговаривать с массовым читателем. Так сказать, практик контрреволюционной пропаганды, ну и опять же глас и ухо почтенного Михал Никифорыча. Я ж его верный петербургский Личарда.

Питовранов был столичным корреспондентом влиятельнейшей из ультраправых газет, выпускаемой в Москве прославленным Михаилом Катковым.

— Это хорошо и правильно, — одобрил Вика. — Лучшие люди страны должны сомкнуть ряды и помочь правительству выдержать бурю. Я обязательно расскажу про вашу завтрашнюю встречу графу Дмитрию Андреевичу.

Тут ему пришла в голову идея получше.

— Слушай, а меня вы пустите? Я буду сидеть тихо, только послушаю.

— Мещерский будет счастлив, если явится помощник Толстого. Нашего, правильного Толстого — не того, что в Ясной Поляне.

Журналист засмеялся.

— Договорились. Увидимся у князя.

* * *

Совещание идейных вождей патриотического лагеря было событием большой важности, и все же назавтра к назначенному времени Воронин опоздал.

На то была серьезная причина.

Днем он был у графа. Тот сидел за столом мрачнее ненастной ночи.

— Я от государя, — сказал Толстой. — Перемены, которых я опасался, свершились. У нас правительственный переворот.

— Неужто Милютин с Константином взяли верх? — побледнел Вика.

— Не совсем… А впрочем, черт его знает. Учреждена Верховная распорядительная комиссия с не вполне понятными, а стало быть, неограниченными полномочиями. Этакий «Комитет общественного спасения». Отныне настоящим правительством будет она. Знаешь, кто назначен председателем, а по сути дела диктатором? Нипочем не догадаешься.

Виктор Аполлонович напряженно ждал.

— Граф Лорис-Меликов.

— Кто?! — ахнул действительный статский советник. — Mai c’est… sans précédent![4]

Лорис-Меликов был заслуженный боевой генерал и опытный администратор, но деятель сугубо провинциального калибра. Последнее время он управлял Харьковским генерал-губернаторством. В близости к государю замечен не был, в столице мало кому известен. Назначить всем чужого человека в руководители чрезвычайного правительства — это в самом деле было неслыханно.

Видя ошеломление помощника, Толстой объяснил:

— Государь сказал, что решил остановиться на фигуре компромиссной, не принадлежащей ни к одному из лагерей. Лорис-Меликов хорош тем, что сумел утихомирить вверенную ему область, не прибегая к репрессиям. Его, как ты помнишь, послали в Харьков после того, как застрелили прежнего генерал-губернатора, князя Крапоткина. Все ждали от новой метлы суровостей, но Лорис, наоборот, принялся раздавать леденцы и пряники. И это сработало. Край успокоился. Мы-то с тобой понимаем, что подобные затишья ненадолго, но император увидел в «харьковском эксперименте» надежду. Тут еще совпало, что Лорис как раз оказался в Петербурге по делам. Расстарался, представил государю доклад, как можно восстановить спокойствие, не прибегая к жестоким мерам. Ты знаешь государя, он очаровывается красивыми сказками, как барышня. Неприятной правды, которую излагаю я, слышать не хочет. Уверовал в нового мессию…

Обер-прокурор горько покачал головой. Его чувства Воронину были хорошо понятны. Дмитрий Андреевич рассчитывал, что теперь, после ужасного злодеяния, наступит пора решительных действий — его пора. А вместо этого он отодвинут на вторые роли.

— У харьковского генерал-губернатора репутация либерала. Народовольцы даже не стали включать его в свой список «палачей», приговоренных к смерти. Значит, все-таки победили милютинские, а мы потерпели поражение, — озабоченно сказал Вика.

Ему сейчас было не до нежных чувств начальника — кажется, в государстве произошла катастрофа.

— Я в этом не уверен. Лорис не либерал. Он что-то иное. Особенное… — Толстой покривился. — Сразу после назначения он отвел меня в сторону и был чрезвычайно любезен. Назвал столпом и опорой монархии. Горячо поддержал мою деятельность на обоих министерских постах. Одним словом, всячески старался обаять.

— Но ведь это хорошо?

— Я не люблю, когда за мной ухаживают, как за девицей. И не верю обаятелям. Необходимо как можно скорей разобраться в этом кавказском варяге. Он армянин, представляешь? Есть у тебя знакомые армяне?

— Хозяин лавки, где я покупаю вишневый ликер для жены, — не сразу вспомнил Виктор Аполлонович. — Если, конечно, лавочника можно считать знакомым.

— Вот и я о том же. Во главе правительства — армяшка. Каково? — Обер-прокурор сердито фыркнул. — В общем, так. Отныне твоя главная работа — Лорис. Раскуси, что это за птица. Куда полетит, какие яйца снесет.

— Да как я это сделаю?

— Он попросил у меня помощи. Я, говорит, в столице новый человек, провинциал, боюсь наломать дров. Прошу-де вас, дражайший Дмитрий Андреевич, быть моим советчиком и наставником.

— Даже так? Ты, конечно, согласился?

Толстой улыбнулся — первый раз с начала разговора.

— Я сказал, что поступлю лучше: одолжу ему на время свою правую руку. Тебя. И расписал твои достоинства золотой краской. Лорис горячо благодарил. Он про тебя наслышан. Поезжай к нему нынче же. Ждет.

* * *

И чиновник особых поручений (теперь уже непонятно, при ком) отправился на Большую Морскую, где председателю всемогущей комиссии был выделен для резиденции превосходный особняк итальянского стиля.

У входа кипела работа. С фур в дом затаскивали пальмы в кадках, какие-то тюки, помпезную мебель. Распоряжался работой горбоносый фельдфебель, сверяясь по списку.

— Буфэт арэховое дэрэво? — спрашивал он с гортанным акцентом. — По лэстнице вторая зала налэво. Стул вэнский двэнадцать штук? Из Зимний дворэц или из Анычков? Анычков? Тогда пэрвый этаж направо.

Должно быть, меблировкой ведало министерство двора. Обзавестись собственной обстановкой у только что назначенного председателя времени не было.

— Дэйствитэльный совэтник Воронин? От граф Толстой? — так же деловито переспросил служивый, провел крепким пальцем по бумажке и нашел там, вероятно где-то между гарнитурами и казенными фикусами, подтверждение. — Пожалуйтэ, ваше благородие, на второй этаж, к господыну адъютанту.

По ступенькам Вика поднимался с тяжелым чувством. Всё это ему категорически не нравилось: и небывалая комиссия, и суматоха, очень напоминающая общую российскую ситуацию, и кавказский фельдфебель, назвавший его «благородием», а не «превосходительством». Но неприятней всего, конечно, было шпионское задание и неопределенность нового положения. Что за Труффальдино, слуга двух господ?

Настроение совсем испортилось, когда Виктор Аполлонович вошел в абсолютно пустую приемную. За отсутствием стола и стульев полковник с аксельбантами — несомненно тот самый адъютант — сидел с бумагами на широком подоконнике. Офицер поднял голову и оказался Скуратовым, одиознейшим из милютинских клевретов. У него даже прозвище было «Милюта Скуратов». Этот что здесь делает?

— Вы-то зачем здесь? — спросил полковник, глядя на Воронина с точно такой же неприязнью.

— Какое вам дело?

— Прямое. Я временно откомандирован к его высокопревосходительству старшим адъютантом.

— Ну так доложите, — буркнул Вика, еле сдерживаясь. Он уже решил, что первая его встреча с армянским временщиком будет и последней. В конце концов не крепостной, исполнять любые прихоти барина!

Скуратов обжег врага взглядом, но тоже сдержался. Вошел в кабинет, тут же вернулся. Холодно бросил:

— Извольте.

Навстречу хмурому Воронину, широко улыбаясь, шел генерал с таким же преогромным, как у давешнего фельдфебеля, носом и густейшими, черными, будто сапожные щетки, бакенбардами.

— Жду, жду вас с нетерпением! — воскликнул он и крепко сжал кисть сразу двумя руками. — Милости прошу садиться… Куда бы нам?

Огляделся. Садиться было некуда. Кроме письменного стола, единственного стула и нескольких книжных стопок в кабинете ничего не было.

— Да вот хоть сюда.

Генерал легко, одной левой рукой поднял стул, перенес на середину комнаты, сделал приглашающий жест, а сам сел на книги.

— Что вы, ваше высокопревосходительство! — переполошился Вика. — Как можно?

— Я человек кавказский, у нас главный почет гостю, — пресек Лорис возражения. Ничего восточного в его выговоре не было, разве что легчайший клекот. — Неудобства временные. Обустройством распоряжается мой многолетний вестовой Джафаров, а он свое дело знает. Я не вмешиваюсь, да он и не позволил бы. У меня правило: не мешай работать мастеру.

Виктор Аполлонович открыл рот сказать: я пришел лично принести свои извинения за то, что не смогу быть вашим сотрудником, но пауза была слишком короткой.

Генерал энергично продолжил:

— Я слышал о вас и раньше, а после разговора с графом Дмитрием Андреевичем навел дополнительные справки. Это было нетрудно. Вы удивительная фигура, Виктор Аполлонович. За пределами правительственного аппарата о вас никто не знает, зато внутри нет человека, который не имел бы о вас мнения. И делятся мнения поровну: или очень лестные, или наоборот.

— Легко угадать, какое мнение высказал новый адъютант вашего высокопревосходительства, — усмехнулся Воронин.

Лорис весело расхохотался, обнажив отменные белые зубы.

— Зовите меня Микаэл — можно Михаил — Тариэлович. Выговорить это почти так же трудно, как «ваше высокопревосходительство», но мне будет приятней.

И немедленно, в секунду посерьезнел. Будто по лицу провела невидимая длань, распрямив черты и прорисовав на высоком лбу резкие морщины.

— После вашего патрона я побеседовал с военным министром. Милютин, в точности как граф Толстой и даже в тех же выражениях, предложил мне во временное пользование свою правую руку. Я с благодарностью согласился. Для большой работы две руки лучше, чем одна. Правда, учитывая разницу между вами и Скуратовым в политических взглядах, я полагаю, что правой рукой будете вы, а он — левой.

Снова заразительный смех, а секунду спустя опять полная серьезность. За переменой настроений Микаэла-Михаила Тариэловича можно было наблюдать, как за игрой пламени.

— Руки должны ладить между собой, а мы с полковником не поладим, — сухо сказал Воронин, не позволяя себе проникнуться симпатией к этому обходительному, ловкому человеку.

— Отчего же?

— У нас нет ничего общего.

— А это мы сейчас проверим. Вениамин Сергеевич! — громко крикнул генерал, повернувшись к двери.

Заявить себе отвод Вика так и не успел — всё происходило слишком быстро.

Вошел Скуратов, нарочито не глядя на врага.

— Садитесь на другую стопку. Сейчас я буду задавать вам обоим вопросы, а вы отвечайте. Желаете ли вы блага России?

— Разумеется, — удивился Вика.

Полковник сказал:

— Так точно.

— Вопрос второй. Считаете ли вы, что слабость государства для России губительна?

— Я-то определенно, — пожал плечами чиновник.

— А я тем более. Только надобно разобраться, что такое слабость и сила применительно к государству.

— Непременно разберемся, всему свое время. Но сначала прошу ответить на третий вопрос. Почему вы состоите на государственной службе?

— Это моя жизнь, — был ответ Воронина.

— Моя тем более, — насупил брови Скуратов. — Я офицер, я давал присягу.

— Отлично. Вопрос четвертый. Хотите ли вы, чтобы в правительстве работали люди, которые относятся к своей службе с такою же честностью?

Оба ответили одновременно:

— Конечно.

— Ну и тогда последний вопрос. Что для вас важнее в специалисте — его верования или его профессиональные качества? Вот вы, Виктор Аполлонович, приверженец великого патриота графа Толстого, к кому бы вы легли на операцию — к русскому и православному, но паршивому хирургу или к иудею, но виртуозу скальпеля? А вы, Вениамин Сергеевич, предпочли бы лечь под нож к криворукому лекарю, подписчику газеты «Заря», или к светилу, читающему «Московские ведомости»? Даже обострю вопрос. Вообразите, что речь идет не о вас, а о жизни вашего единственного сына — о Константине Викторовиче или Антоне Вениаминовиче?

Ишь ты, даже имена сыновей выяснил, подивился Воронин, а на риторический вопрос отвечать не стал. Промолчал и полковник.

— Именно этим принципом в своей деятельности намерен руководствоваться я. Всякий честный работник, желающий блага государству, мне дорогой союзник, которого я приму с распростертыми объятьями. Мои враги — те, кто желает государство ослабить и разрушить. Ибо Россия без государства — как плоть без позвоночника. Моя стратегия — отсечение и изоляция тех немногочисленных элементов, которые поставили своей сознательной задачей переломить этот хребет. Я буду опираться на все здоровые общественные силы. Компромисс между так называемыми либералами и так называемыми державниками — вот единственный путь, который спасет Россию. Государственнический либерализм или либеральное государственничество — таковы должны быть две соперничающие российские партии. Соперничающие — но не враждующие. Думаю, им будет нетрудно между собой договориться по самым важным вопросам. Возражения против такой программы есть? Прошу откровенно, без стеснений. Это мое всегдашнее правило в работе: не согласны — возражайте.

Он прав, сказал себе Воронин. Мы с тем же Эженом Воронцовым расходимся по тысяче разных поводов, но оба желаем стране блага, оба приходим в ужас от террора. Эжен и такие, как он, винят нас в полицейском произволе и тычут в нос виселицами. Но разве мне нравятся виселицы? Да если б можно было обойтись без них, я первый запел бы осанну! Я, со своей стороны, виню либералов в пособничестве терроризму, но ведь на самом деле они вовсе не за бомбы, они против репрессий. И если почуют изменение политического климата, с облегчением отвернутся от разрушителей.

— Я согласен с такой программой, — сказал Скуратов.

— Я тоже. Если она осуществима, — молвил Воронин.

— Осуществима ли она, будет ясно по тому, сумеете ли вы двое работать друг с другом. Можете вы оставить в прошлом взаимные претензии и обиды, если таковые были?

Полковник протянул руку:

— Я готов попробовать.

Арамис пожал ее.

— Я тоже.

Вика был очень взволнован. Теперь он понимал, почему государь вознес провинциального администратора на вершину правительственной пирамиды. Граф Лорис-Меликов необходим империи. Это острейший ум во всей России.

Когда полковник вышел, Михаил Тариэлович стал говорить с Ворониным уже как со своим сотрудником, без красивостей и деклараций. Объяснил, какой именно работы от него ожидает.

Сейчас первейшая задача — подобрать хорошую команду, которая сумеет поднять паруса и пустить корабль в плавание. Виктор Аполлонович должен составить список толковых людей не из своего, а из противоположного, либерального лагеря. Точно такое же задание дано Скуратову: выбрать самых дельных работников из числа идейных оппонентов.

«Хочет, чтобы мы руководствовались не симпатиями, а объективными параметрами. Очень умнó», — подумал Воронин.

— К завтрашнему дню сделаю.

— Почему не прямо сейчас?

Вика объяснил, что должен быть на встрече духовных предводителей патриотического лагеря. Во-первых, обещал обер-прокурору, а во-вторых, это важно.

— Архиважно! — воскликнул Лорис. — Как вы полагаете, могу я поехать с вами?

От неожиданности Вика сморгнул. Глава правительства в день своего назначения поедет беседовать с литераторами? Вот это действительно sans précédent.

Светлейшие умы России

В министерской карете, по пути на Николаевскую, где жил знаменитый издатель и публицист Мещерский, граф Лорис-Меликов расспрашивал чиновника об участниках встречи. По своей службе далекий от литературных кругов, Михаил Тариэлович не знал некоторых вроде бы общеизвестных фактов, нисколько не прятал своего невежества и слушал очень внимательно.

— Хозяин дома, князь Владимир Петрович, из числа «проблемных союзников» — как выражается мой прокуратор, — рассказывал Вика. — Страстен, неуправляем. Его газета «Гражданин» позволяла себе такие выпады против правительства, что цензуре пришлось ее закрыть. Либералы накляузничали государю. Мещерский из тех монархистов, кто даже царя считает республиканцем.

— Святее папы римского? — понимающе кивнул граф.

— Ну, святым Владимира Петровича не назовешь. С ним еще вот какая проблема. Поговаривают, что он увлекается молодыми военными. Даже эпиграмму сочинили. Называется «Содома князь и гражданин Гоморры».

— Не отвлекайтесь на чепуху, — поморщился Лорис. — Какая мне разница, кем он там увлекается. Скажите лучше, умен ли он? Деятелен ли?

— О да. И то, и другое в высшей степени. В идейном смысле он верный последователь своего деда, историка Карамзина. Точнее говоря, знаменитой карамзинской записки о русской истории.

— Какой записки? Я учился в кавалерийской школе, мы только «Историю государства российского» проходили, и то бегло.

— Перед Отечественной войной Карамзин представил государю обширную меморию, в которой отрекся от первоначальных вольнодумных взглядов как совершенно неприменимых в России. Занятия русской историей убедили Николая Михайловича, что единственный стержень нашей государственности — самодержавие. Разрушь его, и страна развалится.

— У дураков и неумех что угодно развалится, — заметил на это генерал, и осталось непонятно, согласен он с великим историком или нет. — А что Достоевский и Лесков? Имена, разумеется, мне известны, но я беллетристики не читаю. Полезные для дела люди?

Виктор Аполлонович-то беллетристику читал и даже неплохо знал, потому затруднился с ответом.

— …Писатели они и есть писатели. С этой публикой сложность в том, что они не признают над собою никого кроме Бога — да и то лишь в том случае, если в Него верят. Воображают себя провидцами. Их сила в воздействии на общество. От популярного сочинителя может быть и много пользы, и много вреда. Эти двое — наши, поэтому весьма и весьма полезны. Но иметь с ними дело непросто. Граф Дмитрий Андреевич предпочитает держаться от них подальше, его бесит безответственное прекраснодушие.

— А вот это напрасно. Личности, воздействующие на общество, заслуживают самого тщательного к себе отношения.

Михаил Тариэлович задумчиво побарабанил по бархатной стенке, и та вдруг отозвалась металлическим лязгом. Генерал изумленно отдернул руку.

— Что это?

— После покушения на Дрентельна кареты высших чинов обшивают стальными пуленепробиваемыми листами.

— Господи, зачем? Окна-то все равно стеклянные. Пусть сначала изобретут непробиваемые стекла, а то выходит чепуха и лишний перевод казенных денег. Ладно, вернемся к делу. Писатели, я полагаю, самолюбивы, и обижаются, если кто не читал их сочинений. Изложите мне коротенько, в двух словах, суть какого-нибудь романа господина Достоевского. Он Лев Николаевич?

— Нет, Федор Михайлович.

Воронин недолго колебался, какое произведение выбрать.

— Роман называется «Бесы». Вызвал бурную полемику в обществе. Помните дело нигилиста Нечаева? Как он создал в Москве подпольный кружок и устроил убийство одного из членов, чтобы повязать остальных круговой порукой?

— Разумеется, помню. Это ведь не художественная словесность, а полицейский факт.

— Достоевский изобразил революционеров бесами, развращающими души.

— Как в романе зовут главного беса?

— Петруша Верховенский.

Граф кивнул, запоминая.

— И еще какой-нибудь роман, просто название.

— «Преступление и наказание».

— Угу. Теперь из господина Лескова что-нибудь.

— Примерно такую же бурю вызвал роман Николая Семеновича Лескова «На ножах». — Вика специально назвал имя и отчество литератора. — Там много всего накручено, но суть, в общем, примерно та же: интриган-нигилист по фамилии Горданов затевает убийство с целью обогащения. Другое известное сочинение Лескова — повесть «Очарованный странник». Но это не про общество, а про любовь.

— Так-с, с писателями ясно. Что за человек Победоносцев? Я знаю, что он ученый правовед, сенатор и член Государственного Совета. Но каков он?

Воронин пожал плечами.

— Этого я мало знаю. Он затворник. Имеет репутацию сухаря, педанта. При этом еще и богомолец. Сплетничают, что они с супругой живут аки голубь с голубицей. Помолятся вместе перед сном — и в разные постели. Детей во всяком случае у них нет. В Государственный Совет введен по просьбе цесаревича. Константин Петрович Победоносцев с ним очень близок.

— Вот как? Это важно. И остается четвертый участник, журналист Питовранов. Этого я почитываю. Остро пишет, с перцем.

— Мишель мой давний друг, я его люблю, — коротко сказал Воронин. — Человек, прошедший тот же путь, что и я: от тьмы к свету. Просто у него это заняло больше времени.

* * *

Первые секунды встречи светлейших умов России с острейшим были похожи на финал пьесы «Ревизор».

У Мещерского, который при своей любви к стародавним ценностям обожал новинки технического прогресса, о прибытии гостя извещал не лакей, а электрический звонок. Верней сказать, лакей в русской малиновой рубахе, встречая, кланялся и нажимал на кнопку, после чего в недрах огромной квартиры раздавалась трель.

Идя через анфиладу комнат, обставленных в модном византийском стиле, Вика еще издали услышал громкую беседу.

— Это еще полбеды, что он армянин, Багратион тоже был кавказец, но душу имел русскую, — говорил высокий, захлебывающийся голос.

— В том-то и дело, Федор Михайлович, что душа у него премутная! Мне за верное сказывали! — ответил другой, грассирующий.

— Мое назначение обсуждают, — подмигнув, шепнул Лорис. Непохоже было, что он задет.

Естественно, что внезапное появление предмета дискуссии произвело эффект громового удара.

Хозяин, худощавый сорокалетний мужчина с редеющими над высоким лбом волосами и припухлыми губами, вытаращил глаза и непатриотично воскликнул «Parbleu!». Мишель Питовранов, наливавший себе настойку из графина, плеснул клюквенной жидкостью на скатерть и выразился столь же экспрессивно, но по-русски. Сенатор Победоносцев по прозвищу Вобла наоборот поджал почти безгубый рот и замигал маленькими глазками под роговыми очками.

Писатели — они сидели рядом, оба бородатые, сильно пожилые, неряшливо одетые — повели себя по-разному. Достоевский, оказавшийся старше и некрасивее своих портретов, кажется, единственный не понял, кто это пожаловал, и просто улыбнулся славной, детской улыбкой. Но второй, одутловатый, похожий на средней руки купца (методом исключения Воронин определил, что это Лесков), довольно громко произнес: «Лорис!» — и лицо автора «Бесов» исказилось от ужаса.

— Господи, вы слышали… — пролепетал Достоевский. — Как это нехорошо!

— Про армянина-то и про мутную душу? — рассмеялся граф. — Не извольте расстраиваться. К моей непонятной персоне сейчас недоверчиво принюхивается вся Россия. У меня с утра прямо икота. Владимир Петрович, не позволите ли смочить горло?

Князь вскочил, кинулся к столу, с полдороги вернулся пожать большому человеку руку, опять двинулся к графинам, вспомнил, что не поздоровался с действительным статским советником Ворониным, тоже персоной значительной, сызнова сменил галс — одним словом, заметался.

Виктор Аполлонович испугался, что его единомышленники — действительно самые светлые головы России — произвели на Лорис-Меликова впечатление каких-то коверных клоунов.

Положение спас Мишель. Когда представления закончились, он со своей всегдашней бесцеремонностью сказал:

— Коли Воронин вас сюда позвал, а вы сочли нужным согласиться, смысл может быть только один. Ваше сиятельство желает заручиться поддержкой патриотического лагеря. Либо, по меньшей мере, убедить нас в своей невраждебности, чтоб мы вас не когтили и не клевали. Вы человек занятой, не тратьте время на светские разговоры. Убеждайте нас. Послушаем.

С точки зрения Виктора Аполлоновича это было чересчур дерзко, ведь Питовранов обращался к высшему должностному лицу империи. Граф, однако, не выглядел фраппированным.

— Вы не совсем верно поняли цель моего прихода, господин Оборотень. Да-да, я прилежный читатель ваших фельетонов. Позавчерашний, «Переполох в либеральном курятнике», изрядно меня повеселил. — Граф смотрел на журналиста с доброжелательной улыбкой. — Но я пришел сюда не чтобы убеждать. Пока не в чем. Мое намерение — сначала послушать людей, желающих России блага, и лишь потом составить программу необходимых действий. Посему это я вас прошу, господа, убедить меня, что ваша правда — наилучшая для страны. Вы — первые, к кому я пришел. Потому что вы — властители дум и сердец. Есть два вечных российских вопроса, к сожалению, сформулированные врагами монархии. Вопрос Герцена: «Кто виноват?» И вопрос Чернышевского: «Что делать?» Первый вопрос меня не занимает. Когда в доме пожар, надобно его тушить, а не выяснять, кто поджигатель. А у нас, в нашем общем российском доме именно что пожар. Как, по-вашему, можно и должно его гасить? Что делать правительству? Что мне делать? Говорите. Я буду слушать с вниманием и волнением. Кому угодно начать?

Каков психолог, восхитился про себя Вика. Неловкость сразу же исчезла, шелуха осыпалась, беседа сделалась содержательной.

* * *

Первым, разумеется, взял слово нетерпеливый Мещерский.

— Что делать, спрашиваете вы? — затараторил он, выговаривая «эр» на французский манер. — Давайте я лучше расскажу, чего не делать. Ни в коем случае. Забегать вперед локомотива истории! Вот в чем главная ошибка наших реформаторов. Освободили крепостных — превосходно. Это грандиознейшее свершение со времен великого Петра. Рубеж, который должно осваивать на протяжении двух или трех поколений! Перелом в общественном устройстве, в умах, в социальных отношениях — но это перелом. Кости должны заново срастись, обрасти крепкими мышцами. Тогда и только тогда наступит время двигаться дальше. Что делать правительству? Вернуться в 1861 год. Мы дали простому народу свободу, которой он никогда не знал, с которой он пока не умеет обращаться! Тем тверже должна быть отеческая, государственная власть. Всякая двусмысленность, неуверенность, слабость правительства смертельно опасны. Рано нам устраивать независимый суд, земскую вольницу, газетное праздноболтание. Россия пока что учится — даже не в гимназии, а в церковно-приходской школе! Закону Божьему, дисциплине, мыть руки перед едой, не плевать на пол! Что ж это за класс, в котором ученики грубят учителю, дерутся, вопят и сами решают, чему им учиться, а чему нет?

При всей запальчивости он говорил дельно. Вика соглашался почти с каждым доводом — и поминутно поглядывал на Лориса. Тот ни разу не перебил, хотя князь вещал без остановки не менее четверти часа.

— Благодарю вас, Владимир Петрович, — сказал граф, когда Мещерский закончил. — Вы меня поколебали в некоторых моих преконцепциях, а это редко бывает. Есть о чем поразмыслить. Я решительно не понимаю, как можно было закрыть вашу газету. Посмотрим, нельзя ли это исправить.

Хозяин дома просиял, а граф почтительно повернулся к Достоевскому. Тот нервно ерзал в кресле — тоже желал высказаться.

— Федор Михайлович, не кажется ли вам, что, изобразив революционеров бесами, вы чрезмерно упростили это сложное общественное движение? Там не только прислужники зла, там есть множество искренних и, поверьте мне, по-человечески очень недурных людей.

— Как… как хорошо, что вы это сказали! — ужасно взволновался литератор. — Именно что недурных и даже прекрасных! Таких, из которых получаются мученики и святые. Но в этом и кошмар, в этом и Дьявол! Он берет юных, чистых, самоотверженных, отравляет им души, заставляет черное принять за белое! И они верят! И они гибнут! И губят других! Вот в чем невыносимая русская трагедия! В том, что революционеры отвергают правду — русскую правду. Это заблуждение и ложь, что правда одна для всех. Правда для Англии не есть правда для Франции. Правда для Европы не есть правда для России! Потому что все люди разные, и все страны разные. Наши западники, даже лучшие средь них (а там, кто спорит, есть очень, очень неплохие люди), мечтают насадить у нас чужую правду. Превратить Россию во второсортную Европу, а русских в каких-нибудь венгров или чехов, ибо до высокоцивилизованных англичан с французами нам, конечно, не подняться. Господа Чаадаевы и Герцены об этом даже и не мечтали. Но они не понимают, что в погоне за чужим губят свое! Что они покушаются на самое главное наше достояние — на русскость, на русскую душу, на то самое, чем мы ценны как нация!

Он закашлялся, ему было трудно говорить.

— Я когда-то тоже увлекался европейскими соблазнами, за что и был наказан. Я прошел через страдания, через горнило, чтобы понять простую мудрость, которую всякий русский мужик знает и чувствует с рождения. На небе Бог, а на земле Царь. И кто метит в царя — попадает в Бога. Народ — сын царев, а царь — отец его! Наша нищая неурядная земля, все сто миллионов ее населения, представляют собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть! Вот в чем сила, вот в чем спасение! В том, что мы — это мы. В том, что мы не турки, не немцы, не американцы, а русские!

Здесь Федор Михайлович посмотрел на главного слушателя, задумчиво потиравшего свой явно нерусский нос, и пришел в смятение.

— Михаил Та… Тариэлович, я сейчас не о крови говорю! Мы, Достоевские, ведь сами из литвинов… И Пушкин, Лермонтов… Я о русской душе, о духе… Бывают природные русаки с еврейской или польской душой, и даже много таких…

— Я отлично вас понял, — успокоил Лорис лепечущего литератора. — Государь император ведь тоже лишь на одну тридцать вторую русской крови. Русский — тот, кто живет интересами России и не мыслит себя вне ее.

— Именно! И более еще — не чувствует себя вне России. Вот выньте из меня Россию, и не останется Достоевского.

— Уверяю вас, потомки скажут: вынь из России Достоевского — и не останется России, — добродушно усмехнулся граф, чем привел писателя в окончательное смущение, после чего обратился ко второму сочинителю:

— А к вам, Николай Семенович, у меня как у читателя претензия.

— Какая же? — насторожился Лесков. В отличие от трепетного соседа он казался человеком флегматичным, на главу правительства глядел скептически.

— Я, как все, был очарован вашим «Странником». Ибо та повесть написана сердцем и исполнена любви. Иное дело — роман «На ножах». Он исполнен желчи, а сию секрецию источает отнюдь не сердце.

Воронин, с большим интересом наблюдавший за тем, как меняет свою манеру Лорис в зависимости от собеседника, в первый момент подумал: а вот это ошибка, нельзя покушаться на авторское самолюбие.

Однако граф, кажется, умел читать людей лучше. Лесков не только не уязвился, а напротив сконфузился.

Махнул рукой:

— Не напоминайте. Большая ошибка превращать литературу в публицистику. Вы тысячу раз правы. Писать романы надобно не о том, что ненавидишь, а о том, что всей душою любишь. И ненависть, и любовь одинаково заразительны, но уж если заражать, так любовью. Я не желал множить ненависть, ее в нашем воздухе и так довольно. И нынче смотрю на свои сочинения вот как: ежели кто-то под их воздействием станет любить отчизну хоть на малую толику больше, значит Николай Лесков коптил небо не зря. Русь спасется только любовью. Чем еще?

И больше ничего говорить не стал. Видно, по природе был немногословен. А в произведениях нетороплив и ходит кругами, подумал Вика. Чудной народ писатели.

Еще лаконичней оказался Питовранов. На вопрос, каковы его мысли по поводу выхода из государственного и общественного кризиса, усмешливо ответил:

— Вы, правители и мыслители, пушки. Мы, журналисты, снаряды. Куда нас нацелите, туда и будем палить.

— Так легко вы от меня не отделаетесь. Снаряды тоже бывают разными. Каким вы предпочитаете стрелять?

— Картечью, — зло произнес Питовранов. — По дурным башкам. Я знаю, что в них за начинка. Сам был таким. Палить надо без передышки, без пощады. Хлестко и жестко. Это пускай господа писатели человеколюбствуют. Я по другой части. В моем нынешнем мире только два цвета. Черный и белый. Ибо сказано: «Кто не горяч и не холоден, но тепл — того исторгну из уст своих».

Лорис несколько мгновений молча на него смотрел. О чем граф думает, Вика догадывался: такие ожесточенные сыщутся с обеих сторон, их привлечь на свою сторону не удастся.

— А каков ваш рецепт, Константин Петрович? — обернулся Михаил Тариэлович к сенатору Победоносцеву.

Вобла пожевал бескровными губами.

— Простой: верить. Не в Дьявола, а в Бога.

— То есть?

— К уму прислушиваться, а слушаться сердца. И более ничего-с.

Озадаченный Лорис подождал, не скажет ли почтенный правовед что-нибудь еще. Победоносцев мягко молвил:

— Наши взгляды вам, я полагаю, хорошо известны. Для России, однако, несравненно существенней ваши. Его величество говорил в Совете, что вы представили ему обнадеживающую программу. Стало быть, она у вас все-таки существует. Не могли бы вы, пусть в самых общих чертах, нам ее описать?

— Да, пожалуйста! — воскликнул Мещерский, которому, видимо, было не слишком интересно слушать своих обычных собеседников.

— Программа пока существует именно что в самых общих чертах. И благодаря нашему сегодняшнему разговору она обогатится. Я возьму на вооружение верную и глубокую мысль, услышанную здесь. О том, что Россия спасется любовью — русской любовью, с ее широтой и отзывчивостью. И что руководствоваться нужно прежде всего велением сердца. Согласен я и с Владимиром Петровичем касательно твердости. Я бы выразился еще сильнее. Стране нужна самая твердая из форм управления: диктатура.

— Браво! — вскричал Мещерский.

— Но диктатура не кулака или кнута, а диктатура любви, диктатура сердца. Созыв народного ополчения Добра и Любви против полчищ Зла и Ненависти. Я хочу объединить всех хороших русских людей, в том числе сбившихся с пути. Вот суть моей программы, господа.

Федор Михайлович и Николай Семенович переглянулись. В глазах у первого блестели слезы, второй тоже больше не выглядел флегматиком.

— Всё это очень похвально и верно, — проскрипел Победоносцев. — С математической точки зрения даже неоспоримо, ибо у нас на Руси хороших людей намного больше, чем плохих. Однако в ваших расчетах не забывайте и фактор высшей силы. Помните о Промысле Божьем.

— О нем забудешь — сам напомнит, — невесело усмехнулся Лорис.

* * *

Когда садились в карету, Воронин спросил:

— Который из них показался вам интересней?

Ответ был неожиданным:

— Разумеется, Победоносцев.

— Почему?

Но Лорис, кажется, не расслышал. Он откинулся на спинку и смежил веки, словно сраженный усталостью. По ровному дыханию стало понятно, что председатель комиссии уснул.

Так же внезапно, без предупреждения, десять минут спустя он открыл глаза и сказал, словно разговор не прерывался:

— Полезнейшая была встреча. Благодарю. Завтра устрою еще одну со светочами либерализма. Попрошу редактора «Зари» пригласить двух самых отчаянных гласных городской думы, плюс председателя съезда мировых судей Воронцова и пару каких-нибудь прогрессивных писателей поизвестней. Послушаю их предложения и соображения, спою свою арию сладкоголосой сирены. Надеюсь, Виктор Аполлонович, она вам еще не прискучила.

— Я в этом кругу появляться не могу. Для них я фигура одиозная. И вам от моего присутствия выйдет только вред. Это сразу настроит либеральную публику против вас. Особенно Воронцова. У нас с ним давняя история. Нет более непримиримых врагов, чем прежние друзья. Возьмите лучше полковника Скуратова, он там свой.

— Хороший совет, — кивнул Лорис. — А что касается врагов, это мы исправим. Воронцов порядочный человек?

— Порядочный-то он порядочный…

— Обещаю вам: скоро все порядочные люди — то есть люди, которые за Порядок и против Хаоса, — заключат между собой перемирие и даже союз.

Экипаж замедлил ход, подъезжая к особняку на Большой Морской.

— До завтра, Виктор Аполлонович. Полагаю, вам еще нужно заглянуть к вашему патрону — доложить о ваших впечатлениях от новой метлы и темной лошадки, — лукаво подмигнул Лорис.

Воронин ответил серьезно:

— Да. И я не стану скрывать от Дмитрия Андреевича, что впечатление мое в высшей степени сильное.

— На вашем месте я бы аттестовал мою персону покритичнее. Иначе Толстой вас у меня отберет, испугавшись, что я вас зашармирую, как факир кобру.

Тут улыбнулся и Вика.

— Поздно, Михаил Тариэлович. Это уже случилось.

Жизнь оборотня

После ухода Лорис-Меликова оставшиеся начали горячо обсуждать нового главу правительства. Мещерскому и писателям он чрезвычайно понравился, Победоносцев по своему обыкновению темнил. Мишель участвовать в дискуссии не стал, сказав, что должен написать отчет о важном происшествии для своего редактора.

Сев в фиакр, он тут же исполнил это намерение. Писать Михаил Гаврилович мог в любых обстоятельствах, даже в прыгающем по заснеженному булыжнику деревянном ящике. Свинцовый карандаш быстро строчил по бумаге, выводя безобразно кривые, но вполне читаемые каракули.

Письмо заканчивалось так: «Одним словом, он во сто крат опасней Милютина и К°. Заморочит голову патриотической публике своей химерой, внесет разброд в наши ряды, а хуже всего, что околдует, уже околдовал, государя. По моему убеждению, газета должна дать проискам этой ядовитой гадины твердый отпор».

Сразу же завез конверт на вокзал, отдал дежурному по станции. Утром отчет будет в Москве, на столе у Каткова.

Дома на столе лежала доставленная от переписчика предчистовая копия завтрашнего фельетона «Фря перед зеркалом». Питовранов взял другой карандаш, красный, сел вычитывать.

Это был ответ на вчерашнюю статью в «Заре» левого публициста Фрязина, с которым в прежней жизни Мишель частенько сидел за хмельным столом, а теперь даже не раскланивался. Фрязин напечатал прочувствованную укоризну «господам бомбистам» за то, что те в своем тираноборческом раже не пожалели ни в чем не повинных простых людей, нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, погибших при взрыве Зимнего дворца. Статья нашла живой отклик у либеральной публики, которая, как водится, откликнулась множеством писем — «Заря» создала для них целую рубрику.

«Две интересные штуки не можем мы не подметить в опусе г-на Фрязина, — писал в фельетоне Оборотень. — Первая касается “ни в чем не повинных” солдат. То есть, по мнению автора, главный обитатель дворца, государь император, повинен, и его взрывать — дело похвальное? Откровенненько, господа либералы. А второе уже личное, от лица “простых людей”, того самого народа, о котором печалуется г-н Фрязин. Я в отличие от сего отпрыска пребогатой иудейской фамилии (он ведь урожденный Фрумкин) как раз родом из “простых”. Из подлинно русской, незамутненной глубинки. У нас на Вологодчине есть поговорка: “Нарядилась фря, да всё зря”. Ведь так и представляешь себе сердобольного печальника Фрязина, как он встает в картинную позу перед зеркалом и любуется на себя: “Экий я авантажный! Экий высокоморальный!” Да ежели бы вам, милостивый государь, было хоть какое-то дело до простых людей, вы удосужились бы съездить в госпиталь и справиться о здоровье страдальцев, как это сделал ваш покорный. Вы пишете “девять загубленных душ”, а загубленных душ уже одиннадцать, ибо двое несчастных преставились на больничной койке. Но вам ведь на них плевать. Вам что девять русских душ, что одиннадцать, да хоть бы и одиннадцать тысяч, лишь бы покрасоваться перед зеркалом…»

Наскоро пробежав глазами все пятьсот строк, Мишель поправил «одиннадцать тысяч» на «одиннадцать мильонов» и тем удовлетворился. Все его мысли были о Лорис-Меликове. Катков Катковым, но еще насущнее было рассказать об опасности Глаголеву. Однако его раньше позднего вечера вряд ли застанешь…

Лишь откладывая рукопись, Михаил Гаврилович заметил в стопке редакционной корреспонденции голубой конверт городской почты.

Письмо было от Эжена, и такого тона, что Питовранов немедленно засобирался.

Это был единственный человек из прошлой жизни, не порвавший отношений с «перебежчиком». У них было объяснение, в конце которого славный Атос печально молвил: «Я знаю тебя много лет как человека честного. Если ты повернул в эту сторону, то по убеждению. Принять твои теперешние взгляды я никогда не смогу, но моя дружба и любовь к тебе неизменны. Давай только условимся впредь никогда не говорить на политические и общественные темы». Можно ли было не помчаться к такому человеку на помощь, если он в несвойственной ему манере пишет: «Положение мое безвыходно. Спаси»?

Воронцовы снимали маленький флигель в скромной части города, на Песках. Прислуги они не держали и в лучшие времена, поэтому Мишель не удивился, когда хозяин открыл сам. Лицо Евгения Николаевича было искажено мукой.

— Что с тобой?! — в испуге вскричал Питовранов.

— Не со мной… — сквозь стиснутые зубы ответил Эжен и показал вглубь квартиры.

Оттуда донесся стон, похожий на рычание.

Мишель скинул шубу на пол, побежал по коридору.

Вторая дверь налево была открыта. В тускло освещенной спальне на кровати сидел, скрючившись, светловолосый человек, вжавшись лицом в подушку и, кажется, грыз ее зубами.

— Ыыы… Ыыы… Ыыыы, — глухо мычал он.

— Опять? — охнул Михаил Гаврилович. — Снова хуже?

Викентий, сын Эжена, отправился волонтером на Турецкую войну. Обратно вернулся в санитарном поезде, с пулей в позвоночнике. Вынуть ее было невозможно, это разрушило бы спинной мозг, и несчастный юноша превратился в инвалида.

— Хуже было всегда, — убитым голосом сказал Воронцов. — Ужасные, ужасные боли. Врачи говорят, пуля давит на нервный узел, и он все время воспаляется. Долгое время выручал лауданум, но приходилось постоянно увеличивать дозу. Теперь перестал помогать и он… Мне посоветовали перейти на более сильный опиат. Дали один адрес… Я побывал, заплатил большие деньги. Не помогает. Наверное, меня обманули… И теперь я не знаю, что делать… Лида тоже слегла, не может слышать, как мальчик кричит… Днем и ночью… Я мечусь между двумя постелями… Это ад, ад… — Он тряхнул седой головой. — Но я тебя позвал не для того, чтоб пожаловаться. Ты знаешь весь город. Ты вращаешься во всех кругах… Помоги моему сыну! Нужно добыть болеутоляющее, которое хотя бы позволит ему уснуть!

— Конечно, — сказал Питовранов, вынимая блокнот. — Тебе следовало обратиться ко мне раньше. Я знаю одного кудесника. Где в вашей дыре легче найти извозчика?

— На перекрестке.

— Подожди.

Мишель накинул шубу, рысцой добежал до пересечения улиц и ткнул кулаком в плечо дремавшего на облучке ваньку.

— Гони на Вторую Рождественскую, аптека Фогта. Она уже закрыта, но немец живет наверху. Постучишь, отдашь записку. Что дадут, привезешь вон в тот флигель. Обернешься за час — дам «беленькую».

Такие деньги извозчик не заработает и за неделю. Будет гнать со свистом.

Вернувшись в дом, Михаил Гаврилович подсел к больному, обнял за костлявое плечо.

— Потерпи еще немного, милый. Скоро привезут лекарство, отпустит.

— Я… презираю себя… за слабость, — донеслось через подушку. — Но когда это так долго, начинаешь чувствовать себя животным… Ыыыы…

— А ты сожми мне руку. Легче станет.

Викентий схватил журналиста за кисть и сжал с силой, которую трудно было ожидать от тонких пальцев. У Мишеля потом остались синяки.

Слава богу, ванька обернулся быстро. Приняв снадобье, Викентий сразу умолк и пять минут спустя уже спал. Уснула и измученная Лидия Львовна.

Михаил Гаврилович вынул часы. Без пяти десять. Пожалуй, полчаса, а то и минут сорок еще есть.

— У тебя водка найдется? — сказал он все еще дрожащему от пережитой муки приятелю. — Выпьем. А то ты вон какой. Не уснешь.

Сели на кухне, попросту. После второй рюмки Воронцов, всегда быстро хмелевший, трястись перестал и сделался говорлив. Мишель слушал и вздыхал.

— Я часто думаю… Что я сделал не так? Я про детей. Ведь я воспитывал их как мог лучше, чтобы они выросли прекрасными людьми. Они такие и получились — что Викентий, что Ариадна. Как я гордился сыном, когда он отправился спасать славянских братьев! Лидия каждодневно молилась, чтоб его не убили. Я — признаюсь — тоже, хоть мои отношения с религией тебе известны. Что ж, Он молитву услышал. Викентия не убили, — горько усмехнулся Воронцов и выпил еще. — Самое ужасное, что нет надежды на улучшение. Никакой… И теперь я все время себя спрашиваю: если б я с детства не учил сына откликаться на чужое горе, он не поехал бы на войну и сейчас был бы здоров. Так кто виноват в случившемся?

Мишель тоже опрокинул рюмку. Сказать на это было нечего, да Эжен и не ждал ответа.

— И дочь я тоже потерял… По той же причине! Я воспитывал ее в сочувствии к несчастьям народа. Был счастлив, что она плачет над хорошими книжками. Потом появился твой стажер Листвицкий, увлек ее еще более смелыми идеями. Когда его арестовали, Ариадна писала ему в тюрьму, а потом на каторгу чуть не каждый день. Сначала это меня восхищало. Но девочка всё больше от меня отдалялась. Мы стали ссориться. Вы, либералы, только краснобайствуете, говорила она, а есть люди, которые не боятся действовать и идут за это на крест… Ты знаешь, чем это закончилось.

Питовранов кивнул. Год назад Ариадна Воронцова ушла из дома «в борьбу», наговорив родителям на прощанье сорок сороков.

— Ни единой весточки, — пожаловался Евгений Николаевич. — Будто нам с Лидой мало Викентия… Господи, где моя девочка? Что с нею?

— Не беспокойся. С Ариадной все в порядке.

— Откуда ты можешь знать? Ты ведь порвал с революционерами.

— Зато я обзавелся приятелями с противоположной стороны. Которая арестовывает, — ухмыльнулся Михаил Гаврилович. — И если б дочь графа Воронцова сцапали, мне было бы известно. Не волнуйся, она на свободе.

— Господи, ты как Мефистофель. — Эжен подпер отяжелевшую голову рукой. — Ein Teil der Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft. Явился, воскресил мне сына, потом воскресил дочь. После это приятельствуй с кем хочешь, верь во что хочешь.[5]

— Вот она, ваша хваленая либеральная принципиальность, — проворчал Мишель, скрывая, что растроган. — Меня тут недавно уже обзывали Сатаной. А я всего лишь Оборотень, мелкая сошка.

— Мда, либеральная принципиальность, — повторил Евгений Николаевич. У него немного заплетался язык. — Я знаю, мы с тобой договорились не обсуждать политику, но ведь ужас что творится. Сначала взрыв в Зимнем. Потом учреждение какой-то опричнины во главе с непонятным кавказцем. Наши говорят: он будет диктатор хуже Аракчеева. Но перед твоим приходом мне доставили записку из «Зари». Приглашают на встречу с Лорис-Меликовым в узком кругу. Не странно ли для Аракчеева?

— Я слушал его сегодня.

— Да? И как он тебе показался?

— Хитрый, ловкий. Говорит о благе России. Впрочем, о благе России все говорят. Я не встречал людей ни среди либералов, ни среди патриотов, кто не был бы озабочен благом России, а то и всего человечества. Только всяк понимает благо по-своему.

— Ну, я для себя давно разгадал, где тут Дьявол прячется. — Эжен погрозил пальцем кому-то невидимому. — Дьявол печется о человечестве, а Бог — о человеке. И ежели кто любит человечество или Россию больше, чем человека, тут пахнет серой.

* * *

Уже выйдя от Воронцовых, Мишель еще некоторое время спорил с этим тезисом, даже сердился. Любить человека больше, чем человечество, все равно что любить дерево больше леса. Близорукость и слюнтяйство, как весь их либерализм.

Потом сердитость сменилась грустью. Питовранов стал размышлять на другую тему, затронутую в беседе. Про то, что желаешь детям добра, а в результате делаешь их несчастными.

Конечно, опасного ухажера Алешу Листвицкого тогда, шесть лет назад, он с Машей разлучил правильно. Утащил бы девочку за собой, как Ариадну Воронцову, на смертельно опасную дорогу. Однако еще вопрос что хуже: смертельная опасность или смертная тоска.

Матримониальный план, разработанный заботливым попечителем, превосходно осуществился. Маша сначала прониклась уважением к исследователю насекомых, потом симпатией, и закончилось всё тем, чем и дóлжно — свадьбой.

За годы замужества бедная Маша потускнела и потемнела. Говорят, такою делается жемчужина, если ее надолго запереть в шкатулке и никогда не вынимать. Приходя к бывшему опекуну, Марья Федоровна курила папиросу за папиросой и вяло жаловалась, что не видит в своей жизни ни радости, ни цели. Мужа интересуют только чешуекрылые, и сам он похож на какую-то мохнатую гусеницу. Говорить с ним совершенно не о чем. В доме повсюду стеклянные ящики, в них пришпиленные насекомые. Она и сама чувствует себя приколотой к картонке бабочкой.

Однажды Мишель заикнулся о детях: мол, они могут очень скрасить жизнь, придать ей смысл. Маша передернулась: «Бррр. Я боюсь, от него родится какая-нибудь сколопендра. Детей у нас не будет. Брачную ночь я вспоминаю с отвращением. Когда назавтра он снова сунулся, я закричала от ужаса. Он шарахнулся и больше никогда мне этим не докучал. Спим мы врозь. Слава богу, ему хватает энтомологии».

«Эжен ошибается, — мрачно думал Питовранов, переезжая на извозчике через Неву по Плашкоутному мосту. — Я — сила, которая хотела блага, а совершила зло».

Ехать было неблизко, на дальний край Васильевского острова. Там, за Смоленским кладбищем, в слободе совершенно сельского вида, Питовранов, повернувшись, внимательно оглядел одну из изб. Шторка на угловом окне была перекручена, внутри мерцал теплый свет. Значит, можно.

Седок велел остановить за поворотом. Дождался, чтобы сани отъехали, и только потом вернулся к бревенчатому дому. Открыл калитку, без ошибки нащупав в темноте щеколду. Поднялся на крылечко, трижды звякнул дверным кольцом. Вошел.

Под низкой притолокой привычно нагнулся.

— Это я.

У керосиновой лампы сидела совсем молодая девушка с прекрасными густыми волосами, затянутыми на затылке небрежным узлом. Она занималась странным делом: окунала кисточку в блюдце и потом аккуратно проводила ею по исписанному листу. Буквы сразу исчезали.

— Сейчас, — сказала девушка, не поднимая головы. — Еще минута, и закончу.

Питовранов мешать не стал. Разделся, сел на лавку, закурил.

Барышня (а это несмотря на простой сарафан, какие носят работницы, несомненно была барышня) довела листок до идеальной белизны, полюбовалась результатом, подула на бумагу и лишь после этого обернулась с премилой, ясной улыбкой.

— Здравствуйте, Михаил Гаврилович.

— Здравствуйте, графинюшка, — поздоровался тогда и Питовранов. — Только что был у ваших. И снова скажу вам: нельзя так казнить отца с матерью. Ей-богу, сердце разрывается. Дали бы вы им весточку.

Лицо девушки окаменело.

— У революционера нет семьи. Семья — уязвимый участок. Слабость. И сколько раз просить: не называйте меня «графиней», даже в шутку.

— Вашему брату очень плохо. Мучается от страшных болей, — продолжил Мишель.

Юное лицо дернулось и снова затвердело.

— Викентий совершил ошибку и платит за нее. Сражаться против чужой тирании, когда дома своя собственная, глупость и ребячество.

«Ей всего девятнадцать лет, возраст максимализма», — сказал себе Михаил Гаврилович и не стал больше мучить Ариадну.

— Где Алексей?

— Глаголев, — поправила она. — Не надо называть его настоящим именем даже наедине. «Катехизис конспирации», правило номер восемнадцать.

В Исполнительном Комитете у всех были клички, которые соответствовали занимаемому положению. По буквам алфавита. Первый именовался Азов, второй — Букин, третий — Ведин, четвертый — Глаголев и так далее. Когда менялась позиция — вследствие смерти или ареста, — то же имя получал другой человек. Потому что Организация — негаснущий костер, а люди в нем — хворост. Одна ветка превратится в пепел, ее заменит другая.

— Глаголев обещал сегодня вернуться рано, в девять, а сейчас уже семь минут двенадцатого. На него непохоже…

Голос сорвался. Чтобы скрыть это, она закашлялась.

— Как насчет уязвимого участка? — не удержался от сарказма Питовранов. — Разве революционер может любить другого революционера и волноваться, когда тот задерживается?

Был уверен, что она ответит: «Я волнуюсь не за любимого, а за боевого товарища», но Ариадна опустила голову.

— Вы абсолютно правы. Любовь к Але… к Глаголеву — моя слабость. И этой тяжести мне более чем достаточно. Я и ее-то еле тащу… Если я стану еще тревожиться за семью, у меня, боюсь…

Не договорила. Мишелю стало ее невыносимо жалко.

* * *

Это была поразительная история. И притом не столь уж редкая в современной России.

Тринадцатилетняя девочка сначала полюбила того, кто любит революцию, а потом так же горячо полюбила и предмет его любви. Сколько их, таких Ариадн в Движении?

Алешу Листвицкого арестовали в семьдесят пятом, сами же крестьяне на него и донесли. Четыре года Ариадна Воронцова писала ему письма, ни разу не получив на них ответа. Но она верила, что однажды Алексей вернется.

И год назад Листвицкий действительно вернулся. Однажды ночью просто позвонил в дверь Мишелю. Спросил, можно ли переночевать.

Оказалось, что он уже полтора года на свободе.

— Почему не дал знать раньше? — спросил Питовранов.

— Причины не было.

— А теперь есть?

— А теперь есть. Расскажу, всему свое время.

За годы разлуки прежний юноша, чуть что заливавшийся румянцем, изменился до неузнаваемости. Порывистости, многословия, улыбчивости не осталось вовсе. Движения стали скупы, взгляд цепок.

— Скажите, Михаил Гаврилович, вы всё тот же, что раньше? — спросил ночной гость. — Судя по тому, что пишут в газетах, да.

У Питовранова тогда были очередные неприятности. Ему грозил суд за «злонамеренные инсинуации» в адрес столичного обер-полицмейстера, об этом много писали.

— Это нехорошо. Неумно, — сказал неузнаваемый Листвицкий, словно старший товарищ младшему. — Нужно заканчивать игры во фронду. Ею от власти ничего не добьешься. Это власть в Питере и Москве изображает европейскость. Чтобы знать, каковы эти скоты на самом деле, нужно побывать там, где побывал я.

Далее последовал сухой, безэмоциональный рассказ — как догадывался Мишель, лишь о малой части Алексеевых приключений.

Начал Листвицкий не с ареста, не с крепости и не с суда, а сразу с тюрьмы в Минусинске.

— …У тамошней пересылки плохая репутация. С политическими они обращаются, как с уголовными. На «ты», с матерщиной, с зуботычинами. Я и еще один, Зонтаг, студент из Москвы, заявили протест. Начальник решил сразу нас обломать. Растянули во дворе, чтоб было видно из всех камер, в том числе из женских. Стянули штаны, влепили полсотни розог. Я попробовал брыкаться — сломали руку… Той же ночью, — спокойно продолжил Алексей, — Зонтаг облил себя горящим керосином из лампы. Умер только на следующий день. Говорят, лежал черный, как головешка, и беспрестанно кричал от боли, всё тише и тише. В рапорте потом написали «несчастный случай». А меня посадили в камеру к убийцам. Они мне и руку починили, и жизни научили. Был там один, пожизненник. Сказал мне: «Дурак твой кореш из-за такой ботвы себя кончать. Полста горячих — тьфу. Коли жизнь недорога, лучше б сначала кого из волков пришпарил». Этот урок философии я и взял на вооружение, — без улыбки пошутил Листвицкий. — Жизнь мне, конечно, дорога, но «пришпарить волков» — дело святое.

— Как же вы оттуда вырвались? — тихо спросил потрясенный рассказом Михаил Гаврилович.

— Бежал.

— Как?

— Быстро, — все так же, без улыбки, ответил Алексей. Удивительное у него было лицо. Не преждевременно постаревшее, нет, а словно покрывшееся ледяной коркой, которая сковывала мимику. — В Иркутске сказал, что желаю дать новые показания. В целях смягчения кары. Повели меня через полгорода к прокурору двое конвойных. Поскольку я из тюрьмы, перед выводом не обыскали. А у меня в рукаве штырь, это наточенная отвертка. Уголовные дали. Если нужна быстрота, штырь лучше ножа — нож застрять может. Только со штырем большая точность требуется. Рана ведь очень маленькая. Я в камере тренировался. Нужно обвести на стене гривенник, и потом в кружок очень быстро, ударяя снизу вверх, попасть без ошибки сто раз подряд.

Он показал, как надо бить — с поразительной, бешеной скоростью.

— Один конвойный впереди, другой позади. Сначала я развернулся — и заднему в глаз. Выдернул — и сразу переднему под затылок, в шейные позвонки. Он и обернуться не успел.

Михаил Гаврилович слушал в онемении.

— За эти полтора года я много где побывал, — так закончил рассказ Листвицкий. И больше ничего в тот раз говорить не стал. Картина восстановилась уже потом. По частям.

Он вел подпольное существование в Москве, Одессе и, кажется, еще нескольких городах. В Организации считается специалистом по исполнению приговоров. Только что кооптирован в ИК (Исполнительный Комитет) и теперь будет в основном проживать в Петербурге. Предыдущего Глаголева застрелили при попытке ареста — случайно попал в засаду на проваленной явке.

Но к тому времени, когда Мишель узнал все эти подробности, он давно уже сам законспирировался. Не так, как остальные подпольщики: имени не менял, места жительства тоже. Только по заданию ИК «перекрасился». Так можно было принести больше пользы Главному Делу.

Про Главное Дело Листвицкий-Глаголев заговорил не на первой и не на второй встрече.

Сказал, что ИК пришел к убеждению: нет смысла казнить исполнителей, будь то жандармские кровососы или гнусные губернаторы. Это все равно что обрывать листья на сорняке. Принято решение мелкую террористическую борьбу прекратить, не распылять силы. Главное Дело — подрубить корень. А он в самодержавной системе один: самодержец.

Весь последний год Организация работала только по этому направлению. Апрельская попытка продемонстрировала, что пуля — дура. Надежный результат дает только бомба. Трижды пытались подорвать царский поезд, потому что взрыв на большой скорости — двойной шанс на успех. Первые два раза не вышло. В третий раз подвел источник информации. Надеялись на акцию в Зимнем — опять неудача.

Но костер пылал упорным, негасимым пламенем. Работа продолжалась.

* * *

Ариадна вдруг встрепенулась, ее лицо просветлело.

— Пришел!

Мишель удивленно на нее воззрился. Темнота за окном была по-прежнему беззвучной. Но у любви особенный слух. Через несколько секунд действительно скрипнула калитка, раздался звук шагов.

По мере их приближения черты девушки становились всё прекрасней, и Питовранов отвел глаза, будто увидел такое, на что посторонним смотреть не следует.

Как между Листвицким и дочерью Эжена возникли, верней восстановились отношения, Михаил Гаврилович не знал, но догадаться было нетрудно.

Должно быть, Алексей явился к ней точно так же, безо всякого предупреждения. После четырех лет писем в никуда и молчания. Вернулся, и тоже перевернул всю жизнь.

Страшно было подумать, чем закончится эта любовь. Но сами влюбленные над этим, кажется, голову не ломали.

— Привет, Куница, — сказал с порога Глаголев, еще не заметив, что Ариадна не одна.

— У нас гость, — быстро произнесла девушка, словно вошедший произнес нечто чрезвычайно интимное, хотя «Куница» было не нежным прозвищем, а партийной кличкой. Бог весть почему. На остромордого, пронырливого зверька Ариадна была нисколько не похожа. Иное дело — «Косолапый» (так в Организации называли Питовранова).

— Что случилось, Косолапый? — нахмурился Глаголев, повернув голову. — Я же говорил: без вызова сюда не являться, только в самых чрезвычайных обстоятельствах.

— У меня чрезвычайное сообщение. Я сегодня имел возможность рассмотреть Лорис-Меликова.

— Как это?

— Как вас сейчас. Близко. И говорю со стопроцентной уверенностью: этот человек опаснее Толстого и Дрентельна вместе взятых. Да и царя. Он собирается психологически изолировать Организацию от общества. Оставить безо всякой поддержки, превратить в пугало. Самое плохое, что у него может получиться. Поверьте опытному журналисту, это феноменально оборотистый господин…

Мишель принялся рассказывать подробности, не забыв упомянуть о том, что завтра диктатор встречается с идейными вождями либерального лагеря.

Глаголев сосредоточенно слушал, но на месте не стоял. Снял бекешу и ватный картуз (он был одет мастеровым). Не стесняясь, скинул косоворотку, обнажив поджарый торс, и стал умываться над тазом. Ариадна поливала из кувшина. Один раз, думая, что Мишель не видит, слегка провела ладонью по изрезанной белыми шрамами спине.

— Да, вы правы, — сказал Глаголев, энергично вытираясь. — Это опасно. Если так называемая передовая общественность будет нас чураться, мы не сможем работать. Вы же знаете, как наша интеллигенция падка на новые поветрия, а от риторики Лорис-Меликова тянет аппетитнейшим ароматом свежести. Главное, всем будет очень удобно и комфортно. Как они любят. Я доложу Комитету. Думаю, Главное Дело придется отложить.

Он задумался.

— Удар нужно нанести быстро. Обойдемся без динамита, но понадобится человек, готовый пожертвовать собой… Таких у нас много, но нужен кто-то со стороны, не связанный с Организацией. Ответственность мы на себя брать не будем… Ладно, Косолапый, это моя забота. Ваше дело — получить от Шахматиста сведения об охране Лорис-Меликова, его распорядке дня и прочем. Завтра же.

— Сделаю, — кивнул Мишель.

«Шахматист» был чиновником Третьего Отделения, тайно сотрудничавшим с Организацией. Никто из подпольщиков к этому человеку не приближался, все контакты были только через Питовранова. Неделикатный Глаголев однажды сказал, что один Шахматист стоит десяти Косолапых. Михаил Гаврилович не обиделся. Это было правдой.

— Шифровку забелила? — спросил Глаголев.

— Да.

Ариадна показала белый лист, с которого исчез текст.

— Напиши поверху какую-нибудь девичью чушь. Прямо сейчас. В полночь за письмом придут.

Она кивнула, села к столу и, старательно склонив голову к плечу, начала идеальным почерком выводить на бумаге ровные строчки.

Конспиративное письмо имело двойную защиту. Если бы полиция его перехватила и даже догадалась смыть реактив, секретное послание еще пришлось бы расшифровывать, а ключ имелся только у своих.

Глаголев отвел Михаила Гавриловича в сторону и негромко спросил:

— С англичанином осложнений не будет? Он ведь вас, поди, раскусил?

— Не будет, — усмехнулся Мишель. — Я к нему явился на следующий сеанс, без предупреждения. У бедняги от испуга случился приступ падучей. Конечно, он обо всем догадался, но будет помалкивать — ради своей же пользы. Уже на следующий день отбыл восвояси. Он, кстати, не англичанин — шотландец.

Смысл операции «Зимний» заключался не только в том, чтобы исполнить Главное Дело — убить царя, но и в том, чтобы привести к власти «мягкую», либеральную партию. Став регентом, великий князь Константин посадил бы на поводок полицейских ищеек, повеяло бы ветром свободы, и общество сразу осмелело бы. У революции появились бы новые перспективы.

План пришел в голову Мишелю, который хорошо знал Константина и его мистические увлечения. Довольно было убедить спирита, чтобы тот исполнил свою роль.

Убеждать Питовранов умел. «У вас, дорогой сэр Данила Виллемович, есть выбор. Или вы окажете мне одну услугу, или я опубликую вот эту статейку».

И положил на стол результаты расследования, в котором подробно раскрывалась вся Юмовская кухня. И то, что перед великими мира сего медиум выступает бесплатно, ибо это создает ему репутацию и позволяет брать бешеные деньги на подпольных сеансах. И то, как устроены трюки, которые выглядят чудесами: чревовещательные штучки, гипноз, махинации ассистентов и прочее.

Услуга — предостеречь великого князя от визита во дворец — показалась шотландцу пустяковой, уж во всяком случае из-за нее не стоило попадать в скандал. Но после взрыва Юм, конечно, понял, что угодил в опасную историю. Затем Мишель и посетил «вечер в масках» — представление, пользовавшееся огромным успехом у взыскательной публики.

Главный фокус там был прост. За гостями, входящими в дом, следил из окна ассистент и, выдав каждому маску, сообщал хозяину кто есть кто — ведь билеты рассылались по определенному списку. Воронин с помощником явились незваные, но ассистент каким-то образом вычислил, кто они такие. Вероятно, филер сначала повертелся перед входом и был замечен. Если кого-то с собой привел — значит, такого же, как он. Вот и всё ясновидение.

Питовранов пришел самым последним, когда сеанс уже начался, чтоб его появление стало для спирита сюрпризом. Понаблюдал, как ловкач гипнотизирует публику брызгами огня. Если бы Мишель, как все, пялился на мерцание, ему тоже привиделось бы, что Юм взмывает вверх. Но Михаил Гаврилович разглядывал публику и потому видел, что гипнотизер преспокойно стоит на месте. Глаза у прохиндея засветились, оттого что он протер их особым химическим составом.

— Справедливости ради надо сказать, что помимо незаурядного гипнотизерского дара какие-то удивительные способности у жулика имеются, — сказал журналист. — Например, меня он каким-то образом узнал и в маске.

— С вашей фигурой это не так трудно, — ответил не верящий в мистику Глаголев.

Ученик Сунь-Цзы

Древняя пословица гласит: «Взыскуешь ума — иди на запад, взыскуешь мудрости — на восток». Ум и мудрость Михаил Тариэлович понимал по-военному. Ум — тактика, обеспечивающая победу в бою; мудрость — стратегия, позволяющая выиграть войну. Есть и другая философия, согласно которой наивысшая стратегия — вообще избегать войн, но это самообман. Всё человеческое существование — война и даже череда разных войн. Оборонительная — за выживание. Освободительная — за право быть собой. Гражданская — с самим собой, с собственной слабостью. Наступательная — за улучшение жизни. Святая — за счастье Родины, то есть твоих же детей.

Так он, военный человек, и жил. От похода к походу, от кампании к кампании. Учился не падать духом при поражении, не терять голову от побед и никогда, никогда не тешить себя иллюзиями о возможности мира.

Это знание — одно из старейших. Оно открылось человечеству задолго до Христа, на самом восточном из Востоков, в древнем Китае. Учение «у-цзин» ошибочно считают каноном воинской науки. Нет, это высшая философия, даже религия, и великий Сунь-цзы — пророк ее.

Согласно его доктрине, главнокомандующий должен правильно определять ситуации, в которых первенствует «ган» — «жесткость» и «жоу» — «мягкость». Еще в трактате «Цзюнь-чань» сказано: «Государство процветает у того правителя, кто мягок с мягкими и жесток с жесткими». Мягкая мудрость Востока, в противоположность жесткому уму Запада учит: кто не против тебя, тот с тобой. Казалось бы, какие простые и верные принципы! Но обернешься на российскую историю, и диву даешься. Правительство почти всегда действовало наоборот. Было слишком жестким с мягкими и слишком мягким с жесткими. Требовало от подданных абсолютного согласия, а всех не полностью согласных объявляло врагами. Доверие общества к власти совершенно разрушено деятелями с жестким лбом и закостеневшим мозгом, Шуваловыми и Толстыми, а также их оппонентами, Милютиными да Константинами, у которых размягченный мозг и лоб вообще без костей — а ведь лбом иногда нужно пробивать стены.

Иметь дело с мягкими труднее. С жесткими договорился, обменялся крепким рукопожатием, и дело сделано. Но вялая, теплая ладошка либерала требует постоянного ласкания, целования и вечно норовит выскользнуть.

Михаил Тариэлович очень устал. Этим и были вызваны нынешние раздраженные мысли.

Танцы вокруг либералов отнимали чересчур много времени. В отличие от «патриотов», которые стайны и соборны, эти господа все индивидуалисты, каждый требует персонального к себе внимания.

Сегодня была долгая беседа с Евгением Николаевичем Воронцовым, по своему положению фигурой невеликой, всего лишь председателем столичного съезда мировых судей, но несколько умных людей, в том числе действительный статский советник Воронин, сказали, что в либеральном лагере это одна из влиятельнейших фигур. Там ведь репутация важнее занимаемой должности.

У левых (они же розовые, в отличие от ультралевых — красных революционеров) функции распределены не хуже, чем в кабинете министров. Великий князь Константин у них ангел-хранитель, витающий в небесных облацех. За ум отвечает военный министр Милютин. А за совесть — граф Воронцов. Притом следует учитывать, что для настоящего либерала нет коровы священней морального авторитета. Эта субстанция властью не контролируется, ибо подобна вольному эфиру, а стало быть, требует особенно бережного, то есть мягчайшего обхождения.

К Воронцову председатель Верховной комиссии специально подошел после первой, общей встречи в редакции и попросил об отдельном рандеву, чтобы выслушать мысли почтенного Евгения Николаевича без помех.

Нынче вечером побеседовали. В обстановке совершенно неформальной и для интеллигентного человека приятной — в директорском кабинете Публичной библиотеки, под книжными полками.

Моральный авторитет говорил долго (либералы всегда многословны). Разумеется, про народное представительство, которое совершенно преобразит Россию.

— Человеческая природа так устроена, что неуважение и недоверие побуждают личность к ухудшению, а уважение и доверие — к возвышению, — горячо втолковывал ученику Сунь-цзы убеленный благородными сединами господин (тоже еще знаток человеческой природы!) — Пригласив россиян к участию в управлении страной, явив готовность выслушать их мнение и учесть его при выработке правительственного курса, государство поднимет людей на принципиально новую высоту. Еще древние римляне говорили: уважай гражданина, и он начнет сам себя уважать! А ключ к достойному обществу именно в этом — в уважении людей к самим себе и друг к другу!

Это ум Запада, мысленно парировал Михаил Тариэлович. Мудрость Востока учит иному: уважай всякого по мере его заслуг, ибо люди неравны и возвысить низкого столь же плохо, как принизить высокого. Но, разумеется, не перечил, а делал вид, что записывает (на самом деле — вносил поправки в график завтрашних дел).

Дав мечтателю выговориться, проникновенно сказал:

— А на мой взгляд, самый первый долг власти — завоевать у народа уважение, которое, увы, утрачено. Не требовать у общества: уважай меня, собака, а то я тебя плеткой! Нет, нужно доказывать делами: я достойна вашего уважения. И в этой связи у меня к вам, дорогой Евгений Николаевич, большая личная просьба. Если я каким-то своим действием или поступком вызову у вас… — смущенная пауза, — …брезгливость, напишите мне об этом прямо и не чинясь. А еще лучше придите и скажите. Двери и моего служебного кабинета, и моего дома всегда вам открыты.

Больше говорить ничего и не понадобилось. Вот ключик, которым отпирается сердце любого прекраснодушного либерала. Ему не нужны ни чины, ни награды, ни куль червонцев — только штучное к себе отношение.

Воронцов чуть не прослезился.

— Ах, если бы власть всегда говорила таким языком! Обещаю, Михаил Тариэлович, что не стану тревожить вас по пустякам. И даже в тех случаях, когда ваши действия вызовут у всех осуждение, буду толковать сомнение в вашу пользу. Напишу или даже приду — и спрошу, каковы ваши резоны.

Пусть приходит. Такие люди подобны градуснику, по которому можно проверять температуру общества.

— А что до народного представительства… — наклонился Михаил Тариэлович к собеседнику. — Я не буду употреблять слов «конституция» и «парламент», но знайте — это моя заветная цель. Сказанное останется между нами. За подобные признания я могу лишиться своего поста.

Это был экспромт, родившийся после воронцовских слов о важности доверия. Вот, мол, я перед вами, дорогой Евгений Николаевич, совершенно открыт и беззащитен, ибо вижу в вас человека благородного. Какой порядочный человек не оценит такого жеста?

В общем, беседа прошла отлично. К себе на Большую Морскую генерал возвращался пешком, чтобы проветрить утомленный мозг перед вечерней работой с документами.

Будучи человеком разумным, Михаил Тариэлович террористов, конечно, опасался, но был уверен, что время окружать себя крепкой охраной еще не настало. Красные из «Народной воли» целиком и полностью зависят от поддержки розовых. Революционеров несколько сотен на всю Россию, но они сильны сочувствием тысяч и тысяч «воронцовых» — интеллигентов, студентов, передовых барышень. Те и укроют, и помогут деньгами, и восславят героических борцов. Покушение на нового главу правительства, который передовое общество еще ничем не раздражил, а наоборот подает ему обнадеживающие знаки, совершенно не в интересах народовольцев. Это оттолкнет от них всех союзников и сочувствующих. Разумеется, перерыв в охотничьем сезоне временный. Придется ведь кроме пряника применять кнут, сиречь «ган», жесткость. Но месяц, а то и два можно пожить вольно, без телохранителей. В этом Михаил Тариэлович был совершенно уверен. Народовольцы отнюдь не дураки, вредить себе не станут.

С наслаждением вдыхая сырой февральский воздух, генерал размышлял о балансе сил в правительстве.

В отличие от сферы общественной, главную проблему наверху представляли не либералы, а граф Толстой, тайное противодействие которого с каждым днем ощущалось все сильней. Казалось бы, министр просвещения и обер-прокурор Синода на политический курс большого влияния оказывать не может, но Толстой руководит своими клевретами — шефом жандармов Дрентельном и министром внутренних дел Маковым. Те, получив от председателя Комиссии указание, первым делом бегут к своему покровителю Толстому, и тот решает, саботировать инициативу или нет. Маков еще ладно, он вертит хвостом на обе стороны, но дубина Дрентельн целиком и полностью предан Толстому. А ведь у Дрентельна под началом еще и Третье отделение, главный инструмент борьбы с революцией.

Так далее продолжаться не может. Толстой жесток, а значит, «жао» тут не годится. По счастью, кажется, есть щипцы, способные расколоть сей твердый орех.

Об этих щипцах генерал и думал, когда повернул на Морскую, к дому.

До подъезда, над которым горел фонарь, оставалось всего несколько шагов, когда навстречу Михаилу Тариэловичу, из темноты в круг света, шагнул некто тощий, долговязый, в обтрепанном пальто и серой фуражке. Лица генерал разглядеть не успел. В глаза бросился только револьвер, неестественно огромная черная дыра дула.

Мозг человека войны умел не только переключаться из режима ума в режим мудрости и из состояния «ган» в состояние «жао». Он обладал еще одним качеством — в момент физической опасности вовсе отключался. Тело начинало двигаться словно само по себе, повинуясь инстинкту. Это драгоценное свойство не раз спасало Лорис-Меликову жизнь в молодые годы, когда он дрался с горцами в Чечне и Дагестане.

Не раздумывая, генерал качнулся в сторону, и пуля, пущенная почти в упор, прошла через борт шинели, не задев тела. Второго выстрела не последовало, потому что Михаил Тариэлович схватил руку с револьвером и вывернул кверху. На секунду он и стрелявший прижались друг к другу, и теперь лицо злоумышленника оказалось совсем близко. Оно было костлявое, перекошенное, обрамленное кустистой бороденкой.

— Меня пуля не берет! — прорычал Лорис-Меликов прямо в мерзкую рожу.

Он впился бы в нее и зубами, такая его охватила ярость, но в следующее мгновение из подъезда вылетел Джафаров, всегда дожидавшийся начальника у дверей, и сзади вцепился бородатому в горло, швырнул наземь, бешено ругаясь по-лезгински, стал бить ногами.

— Полегче, — сказал Михаил Тариэлович. — Он живой нужен.

Уже подбегал жандарм, дежуривший на улице. Растяпа, прошляпил террориста.

Рядом могли оказаться сообщники, поэтому генерал быстро вошел в дом. Его колотило.

Ярость была направлена не на террориста, а на себя.

Знаменитый умник, гордящийся умением всё рассчитывать на десять ходов вперед, постыднейшим образом ошибся. Революционеры не стали ждать. Они наплевали на общественное мнение и нанесли удар немедленно, вопреки всякой логике и собственной пользе.

Мозг снова заработал, как только дуло револьвера отвернулось в сторону. С точки зрения мягкости, покушавшегося выгоднее было бы положить на месте, чтобы избежать судебного процесса и неизбежного при этом продолжительного общественного волнения. Однако Лорис-Меликов велел оставить террориста живым, потому что моментально усмотрел возможные выгоды. От убитого «Народная воля» может откреститься, и тем самым сохранит симпатии «розовых». Но, взятый живьем, стрелявший станет уликой против подпольной организации. Даже если он будет молчать (они почти всегда молчат), через свидетелей, знакомства и прочее протянется нитка к организаторам. И тогда общество увидит, что для «Народной воли» существует лишь один закон — крови. Это покушение станет переломным пунктом борьбы за умы и сердца. Одна из классических моделей победоносного сражения называется «Удар в пустоту». Это когда противник наносит удар, не достигший цели, и тем самым открывает свой незащищенный фланг.

* * *

Увы, вражеский фланг оказался защищенным.

Расследование началось еще ночью и продолжалось весь день. Личность стрелявшего установили сразу — вопреки ожиданиям, он назвал себя сам. Некто Молодецкий, двадцати пяти лет, иудейского происхождения. Только что прибыл в Петербург, в связях с «Народной волей» и вообще с революционерами никогда не замечался и не подозревался. На вопрос, кто надоумил его на злодейский умысел, с наглой ухмылкой ответил: «Кто-кто. Хер в манто». После чего сжал губы и больше рта не раскрывал.

Лорис-Меликов понаблюдал из-за портьеры пять минут и понял: пустая трата времени. Снова ошибка. Надо было кончить мерзавца при задержании.

Но раз уж так вышло, главное — быстрота, как при хирургической ампутации. Заодно явится случай показать, что новая власть умеет не только приятно мурлыкать. У нее есть стальные когти, при необходимости они разят молниеносно. Ситуация для этого была правильная. Все потрясены, все полны сочувствия к жертве ничем не спровоцированного покушения. Ждать, чтобы сочувствие переключилось на Молодецкого, нельзя.

В один день военно-полевой суд вынес приговор: виселица. И постановил назавтра же исполнить. Вот что такое «ган».

Михаил Тариэлович попробовал обратить несчастный инцидент на пользу дела. Сказал императору, что шеф жандармов, позволивший террористу подстеречь главу правительства прямо перед резиденцией, достоин отрешения от должности. Но оказалось, что Толстой с Дрентельном уже побывали у государя с ябедой и свалили всё на самого председателя Комиссии. Он-де пренебрег всеми рекомендациями и отказался от телохранителей, о чем Дрентельн даже подавал докладную записку.

Царь выбранил Михаила Тариэловича и объявил, что отныне помещает его под полную опеку жандармского начальника. По всем вопросам безопасности слово Дрентельна — закон.

Идиот Дрентельн немедленно превратил особняк на Большой Морской в неприступный Севастополь, аж улицу перегородил. На первом этаже обосновался жандармский караул, который — каково? — не подчинялся хозяину дома. Это был самый настоящий домашний арест!

Лорис-Меликов пребывал в чрезвычайном раздражении. И знал по себе, что не успокоится, пока не найдет решения проблемы.

Несмотря на позднее время, послал за Ворониным и не стал ходить вокруг да около.

— Мне известно, что Дрентельн — человек, лично преданный графу Толстому. Это похвально. Но скажите, Виктор Аполлонович, есть ли у генерала какие-нибудь другие достоинства кроме преданности?

Воронин ответил настороженно:

— Александр Романович решителен. Храбр. Исполнителен.

— Умен ли он?

— Я не понимаю, зачем и почему вы мне задаете эти вопросы, — начал сердиться чиновник особых поручений.

— Объясню, когда вопросы закончатся. Пока же следующий. Считаете ли вы, что в стране, ведущей тяжелую войну с хитроумным, дьявольски изобретательным, беспредельно дерзким врагом, политической полицией может руководить всего лишь решительный, храбрый и исполнительный, но, судя по вашей реакции, неумный человек?

Здесь разговор прервался, потому что снизу донесся пронзительный крик, а потом что-то загрохотало.

— Ради бога, оставайтесь здесь! — побледнев, крикнул Воронин и бросился в коридор, а оттуда к лестнице.

На первом этаже творилось нечто из ряда вон выходящее. Двое жандармов выкручивали руки худому и бледному человеку в растерзанном пальто. Он был бородат, с воспаленным взглядом — классический террорист-фанатик. Еще двое охранников держали его на прицеле револьверов. Капитан, начальник караула, опасливо вертел в руках какой-то прямоугольный сверток.

— Пустите меня к нему! Пустите! — кричал задержанный. — За что вы мне ломаете руки?

Унтер сзади зажал ему рот.

— Тихо мне!

— Ворвался с разбега, пробежав мимо часовых, — объяснил капитан. — В руках держал вот это. Я думал бомба, но для бомбы легковато. И оружия при себе нет.

— Дайте ему говорить, — велел действительный статский советник. — И отпустите его. Он никуда не денется. Вы кто такой? Что вам нужно?

— Я Гаршин! Писатель Гаршин, — задыхаясь, пролепетал бородатый, вытирая разбитый рот.

— Гаршин? Всеволод Гаршин? — поразился Виктор Аполлонович. — Автор «Четырех дней»? Но зачем вы здесь? И что в свертке?

— Там икона Спасителя. И письмо. На случай, если меня к графу не пустили бы. Умоляю, скажите ему! Нынче же, немедленно! Завтра будет поздно! Или передайте письмо с иконой. Непременно с иконой, она чудотворная!

Капитан развернул сверток.

— Действительно икона. И листок. Много понаписано…

— Дайте сюда, — стал спускаться по ступеням Воронин.

— Не могу. Инструкция его превосходительства. Что если тут намазано ядом?

Виктор Аполлонович вздохнул.

— Ждите. Доложу.

Он объяснил Лорису, что Гаршин — модный литератор, весьма талантливый. Был на турецкой войне добровольцем, ранен, произведен за храбрость в офицеры. Опубликованный в «Отечественных записках» рассказ «Четыре дня» — о раненом, забытом на поле боя, — в свое время произвел большой фурор.

— Скрутить известного писателя у меня в доме? Ох, благодарю покорно за такую услугу! — разозлился граф. — Знаю я, какая у них от Дрентельна инструкция! Настроить против меня общество! Ведите писателя ко мне. Лично принесу извинения.

Но начальник охраны согласился выполнить указание лишь после исполнения «протокола безопасности».

— Это ничего, что угодно, я на все согласен, — сказал Гаршин.

Велели раздеться догола — безропотно повиновался. Дал себя вертеть, щупать, рассматривать в лупу ногти.

— Господи, это еще зачем? — не выдержал Вика.

— Под ногтями может быть яд, — с важным видом объяснил капитан. — Царапнет — и готово. В любом случае прошу зарегистрировать, что я протестовал против доступа лица, именующего себя литератором Гаршиным, к его высокопревосходительству.

— Хорошо-хорошо. Одевайтесь, сударь. Граф ждет вас.

После такого не наизвиняешься, мрачно думал Воронин, ведя наверх взволнованного литератора.

Но времени на извинения графу предоставлено не было. Еще с порога кабинета Гаршин зачастил:

— Ваше сиятельство, умоляю, пощадите преступника! В вашей власти не убивать его, не отнимать человеческую жизнь — о, как мало ценится она человечеством всех партий! Избавив этого несчастного от казни, вы казните самое идею убийства! Она уже наделала столько горя, пролила столько крови — виноватых и невиноватых. Кто знает, быть может, в недалеком будущем ее прольется еще больше! Вы — сила, Ваше сиятельство, вы — государство! А государство не может вставать на одну доску с убийцами, с разрушителями государства! Простите человека, убивавшего вас! Умоляю вас, умиротворите страсти! Умоляю вас ради преступника, ради меня, ради вас, ради государя, ради Родины и всего мира, ради милосердного Христа! — Писатель смешался, растерянно всплеснув руками. — Тут я должен был пасть на колени и протянуть вам икону Спаса, но у меня ее отобрали… Я тогда просто паду на колени…

— Не вздумайте! — вскричал Лорис, но поздно.

Молодой человек уже бухнулся на пол. Михаил Тариэлович схватил его за плечи, стал поднимать, кидая Воронину красноречивые взгляды, означавшие: да это совершенный умалишот.

Потом он усаживал расплакавшегося просителя в кресло, поил водой из графина и объяснял, что право помилования принадлежит только его величеству, но что он, Лорис-Меликов, со своей стороны сделает все возможное.

— Правда? Правда? — просветлел Гаршин. — И вы изложите государю мою идею? Про казнь не убийцы, а убийства?

— Непременно, — сказал граф. — А теперь ступайте, уже очень поздно. Господин Воронин вас проводит.

Писатель вышел совершенно счастливый, благодаря и кланяясь.

На секунду задержавшись, Вика шепотом спросил:

— Неужто правда будете ходатайствовать о помиловании?

— Еще не хватало, — так же тихо ответил Лорис. — В таких делах мягкость недопустима. Но пусть писатель всем расскажет, что я обещал попробовать. Проследите, чтоб болваны его не арестовали. Всё испортят.

* * *

Едва отбив Гаршина от жандармов, Вика усадил его на извозчика и только тогда перевел дух. Воздух пах грязным, прокопченным снегом, но чиновнику казалось, что в петербургской ночи разлиты миазмы сумасшествия.

В следующую минуту безумие усугубилось. Со стороны Гороховой с грохотом и лязгом вылетела тяжелая карета, запряженная четверкой лошадей. Это мчался в своем бронированном экипаже Дрентельн. Виктор Аполлонович тихо выругался и ретировался в дом — предупредить начальника.

Он еще поднимался по лестнице, когда внизу хлопнула дверь.

— Капитан! Где подозреваемый? Как уехал? Почему не арестовали? Догнать и задержать!

Пришлось возвращаться.

— Александр Романович, уверяю вас, ничего страшного не произошло. Граф мирно поговорил с господином Гаршиным, и тот отправился домой. Его не за что арестовывать.

— Милостивый государь Виктор Аполлонович, — с достоинством пророкотал бравый генерал и приосанился, — я не учу вас вашей службе, а вы не учите меня моей. Какой адрес у Гаршина, капитан? То есть как «не могу знать»? Адресную книгу сюда!

— Не нужно адресную книгу, — вздохнул Воронин. — Я сажал его на извозчика и слышал, как он сказал: «На Васильевский, угол Малого и Восемнадцатой».

— Благодарю! — грозно возликовал Дрентельн. — Произведу арест лично. Шутка ли — среди ночи врываться к председателю Распорядительной комиссии. А вы, капитан, у меня отправитесь на гауптвахту!

И, звеня шпорами, вышел вон. Тогда Вика продолжил подниматься по ступенькам. Увидел стоящего у перил Лориса.

— Зачем вы назвали адрес? — укорил тот.

— Я понятия не имею, где живет господин Гаршин, — устало молвил Воронин. — Услал генерала подальше, чтобы остыл. А то он по своему обыкновению велел бы арестовать всех Гаршиных, записанных в адресной книге.

Граф залился тихим смехом и долго не мог остановиться, ойкал и даже икал. Никак нельзя было ожидать от важной государственной особы подобной смешливости.

А досмеявшись, уже в кабинете, продолжил разговор, прерванный явлением полоумного писателя.

— Позвольте повторить мой последний вопрос, в более жесткой редакции. Может ли борьбой с революционной опасностью руководить дурак? Нет, даже не так. Хорошо ли, что в государстве, сражающемся за свое выживание, руки, — он кивнул вниз, — не повинуются мозгу? — и ткнул пальцем в собственный лоб.

— Плохо, — честно признал Вика.

— Тогда еще один вопрос, завершающий: как сделать так, чтобы руки подчинялись мозгу?

И выжидательно воззрился на Воронина.

…Чиновник молчал. Михаил Тариэлович не торопил его — понимал всю трудность.

Воронин внутренне затрепетал. Вот он рубеж, когда придется выбирать, с кем ты. Наполовину принадлежать Толстому, а наполовину Лорис-Меликову больше не получится.

На Лориса он сейчас смотрел, будто в первый раз. Видел не искусного интригана, который кого хочешь обведет вокруг пальца, а старого, закаленного в сражениях полководца. Он единственный знает, как спасти свое потрепанное, смятенное войско. Так Кутузов в Филях после Бородинского побоища один из всех понимал, что война еще не проиграна.

Говорить прочувствованных слов Виктор Аполлонович, однако, не стал. Просто перешел на деловитый тон.

— Здесь, ваше сиятельство, собственно, два вопроса в одном. Во-первых, как убрать Дрентельна, не вступив в прямой конфликт с Дмитрием Андреевичем Толстым.

Лорис кивнул и сделал жест: продолжайте.

— Но это только полдела. Если на место Дрентельна назначат другого такого же… Собственно, любого, кто не будет находиться в вашем непосредственном подчинении, может возникнуть та же ситуация. Значит, вторая часть вопроса: как назначить руку, которая будет слушаться мозга?

— Для меня было бы огромным облегчением, если бы свершилось хотя бы первое, — тихо сказал Михаил Тариэлович, пытливо глядя на вновь замявшегося чиновника. «Сейчас, в эту самую минуту решается, со мной он будет или нет», — совершенно правильно угадал граф.

— …Есть один факт, — побледнев, заговорил Воронин. — О нем знает только Дмитрий Андреевич — и я. Перед трагедией в Зимнем дворце в руки к Дрентельну попала схема, на которой место взрыва было помечено крестиком. Генерал не придал этому значения…

— Благодарю вас, — чуть поклонился Лорис, давая понять, что оценил всю тяжесть жертвы. — Этого совершенно достаточно, чтоб государь погнал чертова кретина с обеих должностей. Но правильно ли я угадываю, что у вас есть идея и по второму вопросу?

— Есть. Нужно назначить человека, который получит одобрение графа Толстого, но при этом не будет создавать трудностей для вас…

— Кого?! — вскричал Лорис. — Разве такое возможно? Имя! Назовите имя!

— Помощник Дрентельна свитский генерал Черевин графу симпатичен. Государь и наследник Черевину тоже благоволят. Его вообще все любят. Он человек приятный, легкий, весельчак. Но по своей природе это второй номер, который не претендует на первые роли. Ему всегда нужен руководитель…

— Так-так, — поторопил Михаил Тариэлович. Воронин был всем хорош и даже превосходен, но очень уж медленно говорил.

— К тому же он всего лишь генерал-майор, то есть уместно будет сделать его временно исправляющим должность. Полагаю, государь согласится, что окончательное решение по этому назначению будет зависеть от вашего сиятельства, поэтому первым номером Черевин будет считать вас. Не сомневаюсь, что вы его в два счета приручите.

Граф пристально смотрел на Воронина своими южными бархатными глазами и ничего не говорил.

Вика забеспокоился.

— Так что вы думаете?

— Я думаю, что мне с вами, Виктор Аполлонович, очень повезло, — тихо, торжественно сказал Лорис.

Воронин с поклоном ответил:

— Нет, Михаил Тариэлович. Это России с вами очень повезло.

Мечта всей жизни

Чего Адриан совершенно не умел — это жить рутиной. Когда один день похож на другой, и все маленькие, кругленькие, слипшиеся, словно конфеты-тянучки в банке, и так же лениво тянутся, но странность в том, что сутки очень длинные, а недели и месяцы короткие и пролетают пулей. Не успеешь оглянуться — года нет. А зазеваешься, просвистит вся жизнь. Ларцев знал, что большинство людей именно так и живут, не видя в том ничего страшного, но не умел этого понять.

Рутина началась не когда интересная северокавказская трасса была достроена, а когда установился идеальный порядок в ее эксплуатации. Почти два года ушло на то, чтобы наладить максимальную эффективность. Во-первых, переучить на американский манер паровозные бригады. У русских машинист привязан к своему локомотиву — как ямщик к лошаденке. С одной стороны это имеет свои плюсы: подвижной состав содержится в хорошем состоянии, потому что человек отвечает за свой паровоз и частенько начинает его даже любить, дает ему имя. По российским дистанциям бегают-пыхтят Савраски, Буяны, Горбунки, и это, конечно, очень трогательно. Но проблема в том, что людям нужен сон, отдых. Спит машинист — спит и машина. Из-за этого средний локомотив работает только десять часов в сутки. И Ларцев разлучил человека с железной лошадкой, учредил сменные бригады. Теперь паровозы останавливались только на заправку, смазку и чистку. Подвижной состав заработал вдвое интенсивней. А за его исправность стали отвечать ремонтники.

Вторым, более трудоемким новшеством, было введение семафорной системы. Трасса ведь, как почти повсюду, одноколейная, то есть поезда должны постоянно останавливаться, пропуская встречный состав, да еще возможны ошибки в регуляции движения, чреватые лобовым столкновением при плохой видимости. Управляемые электричеством семафоры позволили сократить время каждой стоянки на запасном пути до трех-четырех минут. В результате грузопоток и пассажироперевозка ускорились в полтора раза.

В целом эти реформы увеличили прибыльность дороги на шестьдесят пять процентов. А потом делать стало нечего, и Ларцев заскучал. Как в свое время в Америке.

Лекарство было только одно, известное: оставить налаженное дело и приняться за новое.

Несколько месяцев он наводил справки и рассылал по телеграфу свое резюме. И вот в конце марта от одного бывшего партнера поступило хорошее предложение — поработать на строительстве второй трансамериканской линии, которая соединит три железнодорожные системы: канзасскую, нью-мексиканскую и южно-тихоокеанскую.

В тот же день Ларцев послал в министерство путей сообщения и в правление компании депешу с уведомлением об отставке, быстро собрался и отбыл с семьей в Петербург, чтобы оттуда уплыть в Англию, а потом в Североамериканские Штаты.

Жена не спорила. Антонина делила все решения на две части: ту, где главной была она, и ту, где главным был муж. «Бабе рожать, мужику пахать», говорила она. Всё связанное с работой относилось к категории «пахать».

— И то, едем, — сказала жена. — Может, индейские ведуны Марусе помогут. Ты говорил, они бывают лучше докторов.

Во всем, что касалось дочки, решения принимала Антонина. Ее слово и стало окончательным.

Об Америке госпожа Ларцева имела смутное представление — лишь из рассказов мужа, а он был не особенный рассказчик, разве что по случаю или для примера. Видно, когда-то у них зашел разговор об индейских знахарях, и Антонина запомнила.

С женитьбой всё вышло само собой. Потому что на прокладке трассы были все время вместе, ночевали в одном вагоне, иногда и в одной палатке. Обычное человеческое дело. Ларцев женился, когда Антонина забеременела.

За минувшие годы она много чему научилась, но дамой так и не стала. Речь и манеры остались простыми, полукрестьянскими. Из-за этого иногда случались казусы, впрочем Ларцева нисколько не смущавшие. Даже веселившие. К примеру, на минувшее Рождество был раут у ростовского губернатора, и графиня Орлова-Денисова спрашивает: «Милая Антонина Герасимовна, как вам удается поддерживать такую завидную свежесть лица?». Антонина ей громко: «Мужниной малафьей щеки мажу. И вам посоветую. Лучше всякого кольдкрема». «Чем-чем?» — заинтересовалась ее сиятельство. Антонина, все так же не понижая голоса, объяснила.

С женой-то Адриану повезло. Не повезло с дочкой. К пяти годам Маруся так и не заговорила. Всё понимает, слух в порядке, а молчит. И взгляд такой, будто смотрит не вовне, а внутрь. Каким только докторам ее не показывали, куда только не возили, даже в Вену. Светило детской психиатрии профессор Рунге сказал: по-научному это называется «психогенный блок», обычная медицина тут не поможет. Попробуйте, сказал, лечение гипнозом. Попробовали. Тоже не помогло. Еще Тоня возила девочку в горы, к черкесским колдунам, к бабкам по станицам. Теперь, стало быть, загорелась индейскими шаманами.

* * *

Вика встречал друга на Николаевском вокзале. Из-за взвинченности нервов после вчерашнего события думал о другом и перепутал платформы. Отыскал Ларцева, когда тот уже вышел из вагона.

Воронин замахал:

— Адриан, я здесь!

Ларцев повернулся, приложил ладонь к глазам — сияло яркое весеннее солнце. Он совершенно не изменился и нисколько не постарел. Жена — колоритная, с интересным, чуть скуластым лицом. Поглядела прямым неженским взглядом, не улыбнулась. Вика мысленно окрестил ее Несмеяной. Дочка — сущий ангел: ясное личико, кудрявые завитки, на лобике, как у отца, аккуратная, будто нарисованная родинка.

Виктор Аполлонович приподнял цилиндр, хотел поцеловать мадам Ларцевой руку, но Несмеяна кисть выдернула, да еще легонько шлепнула действительного статского советника по макушке.

— Я чай не поп.

Несколько опешив, Воронин попробовал погладить малютку по головке. Девочка по-змеиному зашипела и отшатнулась, глядя снизу вверх неподвижным, недетским взглядом.

— Вот такая у меня семейка, — сказал Ларцев и засмеялся.

Вот это в нем было новое. Прежде он и улыбаться-то не особенно умел.

— Каков поп, таков и приход, — кстати вспомнил народную поговорку чиновник особых поручений и покосился на суровую Несмеяну: оценит ли. Кажется, даже не услышала — выясняла у дочки, не надо ли ей в уборную.

— Билеты купил? — спросил Ларцев. — Сколько я тебе должен?

— Заказал. Ты можешь их выкупить сам, когда пожелаешь. Но сначала я хочу, чтоб ты побывал у одного человека. Он ждет тебя в три пополудни. За тобой в гостиницу приедет карета.

— У какого человека?

— У председателя Верховной распорядительной комиссии графа Лорис-Меликова. Вы ведь знакомы по Кавказу?

— Да, — кивнул Адриан. — Только он был еще не председатель и не граф, а начальник Терской области, хороший. Глава правительства, кажется, из него получился тоже неплохой. Но это тебе видней.

— Превосходный, — подтвердил Воронин.

— Зачем я ему нужен?

— Кто кому больше нужен, это мы посмотрим, — загадочно ответил Виктор Аполлонович.

Он ждал расспросов, но Адриан пристально посмотрел на него и сказал:

— У тебя что-то произошло. Важное.

Пораженный, Воронин подумал: я не преувеличил, когда сказал Лорису, что это уникум.

Вчерашний разговор, собственно, был вовсе не об Адриане. Накануне Лорис наконец — его выражение — дожевал и выплюнул Толстого. Убедил государя, что в нынешних условиях наилучшим сигналом обществу будет отставка самого одиозного члена правительства, ненавидимого всей интеллигенцией. Оба поста, занимаемые Толстым, по делам просвещения и по делам церкви, такого уж большого значения для государственной политики не имеют, но непосредственно затрагивают интересы образованного сословия, а его поддержка для монархии сейчас важнее всего.

Последняя преграда, мешавшая Михаилу Тариэловичу расправить крылья, была устранена. Теперь он становился настоящим, единоличным управляющим империей. Распорядительная комиссия с ее широкими, но не вполне определенными полномочиями себя изжила. Лорис намеревался превратить в главный орган власти самую разветвленную административную структуру — министерство внутренних дел и забрать этот портфель себе. Тогда можно будет держать в руках обе рукоятки государственного велосипеда (еще одна лорисовская метафора): и общественную, и полицейскую.

Понимая, что меняется вся схема власти, Воронин пытался угадать, какая должность достанется ему. За два с половиной месяца совместной работы Лорис успел оценить достоинства своего помощника и, кажется, даже полюбил его.

Беседа с глазу на глаз, состоявшаяся вчера на Большой Морской, обещалась быть судьбоносной.

Великий человек встретил действительного статского советника с всегдашней сердечностью, начал посвящать в свои планы.

— Должности Толстого будут разделены. Нельзя соединять в одних руках два поста, ведающие всей идейной сферой. Иначе опять возникнет второй центр власти, непосредственно влияющий на общество. Это неполезно, — говорил он, демонстрируя ближнему соратнику полное доверие. — Посему в министры просвещения я переведу из Дерптского университета мягчайшего Сабурова, а в обер-прокуроры Синода думаю провести твердейшего Победоносцева. По-моему, это будет правильная комбинация. Как по-вашему?

— Отменная. К тому же назначение Победоносцева упрочит ваши отношения с цесаревичем, — одобрил Виктор Аполлонович, гадая, куда поставят его. В Третье отделение контролировать пустоголового Черевина? А может быть, товарищем министра внутренних дел?

— Надобно найти в новой системе наилучшее место и для вас, — продолжил Лорис, словно подслушав. — Наилучшее для пользы дела.

— Разумеется, — кивнул Вика.

— Мне бы больше всего помогло, если б вы стали чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода. То есть, собственно, вернулись на должность, которую занимали при Толстом.

Воронин задумчиво подпер рукой подбородок, чтоб на лице не отразилось тяжкое разочарование.

«Только и всего?» — хотелось спросить, но вместо этого он задумчиво молвил:

— Чем же это вам поможет?

— Вы напрасно обижаетесь, — покачал головой Михаил Тариэлович. — Я же знаю, что вы не гонитесь за карьерой. Для вас главное — служить отечеству. Это среди чиновников большая редкость. Я объясню вам свою логику, и вы поймете. На первом этапе работы я собирал вокруг себя помощников вроде вас. Вместе мы заложили основы грандиозного проекта. Теперь, когда препятствия устранены, настает второй этап — строительства. Я должен распределить своих соратников по ключевым позициям, от которых зависит успех всего большого дела. Чтобы присматривать, корректировать и быть со мною на постоянной связи. Вы мои глаза и уши, мои нервы.

— Мне не нужны чины и звучные посты, — сделал гримасу Воронин. — Но помилуйте, что же это за ключевая позиция — религиозное ведомство?

— Дело не в ведомстве. Дело в Константине Петровиче Победоносцеве. Хороший стратег смотрит в будущее. Что такое Победоносцев? Человек, руководящий умом и душой наследника престола. Если Константин Петрович оценит ваши таланты так же, как их ценили Шувалов и Толстой, как их ценю я… А вас, Виктор Аполлонович, по-другому ценить и невозможно… Вы станете доверенным советником человека, который, в свою очередь, будет доверенным советником будущего императора… Вот и думайте.

Речь Лориса, и без того изобиловавшая многозначительными паузами, тут вовсе остановилась. То, что он имел в виду, говорить вслух было невообразимо. Но Вика понял.

Государю шестьдесят второй год. До такого возраста не доживал еще ни один из царей династии Романовых, долголетие у них не в роду. Не говоря уж о том, что на императора ведут охоту террористы. Ай да Лорис. Строит планы не только на это, но и на следующее царствование.

Михаил Тариэлович кивнул. Он понял по лицу собеседника, что развивать тему дальше не нужно.

— После вашего перехода на новую службу наши встречи в этом кабинете продолжатся. И даже участятся. Мне очень понадобится ваша помощь в подборе толковых работников на множество важных постов. Дельные люди — главный дефицит нашего аппарата, каждый на вес золота. Давайте прямо сейчас сядем и попробуем составить список. Называйте подряд всех, кто придет в голову. Кого я не знаю — будете аттестовать.

В ходе этого обсуждения и всплыла фамилия Ларцева.

— Лучший распорядитель для любого сложного дела. Настоящий уникум. К сожалению, собирается возвращаться в Америку. Большая потеря для России. — И Вика начал расписывать ларцевские достоинства, но граф его перебил, сказавши, что отлично знает этого человека по Кавказу и что терять его ни в коем случае нельзя.

— Какая к нему отмычка? Жалованье? Орденская лента? Чин?

— Нет, всё это ему безразлично.

Немного подумав, Воронин сказал:

— А впрочем, я, кажется, знаю, чем вы сможете открыть этот ларец.

* * *

Адриан запомнил Терского областного начальника как редкого для России человека, который не тратит времени на необязательные разговоры. На новом громадном посту Лорис-Меликов остался таким же.

Пожав Ларцеву руку, сразу, безо всяких «сколько лет — сколько зим» и прочей чепухи приступил к делу.

— Я знаю, что вы американский гражданин. Но вы шесть лет проработали у нас, многое видели, многое поняли. Хочу спросить вас как опытного манаджера — кажется, это так у американцев называется? Как, по-вашему, следует наладить жизнь предприятия под названием «Россия»?

С ответом Адриан не затруднился. Его представления о том, как нужно устроить Россию, выработались давно и были просты.

— Нужно проложить всюду железные дороги. Ветки должны отходить от главного ствола — Трансроссийской Магистрали, которая протянется от Балтики до Тихого океана. Движение товаров, рабочих рук, пассажиров многократно ускорится. Появятся новые центры. Расписание приучит народ к точности. Опоздал — поезд уехал. Через двадцать лет Россию будет не узнать. Заработает, как часы. Появится много денег. Где много денег — там нет голода и бедности. Зато есть собственность. Люди, у которых есть собственность, не хотят революции. Они хотят уважения и понятных правил, которые действуют в обе стороны, как вниз, так и вверх. Ну так и дайте им эти правила. — Он умолк, потому что всё главное уже сказал.

Глава правительства улыбнулся.

— Программа превосходная. К сожалению, я не смогу представить ее императору и членам Государственного Совета. Они скажут: «Позвольте, а как же самодержавие?». Однако программу можно осуществлять и без представления, явочным порядком. Именно в той последовательности, которую вы обозначили. Сначала материальный базис: коммуникации, торговля, промышленность. Потом соответствующее базису общественно-государственное устройство. Виктор Аполлонович рассказал мне о вашей давней идее западно-восточной магистрали. Это в точности совпадает с моими представлениями о государственной стратегии.

— Правда? — заинтересовался Ларцев.

— Да. Потому я и захотел с вами встретиться.

Лорис-Меликов встал, подошел к стене, отдернул шторку. Открылась карта империи.

— У меня тоже возник проект строительства гигантской железной дороги вот до этой точки, до Владивостока. Это колоссальная работа и астрономические расходы. После войны денег на это нет. Но рано или поздно они появятся. И я хочу знать уже сейчас, во сколько обойдется стройка. С этого, как вам известно, начинается любой проект.

— Разумеется, — кивнул Адриан.

— Нужно составить расчет. Максимально экономичный, реалистичный и точный. Я хочу поручить эту работу вам.

Он встал перед Ларцевым, и тот тоже поднялся. Не из почтения к большому начальнику, а от волнения.

— Адриан Дмитриевич, на что вам еще одна трансамериканская дорога, когда можно создать нечто небывалое? Дорога через всю Сибирь преобразит Россию так же, как Трансамерикэн преобразил Соединенные Штаты. Что может быть величественнее и интереснее этого? Господи, да это свершение переменит судьбы всего мира! Смотрите, — он снова показал на карту. — В Европе нам тесно, в Средней Азии мы толкаемся с Англией. Нашему имперскому орлу пора задействовать свою вторую голову — ту, что повернута на Восток. Одна голова хорошо, а две лучше — это прямо про Россию. Будущее там — в Китае, на Тихом океане. И ключ к этому будущему — великая магистраль.

— Как это будет выглядеть практически? — спросил Ларцев. — Знаю я российскую бюрократию. Комиссии, согласования, обсуждения займут годы.

— А комиссия уже есть. Ею мы и воспользуемся. Высочайше утвержденная «Особая высшая комиссии для исследования железнодорожного дела в России». Учредим при ней рабочий комитет по Трансроссийскому… нет, Транссибирскому проекту — так будет точнее, ибо по сю сторону Уральского хребта дороги уже проложены. Финансирование пойдет из моего чрезвычайного бюджета. А поскольку комитетом должен руководить человек солидный, приищем вам какую-нибудь звучную железнодорожную должность, которая не будет отнимать у вас времени. Что скажете? Хотите взяться за это дело?

— Очень хочу. Это… это мечта моей жизни! — воскликнул Адриан с небывалой для него горячностью. — И, конечно, ради такого проекта я отказался бы от американского контракта, но… — Он почесал бороду. — Существует одно препятствие. Серьезное.

— Какое?

— У меня есть враг. Точнее врагиня, потому что это женщина. Очень влиятельная. Несколько лет назад она пыталась меня уничтожить. Я попробовал ее обезвредить, но ничего не вышло, хоть были задействованы весьма серьезные силы. С тех пор я в Петербурге не появлялся, потому что здесь ее территория. Она несколько раз предпринимала попытки поквитаться со мной и на расстоянии, но я всегда настороже. Не в моих привычках только обороняться, но у этого врага слишком прочный панцирь.

— Вы говорите о Варваре Ивановне Шилейко? — сразу догадался Лорис-Меликов. — Другой такой женщины в России нет.

— Стало быть, вы ее знаете. В вашем положении и нельзя ее не знать. В свое время она сковырнула самого Шувалова, а теперь поднялась и того выше. Прямо до небес.

Ларцев прищурился на лампу:

— Разве что… Если на пути трассы оказывается гора, которую не обогнешь, а туннель из-за твердости породы пробить невозможно, такое препятствие взрывают.

— Взорвать госпожу Шилейко я вам не дам, — нахмурился граф. — Это гора крутая, но полезная. С нее далеко видно. Попробую вас с Варварой Ивановной помирить.

— Не выйдет. Вы не знаете всей истории наших отношений. Помирить со мной эту гремучую змею не под силу даже вам.

— А это мы посмотрим, — сказал Лорис-Меликов и что-то себе записал.

* * *

«Чем больше войско, которым командует военачальник, тем труднее его положение. Командиру тысячи в десять раз труднее, чем командиру сотни, а командиру сотни в десять раз труднее, чем командиру десятка», — говорится в трактате «Цзюнь-чань». Вся умопомрачительная карьера Михаила Тариэловича напоминала восхождение на скалу. Чем выше карабкаешься, тем величественней открывающиеся виды, но тем и круче склон. Каждый вершок дается всё с большим усилием.

«Мое положение, Александр Николаевич, хуже губернаторского, — пошутил недавно граф в беседе с государем. У них завелась традиция «чаепития без церемоний»: раз в неделю встречались с глазу на глаз для откровенного разговора, называя друг друга по имени-отчеству. Михаил Тариэлович эти разговоры очень ценил. — Намного хуже. Во времена моего харьковского губернаторства было много легче». — «И я даже знаю почему, — засмеялся царь. Он умел быть веселым и остроумным, когда рядом не было чужих глаз и не приходилось, по его выражению, «работать самодержцем». — Известно ли вам происхождение этого выражения? Оно взято из коневодства. У заводчиков “губернатором” называют жеребца, который должен раззадорить кобылу перед случкой, но покрывать ее приводят другого самца, настоящего производителя. Так же и вы. Размягчите кобылу-Россию своими ласками, а вся слава достанется мне, царю-батюшке».

Похохотали. Но если бы Михаила Тариэловича спросили, в чем самая досадная трудность его положения, ответ был бы иным. История разберется, кого увенчать славой, это дело пустое, посмертное. Государственные труды графа тоже не обременяли, скорее окрыляли. Но чего катастрофически не хватало, как кислорода, это приватности. Человек, забравшийся на такую высоту, всем виден, за каждым его движением следит множество глаз. Даже ночью, когда приспичит выйти в уборную, за дверью спальни козыряют двое молодцов из дворцовой полиции и провожают шаркающую шлепанцами фигуру бдительным взглядом. Главу правительства страны, ведущей войну с терроризмом, повсюду подстерегают опасности.

А между тем приватность иногда бывает абсолютно необходима. И не для того, чтоб предаваться тайным порокам, а для исполнения государственных обязанностей. Бывают встречи, о которых никто не должен знать, даже собственные адъютанты и секретари. Если случится утечка — беда, крах всему великому делу.

На такой случай у Михаила Тариэловича была разработана специальная метода.

На следующий день после разговора с железнодорожником Ларцевым граф вернулся домой с заседания, поднялся к себе в кабинет и велел в течение двух часов ни по какому поводу его не беспокоить, а сам тут же вышел через потайную дверь. В каморке под черной лестницей накинул поверх мундира длинный суконный плащ с пелериной, надел широкополую шляпу. И задним двором — к дворницкой калитке. Открыл ее ключом, нырнул в переулок, оттуда вышел на людную улицу и стал невидимкой.

Всероссийская известность штука странная. Твое имя знает каждая собака, а лицо видели очень немногие — по большей части люди, которые пешком по городу не ходят. На портретах Михаил Тариэлович выглядел совсем не так, как в жизни. Там он был слуга царю, отец солдатам, бакенбардищи вразлет, как орлиные крылья. Но чрезмерная растительность на лице недавно была сострижена, потому что глава правительства отец не только солдатам, но и мирным гражданам, перед которыми незачем изображать дикобраза.

По петербургской улице шел немолодой господин с несколько восточной физиономией, под мышкой портфель. Может, присяжный поверенный или доктор. Прохожие на него и не смотрели. Кому взбредет в голову, что граф Лорис-Меликов станет запросто разгуливать, не опасаясь народовольцев?

Народовольцы, конечно, были фактором существенным. Вся защита Михаила Тариэловича сейчас заключалась в карманном револьвере и тяжелом портфеле. Тяжелый он был из-за вшитой под подкладку стальной пластины. Можно заслониться от пули. От бомбы-то нет.

О возможности покушения граф, впрочем, не думал, она была мало вероятна. Вокруг, конечно, посматривал и к шагам сзади прислушивался, но мыслям это не мешало.

Встреча в Александровском саду, назначенная на половину седьмого, была из разряда таких, которые, во-первых, стоили риска, а во-вторых, требовали тотальной конфиденциальности.

Речь шла об инвестиции в ближайшее будущее. Потому что пригляд за Победоносцевым или планы строительства великой магистрали — это подготовка послезавтрашнего дня, который может и не наступить, если не озаботиться днем завтрашним.

Погода была отменная, клейкие листочки поблескивали на вечернем солнце, по малиновым аллеям перед Адмиралтейством прохаживалась соскучившаяся по теплу публика.

Завтрашний день поджидал Михаила Тариэловича на скамейке в укромном закутке сквера, куда редко забредали гуляющие — там был тупик.

Скромно одетая дама с вуалькой на лице кивнула в ответ на учтивый поклон.

— Мое почтение, Варвара Ивановна.

— Ваше сиятельство…

Скрывать от всех встречи с госпожой Шилейко надлежало по трем причинам, все очень серьезные.

Во-первых, узнает наследник — заработаешь себе непримиримого врага, и это будет удар по дню послезавтрашнему. Во-вторых, взревнует военный министр, уверенный, что у него монопольное влияние на фаворитку. Варвара Ивановна понимает, что от Михаила Тариэловича может получить много больше, но не хочет портить отношения и со своим давним союзником Милютиным. А в-третьих, очень уж деликатна была тема переговоров.

Шилейко стала рассказывать, как движется дело. Слушать ее было занятно. Михаил Тариэлович испытывал слабость к чертовски умным (с ударением на первом слове) женщинам.

— …Позавчера читала Кате вслух Карамзина. Как Земский Собор избрал на царство первого Романова. Она ужасно удивилась, что династия возникла в результате выборов. Бедняжку в детстве мало учили. Как вы велели, поговорила с ней про «народную монархию». Урок Катя усвоила. Вчера блеснула перед царем глубиной мысли. Сказала: «Сильнее всего тот монарх, который опирается на народную поддержку. Ты, Саша, окружен только своими министрами. Знаешь лишь то, что они тебе сообщают. А что если время от времени собирать представителей народа и слушать, что думают они, как это делали первые Романовы?»

— Что он?

— Удивился. «Не знал, говорит, что ты интересуешься историей, душенька». Пока это всё, но будет продолжение. Обещаю. — Варвара Ивановна мечтательно вздохнула. — Когда-нибудь в старости я напишу трактат «Становление парламентаризма в России через будуар». В общем, как видите, я на вас работаю. А вы на меня? Есть ли новости по главному вопросу?

Михаил Тариэлович оглянулся на кусты и понизил голос.

— Я поговорил с лейб-медиком. Со дня на день.

— Быстрей бы уж! — воскликнула Шилейко. — Как скоро после этого можно будет устроить свадьбу? Вы говорили с ним, что нечего выдерживать положенный траур?

— Я сказал, что его христианский и человеческий долг — защитить будущее своих детей. Морганатический брак все равно публичным не бывает, в газетах о нем не сообщат. Так что ж тянуть?

— А про дальнейшее?

Взгляд Варвары Ивановны был жаден.

— Дайте срок. Будет и дальнейшее. Полагаю, через год, а то и раньше, когда двор привыкнет видеть рядом с государем морганатическую супругу, можно будет ставить вопрос и о короновании. Приведем в пример Петра Великого, короновавшего другую Екатерину. Притом та была служанка, а эта — княжна Долгорукая. Есть и второй аргумент, который подействует еще сильней. Вы все время говорите, что, склоняя государя в сторону народного представительства, работаете на меня, а между тем, дорогая Варвара Ивановна, это и в интересах вашей подруги. То, на что трудно решиться самодержавному царю, сможет себе позволить царь конституционный. Требования общества к такому монарху менее строги. Да и возведение морганатической супруги в венценосный статус не является чем-то беспрецедентным. Наполеон Третий сделал императрицей Евгению Монтихо. Шведский Карл XIV воздел королевскую корону на голову дочери торговца. Два года назад только внезапная смерть помешала итальянскому Виктору-Эммануилу короновать прекрасную Розину Верчеллано. Когда в России произойдет то же самое, вы наконец сможете выйти из тени и занять близ новой государыни то положение, которого заслуживаете по уму и дарованиям. Я сделаю для этого всё возможное.

«Ишь жмурится. Сейчас замурлыкает», — подумал Михаил Тариэлович. И решил, что пора.

— Но у меня к вам просьба, выполнить которую — предупреждаю — вам будет неприятно.

— Какая? — моментально насторожилась чертовски умная женщина.

— Прошу у вас амнистии для одного человека, которого вы очень не любите. Притом полной. Вы должны пообещать, что не станете даже втайне предпринимать против него враждебных действий, а то я знаю вашу изобретательность.

— О ком вы говорите?

— Об известном вам Ларцеве. Он понадобится мне для большого дела.

В кошачьих глазах под вуалью сверкнули злые огоньки.

— Это человек бесчестный! Негодяй!

— Он мне нужен для дела, — повторил Михаил Тариэлович. — И не где-нибудь, а здесь, в Петербурге.

— Никогда! Пусть только сунется!

Граф решил, что следует поменять тон. С такими особами необходимо перемежать «жоу» и «ган». Чтоб не забывали, кто сверху.

— Давайте не будем ставить под угрозу наше сотрудничество, — тихо сказал Михаил Тариэлович. — Иначе я задумаюсь, полезно ли для меня способствовать возвышению персоны, которая в дальнейшем может создавать мне помехи.

Возникла пауза, довольно продолжительная. Ход мысли госпожи Шилейко легко угадывался. «Понимает, что без меня ей не обойтись, но безоговорочной капитуляции не будет — не тот характер», — думал граф.

— Ладно. Но одно условие. — Глаза под ажурной сеткой сузились. — Сначала вы устроите мне с ним встречу. И решение я приму в зависимости от того, как эта встреча пройдет.

Кажется, еще и улыбнулась? Вот теперь Михаил Тариэлович уже не знал, что у нее на уме.

Интересная женщина, очень интересная.

Необычные предложения

— Если вы хотите со мной мира, его придется заработать. Вы передо мной в долгу.

Они стояли друг напротив друга в прихожей. Дальше Ларцева не пригласили.

За минувшие годы дом в Мошкове переулке сильно переменился. Теперь, когда Екатерина Долгорукая перебралась в Зимний, Варвара Ивановна Шилейко имела возможность обустроиться по собственному вкусу. Вкус ее, кажется, основывался на принципе «чем роскошней, тем лучше», а доходы позволяли от этого завета ни в чем не отклоняться. Адриан не видывал ни в одной прихожей, невеликом по размеру и скромном по назначению пространстве, столько позолоты, порфира и мрамора.

— В долгу за то, что вы меня не убили? — спросил Ларцев хозяйку этого великолепия.

— За то, что вы меня сначала смертельно оскорбили, а затем нанесли серьезный финансовый ущерб. Ни первого, ни тем более второго я никому никогда не спускаю. Это будет первый случай в моей практике. Если будет…

Опасная женщина замолчала, ожидая, что он задаст ей вопрос. Но Адриан просто смотрел на нее, ожидая продолжения. Ах ты, гремучая змея, думал он. Точно так же — неподвижно, с металлическим блеском — глядела на него рэттл-снейк в пустыне Мохаве перед броском. Левую руку удалось спасти только чудом, ее до сих пор иногда сводила судорога.

— Вы неразговорчивы, я забыла, — усмехнулась Шилейко. — Что ж, назову условия мира. Вы поедете со мной в Москву и поможете в одном деле. Назовем это репарацией. И второе: об этом потом никому ни слова. Если вы когда-нибудь нарушите второй пункт, наш мирный договор будет расторгнут. Со всеми последствиями.

— Какую я могу оказать помощь вам? Тем более в Москве? — удивился Ларцев. — Я понимаю еще в Кавказских горах или где-нибудь на железной дороге.

Бесшумно вошел лакей в ливрее, напоминающей парадный мундир гвардейского генерала. На сверкающем подносе стоял хрустальный графин с густо-красной жидкостью.

— Время крюшона, — сказала хозяйка. — Не угодно ли? Он у меня особенный.

— Благодарю, — качнул головой Адриан. Эта может и отравить, с нее станется.

Варвара Ивановна поднесла к губам рюмку, отпила, слизнула с губы каплю алым язычком. Надо же, не раздвоенный, удивился Ларцев.

— Конечно, я могла бы обратиться к вашему покровителю Лорис-Меликову, ему не составило бы труда оказать мне эту небольшую услугу. Но не хочется давать ему лишний козырь против меня. Мало ли как всё обернется в будущем. Поэтому так важен второй пункт: полное молчание.

Он кивнул в знак согласия.

— Тогда перехожу к предложению. Оно… несколько необычно, но если вы его примете и исполните, мы квиты.

Ларцев опять ограничился наклоном головы, теперь это означало: слушаю.

— …Как вы знаете, в Первопрестольной уже много лет возводится, никак не возведется храм Спасителя, памятник Отечественной войне. На этом строительстве обогатилось несколько поколений. Чем я хуже? Хохряков, нынешний подрядчик, за свое назначение обещал выплатить моей дорогой подруге благодарность. И отдельно отблагодарить меня. С Катей он рассчитался, а со мной нет. Когда я стала требовать, пригрозил передать лично государю мою записку довольно откровенного содержания. В общем, ситуация примерно та же, что возникла у нас с вами шесть лет назад, но только еще неприятней. — Варвара Ивановна допила крюшон. — Катя не знала, что у меня будет отдельный гонорар и… что он существенно крупнее, чем ее собственный. Это может омрачить наши отношения.

Совсем обнаглела от алчности, подумал Ларцев. На этом когда-нибудь и свернет себе шею.

— Чего вы хотите? — сказал он вслух. — Отомстить или получить свои деньги? И то, и другое вряд ли получится.

Шилейко скорбно вздохнула.

— Вы правы. Нужно выбирать. Как я вам уже сказала, финансовый ущерб ранит меня еще больнее, чем оскорбление. От покойника, увы, денег не получишь. А сумма весьма значительная. Вы должны помочь мне получить мои деньги. И, разумеется, компрометирующую записку. Отказываться от этого предложения не советую, — тихо закончила Варвара Ивановна. — Сведения, которые я вам сообщила, чересчур чувствительны и не предполагают отрицательного ответа.

— Когда едем? — спросил Адриан.

Он был взволнован. Не угрозой, прозвучавшей в словах собеседницы, а тем, что мечта всей жизни, кажется, переставала быть мечтой.

* * *

Ехали в отдельном вагоне, который предназначался для августейших особ и высших сановников империи. По поведению мадам Шилейко было понятно, что этакие путешествия ей привычны. На Ларцева, правда, сафьяновые диваны и шторки с коронами впечатления не произвели. На Северо-Кавказской дороге у него был дом на колесах хоть без мишуры, зато много удобней — с кабинетом, горячим душем и отдельным отсеком для верховой лошади.

Варвара Ивановна очень беспокоилась, что проныра Хохряков узнает о приезде, поэтому попросила начальника петербургско-московской телеграфной линии устроить ремонтные работы. Связь между двумя столицами на десять часов прервалась. Это лишний раз показало, сколь велики возможности скромной воспитательницы незаконных детей государя императора.

Время в дороге Ларцев коротал, штудируя книгу о реках южной Сибири. На вопросы спутницы о том, что он намерен делать, если Хохряков спрячется, пустится в бега или заупрямится, Адриан отвечал: «Там видно будет». Это и в самом деле был его основной принцип.

Тревожилась Варвара Ивановна напрасно. Подрядчик не подумал прятаться. Поезд прибыл в древнюю столицу в десять часов вечера. Прямо с вокзала поехали на Пречистенские ворота, где напротив великой стройки находилась контора, она же квартира Хохрякова. Несмотря на позднее время, москвич принял нежданную посетительницу безо всякого промедления.

Встретил в дверях кабинета, широко расставив руки, словно собирался заключить Варвару Ивановну в объятья.

— Ба, какая гостья! Большущая, большущая честь!

Э, да тут коса на камень, подумал Ларцев, заметив в глазах низенького, юркого человечка с пушистой длинной бородой азартные, насмешливые огоньки. Сюртук у подрядчика был с искрой, в галстуке сияла брильянтовая булавка. Прямо Черномор из пушкинской сказки, которую Адриану в детстве читала мать: «Разряжен карлик бородатый».

Эту породу он хорошо знал. Среди американских предпринимателей она весьма распространена. Люди, которые не боятся конфликта, а наоборот воодушевляются им.

Ринулась в лобовую атаку и Шилейко:

— Я к вам за моими деньгами. И учтите, это ваш последний шанс окончить дело добром.

— Добро и Богу угодно, — согласился Хохряков, вопросительно оглядывая спутника воинственной дамы. — Однако желательно было бы знать, дражайшая Варвара Ивановна, имя и, так сказать, назначение вашего компаньона?

Адриану стало интересно, как Шилейко его представит.

— Это господин Ларцев, вице-директор Николаевской железной дороги, сопровождает меня в поездке, — сказала Вава. — Можете его не стесняться.

— Конечно, такую важную особу обязательно должен сопровождать в путешествии представитель железной дороги, — с преувеличенным почтением поклонился разбитной подрядчик и обращать на Адриана внимание перестал — счел фигурой незначительной.

Чтобы не мешать переговорам, Ларцев отошел к окну и стал смотреть на площадь. Москва ложилась спать раньше, чем Питер. Одиннадцатый час, а полное безлюдие, лишь мерцают фонари.

С любопытством поглядел на чернеющую громаду недостроенного собора. Изрядно повыше вашингтонского Капитолия. Кабинет подрядчика находился на четвертом этаже, но чтоб посмотреть на решетчатый, еще не накрытый кровлей огромный купол, пришлось задрать голову. Вечер был славный, теплый, из открытых створок пахло зрелой, опьяняющей весной.

Получив предложение не стесняться, Хохряков охотно им воспользовался. Говорил, будто никакого свидетеля рядом не было.

— Голубушка Варвара Ивановна, давайте решим наше дельце без обид. Всей запрошенной суммы я вам дать не могу. Согласитесь, что триста тысяч — это чересчур. Но двадцать пять процентиков выделю с дорогим сердцем и душевной благодарностью. Плохо ли, семьдесят пять тысяч целковиков! А записочка ваша на всякий случай у меня останется. Для гарантии. Вы ведь особа с характером. И это мое последнее слово. Хотите — сговоримся. А нет — не велите казнить.

Госпожа Шилейко задохнулась от ярости. Пошевелила побелевшими губами, повернулась с Ларцеву.

— Поговорите с ним вы.

И Адриан поговорил.

Попросил:

— Отдайте Варваре Ивановне обещанную сумму. И верните записку.

Только предварительно сшиб подрядчика с ног, подтащил к окну и спустил на ту сторону, держа за ноги.

Хохряков раскачивался над пустотой, таращился на мостовую, по-рыбьи разевал рот, длинная борода полоскалась на апрельском ветерке.

— Завтра всё будет… Клянусь… — просипел он.

— Сейчас.

— Да где ж я вам возьму триста тысяч? Ай, матушки!

Восклицание было результатом того, что Адриан слегка качнул висящего, и тот стукнулся головой о стену.

— Я вижу у вас тут большой сейф с цифровым замком, — сказал Ларцев. — Человек вроде вас всегда держит наличность и важные бумаги под рукой. Хотите повисеть-подумать? Минут на пять у меня сил хватит.

Но думать подрядчик не захотел.

— Если все сделаю, вы меня отпустите? — крикнул он.

— Наоборот. Отпущу, если не сделаете. Самоубийству никто не удивится. Подрядчики, запутавшиеся в делах, выкидываются из окна очень часто.

— Хорошо! Поднимайте! Открою! Всё отдам!

— Чтоб вы подняли крик? Нет, назовите код. Госпожа Шилейко сама возьмет что ей нужно. И поторопитесь, у меня начинают уставать руки.

— Ааа! — взвыл строитель святого храма, потому что опять стукнулся затылком о стену. — Шесть-девять-семь-семь!

Сзади лязгнула дверца.

— Огого! — пропела Варвара Ивановна.

Оглянувшись, Ларцев увидел, что на полках железного сейфа высокими стопками лежат банкноты.

— Считать некогда, — решила госпожа Шилейко. — Заберу всё. И бумаги тоже. После посмотрю, что там у него.

Сняла бархатную тальму, высыпала на нее содержимое несгораемого шкафа, завязала узел.

— Можно вынимать.

Извлеченный из окна Хохряков сполз на пол. Его не держали ноги.

— В сейфе весь мой оборотный капитал! Помилуйте, вы меня разоряете!

— Считайте это штрафом за нечестность, — молвила мстительница, с трудом перекидывая увесистую ношу через плечо.

— Грех вам, сударыня, — заплакал подрядчик. — У нас на Руси этак дела не делаются.

— Господин Ларцев американец. Я пойду, а он тут с вами полчасика посидит, чтобы вы сгоряча не наделали глупостей. — Варвара Ивановна повернулась к Адриану. — Вы не умеете развлекать даму в дороге, поэтому в Петербург возвращайтесь сами. У меня в Москве есть еще некоторые дела, для которых вы мне не понадобитесь. А послезавтра в семь вечера встретимся в том же месте. У нас будет важный разговор.

* * *

Назад в Петербург он отправился товарным поездом, на локомотиве. Железнодорожник всегда договорится со своими. Раздевшись по пояс, покидал угля в топку — не ехать же барином. Поговорил о том, о сем с бригадой. Еще и отлично выспался, удобно устроившись на куче ветоши. К гостинице подъезжал свежий и в отменном настроении, только немного пах смазкой.

Перед дверью номера Ларцев остановился. На черноватой от угольной пыли физиономии удивленно захлопали глаза.

Происходило невероятное. Изнутри доносился заливистый смех, и смеялась — ошибиться невозможно — жена.

Адриан никогда не слышал, чтобы Антонина смеялась. У них вообще была исключительно несмешливая семья, все трое жили на свете с пресерьезными лицами, причем самое суровое было у маленькой Маруси.

С некоторым испугом Ларцев тихонько открыл дверь, вошел в прихожую.

— …Французик мне говорит: «Какой вам подать десегт? После столь сытного обеда, я полагаль, ви хотель что-нибудь легкое?» — раздавался густой мужской голос — знакомый, Мишеля Питовранова. — «Подай, говорю, мне на десерт, брат мусью, жареного гуся с помм-де-террами». Он аж глаза на меня выкатил.

Снова взрыв веселья, но теперь смеялись две женщины.

Заинтригованный, Адриан посмотрел в щель.

С Питоврановым была молодая дама. Со своей превосходной зрительной памятью Ларцев сразу же ее узнал, хотя видел только один раз и очень давно. Питоврановская воспитанница. Уже не юная девица. Лицо печальное, сразу видно, что непривычное к улыбке, тем более к смеху. Но сейчас хохочет, и даже до слез.

Поразительно было, что Маруся, всегда сторонящаяся чужих, преспокойно сидит на толстом колене рассказчика и заинтересованно покачивает золотую цепочку его часов.

— А вот и большой начальник явился! — провозгласил Мишель, заметивший Адриана.

— Почему большой начальник? — спросил тот, входя.

— Как это «почему»? Ты ведь назначен вице-директором наиглавнейшей железной дороги, Николаевской. Когда я увидал эту новость в телеграфной ленте, сразу понял, что ты в Питере. Выяснил, где ты остановился, это для зубра журналистики пустяк. Нынче среда, это день наших рандеву с Марией Федоровной. Вот, решил совместить приятное с приятным. Познакомились с Антониной Герасимовной и Марьей Адриановной. Что ж ты, скотина, не дал знать о своем приезде? Ты Марию Федоровну-то помнишь? А ты его, Маша?

Он задал кряду еще полдюжины вопросов, ни на один не дожидаясь ответа. Подошел, заключил в медвежьи объятья.

— У меня такая очаровательная тезка, — сказала его спутница, подавая узкую руку в шелковой перчатке. — Только все время молчит. К Мишелю тянется, а от меня отворачивается. Нет, дети — определенно не мое forte, — сказала она Питовранову, очевидно, в продолжение какого-то их разговора.

Адриан в это время думал о том, что Шилейко уже вчера знала о его назначении. Возможно, Лорис-Меликов даже согласовывал с нею новую должность своего протеже. С нею, а не с ним. Это в будущем чревато серьезными проблемами.

— Мы установили, что ты скверно заботишься о своей жене, — балаболил Мишель. — У Антонины Герасимовны совершенная беда по части туалетов. В Санкт-Петербурге жить — это тебе не в горах.

— И то, Адриаша, — вздохнула госпожа Ларцева, — коли мы не едем в Америку, надо как-то здесь обживаться. Чтоб тебе за меня не стыдно было. Опять же Марусю приодеть.

— Лучше всего отправиться в Гостиный двор. — Питовранов чиркнул спичкой, разжигая сигару. — Удачно, что со мной Мария Федоровна. Она знает там все лучшие лавки. Разоденет твоих красавиц так, что ты ахнешь.

— Нешто поехать? — спросила мужа Антонина.

Он кивнул, внимательно глядя на Питовранова. Догадался, что тот явился не просто так, а для какого-то разговора. Несомненно, поняла это и Антонина. Обычно она совсем не беспокоилась о туалетах.

Дамы скоро ушли, взяв с собой девочку.

Ларцев тоже закурил, ожидая, чтоб Мишель объяснил причину визита.

— Сколько ты в наших российских щах варишься? Лет шесть? Притом не в столице, а в самой гуще, где черти водятся. Хочу тебя спросить. Что ты думаешь о российской жизни?

Совсем как Лорис-Меликов, подумал Адриан. Тот тоже начал с этого.

— Ты не ходи вокруг да около. Я же вижу — ты пришел по делу. Говори прямо: почему, зачем.

— «Почему» и «зачем» — два отдельных вопроса. И чтоб я задал второй, сначала ответь на первый. Так что ты думаешь о стране России?

Пожав плечами, Ларцев стал терпеливо объяснять, что оценивает качество всякой страны по одному главному параметру: каково в ней делать дело. Если легко — страна хорошая. Если трудно — плохая. Россия страна плохая. Дельному человеку здесь не помогают, а мешают. На одного с сошкой семеро с ложкой.

Питовранов выслушал, кивнул.

— Так. А кто в этом, по-твоему, повинен?

— Не кто, а что. Если система плохо работает, значит, она неправильно устроена. Страна — та же железная дорога. Если рельсы кривые, а шпалы гнилые, паровоз поедет паршиво, а на крутом повороте свалится под откос.

Мишель снова кивнул, очень довольный.

— Вот тебе ответ на вопрос, почему я пришел. Теперь объясню зачем. Скажи, не следует ли сменить правление компании, коли оно не способно проложить рельсы, как надо?

— Если есть такая возможность — конечно. Это самое лучшее. Акционеры собираются, избирают другое правление. Но в России это невозможно. Тут нет выборов.

— Но это не означает, что нужно продолжать жить с хреновым правлением. Просто возникает необходимость заменить его иным способом.

— Ты про революцию? — понял Адриан. — Ее в России не будет. Я знаю народ. Он про такое даже не думает.

— Народ вообще не думает, во всяком случае не головой, — усмехнулся Питовранов. — Если народ много веков только и делали, что лупили по заднице, он этой поротой задницей и мыслит. Но народ и не понадобится. Достаточно некоторого количества думающих и при этом решительных людей. Они в России есть. И я из их числа. Плюс самодержавия в том, что у этого чудища в отличие от Змея Горыныча всего одна голова. Оттяпай ее — и змей сдохнет. Вот задача, которую мы перед собой поставили. И мы ее исполним. На то у нас есть Исполнительный Комитет.

Адриан очень удивился. Не тому, что Мишель состоит в подпольной партии, ведущей охоту на царя — каждый сам решает, каков смысл его жизни, а взгляды у Питовранова всегда были радикальные, он пытался прикончить государя императора еще четверть века назад. (Прошлогоднее ренегатство журналиста и его превращение в Оборотня прошли мимо ларцевского внимания; он в газетах читал только научные и экономические новости.) Однако о подобных вещах не говорят даже старому товарищу.

— С какой целью ты мне это рассказал? Я всего лишь железнодорожник.

— Вот именно как железнодорожник ты нам и нужен. А также как человек, желающий, чтобы Россия превратилась из плохой страны в хорошую.

— Какое отношение имеют железные дороги к задаче, которую вы перед собой поставили?

— Прямое. Слушай. — Мишель придвинулся. — Самое удобное место для акции — железная дорога. Это мы давно вычислили. И уже три раза попробовали. В минувшем октябре хотели подорвать царя, когда он возвращался из Крыма через Одессу. Сорвалось, потому что на море началась буря, и яхта не приплыла. Ладно, отложили. В следующем месяце подготовили сразу две мины, под Александровском и на подъезде к Москве. Первая не сработала, бывает. Но со второй осечки не вышло. Рванула ого-го как, и отлично пустила поезд под откос. Да не тот поезд! Нам вовремя не сообщили об изменении графика. Теперь ты понимаешь, к чему я?

Ларцев кивнул.

— По Николаевской дороге царский поезд ходит чаще всего. Вице-директор в точности знает порядок и расписание всех рейсов. Ты хочешь, чтобы я передал вам сведения.

— Не только, не только! — воскликнул Мишель. — Ты человек действия. Ты можешь всё. Помнишь, как было тогда, в пятьдесят четвертом? Если бы не появился ты, мы бы только болтали.

— Со мной тоже ничего не вышло.

— Потому что у тебя были дерьмовые помощники! Не удосужились выяснить, что один из слуг отпивает чай, проверяя его температуру. — Питовранов скривился от тягостного воспоминания. — Но теперь делом занялись люди отборные, хронометрической точности. И знай, что среди них честолюбцев нет. Когда я сведу тебя с ними, они увидят, что ты лучше всех сможешь возглавить предприятие. Ах, Адриан, что это за люди! Наивысший продукт национальной селекции. Подумай только, на какое великое дело я тебя зову. Хорошенько подумай!

И Ларцев хорошенько подумал.

— Нет, — сказал он минуты через полторы. — Ничего из этого не выйдет. В шестьдесят первом, в Орегоне, на прокладке был очень плохой начальник дистанции. Жестокий, жадный, грубый. Однажды собралась группа — вроде вашего Исполнительного Комитета. Решили, что надо гада кончить. Подстерегли, пристрелили. Но оказалось, что лучше плохая власть, чем никакой власти. Назавтра друг в дружку пуляли уже по всему лагерю, а еще через неделю остались только пустые палатки и трупы — все разбрелись кто куда. Строительство прекратилось, компания обанкротилась. То же будет и с Россией. Я не революционер, я строитель. Никогда больше на эту тему со мной не говори.

— …Ладно. Не буду, — погасшим голосом произнес Питовранов. — Прошу забыть об этом нашем разговоре.

— Уже забыл, — ответил Адриан.

* * *

Но скоро, на следующий же день, пришлось об этом разговоре вспомнить.

В семь часов, как назначено, он был у Шилейко. На сей раз Ларцеву вышло повышение — хозяйка принимала его не в прихожей, а в кабинете. За дверью находилась спальня, визитом в которую завершилось предыдущее посещение кабинета, но в ту сторону Адриан старался не смотреть. Воспоминание было неприятным.

— Вы довольны должностью? — спросила хозяйка. — Ее вам устроила я.

— Нет. Скучная работа. Николаевская дорога — самая организованная в России. И к тому же короткая — всего 604 версты, 34 станции. Впрочем, оно и к лучшему, что скучная. Останется много времени для главного дела.

— Про то, скучная ли это работа, мы поговорим чуть позже, — таинственно заметила Варвара Ивановна. — Начну же с того, что вы в моих глазах полностью реабилитированы. Мы начинаем отношения с чистого лица. Но не повторяйте прежней ошибки. Сами видите — вам от меня никуда не деться. Это не просто случайность. Мы с вами похожи. Я особенная женщина, вы особенный мужчина. Мы оба не признаем невозможного. Всегда добиваемся своего. И живем не так, как остальные. — Она пренебрежительно махнула в сторону окна. — Без правил.

«Это ты живешь без правил, — подумал Адриан. — Я-то по правилам. Просто они у меня не чьи-то, а свои собственные».

— Вы ценный человек, — продолжила особенная женщина. — Это огромная редкость, когда кто-то может все задачи решать сам, без исполнителей. Обычно ведь идея и действие идут поврозь. Посмотрите, какую мы могли бы образовать пару. По части идей сильнее я, по части действий — вы. Если нам соединиться, эти силы не сложатся, а перемножатся одна на другую. И я сейчас говорю не о барышах. Деньги для меня не цель, а всего лишь средство. У вас своя мечта — эта ваша дорога. У меня своя. Никому о ней я не рассказывала. А вам скажу. Потому что вы не испугаетесь. Вы, подобно мне, не ведаете страха.

После такого вступления следовало ожидать чего-то из ряда вон выходящего. Адриан слушал с интересом.

— В чем заключается план Лориса? Как только испустит дух императрица, царь сочетается с моей подругой морганатическим браком и узаконит детей. По прошествии некоторого времени статус Кати повысится. Она будет коронована. Для того, чтобы страна не пришла в волнение из-за столь небывалого брака, произойдет событие еще более эффектное, которое полностью завладеет вниманием общества: выборы в народное представительство. Лорис полагает, что в учреждении парламентского органа и заключается главный смысл всей интриги. Но он ошибается. Главный смысл в том, что, когда Катя станет императрицей, мой воспитанник Георгий превратится в великого князя и займет место в очередности наследия.

— Ну и что? — удивился Ларцев, когда Шилейко сделала многозначительную паузу. — У царя пятеро живых сыновей от нынешней супруги, и все старше вашего питомца.

— Именно что «живых», — тихо молвила Варвара Ивановна.

— Вы что, собираетесь их всех убить? — недоверчиво поинтересовался он. — Устроить пять покушений?

— Нет. Одно. — Поразительная женщина слегка улыбнулась. — Произойдет крушение на Николаевской железной дороге, движение по которой теперь находится в вашем ведении. На тезоименитство государя, 30 августа, все сыновья каждый год ездят в Ливадию поздравлять отца. Это главный семейный праздник. Я позабочусь о том, чтобы все пятеро оказались в одном поезде. Вы обеспечите остальное… Не в этом году. Катя еще не успеет стать императрицей. В следующем.

На что Адриан был невозмутим, но тут оторопел. Бедные Романовы! Все мечтают пустить их под откос.

Видя его изумление, Шилейко царственно рассмеялась.

— Как человек умный вы понимаете, что теперь оставить вас в живых я могу только в одном случае — если вы со мной, — небрежным тоном продолжила она. — Выдавать меня кому-нибудь, тому же Лорису, бессмысленно. Это не принесет вам никакой выгоды, да никто и не поверит, что женщина способна вынашивать замыслы подобного масштаба. Мужчины ведь уверены, что миром могут править только они.

«До 30 августа 1881 года еще много чего произойдет, — размышлял Ларцев. — Пусть она лучше помогает в моей работе, а не мешается под ногами. С таким врагом никакого дела не сделаешь, только и будешь, что по сторонам оглядываться. А там видно будет. Вероятно, эту гору все-таки придется взорвать. Очень уж она высоко вознеслась, заслоняет небо».

— Вы совершенно поразительная особа, — искренне сказал он.

Варвара Ивановна восприняла эти слова как согласие. Снова засмеялась, но уже по-другому — не царственно, а зазывно, по-женски.

— Есть отличный способ скрепить наш союз, — тихо проговорила она, искоса поглядев на дверь в спальню. — Может быть, второй раз будет удачней первого? Как говорят гусары, «первая — колóм, вторая соколóм».

Очень довольная своим остроумием, звонко рассмеялась.

«Сказать, что люблю жену? Так она это препятствие в два счета устранит», — мелькнуло в голове у Ларцева.

— Не ждал от вас, — сурово сказал он. — Какое дело замыслили, а ведете себя по-бабьи. Это вы, мадам, не повторяйте той своей ошибки. Не смешивайте личное с деловым. Ничем хорошим это не заканчивается. Особенно в великом проекте.

— Вы совершенно правы, — со вздохом признала она. — Отвечу вам комплиментом на комплимент. Вы поразительный мужчина.

* * *

Двадцать четвертого мая граф Лорис-Меликов собрал близких соратников по случаю ста дней нахождения в должности главы правительства. Позавчера скончалась императрица, поэтому собрание не имело праздничного вида, а у Михаила Тариэловича на рукаве чернел траурный креп, но тон и атмосфера были мажорные.

В особняке на Большой Морской собрались три десятка людей штучного отбора, как шутливо выразился хозяин. Многие видели друг друга впервые и теперь знакомились, обсуждали будущие совместные действия. Для того и были призваны.

Правитель государства произнес энергичную речь.

— Идет война, — говорил он. — Но война не против террористов, их-то мы победим. И не война государственнической идеологии против либеральной. Среди вас есть приверженцы обеих позиций, и вам незачем враждовать — надобно искать средний путь. Самое же главное — надо вести войну не против чего-то, а за что-то. Не ради разрушения, а ради созидания. Наша война — за будущее России. Наши союзники — все честные русские люди. Наши враги — подлецы, воры и разрушители. Да-да, нарушители закона и взяточники своими преступлениями пособничают революционерам и пропагандируют революцию. С ними мы будем обходиться так же жестко, как с террористами.

Погрозив твердо сжатым кулаком хрустальной люстре, великий человек обвел глазами собравшихся и душевно улыбнулся.

— Прошло всего сто дней, а сколь многое уже сделано. Подготовительный этап работы благополучно завершен. Общество успокоилось, господа народовольцы поджали хвост, завиляли. Попытались убить вашего покорного слугу, а когда не вышло, немедленно отмежевались от покушения. Выпустили беспрецедентную прокламацию, в которой заявили, что несостоявшийся убийца действовал в одиночку, что смертный приговор мне пока не вынесен и они ко мне «присматриваются». Чуют, что ветер задул не в их сторону. Террор начинает выходить из моды. Новая, доселе небывалая Россия еще не родилась, но зачатие уже состоялось. Когда ждать ее рождения, спросите вы?

— Да, Михаил Тариэлович, когда?! — крикнул кто-то.

Обстановка в гостиной была непринужденная, вольная. Кто-то потягивал вино, иные курили. Но слушали неотрывно, с волнением.

— Все этапы беременности спланированы и рассчитаны. Можете отсчитывать время. Через девять месяцев младенец запищит поначалу слабым, но звонким голосом. Мы с вами команда акушеров. Должны опекать роженицу, принять выношенный ею плод. Россию будет тошнить, она покапризничает, закатит несколько истерик, попросит то соленого огурца, то кусок мелу погрызть. Что бы она ни вытворяла, мы обязаны излучать уверенность и не терять выдержки. Все вы — чиновники, представители общества, труженики правосудия, журналисты — находитесь каждый на своем ответственном участке и ясно понимаете, что делать. Наш долг — не повредить матери и произвести на свет здоровое дитя. Девять месяцев, господа. Всего девять. И победа будет наша.

Собравшиеся закричали, захлопали.

— Однако мы проделали изрядную карьеру, — сказал Питовранов товарищам. Они вчетвером стояли в дальнем углу. — Начинали проктологами — помните «Перанус»? А теперь стали акушеры. Переместились от одной дырки к другой.

— Мишель, давай без цинизма, — попросил Эжен. — Друзья мои, вы только подумайте! Мы снова вместе, вчетвером, как в старинные времена! И объединены общим делом! Я так рад, что с нами снова наш дорогой Д’Артаньян! Давайте же выпьем, по-мушкетерски. «Un pour tous, tous pour un!» — «Один за всех, и все за одного!» Это ведь девиз Швейцарской конфедерации. Мы с вами, как ее кантоны: у каждого своя правда, но все заодно, все вместе. Это ли не счастье?

Часть третья

Девять месяцев спустя

Исторический день

Проезжая мимо Казанского собора, Лорис перекрестился. Вдали от посторонних глаз он сотворял священный знак очень редко и особенным образом: на несколько секунд задерживал щепоть в каждой из четырех точек и прикладывал пальцы не по-православному, а по-древневосточному, слева направо. В Бога Михаил Тариэлович по скептическому складу ума не верил. Теоретически не исключал, что некая Высшая Сила существует, но она к человекам никакой любви не испытывает, а бесстрастно наблюдает, как они барахтаются в жизненной стремнине. Бывает, что по каким-нибудь своим соображениям какого-то из слепых кутят потопит раньше времени или, наоборот, вытащит из гибельного водоворота, однако мотивы как жестокости, так и милосердия земному разуму недоступны, а значит, нечего и пытаться их угадать. Жить надобно так, будто никакого Высшего Разума не существует.

Привычка креститься по-армянски в судьбоносные моменты осталась с тифлисского детства — мистический ритуал помогал сдать трудный гимназический экзамен. То же и теперь, только экзамены стали иными. Сегодняшний можно было считать выпускным, и пройден он был на «отлично».

После месячных обсуждений, уговоров и тайных маневров нынче утром государь наконец одобрил «Всеподданнейший доклад», велев вынести его на утверждение Совета министров через четыре дня, в четверг. Это будет формальность. Главное препятствие — опасливость самодержца — преодолено. Исторический день!

Учреждаются две комиссии, административная и финансовая, в которые будут избраны, именно избраны, представители земств и городов. Из их числа составится постоянный орган не с законодательными, а всего лишь с законосовещательными функциями. Разве ж это парламент? Разве ж это конституция? Да ни боже ты мой.

Михаил Тариэлович усмехнулся, глядя в окно кареты на косую метель. Весною пока не пахло. Мерзейшая питерская череспогодица: то заморосит, то на минутку поманит солнышком, то сызнова заметет надоевшей снежной трухой.

Комиссии и законосовещательный предпарламент создадут основу для формирования новой структуры общества. Проекты о преобразовании городской жизни и об окончательном освобождении бывших крепостных, которые уже двадцать лет всё «временно обязаны» работать на помещиков, дадут толчок быстрому росту «третьего сословия». Мещане превратятся в граждан, сельские жители — в полноправных хозяев. Через пять лет, согласно стратегическому плану, деталями которого Михаил Тариэлович ни с кем не делился, страна дозреет и до настоящего парламента. Россия помчится гигантскими скачками, как застоявшийся в стойле рысак.

Экипаж в сопровождении конной охраны уже подъезжал к министерству внутренних дел. Сюда, в здание у Чернышева моста, Лорис переместился прошлым летом, когда завершилась реорганизация правительства. С Верховной распорядительной комиссией и прочей чрезвычайщиной было покончено, она только нервировала подданных. Империя дышит размеренно, живет обычной жизнью. Общество воодушевлено, горизонт светел, террористы забились в щель.

Беспечничают, однако, только дураки. Поэтому из кареты министр вышел, только когда, согласно инструкции, охрана спешилась и встала с обеих сторон цепью. Полицейские еще ранее того остановили прохожих на набережной — с вежливыми извинениями, а как же. Михаил Тариэлович еще и поклонился зевакам, когда шел к подъезду. Чай, не Угрюм-Бурчеев, а «диктатор сердца».

Поднялся к себе в кабинет по задней лестнице, чтобы не проходить через приемную. Там, конечно, посетители, и не всем им следовало показываться.

Секретарь доложил, кто ожидает приема. Двух губернаторов и директора департамента министр велел подержать, жандармскому генералу назначить другое время, а председателя столичного съезда мировых судей впустить без промедления.

— Помните, как я говорил, что через девять месяцев родится младенец по имени «Новая Россия»? — спросил он, выходя навстречу Воронцову и крепко пожимая узкую вялую руку. — Сегодня раздался первый писк новорожденного. Через четыре дня крестины.

И принялся оживленно рассказывать об утренней аудиенции у государя. Бледное до прозрачности лицо посетителя оживилось, взгляд утратил обычную скорбность.

— Дай Бог, дай Бог, — повторял Евгений Николаевич, пытаясь улыбнуться, но губы отвыкли от этого мимического движения, их уголки всё норовили загнуться обратно книзу.

«Как он сдал, бедняга», — думал министр, зная о воронцовском горе. С другой стороны, делу это было на руку. Чтобы отвлечься от семейных бед, граф Евгений Николаевич весь отдался общественному служению, пользы от него было много, а в скором будущем сей имам либерализма понадобится еще больше.

— Это прекрасно! — воскликнул Воронцов, дослушав. — Великое событие, великое! Но ведь и я к вам по тому же поводу. Вы неоднократно говорили, что государь не решается вводить в нашей огромной, плохо контролируемой стране народное представительство, опасаясь непредсказуемых последствий. Я придумал способ продемонстрировать его величеству, что ничего ужасного не произойдет. А заодно можно провести опыт избирательно-депутатского механизма на сравнительно небольшой и превосходно контролируемой площадке.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно молвил Лорис, искоса посмотрев на каминные часы.

— Нужно в целях эксперимента учредить выборный орган от столичного населения. При градоначальнике. Точно так же, как потом будет работать предпарламент при императоре. Процент умных, образованных, европейски развитых людей в Петербурге очень высок. Можно не сомневаться, что состав получится отменным. Государь понаблюдает за работой депутатов и уверится, что Россия вполне созрела для парламентаризма.

— Превосходная идея, — одобрил Михаил Тариэлович, мысленно прикидывая, в какую обертку можно завернуть эту пилюлю. «Особое совещание при градоначальнике»? Пожалуй. Звучит нестрашно. Может пройти. С другой стороны, не раздразнит ли это гусей?

Он еще раз посмотрел на часы, и на сей раз Воронцов это заметил. Извинился, что занял столько времени, поклонился, направился к выходу. Глядя на прямую, будто затянутую в корсет спину судебного председателя, на спускающиеся к воротнику длинные седые волосы, министр печально покачал головой.

* * *

Эжен вышел к Фонтанке, побрел по набережной. Спешить было некуда. Остановился у зеркальной витрины кухмистерской, посмотрел на себя. Ходячее привидение. Неудивительно, что Лорис-Меликов разговаривал, будто с больным.

«Я не болен, я умер», — подумал Воронцов безо всякой жалости к себе, а с отвращением. Потому что покойникам место под землей. Нечего им расхаживать по белу свету, пугая людей.

Сегодня исполнилось ровно два месяца, как Евгений Николаевич перестал числить себя среди живущих.

Всё случилось в новогоднюю ночь.

Они с Лидой, конечно, не праздновали. Перед полуночью сидели в гостиной, разговаривали вполголоса. Всё о том же. В тысячный раз.

Когда ударили часы, Эжен сказал:

— Пусть восемьдесят первый год вернет нам Аду. Пусть найдется лечение для Викентия. И пусть у России наконец появится шанс на лучшее.

Он не договорил. Звон последнего удара слился с треском выстрела.

Сын пустил себе пулю в рот из своего армейского револьвера, который Евгений Николаевич спрятал далеко и, казалось, надежно. Вот чего никогда себе простить нельзя: что не выбросил проклятое орудие убийства. Конечно, тот, кто твердо решил уйти из жизни, способ найдет, но тут слишком велик соблазн — одно движение пальца, и кончено.

Вторая ужасная, непростительная ошибка — что не удержал Лиду, когда она с криком кинулась из комнаты. Застыл, окоченел, тряпка.

Вид самоубийцы был ужасен. Вся стена над изголовьем кровати в белом, сером и красном… Жена лишилась чувств — навсегда. Нет, назавтра она очнулась, но это была уже не Лида, а какое-то иное существо с застывшим взглядом. Доктора сказали, это называется «синдром улитки». От чрезмерного потрясения сознание словно прячется в скорлупу. Если в течение двух недель не произойдет ремиссии, процесс станет необратимым.

Ремиссии не произошло. Лида не вернулась и уже не вернется. Да и куда, ради чего? Она жила в лечебнице, в комнате, где никогда не раздвигали штор, потому что больная начинала жалобно кричать. То сидела в кресле, глядя на тусклую лампу. То лежала на кровати, в темноте. Все узы, связывавшие Лидию Львовну с миром, разорвались.

У Воронцова одна оставалась: служение. На этой тонкой нитке он только и удерживался.

«Неправда! — сказал Эжен своему отражению. — Еще есть Ада. И я найду ее!».

Эта мысль оживила его. Он зашагал быстрей, отстукивая тростью по затоптанному грязному снегу. Дворники еще не успели убрать его после утренней метели.

Неделю назад Евгений Николаевич ехал на омнибусе по Невскому, рассеянно глядя в окно, и вдруг, на мосту через Екатерининский канал, увидел дочь. Она была очень странно одета — в полушубке и шерстяном платке, будто не барышня, а мещанка. Рядом какой-то молодой человек в потрепанной студенческой шинели, с непокрытой головой. Они стояли у перил и о чем-то сосредоточенно разговаривали. Эжен покачнулся, схватился за поручень. Потер глаза — не наваждение ли, от постоянных мыслей о дочери. Когда открыл, Ады было уже не видно, ее заслонила толпа. Закричал кондуктору, чтобы остановили, но это не полагалось, а когда выскочил на остановке и добежал обратно, было поздно. Ада — если то была она — исчезла.

Скорее всего, конечно, привиделось. Умом Воронцов это понимал. В Татьянин день, выступая в университете перед студенческой аудиторией, он вдруг отчетливо увидел в зале среди молодых лиц сына Вику и не мог говорить, сжалось горло. Но сердце хотело верить, что на мосту была Ада.

Эжен повернул на Инженерную. Ноги сами несли его к тому месту, где он видел — да, да, видел! — Ариадну.

Вдруг, на площади перед Михайловским дворцом, идущий впереди прохожий обернулся, внимательно глядя позади себя прищуренными глазами. Евгений Николаевич чуть не вскрикнул, узнав молодого человека, который разговаривал с Адой. Нынче он был в черном пальто и надвинутой на лоб шапке, с длинным белым шарфом через плечо, под мышкой держал какой-то сверток.

Чудо, произошло настоящее чудо! В миллионном городе второй раз столкнуться с одним и тем же человеком!

Первое движение было окликнуть, остановить, но Воронцов одумался. Очень возможно, что это не такое уж чудо. Просто незнакомец живет где-то поблизости. Что если и Ада там? Тогда, на мосту, она смотрела на своего спутника особенным образом. Что-то такое в этой паре было, будто они отгорожены от всего остального мира.

Быть может, это ее избранник, мысленно произнес Эжен старомодное слово, которое теперь, кажется, совершенно вышло из употребления. Передовые девушки, с которыми ему доводилось иметь дело по общественным делам, — курсистки, телеграфистки, стенографистки — запросто и даже с бравадой употребляли слово «любовник».

Пускай любовник, только бы привел к Аде. Евгений Николаевич заранее проникся симпатией к молодому человеку. Такое серьезное, даже суровое лицо, статная фигура, красивые черные брови вразлет, орлиный нос. Сразу видно, что личность.

Несказанно волнуясь, Воронцов пристроился позади. Но пришлось отстать подальше — незнакомец все время оборачивался, будто чуял слежку. Хорошо, что свисающий на спину белый шарф был виден издалека.

Вот незнакомец дошел до Екатерининского канала, повернул направо и вдруг остановился у самого парапета. Кажется, кого-то ждет? Неужто Аду?

Евгению Николаевичу стало жарко. Он отступил к стене ближайшего дома и замер.

Время было оживленное, третий час пополудни. По набережной в обе стороны шли люди. Некоторые тоже стояли, беседуя. От Воронцова до предположительного Адиного избранника было саженей пятнадцать, к тому же молодой человек больше не оглядывался, а смотрел только влево. Тот — нет, та! — кого он поджидал, очевидно, должна была подойти оттуда.

Люди заоборачивались. По набережной приближался кортеж: карета в окружении шести верховых, за нею двое саней. Государь, подумал Евгений Николаевич. Должно быть, едет в Зимний.

Прохожие снимали шапки, кланялись. Впрочем, не все. Воронцов, например, раболепствовать не собирался. Адин знакомец тоже не обнажил голову, а сделал быстрый шаг по направлению к мостовой, но поскользнулся на льду и чуть не выронил свой сверток.

Покачивающаяся на рессорах карета с гербами проехала мимо. За стеклом мелькнул монетный профиль самодержца.

Вот ведь странно, подумал Евгений Николаевич. Если бы я увидел в экипаже знакомого, непременно приподнял бы шапку. С государем я знаком, но проявлять вежливость в данной ситуации считаю неуместным. Где же проходит граница между учтивостью и приниженн…

Додумать мысль он не успел. Справа — там, куда проехал кортеж — полыхнула яркая вспышка, взметнулся дым. От гулкого грохота заложило уши. Воздушная волна впечатала Эжена в стену. Не веря своим глазам, он увидел, как вверх беззвучно взлетают какие-то куски и клочья, снежные комья. В следующий миг слух вернулся. Раздавалось истошное ржание, женский визг, крики.

Подул ветер, отнес в сторону чад. Царская карета скособочилась. Перед нею бились и вскидывались раненые лошади. Из саней к месту взрыва бежали люди в мундирах. На тротуаре копошились люди, взметались кулаки, опускаясь сверху вниз. Кто-то лежал, раскинув руки.

«Это покушение. Снова, — пронеслось в онемевшем мозгу Воронцова. — Господи, неужели на этот раз…»

Но дверца кареты распахнулась. На землю спустился высокий человек в генеральской шинели. Евгений Николаевич облегченно выдохнул — оказывается, перед тем он какое-то время не дышал. Государь жив!

В следующее мгновение царя со всех сторон обступили, и его стало не видно. Эжен тоже двинулся туда, желая убедиться, что император не ранен. Адин знакомый шел впереди. Растолкал толпу, исчез в ней.

Воронцов сделал еще несколько шагов — и всё повторилось.

Вскинулся дым, сверкнула вспышка, плотный воздух ударил в грудь, в ушах что-то лопнуло. Люди бежали врассыпную, прочь от страшного места. На Эжена налетел кто-то огромный, бородатый, с черной дырой вместо рта, с вытаращенными глазами, ударил чугунным плечом в грудь. У Евгения Николаевича отлетела барашковая шапка, а сам он опрокинулся навзничь, стукнулся затылком о бровку тротуара и больше ничего не видел.

Армагеддон

Очнулся Евгений Николаевич от препротивного ощущения. Кто-то тер ему лицо холодным грязным снегом.

— Что вы себе позволяете?! — крикнул Воронцов, ничего не понимая.

— Барин, ты целый? Соображение имеешь? — спросил мужской голос.

Эжен открыл глаза, увидел над собой усатую физиономию, фуражку с кокардой.

— Государь… Где государь? — спросил он городового, садясь. — Жив?

На месте первого взрыва по-прежнему стояла поврежденная карета, валялись лошади. Там, где взорвалось во второй раз, теснились синие шинели.

— Какое там, — махнул рукой служивый. — Энтот, чернявый, шибанул бонбой прямо под ноги. А, впрочем, не могу знать. Увезли их.

— Чернявый? — переспросил Евгений Николаевич. — Какой чернявый?

— А вон. Тоже и сам убился.

Полицейский показал куда-то вбок. Приподнявшись, Воронцов сначала увидел двух часовых с саблями наголо. Они сторожили нечто черное, неподвижно лежавшее в красной луже. В сторону откинулся край белого шарфа.

У Воронцова застучали зубы.

— Вы встать можете, сударь?

Он поднялся.

— А идти?

— М-могу…

Городовой подтолкнул его в спину.

— Так ступайте отседова. К лекарю ступайте. Нельзя тут. Велено всё оцепить, посторонних убрать.

Не подобрав шапки и трости, шатаясь, Эжен побрел прочь. Он был сокрушен случившимся. Царь-освободитель убит либо очень тяжело ранен — ведь бомба разорвалась прямо перед ним. Еще ужасней было сознание, что чудовищное деяние совершил знакомый Ады. Ах, да что себя обманывать — Ада является сообщницей цареубийцы! Они связаны не романтическими отношениями. Они заговорщики. Вот почему тогда, на мосту, они глядели на Екатерининскую набережную столь пристально — выбирали место для покушения. И теперь понятно, почему Ада не подавала о себе вестей. Она не просто ушла в революцию, она участница подпольной «Народной воли».

Одна из метущихся в голове мыслей была вроде бы пустяшная. «Какое нынче число? Ах да, первое марта, воскресенье. Воскресенье?!». И возникла глупая, зряшная надежда на чудо. Быть может, Александр все-таки воскреснет. Быть может, раны не смертельны. Спасал же его рок — сколько? — уже пять раз.

Воронцов перешел на бег. Скорее в Зимний! Узнать. Выяснить.

Евгений Николаевич скоро начал задыхаться. Он уже не помнил, когда в последний раз бегал. Много лет назад. Обычным ходом он добрался бы до Дворцовой площади быстрей. Пришлось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

Через несколько улиц, на отдалении от страшного места, город жил обычной жизнью. Люди ничего еще не знали, направлялись по своим делам. Не догадывались, что их существование уже не будет прежним. Если царь убит, всё переменится. Над Россией сомкнутся свинцовые тучи.

Но ведь сегодня воскресенье, воскресение!

На площади перед дворцом уже собралась гудящая толпа из тех, кто прослышал о покушении. Человек в казакине и мятом картузе рассказывал, что в подъезд внесли на руках тело, накрытое окровавленной шинелью. Кто-то спросил, было ли накрыто лицо — как делают с покойниками.

— Врать не буду, не видел, — ответил очевидец.

Эжен протиснулся ближе к входу. Остановился прямо перед цепью гвардейцев. Дальше пройти было нельзя. Штыки у солдат были примкнуты, свирепый офицер расхаживал с саблей в руке.

— Раньше надо было охранять, — сказали сзади. — Не уберегли батюшку. Отплатили ему баре за народную свободу.

Один за другим подъезжали экипажи, из них выходили важные люди с мрачными или заплаканными лицами. Некоторых Воронцов знал.

На рысях подлетела карета Лорис-Меликова. Граф выпрыгнул еще на ходу. Он был без шинели, в одном мундире.

— Михаил Тариэлович! — кинулся вперед Эжен.

Двое солдат скрестили перед ним винтовки, но Лорис обернулся, махнул рукой:

— Пропустить.

Воронцову сказал, взяв за локоть:

— Какое несчастье, а? И в такой момент! Она думает, что нанесла удар по российской тирании, а на самом деле она взорвала российскую свободу.

— Кто?! — пролепетал Воронцов, уверенный, что министр говорит об Ариадне. Откуда он узнал?!

— Революционная партия, мать ее разэтак! — выругался всегда мягкоречивый диктатор сердца. — Ах, если бы немедленно, нынче же выйти на след исполнителей и организаторов, да взять их. Это могло бы всё спасти.

— Что «всё»? Ведь государь уже…

Евгений Николаевич не договорил.

— Дело, наше главное дело, — простонал министр. — То, ради чего мы трудились весь этот год. Если бы сразу схватить зачинщиков, это показало бы всем, что мы твердо держим руль. Иначе всему конец…

«Я должен рассказать про Аду?! — внутренне затрепетал Воронцов. — Выдать дочь ради будущего России? Да, должен. Но нет. Невозможно».

Они уже поднимались по лестнице. Вокруг было много людей, однако Лорис ни на кого не смотрел. Воронцов вдруг понял, что великий человек не в панике, как все прочие, а предельно собран.

— Господи, Михаил Тариэлович, что же теперь будет? Что делать?

— «Гряди по мне и остави мертвых погребсти свои мертвецы», — ответил Лорис евангельским изречением. — Умный человек оборачивает на пользу делу даже беду. Главное действовать быстро и слаженно. Будьте рядом. Можете понадобиться.

* * *

Лишь на верхней площадке, у самого входа в личные апартаменты государя, министр спросил у бледного флигель-адъютанта:

— Что его величество?

Тот срывающимся голосом ответил:

— Пре… Четверть часа как… преставился… В половине четвертого, я на часы посмотрел… Для истории… Он там, в кабинете… — Подрагивающая рука показала на закрытую дверь. — Угодно войти?

Дверь открылась сама. Оттуда вышел архиерей в облачении, с криво свисающим на грудь омофором. На глазах слезы, губы прыгают. Воронцов увидел внутри женскую фигуру, склоненную над диваном, и накрытые шинелью ноги лежащего. На сукне темнели большие пятна.

«Простим ему неправые гоненья — он взял Париж, он основал Лицей», — всплыли в памяти пушкинские строки, написанные про первого Александра. Тот в конце жизни тоже был немил передовым людям, но прошли годы, и мелкое забылось, осталось только великое. Есть за что чтить и второго Александра. Как жестоко и несправедливо обошлась с ним судьба! «Не судьба, а твоя дочь и ее товарищи», — сказал суровый голос. Воронцов зажмурился, а когда вновь открыл глаза, дверь уже закрылась.

— Где государь? — спросил Лорис адъютанта.

— Да вон же он, вы видели… — удивился офицер.

— Новый государь. Наследник. Соображайте живей, полковник! — рявкнул министр. — Тоже в кабинете?

— Нет. Его высочество… то есть его величество в малой гостиной. Вышел, чтобы вдова могла проститься…

— Тогда мне туда.

Повернувшись, Лорис направился к соседней двери.

— Просили не беспокоить! — догнал его адъютант и вполголоса объяснил: — Плачут…

— Он теперь царь. Ему плакать нельзя. Я войду.

Наклонившись к Эжену, Михаил Тариэлович тихо сказал:

— Сейчас главное — опубликовать Манифест, пока те не опомнились. К дьяволу обсуждение на Совете. Я взял документ с собой, на нем собственноручная резолюция покойного. Получу согласие на публикацию в газетах — после этого обратной дороги уже не будет.

Он остановился, прижав пальцы к переносице.

— Сейчас, сейчас… — Забормотал, репетируя то, что скажет наследнику: — Последняя воля вашего великого отца… Те, кто его убил, больше всего опасались этого Манифеста. Нельзя допустить, чтобы они своего добились… Самый лучший памятник царю-освободителю — предсмертный дар свободы… Ну, Евгений Николаевич, была не была. Ждите меня здесь. И молитесь, если умеете.

Странно, замедленно перекрестился, перепутав — должно быть, от волнения — правое плечо с левым. Постучал. Вошел.

Если б Эжен умел молиться, то молитва была бы не о судьбе России, а о судьбе Ады. Стыдно и недостойно, но что ж себя обманывать.

Неподалеку остановились двое в красных сенаторских мундирах. Один смутно знакомый. Кажется, Савицкий из кассационного департамента. Второй плешивый, с моноклем, сердито говорил:

— …Каленым железом, без пощады и игр в гуманизм! Много миндальничали — и вот вам извольте…

— Ах, бросьте, — перебил Савицкий. — Жгли уже железом, без пощады и гуманизма. Смотрите, что из этого вышло. Тут как в шахматах. Короля не уберегли — партия проиграна. Надобно с подпольной партией договариваться. Они доказали, что они — сила. В конце концов их требования ничего такого уж безумного в себе не заключают. Освобождение политических? Парламент? Всеобщие выборы?

Он оглянулся на Воронцова, взял собеседника под руку, увел в сторону.

В ожидании Эжен протомился недолго, вряд ли больше десяти минут. Потом вышел Лорис и первое, что сделал — подмигнул. У Воронцова отлегло от сердца.

— Получилось? — прошептал он. — Ах, рассказывайте, рассказывайте!

— Не сейчас.

Министр смотрел в сторону лестницы. По ней быстро поднимался Победоносцев, за ним — Вика Воронин.

— Как хорошо, Константин Петрович, что вы здесь! — громко сказал Лорис, идя навстречу сухопарому обер-прокурору. — Государь при мне дважды справлялся, где вы. Ему очень нужна ваша поддержка в этот проклятый день.

При новом царе значение Победоносцева чрезвычайно увеличится, поэтому Лорис так преувеличенно с ним любезен, догадался Воронцов.

— Не нам осуждать промысел Господень, не нам, — строго молвил глава Синода. — Можем лишь ужасаться и возносить молитвы.

Кивнул Воронину, чтобы ждал. Перекрестился, как давеча Лорис, вкрадчиво постучался, просунул голову.

— Друзья мои, дело спасено! — стал рассказывать Лорис, отведя обоих приятелей к перилам. — Взял грех на душу, не стал говорить про утверждение на Совете. Но это, разумеется, strictement entre nous. Показал резолюцию: «Согласен. Александр». Спрашиваю: исполнять ли последнюю волю государя? Тут едва не сорвалось. Там ведь с ним еще брат, Владимир Александрович. Говорит: «Саша, ты же был против Манифеста». Но Бульдожка на него прикрикнул: «Ты хочешь, чтоб первым моим деянием стало предательство отца-мученика?». И вот, начертал.[6]

Он вынул из папки Манифест. Под резолюцией покойного царя появилась еще одна, размашистая: «К опубликованию. Александр III».

— Завтра появится в газетах, и всё. Дело сделано.

Министр был очень собою горд, и, по мнению Эжена, тут было чем гордиться. России повезло, что в этот тяжелый миг у руля стоит такой кормчий.

— Виктор Аполлонович, в новых условиях отношения с вашим шефом приобретают для меня первоочередную важность, — обратился Лорис к Воронину, подтверждая недавнюю догадку Евгения Николаевича. — А значит, первоочередную важность приобретаете и вы как лицо, пользующееся доверием у нас обоих. Самой главной заботой государства сейчас является скорейшее расследование цареубийства и арест преступников. Я пообещал государю собрать Следственную комиссию, в которую войдут представители всех основных ведомств. Кроме подчиненных мне сотрудников полиции и жандармского корпуса в комиссию будут включены сотрудники военного министерства, почтового министерства, министерства путей сообщения. Из уважения к Константину Петровичу я намерен привлечь к работе и Синод. Попрошу, чтобы представителем назначили вас. Это и естественно, вы ведь исполняли подобную работу раньше и способны с нею справиться лучше многих штатных следователей. Через вас Константин Петрович будет ежедневно узнавать, как развивается поиск.

— А вы через меня будете ежедневно узнавать, как развиваются отношения моего начальника с новым императором? — понимающе усмехнулся Воронин.

Оба рассмеялись, что показалось Эжену в теперешних печальных обстоятельствах неприличным.

— Сообщите господину обер-прокурору о моем предложении. Он, разумеется, согласится. Потом милости прошу ко мне в министерство, — сказал Лорис. — Заодно расскажете, как прошла беседа Константина Петровича с его величеством. А вас, Евгений Николаевич, прошу поехать со мной. Поговорим дорогой вот о чем. Надобно устроить коллективное письмо государю от общественности. Никаких чаяний и упований или упаси боже политических деклараций. Только горячее сочувствие и обещание полной поддержки. Тут важно каждое слово. Малейшая неверная нота, и…

* * *

Продолжения Воронин не услышал. Лорис уже вел Эжена вниз по ступенькам. Но Виктору Аполлоновичу сейчас было не до демаршей либерального лагеря.

Чиновником особых поручений владели противоречивые чувства, счетом три. Первое — жалость к убитому. Этот человек причинил державе много вреда, ослабил ее, довел до нынешней катастрофы, которая его же и погубила, но ошибался Александр не по злому умыслу, а по нетвердости характера и нехватке ума. История ему судья. Второй эмоцией, намного более сильной, был страх за государство: ему нанесена тяжелая рана, которая может загноиться и вызвать антонов огонь, если лечением займутся неумелые врачи. Третье же чувство было обжигающее, радостное: теперь наступит наше время! С политикой «два шага вперед — три шага назад» покончено. Лорис пренебрежительно называет нового государя детской кличкой «Бульдожка», но у этой породы крепкие челюсти и, спущенный с поводка, бульдог не свернет с дороги, был бы хороший хозяин. А он, слава богу, есть.

Дожидаясь, когда вернется обер-прокурор, Вика взволнованно расхаживал по галерее, жалея только об одном — что рядом нет Корнелии. Ее совет в эту судьбоносную минуту был так нужен. Куда повернуть? И поворачивать ли?

Он так еще ничего и не решил, когда из двери вышел Победоносцев. Глаза под очками были мокры от слез.

— Поплакали втроем, — сказал он помощнику, высморкавшись. — Бедные осиротевшие дети. Не только они — все мы… Через час или полтора пойду к государю еще раз. Поговорю наедине и уже без слез. О силе и долге… Однако я вижу, Виктор Аполлонович, у вас есть какое-то известие? — тем же гнусавым после плача голосом спросил он.

Воронин не удивился. Он привык к этой особенности начальника — угадывать мысли собеседника.

— Так точно.

Рассказал о предложении Лорис-Меликова.

— Очень хорошо, — согласился обер-прокурор. — Примите участие в работе следствия, это важно. Однако прежде того прошу вас заехать к моей супруге и сообщить обо всём, что вы здесь видели. Скажите Екатерине Александровне, что я попаду домой очень поздно, пусть не беспокоится.

У Константина Петровича была прелестная жена, урожденная Энгельгардт. Они, как и супруги Воронины, не имели друг от друга секретов, и всё же это был союз иного толка. Корнелия говорила: «Они живут душа в душу, а мы с тобой разум в разум».

— Но это не главное, о чем я должен вам сообщить, — продолжил Воронин, решившись. — Лорис-Меликов уговорил царя разрешить публикацию в завтрашних газетах Манифеста, который вас так тревожит. О представительных комиссиях. Для этого графу пришлось пойти на обман, вернее на умолчание. Он скрыл, что покойный государь желал предварительно обсудить проект на Совете министров…

— …Где я дал бы этой губительной затее отпор, не слишком уповая на успех, — перебил Победоносцев, сузив и без того маленькие глаза. — Но это при прежнем государе. Нынче шансы иные. — Он о чем-то с полминуты поразмышлял, по странной своей привычке двигая большими оттопыренными ушами, похожими на крылья летучей мыши. — Вот что, Виктор Аполлонович. Жене я пошлю записку. А вы поезжайте-ка лучше в мой кабинет и привезите ту черную папку. Коли наш фокусник позволяет себе подобные трюки, не будем деликатничать и мы. Пробил час Армагеддона.

За девять месяцев новой службы Воронин несколько раз менял свое отношение к новому шефу.

Вначале смотрел на ходячую мумию так, как смотрят на мумии: с любопытством и некоторой гадливостью. Лицо у Победоносцева было серо-желтое, словно папирус. Глазки под нелепыми черепаховыми очками тускло светились двумя скарабеями. Руководитель Священного Синода не любил мундира — обычно носил черный сюртучок и давно вышедший из моды галстух-ленточку. Больше всего этот блюститель православия походил на постного органиста из лютеранской кирхи.

Окружающие считали Победоносцева тихим святошей, ни рыбой, ни мясом. Если бы не близость к наследнику, будущему царю, Константин Петрович не имел бы в правительстве вовсе никакого значения.

Однако некоторое время спустя Виктор Аполлонович начал понимать, отчего умный Лорис так внимательно следит за обер-прокурором и во время еженедельных встреч столь подробно о нем расспрашивает.

В Победоносцеве была загадка. Посреди какой-нибудь духоспасительной проповеди, до которых Константин Петрович был большой охотник, вдруг мелькала сильная, парадоксальная мысль. Казалось, что обер-прокурор использует цитаты из Писания и богословских книг как источник вдохновения и озарения.

А еще в Победоносцеве ощущался некий сокровенный пламень, как в тусклой, но никогда не угасающей лампадке под чудотворной иконой. При всей мягкости манер и вкрадчивости речений Константин Петрович, кажется, вообще не ведал сомнений. Его будто вела некая спокойная, уверенная сила. Пожалуй, это был самый твердый человек из всех, кого Вика видал в своей жизни — а на его пути встречалось немало сильных людей. Лорис тоже был целеустремлен и уверен в себе, но похож на текучую воду, просачивающуюся через любые препятствия. Победоносцев же был утес, о который разбивались любые волны.

Любопытство перешло в интерес, интерес — в уважение. А в минувшее Рождество, тому два месяца, в Викторе Аполлоновиче произошел переворот.

Шла бесконечно длинная праздничная служба в соборе, где чиновнику особых поручений при обер-прокуроре полагалось находиться по долгу службы. Вика скучал, подавляя зевоту. Рядом с большой свечой в руке стоял начальник. Воронин случайно посмотрел в ту сторону — и обмер.

Глаза Победоносцева были прикрыты, лицо мокро от слез. Всегда невзрачное, сейчас оно было высокоторжественно и прекрасно. Верховный жрец египетский, хранитель священного огня, подумалось Вике, и он ощутил странный трепет.

В ту же ночь у них состоялся долгий разговор, после которого всё переменилось.

Умная жена давно уже говорила Виктору Аполлоновичу, что нужно переориентироваться с Лориса на Победоносцева. Во-первых, за обер-прокурором будущее, потому что при следующем царствовании он станет фигурой магистрального значения. Во-вторых, у Лориса таких соратников, как Воронин, десятки, а для Победоносцева он единственный и незаменимый, поскольку связывает витающего в облаках начальника с практической сферой жизни. Вика отвечал Корнелии, что его интересует не карьера, а служение государству. Он всегда находится там, где может принести отечеству больше пользы, а от Лорис-Меликова для России проку несравненно больше, чем от Победоносцева.

Но рождественская беседа с глазу на глаз заставила действительного статского советника изменить это суждение.

— Полагаю, пришло время объясниться начистоту, по душе, — внезапно сказал обер-прокурор, когда они выходили из церкви. — Поедемте ко мне, жена приготовила скромное угощение в честь пресветлого праздника. Больше никого не будет, только вы, да я. Екатерина Александровна нам не помешает.

Пораженный, Воронин молча поклонился. Начальник впервые обратился к нему в столь доверительном тоне — и впервые пригласил к себе. Возникло ощущение, что помощник прошел некий испытательный срок и теперь допускается к экзамену. В любом случае, разговор «по душе» обещался быть интересным.

Дом Победоносцевых напоминал профессорскую квартиру — всюду книги, книги, книги. «Если и профессор, то из духовной академии», — скорректировал свое впечатление Вика, войдя в кабинет. Там одна стена сверху донизу была вся в образах, будто иконостас в храме. Госпожа Победоносцева сама подала чай и тут же удалилась.

— Я знаю, что вы ко мне приставлены графом Лорис-Меликовым для присмотра, — спокойно начал обер-прокурор, побалтывая ложечкой в чашке.

Особенной проницательности для подобного заключения не требовалось, поэтому Воронин не слишком удивился, не стал и протестовать. Ждал, что последует дальше.

— Я видел, как ваше отношение ко мне менялось. Поначалу вы меня только слушали, потом начали слышать. Иначе, впрочем, мы и не сработались бы. Сейчас вы наполовину со мной, а наполовину с ним. Пришло время определиться. Или вы со мной и моей Россией — или с лорисовской Россией, и тогда нам с вами лучше расстаться.

— Я не вижу противоречия в том, чтобы помогать и графу Михаилу Тариэловичу, и вашему превосходительству, — спокойно ответил Вика. — Что значит «ваша Россия», «лорисовская Россия»? Россия она и есть Россия.

— Нет. Моя Россия — Россия духа, его Россия — Россия одной только рациональности. Михаил Тариэлович очень умный человек. И не более того. Беда всякого умного человека в том, что он мыслит схематически и математически, подгоняет живое бытие под уже существующие формулы. Один плюс один у Лорис-Меликова всегда будет равняться двум.

— А разве нет?

— Жизнь, Виктор Аполлонович, она… живая. Я живой, вы живой, Россия живая. Жизнь подвластна не математике, а Божьему Закону. Математике же подвластна лишь мертвая материя. Один кирпич плюс один кирпич всегда будут только двумя кирпичами. Но прибавьте одного человека к другому. Получится что угодно. Любовь, вражда, преступление, подвиг. Лорис-Меликов со всем своим огромным умом и еще более колоссальной ловкостью хочет подогнать живую Россию под формулу, которую придумали для себя другие страны. Они тоже живые — но живые по-иному. Для них эта формула, может быть, природна и хороша. Но у нас, русских, химический состав другой. Почитайте Федора Михайловича Достоевского, царствие ему небесное. Он писал про то же лучше меня. Мы, русские, — это мы. Тем мы слабы и в то же время сильны. Михаил Тариэлович, как человек нерусский, России не чувствует, а стало быть не понимает. Хуже того — он не считает, что Россию нужно чувствовать. Он и наши либералы искренне желают стране добра, но желать мало. Нужно иметь в душе Бога, русского Бога. Ибо величие Бога в том, что он всеобщий, а в то же время индивидуальный. С каждым человеком и с каждой страной Он говорит на своем языке. Ты либо слышишь этот тихий, но неопалимый голос и следуешь его наставлению — либо нет. Я — слышу.

— Я не слышу, — пожал плечами Вика. — Я, как граф Лорис-Меликов, человек рациональный.

«Расставаться так расставаться, — подумал он. — Иначе мы сейчас обольемся чистыми слезами и бухнемся на коленки перед иконостасом. Слуга покорный».

— У вас есть я, — проникновенно молвил обер-прокурор. — А у меня есть вы. И вы мне очень нужны, потому я и завел эту беседу. Гармонию надо поверять алгеброй. Алгебре же знать, что она — средство, а не цель.

— Я согласен быть средством, Константин Петрович, если верю в цель. Но позвольте спросить, что же вы такого понимаете про Россию, чего не понимает граф Лорис-Меликов?

— Он верит в компромисс. Как отвлеченная идея общественного согласия компромисс и консенсус — это прекрасно. Но не для России. Россия никогда не будет серединкой наполовинку. Россия — цельная, неделимая. По-иному ей не сохраниться. Она жива единой волей, а не мильоном частных «воль», как в Англии или Франции. Единой волей и единой верой. Вот вам вся российская формула. А Лорис с его «средним путем» ведет Россию к распаду. Что произойдет, осуществись затеваемый им проект? Единая воля ослабнет. Упадет авторитет царской власти. Раскиснет вера. Чем тогда держать Россию? Всякая окраина, почуяв слабину, станет рваться в свой угол, а сделать это возможно, только отторгая всё русское. Пройдет совсем немного времени, и мы вернемся на четыреста лет назад. Будет великое княжество Московское, вместо Новгородской республики — Петербургская, на западе — Речь Посполитая с Литвой, на Украине гетманство, на востоке тюркские орды, на юге разбойничий кавказский имамат. Одно мгновение, — и откроется тот хаос, от которого отделяет нас тонкая, щегольская и обольстительная перегородка цивилизации. Я вижу это так же ясно, как сейчас вас.

«Он прав, прав», — сказал себе потрясенный Воронин, вдруг тоже явственно увидев страшную картину распада государства: знакомую карту империи, на которой обугливаются пылающие дыры.

Следом пришла другая мысль, внезапная: «Какое счастье, что судьба свела меня с таким человеком».

Об этом Виктор Аполлонович сейчас и думал, не испытывая сожалений о разрыве с Лорисом. Убийство императора, помимо прочего, означало, что прославленный стратег ошибся в расчете уничтожить революционное движение своей «диктатурой сердца». Прав оказался не стратег, а провидец. Россия не может быть между левыми и правыми. Это дорога к гибели.

В черной папке были собраны материалы, которые Константин Петрович готовил для «Армагеддона». Так он в шутку (а может быть, и не в шутку) называл неизбежное столкновение с всемогущим министром.

О папке Воронин графу не говорил, потому что до сегодняшнего дня колебался, какой стороны держаться. Если бы решил все же остаться с Лорисом, папка пригодилась бы как доказательство победоносцевских недобрых намерений.

Но сегодня Рубикон был перейден. И за ним, вопреки географии, лежала долина Армагеддон.

* * *

Вернувшись в Зимний, чиновник встретил Победоносцева внизу. Константин Петрович смиренно дожидался у подножия лестницы, словно скромный привратник, но прибывавшие во дворец кланялись наставнику нового императора с величайшим почтением. Обер-прокурор всем говорил одно и то же: «Воля Божья. Воля Божья».

— Его величество уехал к себе в Аничков, — сказал Воронину начальник. — По моему совету. Монарху не следует предаваться личной скорби на глазах у подданных. Всё, происходящее в душе самодержца должно быть таинством. Я напомнил государю последние слова его отца. Там, на набережной, перед тем, как потерять сознание, бедный мученик прошептал: «Умереть во дворце». Не на глазах у толпы, а с достоинством. Великий урок сыну, великий.

— Так о Манифесте вы уже поговорили?

— Нет. И это еще одна причина, по которой я посоветовал его величеству уехать, — тихо молвил Победоносцев. — Такого рода разговоры не следует вести в месте, где в такой день повсюду глаза и уши. А еще ни к чему, чтобы присутствовал Владимир Александрович. Государев брат слишком несдержан, знать лишнее ему не следует. Я пообещал государю, что заеду позже — после того, как помолюсь у моей любимой Тихвинской иконы в Исаакии.

— Чтобы дождаться папки? Вот она.

— Ну так едемте. Нет-нет, папка пусть остается у вас. Все равно без вашей помощи мне в бумагах не разобраться.

Они вышли к подъезду. Камер-лакей подозвал черную карету с вделанным в дверцу образком.

— К Исаакию, — велел кучеру Константин Петрович.

— Не в Аничков? — удивился Вика.

— Я обещал государю помолиться, — был укоризненный ответ. — Оно и перед Армагеддоном следует.

В соборе Победоносцев встал на колени перед белой мраморной балюстрадой, за которой переливался тусклой позолотой оклад Тихвинской Богоматери. Молился он долго, истово. Шевелил тонкими губами, крестился, земно кланялся.

Воронин смотрел и завидовал. Глубокая вера у высокообразованного, умного человека дорогого стоит, думал он. Потому что ум — это всегда скепсис, сомнение, проверка любого утверждения логикой. Признание того, что есть материи, возвышающиеся над разумом, — признак мудрости. Что ж, державе нужны и мудрецы, и умники. Обладая прозорливостью и далеко проницающим взглядом, Победоносцев был трогательно беспомощен в делах практических. Без помощника он действительно в содержимом папки не разобрался бы. На доклад обер-прокурору всегда подавали документы один за другим и желательно постранично. Если листков было несколько, Константин Петрович начинал в них путаться.

«Я буду очевидцем и отчасти даже участником исторического события», — сказал себе Вика, когда они прибыли в Аничков дворец, резиденцию цесаревича.

Победоносцева ждали и сразу провели в кабинет. Воронин следовал за начальником, думая, что похож на тень тени: черный, узкий, почти бесплотный обер-прокурор, и за ним ни на шаг не отстающая фигура, тоже черная и почти бесшумная (желая привлекать к своей особе поменьше внимания, чиновник ступал чуть не на цыпочках).

Именно так цесаревич, то есть уже не цесаревич, а царь, его и воспринял — то есть никак не воспринял, не обратил внимания.

— Константин Петрович, наконец-то! — воскликнул плотный, лысоватый бородач, рядом с которым обер-прокурор казался еще тщедушней. — Я мечусь в четырех стенах, как медведь в зверинце. Никак не соберусь с мыслями. Голова кругом. Весь ужас положения только теперь обрушился на меня…

Разумеется, Виктор Аполлонович видел Александра Александровича и раньше, но никогда так близко. Отправляясь к бывшему питомцу, Победоносцев прежде не брал с собой помощника.

Издали новый царь производил впечатление именно что медведя — выдрессированного и запихнутого в мундир, но все равно неуклюжего, какого-то косолапого. Он и ходил, будто переваливался. Придворные говорили, что его высочество человек прямой и бесхитростный; менее деликатные употребляли другие эпитеты: грубый и недалекий. Все однако считали цесаревича натурой более сильной и решительной, чем его мягкий, вечно во всем сомневающийся родитель.

Но ни силы, ни решительности Виктор Аполлонович в императоре не почувствовал. В красных заплаканных глазах повелителя стомиллионной страны читалась паника.

— Вы смятены и потрясены, по-человечески это очень понятно и вызывает сочувствие, — сказал Победоносцев скрипучим голосом, в котором никакого сочувствия не слышалось. — Но вы теперь не человек. Вы — самодержец. И отныне я — единственный из подданных, перед которым вы можете себе позволить выказывать слабость. Возьмите себя в руки, ваше величество! — не столько крикнул, сколько прикрикнул обер-прокурор. — Хватит себя жалеть! Будьте тверды! Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет и чего никогда, ни за что не допустит. Для твердости нужна вера в Бога и в себя. Это первое и главное условие. Беда для власти, если она не верит в свое призвание и Божественное право! Если вы позволите себе распуститься, ослабнуть — тут же распустится и ослабнет вся ваша земля!

Воронин очень пожалел, что присутствует при этой сцене, и даже попятился к стене. Постороннему нельзя видеть, как всероссийского самодержца отчитывают, словно мальчишку. Император наклонил голову и насупил брови, сделавшись похож на быка, который сейчас забодает и растопчет обидчика.

— Власть — дело страшное! — продолжал бросать металлические фразы Константин Петрович. — И вы обязаны быть страшным. После случившегося — обязаны. Каждое ваше слово, каждое деяние должно греметь железом. Страна ведет битву. Полководец пал, сраженный врагами. В седло, под знамя, сели вы. Приподнимитесь в стременах, взмахните мечом! На вас смотрит всё войско!

Должно быть, обер-прокурор хорошо знал устройство своего воспитанника. Александр побагровел и, кажется, рассвирепел, но потерянным уже не выглядел.

— Довольно лекций! — рявкнул он. — Я не ученик, и мы не на уроке! Завтра — нет, нынче же, прямо сегодня — я должен начинать царствовать. Скажите лучше прямо и попросту: каков должен быть мой первый шаг? Мне нужен дельный совет, а проповеди я могу прочесть в Евангелии!

Константин Петрович поднял глаза к потолку и перекрестился.

— Благодарение Всевышнему! Вот ныне я зрю перед собой государя! Так и только так должно разговаривать вашему величеству с подданными! Что же до первого шага, то он очевиден. Новому хозяину нужен новый управляющий. Прежний довел ваше имение до беды. Отправьте в отставку графа Лорис-Меликова. Он фокусник, ведущий двойную игру. Если вы отдадите себя ему в руки, он приведет вас и Россию к погибели. Он не любит России, потому что он не русский. И не любит вас, потому что не обладает пиететом перед помазанничеством и потому что считает ваше величество ничтожеством.

— С чего вы взяли? — изумился Александр.

Обер-прокурор, не оборачиваясь, поднял руку:

— Выписку номер один.

Воронин сзади протянул нужный листок.

Подойдя к настольной лампе, Победоносцев стал читать:

— «Запись от двадцать восьмого января. Разговор с военным министром Милютиным. Л-М (это Лорис-Меликов): «Цесаревичу, чтоб не путался под ногами, мы доверим реорганизацию сводного гвардейского оркестра, и пока Бульдожка грызет эту косточку, перетасуем командование корпусом по-своему». «Запись от третьего февраля. Разговор с министром финансов. Л-М: «Наследника в эти тонкости не посвящайте, не мечите бисер. Попроще с ним. Вообразите, что имеете дело с гимназистом четвертого класса». «Запись от седьмого февраля. Разговор с адъютантом полковником…».

— Зачем вы мне читаете это? — прервал обер-прокурора император. — Во-первых, мало ли кто о чем между собой говорит? Не хватало мне еще придавать этому значение. А во-вторых, что уж, я и вправду не Ломоносов. Управляющий не обязан любить помещика, знал бы свое дело и довольно. А льстецы без Лориса сыщутся.

«Да он вовсе не так глуп, как считают», — поразился Вика.

— Это безусловно так, — почтительно склонил голову Победоносцев. — Однако согласитесь, ваше величество, что управляющий не должен вмешиваться в семейную жизнь хозяина.

— О чем это вы?

— Выписка номер два.

Получив следующую бумагу, обер-прокурор прищурился на нее через очки, выискивая нужное место.

— Не стану читать вам всю запись разговора от четырнадцатого февраля между Лорис-Меликовым и небезызвестной госпожой Шилейко. Вы можете ознакомиться с этим свидетельством позже. Изложу суть. Это план возведения морганатической супруги вашего отца светлейшей княгини Юрьевской в достоинство императрицы с пожалованием ее сыну Георгию великокняжеского статуса. Знали вы об этой интриге?

— Нет, не знал. — Александр, кажется, был потрясен. Но качнул головой, повел могучим плечом. — Что ж, хоть я Екатерину Михайловну не люблю, но по-матерински она права, заботясь о своих детях. Ну, был бы в России еще один великий князь. Ничего ужасного. Теперь-то этого, конечно, не случится.

— Выписка номер три, — сказал тогда Победоносцев. — Еще один великий князь, говорите вы, это ничего ужасного? А вот позвольте прочесть вам перехваченную записку той же госпожи Шилейко. «И впредь присылайте мне сведения по царскому поезду еженедельно. График, планируемые ремонтные работы и прочее», — пишет эта прескверная дама неустановленному корреспонденту.

— Зачем ей это? — удивился царь.

— Вот и я об этом задумался. Предположим, Георгий Александрович стал великим князем. А со старшими великими князьями, следующими куда-то на поезде, происходит несчастье. Скажем, диверсия со взрывом. Как ни чудовищно такое предположение, согласитесь, оно требует расследования. Но кто отдаст об этом распоряжение? Министр внутренних дел граф Лорис-Меликов, у которого на госпожу Шилейко свои виды?

— …Нет. В связь Вавы с террористами поверить невозможно, — подумав, сказал Александр. — И расследовать эту чертову бабу незачем. Надо выкинуть ее из России, чтоб носу сюда не совала. Как бы только сделать это без скандала и огласки?

— Действительный статский советник Воронин всё устроит, — повел назад головой Победоносцев.

Царь рассеянно кивнул, впервые взглянув на Вику.

— Про Лориса же вот что… Господа либералы, как вы знаете, мне малоприятны, но менять правительство теперь нельзя. Завтра, согласно батюшкиной воле, будет опубликован манифест о представительных комиссиях. Без Лориса эта затея может повернуть в опасную сторону. Он как никто умеет держать левую братию в узде.

— С манифестом граф Лорис-Меликов ввел ваше величество в заблуждение, — сокрушенно молвил Константин Петрович. — В присутствии господина Воронина он сказал, что покойный государь распорядился сначала обсудить проект на Совете министров. Публиковать в печати распоряжения дано не было.

— Вот как? — обратился напрямую к Воронину император.

— Так точно, ваше величество. При разговоре также присутствовал граф Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Евгений Николаевич, если понадобится, подтвердит это, он человек в высшей степени честный.

— Это меняет дело, — медленно произнес Александр. — Я прямо сейчас напишу Михаилу Тариэловичу. Спрошу: не запамятовали ли вы, что батюшка желал, хотя бы для проформы, направить Манифест на утверждение в Совет министров? Солгать граф не посмеет. Мы назначим заседание на восьмое, как только завершится первая траурная неделя. Это и станет первым событием моего царствования.

Обер-прокурор почтительно склонился. Вика с секундным опозданием тоже.

Кажется, Армагеддон отсрочился.

По следу

После прошлогодней реформы министерство внутренних дел окончательно превратилось в главную государственную институцию. Третье отделение, переименованное в Департамент государственной полиции, было развернуто в мощную службу и отныне подчинялось министру Лорис-Меликову. Теперь все нити правоохраны — обычная полиция, тайная полиция, жандармерия — находились в его руках.

Действительный статский советник Воронин, прикомандированный к только что созданной Следственной комиссии, разместился в коридоре, где квартировало «секретное» делопроизводство, занимавшееся исключительно борьбой с террористами. Здесь работали мастера розыскного дела. Путаться у специалистов под ногами Виктор Аполлонович не собирался. Как и в прошлом году, после взрыва в Зимнем, он сосредоточился на боковой линии, считавшейся тупиковой.

Все основные силы были брошены на разработку первого бомбиста, который поторопился кинуть адскую машину, ранив только лошадей, и был взят живьем. Это был совсем юнец, назвавшийся мещанином Глазовым. Он уже давал показания. Второй террорист взорвал себя вместе с императором и умер, не приходя в сознание. Личность его осталась неустановленной, но это сейчас мало кого волновало. Общее мнение было, что до организаторов цареубийства и таинственного «Исполкома» можно добраться через Глазова. Уже на третий день надежда оправдалась. Засада, оставленная по адресу, что назвал арестованный, взяла связного, а от того нитка потянулась дальше.

Что ж, Бог помочь. Пусть люди работают. Воронин же решил установить личность главного убийцы, а также исследовать версию, оставшуюся вне поля зрения господ полицейских. Что если бомбистов было не двое, а больше? Если Брюнет (такое прозвище пока дали мертвецу) тоже промахнулся бы, вдруг в толпе таился и некто третий? От народовольцев вполне можно было ожидать такой обстоятельности. Они ведь и на железной дороге готовили взрыв сразу в двух местах.

Глазов божился, что Брюнета никогда не видел и о других бомбистах ничего не знает. Очень возможно. Зачем же организаторы стали бы рассказывать первому номеру, что у него есть подстраховщики?

Лорис-Меликов план Воронина горячо одобрил, но Вика не обманывался: сейчас он был больше всего нужен министру для пригляда за Победоносцевым. Каждый вечер Михаил Тариэлович вызывал чиновника к себе. Для виду поинтересуется расследованием и сразу начинает допытываться, в каком настроении Константин Петрович, да что говорит, да что думает. Готовится к Совету министров, будет биться против Манифеста, отвечал Воронин, что было совершенной правдой. Подробностей он не знал, а знал бы — не сказал.

Сотрудников Воронину не выделили. Он впрочем и не просил, отлично понимая, что все заняты делом. Помогал только сын Константин, студент первого курса Училища правоведения. По совету отца юноша выбрал специальностью криминалистику, рассчитывая по окончании поступить в Департамент государственной полиции. Именно это учреждение ныне являлось щитом и доспехом российской державы.

Мальчик у Виктора Аполлоновича рос отменный. Старательный, пытливый, пока еще, по зеленому возрасту, не столько умный, сколько умненький, но всему свое время.

Отец с сыном вели кропотливую работу. Съездили в морг осмотреть труп цареубийцы. Сделали фотопортрет по новейшей криминальной науке: причесали волосы, раздвинули веки, намазали глицерином помертвевшие глазные яблоки. Поучился, как живой. Костя был бледен и кусал губу, но ничего, держался. Вика сыном гордился. Разослали отпечатки во все столичные околотки.

Потом начали опрашивать казаков конвоя и прибывших к месту преступления полицейских: кого те запомнили из толпы.

Из околотков по поводу фотографии никаких донесений не поступало. От казаков с полицейскими проку тоже не было. Все они смотрели только на государя, на толпу внимания не обращали. Расследование сулило закончиться тупиком.

И вдруг, на четвертый день, всё переменилось. В доме на углу Невского и Малой Садовой, в подвале, нашли сапу под мостовую, и там огромный заряд динамита. Рокового первого марта царский кортеж должен был проследовать одним из двух маршрутов: или вдоль Екатерининского канала, или прямо над подкопом. Версия действительного статского советника Воронина подтвердилась: «Народная воля» готовилась основательно. Значит, скорее всего были еще бомбисты! Сколько же голов у этого дракона?

Наверху приключился приступ паники. Некоторые сановники стали требовать, чтоб арестованных народовольцев — их набралось уже с полдюжины — тайно подвергли пытке, ибо жизнь нового государя находится под угрозой. Вечером Воронин стал свидетелем разговора между Константином Петровичем и государем. Беседа, правда, была дистанционной — посредством телефонной коммуникации, только что установленной между домом обер-прокурора и резиденцией его величества. Не разбираясь в современной технике, Победоносцев попросил Воронина помочь.

Лорис давно уже пользовался точно таким же аппаратом Адера, поэтому Вика без затруднений установил связь: щелкнул рычажком, дунул в трубку, сказал: «Хелло». На недоверчивой физиономии обер-прокурора, с обеих сторон стиснутой наушниками, отразилось изумление.

— Мне говорят: «Слушаю»! — сообщил он шепотом. — Что теперь?

— Спросите в трубку: «Кто у аппарата?».

— Кто у аппарата? — Глаза под очками расширились. — Говорят: «Император». Это действительно он?

— Да. Он вас слышит. Начинайте.

Победоносцев с сомнением покосился на палисандровую коробку, переложил трубку из правой руки в левую, перекрестился и закричал страшным голосом:

— Ваше величество! Вам нужно перебраться из Аничкова дворца в Зимний! А еще лучше за город, в Гатчину! Я страшусь за вашу жизнь! Что? Хорошо, я буду говорить тише.

Но вместо того, чтоб говорить, обер-прокурор заплакал.

— …Вы еще спрашиваете, отчего я плачу! — воскликнул Константин Петрович — должно быть, в ответ на вопрос с той стороны. — От страха! Заговорщики везде! Повсюду! Умоляю вас о предельной бдительности! Ради бога, собираясь ко сну, извольте запирать за собою дверь не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выхода. Помните про задвижки! Проверяйте шнуры у звонков, их легко можно перерезать. Заглядывайте под мебель! Пусть кто-то из адъютантов ночует в вашей спальне! Вы полностью уверены в людях, имеющих к вам доступ? При малейшем, микроскопическом сомнении избавляйтесь от любого, кто ненадежен!

Инструктаж по безопасности был подробный и долгий. Когда разговор закончился, Воронин спросил:

— Константин Петрович, вы не перебарщиваете? Государь и так не особенный храбрец, а вы его вовсе запугали.

— Ничего, — ответил обер-прокурор ровным голосом, будто только что не захлебывался слезами. — Особа монарха настолько драгоценна, что ее лучше хранить за семью запорами.

* * *

На следующее утро Воронин получил подмогу: ему выделили помощника, притом первоклассного — агента Водяного. Это означало, что следствие решило раскинуть сети шире.

Сын стал не нужен, Вика отпустил его продолжать учебу.

С Водяновым дело приняло иной оборот. Старший филер сразу сказал: надо цепляться за мертвяка, больше не за что. Снова поехали в морг, и там Вика увидел, как работает настоящий мастер.

Водяной раздел ледяной труп донага, поискал шрамы, ожоги, приметные родинки, осмотрел в лупу зубы. Ничего полезного не обнаружил. Тогда взялся за одежду. Она была самая обыкновенная, зацепиться не за что, в карманах пусто, и всё же агент остался доволен.

— Глядите, сударь, — сунул он Воронину под нос стоптанные башмаки. — Набойки. Видите?

Чиновник ничего особенного не заметил.

— Ну, набойки.

— Необычные. Не три дырки, как у всех, а две. И не гвоздики — винты. Это у сапожника такой почерк.

— Да мало ли где он мог починить обувь? Может, не в Питере.

— Не-ет, — протянул Водяной. — Свеженькие. Пару дней потоптаны, не больше. Питерский кто-то. Поищу.

И что же? Через два дня сообщает:

— Сапожник Ехтонен, на Выборгской стороне. Показал ему фоту — признал Брюнета. Помнит его. Говорит, картавый был, букву «л» глотал.

— Поляк?

— Очень возможно. Гол как сокол. Пока мастер ему набойки приколачивал, сидел разумшись, ждал. Я спрашиваю: «О чем балакали? Знаю я вас, сапожников. Любите языки чесать». Помалкивал, отвечает. Я ему: вспоминай всё что было. Тогда Ехтонен припомнил, что у Брюнета гривенника расплатиться не хватило. Сходил за деньгами как был, разумши. Принес. Минут десять отсутствовал, — со значением прибавил филер.

— Значит… Значит, близко живет? — сообразил Вика. — Надо порасспрашивать местных!

Водяной посмотрел снисходительно: учите ученого.

— Установил уже адрес. Симбирская улица, номер 59. Доходный дом из самых дешевых. Наш назвался Ельниковым, бывшим студентом. Вот паспорт, я у дворника взял.

— Ох, Трофим Игнатович! — восхитился Воронин, беря документ, выданный в городе Белостоке. — Почему «назвался»? Очень возможно, что фамилия настоящая.

— Не, печать мне знакомая. Видите, у орла левая башка без глаза? Такие шлепает ихняя народовольская контора. Хрен знает, кто он, но только не Ельников.

— У вас еще что-то припасено, — сказал Вика, глядя на довольную физиономию филера. — Выкладывайте.

— Потолковал и с дворником, и с соседями. К Ельникову никто не захаживал кроме некоей девицы. Одета по-простому, в платок. Но дворник говорит, один раз задел ее метлой по сапожку, она говорит: «Извините». Простая так не скажет. Ряженая она, из интеллигенции. Приметы у меня записаны. И еще. Неделю назад — помните, когда приморозило — соседка видела, как Ельников проводил свою знакомую до угла и посадил на извозчика.

— И что?

Водяной вздохнул.

— Трудненько будет найти. Но попробую. Другой зацепы всё одно нету.

Вот какой у Воронина был помощник.

* * *

Седьмого марта убитого государя провожали в последний путь, очень недлинный: из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость, к месту упокоения. Площадь, тротуары, стрелка Васильевского острова, Кронверкский проспект были запружены густой толпой. Ее рассекали плотные, плечом к плечу, двойные шеренги гвардейцев: одна была повернута лицом к траурному кортежу, держа ружья на караул, другая — развернута к публике и зорко следила за собравшимися. В самом опасном месте, на Дворцовом и Биржевом мостах, чуть не половину зрителей составляли филеры и переодетые полицейские.

Голова змеи-колонны была вся золотая от парчевых риз духовенства и блеска иконных окладов. Потом ползло длинное тело, сплошь черное: восьмерка вороных лошадей со страусовыми плюмажами, катафалк под горностаевой мантией в окружении тридцати пажей с горящими факелами и почетного генеральского караула, пешие члены августейшей фамилии с крепом на рукавах, флигель-адъютанты с непокрытыми головами и далее высшие чины империи — в черных плащах поверх мундиров.

Действительный статский советник Воронин почтительно пробирался от хвоста процессии вперед, печально раскланиваясь со знакомыми. Настроение у него при этом было отменное. Хоронили не прежнего царя, а прежнее царствование, столь много обещавшее вначале и окончившееся такой катастрофой — по вине человека, чье изуродованное тело везли сейчас в черном ящике. Потому что, если в государстве случается беда, всегда виноват тот, кто им руководит, — оказался слаб, или неумен, или неудачлив, что для помазанника Божия тоже непростительно. Новая власть будет иной. Должна быть иной.

Поглядывая на молчаливую толпу, Виктор Аполлонович видел скорбящие и плачущие лица, но их было меньше, чем жадно любопытствующих. Попадались и нарочито бесстрастные, но с радостным блеском в глазах. Эх, надо было разместить агентов прямо в траурной колонне, чтоб смотрели в оба и брали тайноликующих на заметку, подумал Воронин. Много интересных субъектов можно было бы обнаружить. Большинство зрителей, впрочем, глазели на процессию с тупо бессмысленными физиономиями. Про народ всё сказано Пушкиным с гениальной лаконичностью: безмолвствует. И не дай бог, чтоб разверз уста, оттуда польется чушь и дикость.

Тут Вика наконец увидел впереди стройный дамский силуэт в черной накидке и широкополой шляпе — улыбнулся. Вы-то, любезная Варвара Ивановна, мне и нужны.

Пристроился слева, близехонько.

Мадам Шилейко покосилась из-под вуали, чуть замедлила шаг, чтобы отстать. Воронин сделал то же самое. Они были еще только на середине первого моста, времени оставалось предостаточно. Пусть гадина понервничает.

Не выдержала.

— Вы мне хотите что-то сказать, господин… Сорокин, Воробьев — как вас там? — прошипела фаворитка фаворитки мертвеца (таково теперь было положение некогда всемогущей Вавы). — Ежели нет, потрудитесь удалиться.

— Сколь веревочке ни виться, а конец домотается, — философски заметил Виктор Аполлонович.

— Явились позлорадствовать по поводу убийства государя императора? — повысила голос опасная женщина, чтобы услышали соседи. — Вы, Воронин, всегда ненавидели его величество!

Помнит, оказывается, фамилию.

Господин в камергерском мундире, шедший впереди, в ужасе оглянулся.

— Нет, сударыня, я явился сообщить, что у вас есть сорок восемь часов, — уютно проворковал Вика.

— Какие сорок восемь часов? На что?

— На то, чтоб убраться из России и никогда более не возвращаться.

— Вы напрасно думаете, что я не подготовилась, — перешла на шепот Шилейко. — У меня несколько тысяч документов, которые будут крайне неприятны, а то и губительны для многих важных особ. Только попробуйте меня тронуть! Взрыв первого марта покажется детской хлопушкой по сравнению с тем, что я вам устрою.

Он насмешливо поклонился:

— Это первая причина, по которой вас не отдают под суд, мадам. Конечно, можно было бы сделать так, чтобы вы попросту исчезли, но государь император — рыцарь, и с женщинами не воюет. Однако замечу вам лично от себя. Если за границей вы позволите себе какие-нибудь шалости, то учтите: в Департаменте государственной полиции теперь существует заграничный отдел с резидентами по всей Европе. Эти господа, в отличие от его величества, начисто лишены рыцарственности.

«Паникует, стала неосторожна, — думал Воронин. — Проболталась про компрометажные документы. Надо будет на границе обыскать багаж и ее саму. Если бумаг не окажется — посадить мерзавку в карету без окон и отвезти в тихое место. Держать там, пока не выдаст».

— Торжествуете, что вам удалось меня погубить? — сверкнув глазами, прошипела Варвара Ивановна.

— Я вас погубил? — удивился Вика. — Что вы, миледи. Я всего лишь Лилльский палач.

* * *

Вечером того же дня состоялся еще один разговор, поважнее объяснения на мосту.

Виктор Аполлонович, подобно оруженосцу перед турниром, снаряжал своего господина на ристалище. Завтра на Совете министров обер-прокурору предстояло дать бой за Манифест.

— Всё очень просто, — объяснял чиновник особых поручений. — Сначала листок с буквой «А» наверху — видите красный карандаш? Потом «Б». Потом «В» и «Г». Перепутать невозможно. Нужные места подчеркнуты зеленым.

— Я спокойнее себя чувствую, когда вы рядом. Иначе у меня половина внимания уходит на то, чтобы не спутать бумагу, — пожаловался Константин Петрович. — Но увы, заседание совершенно секретное, только для министров. Там даже стенографов не будет.

— С вашим даром убеждения, а главное с вашим влиянием на государя вы победите, — утешал его Вика.

— Нет, завтра победят они, — с уверенностью сказал Победоносцев. — Их больше, и государь пока еще слишком не уверен в себе. Они его заморочат, заболтают, закидают цифрами и статистическими данными, от которых он всегда теряется. Максимум того, на что можно сейчас рассчитывать — новая отсрочка. Какие-нибудь мелкие замечания, незначительные поправки, которые не встревожат Лориса и его камарилью. Война впереди еще долгая. Они соберут целое ополчение из лорисовских назначенцев и так называемых общественных деятелей. Я же сделаю ставку на одного-единственного воина. Но это — государь император, самодержец всероссийский.

— Нет, Константин Петрович, воин, который один в поле и от которого зависит спасение России — это вы, — искренне сказал Воронин. — Я не представляю, каково это — ощущать бремя подобной ответственности за судьбу отечества.

— «Иго — мое благо, и бремя мое легко есть», — ответил обер-прокурор словами Спасителя.

То же самое, хоть иными словами и по другому поводу, в тот же вечер сказал старший филер Водяной. Он разыскал-таки сани, которые увезли знакомую будущего цареубийцы с Симбирской улицы. Для этого агент обошел все извозчичьи биржи и опросил несколько сотен ванек. Работал днем и ночью, не спал трое суток, но нашел.

— Как у вас хватило на это сил? — поразился Воронин.

И служака, совсем не обер-прокурор, тем более не Иисус Христос, произнес слова простые, но важные, которые следовало бы высечь на государственных скрижалях:

— Службу надо любить. Что любишь, тебе не в тугу, а в радость.

Извозчик хорошо запомнил «барышню» с Симбирской — как человек бывалый, он сразу понял, что это именно барышня, и подивился, чего это она не в шляпке, а в платке. Отвез ее на Васильевский, в закладбищенскую слободу. К которому дому — сказать затрудняется, темно было. Но Трофим определил адрес быстро.

— Там больше года проживали мещанин Иванов с женой, оба молодые. Иванова — точно наша. Иванов — молодой блондин, очень серьезный, худощавого сложения, рост примерно два аршина двенадцать вершков, особых примет вроде нет. Проживали тихо, по все время вдвоем.

— Проживали? — переспросил Воронин, видя по мрачному лицу сотрудника, что есть какая-то закавыка.

— Точно так. Несколько дней как съехали. Аккурат 1 марта, — со значением поднял палец Водяной. — Осмотрел я избу. Пусто. Вот только нашел. Под столом валялась.

Показал затрепанный томик романа «Юрий Милославский».

— С лупой проглядел. Интересно, что одну страницу, сто двенадцатую, открывали чаще, чем другие. Думаю, для ключа пользовали, обычная народовольская манера. А теперь, поди, ключ поменяли, книжка не нужна стала. Или обронили, тоже бывает.

— Засаду поставим?

— Незачем. Съехали — не вернутся, — махнул рукой агент.

— Так что ж, упустили мы их? — расстроился Виктор Аполлонович. — После террористического акта они перебрались на другую конспиративную квартиру?

— Само собой… — Водяной поколебался, говорить или нет. — Эх, не хотел зря обнадеживать, но баба из дома напротив видела, как двадцать восьмого февраля к Ивановым заходил некий «красивый барин на возрасте».

— Накануне покушения?!

— То-то и оно. Стал я бабу расспрашивать. У нее, дуры, «красивый» значит толстый. То есть у Ивановых был какой-то брюхан, с волосами до плеч, чисто одетый и, что интересно, немолодой. Баба сказала «патлы у его пегие», то есть с проседью. Народным вольцам всем тридцати нет, а этот, вишь, «на возрасте». Видно, самый у них главный. Вот кого сыскать бы. Шансов мало, но попробую.

Про счастье

Все эти дни Михаилом Гавриловичем владело высокое, торжественное чувство.

Мы это сделали!

Нет, это сделали они, мальчики и девочки, по возрасту годящиеся ему в дети. Он — что, только оказал скромную помощь.

Питовранов, человек приземленный, по натуре к восторгам нерасположенный, ощущал сердечное замирание, когда думал об этой поразительной молодежи. Такой в России никогда прежде не бывало. А очень возможно, и вообще нигде в мире, ни в какие времена. Сколько храбрости, непреклонности, готовности жертвовать собой! А ведь годы у них такие, что хочется не умирать, а жить, радоваться, и, конечно, любить. Меж этими мальчиками и девочками часто вспыхивает страсть — молниеносно и мощно, потому что век ее будет короток, никто на сей счет иллюзий не строит. С какой пугающей, прекрасной твердостью, без малейших колебаний, они отказываются от своей любви ради Дела!

Каждого из них ожидает страшная судьба. Все это понимают. Больше всего повезет тем, кто при аресте не дастся живым. Схваченных либо удавят веревкой, надев на голову мешок, либо — эта участь самая тяжкая — запрут в сырой каземат, выхаркивать легкие и сходить с ума. Медленная, мучительная смерть.

Убитого императора Мишелю не было жалко. Вольно ж человеку соглашаться на то, чтоб быть винтом, на котором держится вся отвратительная махина насилия, унижения и эксплуатации. Назвался груздем, то бишь царем — полезай в кузов.

Господи, они победили!

Кучка молокососов, еще три года назад не имевших опыта организации, боевых акций, подпольной работы, победила в войне со всей полицейско-жандармской махиной! Терпя неудачу за неудачей, теряя товарищей, затравила зверя прямо посреди его логова, в центре столицы. Невероятно!

Общее руководство акцией, назначенной на 1 марта, осуществлял спокойный, методичный, вечно балагурящий Азов. Железный Букин готовил Первого Метальщика, простого русского парня из крестьян, именно поэтому и выбранного — за то, что плоть от плоти народа. Технарь Ведин занимался подкопом на Садовой улице. Листвицкий, он же Глаголев, через Ариадну вел Второго Метальщика. Этот был крепкий, надежный парень, но поляк, что не есть хорошо — могло повлечь за собой репрессии против польского народа, и так задавленного царизмом. Поэтому Ланселота назначили в резерв. (Это Мишель придумал Второму Метальщику такую кличку — Wансеwот; тот не выговаривал твердое «л».)

Полиция при Лорисе, конечно, стала работать лихо. Азов и Букин, главные люди в организации, по случайности попались в засаду еще до акции. Руководство взяла на себя Доброва, гражданская жена и ближайшая соратница Азова.

Мишель отвечал за небольшое, но необходимое направление: обеспечивал связь с Шахматистом, источником в секретном отделе Департамента полиции. От него, Шахматиста, и поступили точные сведения о графике царских перемещений первого марта: что во второй половине дня кортеж будет возвращаться не по Садовой, а по набережной канала. Питовранов накануне вечером передал эту информацию Глаголеву и Аде — вот и всё его участие в великом деле.

Судьба распорядилась так, что осуществил приговор не Первый Метальщик, а Ланселот. Доблестный рыцарь погиб, оставшись безымянным. Мишель тоже не знал, как его зовут. Ничего, благодарные потомки высекут имя героя золотыми буквами на памятнике Первому Марта.

Будущее, всегда казавшееся далекой и недостижимой мечтой, вдруг придвинулось. Приоткрылась дверь, оттуда задуло весенним ветром.

Общество будто пробудилось. Михаил Гаврилович никогда не видел на тупых лицах обывателей, всегда озабоченных только фунтом ситного и новыми подметками на башмаки, такого ошеломления, такой работы мысли. У тугодумных соотечественников закачалась под ногами земная твердь, а это очень полезное переживание.

И те, наверху, тоже поняли: как прежде жить не получится. В правительстве умные сцепились с тупыми. Если верх возьмут первые — Россия двинется по пути прогресса. И не так, как при покойнике Александре: мол, нате вам от наших щедрот. Нет, господа, теперь вы осознали: реформы — не подачка, а плата за то, чтоб ваших царей больше не убивали. Сначала появится какой-нибудь четвертьпарламент, потом полупарламент — четвертинка свободы, половинка свободы, а в конце концов доживем и до полной. Лет через десять или даже раньше…

Организация, правда, была практически разгромлена. Первое марта надорвало ее силы. Почти все арестованы. Хуже всего, что потеряли Шахматиста. Пытаясь предупредить товарищей об аресте, он неосторожно заглянул на конспиративную квартиру, а там ждала засада. Теперь организация ослепла — не поступают данные о планах полиции. Из руководства Исполкома на свободе остался только Глаголев. Они с Ариадной «легли на дно» — никто кроме Мишеля не знал, где именно.

В этой ситуации самое главное — чтобы враг не догадался об истинном состоянии «Народной воли». Пусть думают, что ее основные силы сохранились. И боятся нового удара.

* * *

Питовранов сошел с поезда на станции Парголово и остановился, делая вид, что разминает затекшие конечности. Летом здесь, в дачной местности, людно, вагоны всегда переполнены, а сейчас сошли только двое других пассажиров. На шпиков непохожи, но лучше выждать, пока уйдут с платформы.

Дом был снят еще летом, как раз на случай, если надо будет кого-нибудь спрятать. Место отличное: на берегу озера, никаких соседей, идеальный обзор, скрытно не подберешься. Пешехода видно издалека. Еще и хитрая штука придумана — один товарищ, инженер, изобрел. Когда кто-нибудь ступает на дощатую тропинку, ведущую к даче вдоль дренажной канавы, нажимается пружина, и в доме звенит колокольчик.

Поэтому Мишеля встретили на крыльце. Оба — и Алексей, и Ариадна, нетерпеливые. Им, тут, на отшибе, было трудно без новостей.

— Как у наших? — нетерпеливо спросил Глаголев. По нему было видно, что он извелся от бездействия — лицо осунулось, глаза воспаленные. Ариадна — та выглядела спокойной. Даже довольной.

— Плохо, — сказал Питовранов. — Всех взяли. Так что вы теперь и Азов, и Букин, и Ведин, и Добров, и почти все прочие буквы алфавита.

Поднялись на веранду.

— Мы с Адой обсудили, что нужно делать. — Глаголев без интереса взглянул на принесенные газеты, кинул их на стол. — Что можем сделать мы. Нанесем второй удар — подорвем нового царя. Это их окончательно сломает. Технически оно даже несложно, если не заботиться о путях отхода. Динамитная мастерская завалена. Новых снарядов взять неоткуда, Шварц арестован [это был тот самый инженер, на все руки мастер]. Но у нас тут целый ящик с готовыми бомбами. Обвяжемся — и под колеса царской кареты, с двух сторон. Что скажете, Косолапый?

— План дельный, — ответил Питовранов, изображая рассудительность и стараясь не смотреть на Аду. Она глядела на Алексея с обожанием. — Но пока рано. Во-первых, новый царь еще не совершил ничего такого, за что его следовало бы казнить. Во-вторых, убьем Александра Третьего — императором станет Владимир, а у него репутация намного хуже. Александр — тюфяк. Про Владимира же говорят, что он волчьего нрава. Ну а в-третьих, кнут мы им уже показали. Теперь время показать пряник. Продемонстрировать, что мы не помешаны на убийствах, а совершенно разумны и способны к переговорам.

— Что вы имеете в виду? — спросил Глаголев с недоумением.

— Обращение к правительству. От лица организации. С условиями. Вот, я набросал тезисы, взгляните.

Мишель вынул из кармана мелко исписанный листок. Глаголев взял бумагу в руки. Ада обняла его, читая через плечо.

— Что ж, можно попробовать. — Алексей вернул черновик, поправив там несколько мест. — Написано хорошо. Типография пока цела. Пусть напечатают прокламацию и разбросают по городу. А не подействует — исполним наш с Адой план. Отсрочка даже к лучшему. В ящике восемь цилиндров с взрывчаткой, а нас только двое. Нужны еще люди. Знаете что? — Он на миг задумался. — Я сейчас соберусь и уеду с вами. В городе сразу на Николаевский вокзал — и в Одессу. Тамошняя организация целехонька. С добровольцами после первого марта трудностей не будет.

Он тут же вышел — у Алексея дело следовало за решением безо всякого промедления.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Михаил Гаврилович, оставшись с Адой наедине. — Эжен совсем нехорош. После двойного несчастья, с сыном и женой, ужасно постарел. Весь седой, руки дрожат. Я боюсь за него. Если бы вы с ним повидались, это могло бы вернуть его к жизни. Подумайте, прошу вас.

Ее глаза сузились.

— Вы хотите, чтобы я встретилась с отцом, а потом бросилась под царскую карету с бомбой? По-вашему, для него так будет лучше?

— А надо ли вам… бросаться под карету? — тихо спросил Питовранов. — Ада, милая, вам нет и двадцати лет. У вас столько всего впереди.

— То есть Алеша погибнет, а я останусь жить дальше? — так же непримиримо спросила она. — Без него у меня жизни нет и не будет. Если бы вы кого-нибудь любили, вам было бы это понятно.

Он умолк, пораженный.

— Господи, вы могли бы быть так счастливы вдвоем… — прошептал он.

— Что об этом говорить? — грустно улыбнулась Ада, и Питовранов понял, что она часто об этом думает. — Мы были очень счастливы там, в закладбищенской слободе — каково название, а? И мы очень счастливы здесь, на этой даче. Что будет дальше и будет ли… Я знаю только одно: где он, там и я.

…Обратно они с Листвицким ради конспирации ехали в разных вагонах. Мишель смотрел правку в тексте.

Исправлений было только три. В предложении «Из такой ситуации может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя отвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к обществу» концовку Алексей заменил на «к народу». И далее — там, где назывались условия прекращения вооруженной борьбы — то же самое. В фрагменте: «1) Даровать общую амнистию по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга. 2) Созвать представителей от всего русского общества для пересмотра существующих форм государственной жизни и переделки их сообразно с общественными желаниями» — «общества» поправлено на «народа», а «общественными» на «народными». Должно быть, в слове «общество» Листвицкому слышались отголоски либерального пустозвонства.

Что ж, «народ» и «народный» действительно звучало лучше.

* * *

Из подпольной типографии, которая сохранилась только потому, что единственной нитью, связывавшей ее с организацией, был верноподданный журналист и образцовый патриот Питовранов-Оборотень, Мишель поехал к себе. Номера при ресторане «Митава», многолетнее свое обиталище, он покинул сразу после начала двойной жизни. Новые условия существования были бы невозможны в бойком месте, где ты все время на виду.

Михаил Гаврилович снял квартиру с отдельным входом на тихой улице в Коломне. Жилье было просторное и неуютное. Обходился без прислуги, чтоб не было чужих глаз. От этого возникали бытовые неудобства, но Питовранов был к чистоте нечувствителен. Впрочем, лакеи или горничные время от времени у него появлялись, но фальшивые — когда кому-то из нелегалов требовалось затаиться от полиции. Никто из постояльцев уборкой не занимался, еще и за ними приходилось ухаживать. Мишель безропотно это делал, потому что испытывал к бойцам революции глубочайшее почтение. Люди это были к материальности равнодушные. Один бывший подпоручик, бежавший от виселицы, например, имел привычку, лежа на диване, гасить папиросы прямо о стены. Потом он погиб в перестрелке с жандармами, и Питовранов оставил прожженные обои как мемориал герою революции.

Единственной стороной повседневной жизни, которой Мишель придавал значение, была еда. Плохо кормиться он не привык и отказываться от важнейшей радости бытия не собирался.

Так и вышло, что прожив на свете полвека, Михаил Гаврилович открыл в себе поварской талант. Питовранов с удовольствием готовил — и для себя, и для заходившей в гости Машеньки, а больше всего старался для своих временных жильцов. Закармливал их домашними трюфельными паштетами, нежнейшими фрикасэ, пряными селянками по-адмиральски, воздушными котлетками де-воляй и прочими произведениями гастрономического искусства. Всё это было метанием бисера перед свиньями — подпольщики не замечали, что едят, но Питовранов считал делом чести оказывать им высочайшее гостеприимство.

От сегодняшних разъездов Михаил Гаврилович устал и очень проголодался. Мысли его сейчас были не о том, какое впечатление на общество — нет, на народ — произведет прокламация, а об ужине. Дома мариновалась превосходнейшая вырезка, но важный вопрос, как именно ее приготовить, еще не был решен. От задумчивости Питовранов был рассеян и, лишь поднося ключ к скважине, заметил, что сигнальный волосок надорван. Из-за сдвинутых штор пробивался свет. Дома кто-то был!

Полиция с обыском и засадой?

Он прильнул к стене, надеясь, что из окон его еще не заметили. Прокрасться до угла и пуститься в бега.

Но тут из форточки донесся запах жаркого. Мишель рассмеялся, вообразив, как жандармы, поджидая злодея, готовят ему ужин.

Вошел.

Прихожая как-то странно изменилась. Он не сразу понял, в чем дело. Потом сообразил: стало аккуратно и чисто.

Из кухни доносился деловитый перестук.

На цыпочках Мишель прошел по коридору, высунулся.

Там хозяйничала Маша. В переднике, с засученными рукавами, она гремела сковородкой и тихонько напевала.

— Кто взял мою большую миску? — прорычал он по-медвежьи. — Кто распоряжается в моей берлоге?

Она обернулась. Лицо раскрасневшееся. Такой довольной свою бывшую воспитанницу Михаил Гаврилович не видел уже очень давно.

— Явился! — закричала она. — Я уж думала, сама всё съем!

— Во-первых, это есть нельзя. По запаху чую, что ты недоложила масла и забыла про кардамон. Я же объяснял тебе ключевое значение кардамона в приготовлении жаркого. А во-вторых, что случилось?

Она подошла к нему. Взгляд какой-то непонятный — будто хмельной.

— Бабочка сорвалась с иголки и улетела… Ночью мне приснился сон. Очень яркий, как наяву. Собственно, не сон вовсе, а воспоминание. То, что было на самом деле. Ты, конечно, забыл. Да там особенно нечего помнить. Мне, наверно, было семнадцать или восемнадцать. Мы с тобой гуляли за городом, вдоль речки, ужасно жарко было. Я говорю: хочу искупаться, а ты постереги, чтоб никто не подсматривал. Помнишь?

Питовранов пожал плечами. Конечно, он помнил. Он помнил каждый проведенный с нею час.

— Я разделась — и в воду. Такая свежесть, такое счастье! Во сне я засмеялась, и от смеха проснулась. Солнце в глаза. Впервые после зимы. Наконец весна! И у меня будто занавеску с глаз отдернули. Даже не так — будто после темноты зажегся свет. Стало ясно, светло и всё-превсё видно.

— Что же ты увидела? — настороженно спросил он.

— Тебя. И себя. Увидела, что по-настоящему хорошо мне бывает, только когда я с тобой. С самого первого дня, когда пришел медведь и принес Маше гостинцы. Всё очень просто. Зачем жить с тем, с кем тебе плохо, если есть тот, с кем тебе хорошо? Ты ведь возьмешь меня к себе жить? Я же знаю, Миша-Медведь, ты меня любишь.

— Конечно, возьму, — пробормотал Михаил Гаврилович. Ему вдруг стало жарко. — Здесь пять комнат. Выбирай любую.

— Я выбираю твою, — засмеялась Маша. — Я хочу быть твоей женой.

Он зажмурился, поняв, что видит сон, и испугался, что именно в этот миг проснется.

— Если ты меня не так любишь, будем жить в разных комнатах, — быстро сказала она. — Только не прогоняй меня.

— Я тебя по-всякому люблю, — ответил Питовранов. На пробу больно ущипнул себя за ладонь. Нет, не сон! — Но я же старый. Ты знаешь, сколько мне лет?

— Я старее тебя, — невесело улыбнулась Марья Федоровна. — Каждый год из этих шести был как десять лет. Я совсем старуха. И потом, я же не от страсти к тебе в сожительницы набиваюсь, а из корысти. Ты так чудесно готовишь! И погубленное мной жаркое спасешь, правда? Кардамон, между прочим, я не положила, потому что он у тебя закончился.

— Тоже еще оправдание, — проворчал он. — Сходила бы на угол, в лавку, она допоздна открыта.

— Я правильно поняла, что это согласие? Ты берешь меня в сожительницы, жены, любовницы — мне все равно?

Он только моргал.

— Скажи, — лукаво спросила она. — А ты тогда подглядывал? На речке?

Мишель в ужасе отшатнулся:

— Что ты?! Я и думать о таком себе не позволял!

— Ну и зря. — Маша вздохнула. — Я, может, нарочно купаться затеяла. Подростком я часто мечтала, что выйду за медведя. Только тебе не говорила — стыдно было. А потом ты мне жениха подыскал, и я про это думать перестала. Дура была. И ты тоже дурак.

Она привстала на носки, взяла его руками за толстые щеки, притянула к себе и медленно, с аппетитом поцеловала в губы.

От невозможного, невообразимого счастья Питовранов совершенно застыл. Он боялся, что сейчас сожмет Марью Федоровну в объятьях, потеряет голову и сломает ей что-нибудь.

Она отстранилась, хищно облизнулась.

— Миша-Медведь, я тебя слопаю. Ты даже не представляешь, как прожорливы худые женщины. Но сначала я съем жаркое. Торопиться нам теперь некуда. Так. Ты спасай мясо, а я лечу в лавку за кардамоном.

Прикрикнула:

— И не спорь! После того, как из-за твоей дурости мы попусту потратили шесть лет жизни, командовать всегда и во всем буду только я.

На улице Марья Федоровна сначала оглянулась, нет ли кого поблизости — потому что приличная дама — и поскакала, как в детстве, вприпрыжку. Пела песню про юшечку, петрушечку и куму-душечку.

Хозяин лавки был занят с покупателем, о чем-то они тихо переговаривались. Пришлось ждать.

Но терпения у Маши хватило ненадолго. Через полминуты она постучала монетой по прилавку:

— Эй, у меня жаркое. Оно ждать не будет!

Покупатель обернулся, посмотрел водянистыми внимательными глазами.

Сказал:

— Извиняюсь, сударыня, я уже всё-с.

И не уходит.

— Коли «всё-с», так ступайте себе, — поторопила его Маша. — Голубчик, мне кардамону на двухгривенный.

Бологое — Петербург

Уже несколько месяцев Ларцев жил на станции Бологое. Она располагалась ровно на середине подведомственной Николаевской дороги, что было удобно, но причина даже не в этом — служба у Адриана Дмитриевича была синекурная, почти никакой работы не требовавшая. Бологое идеально годилось для главного дела. Сюда одинаково быстро доставляли потребное оборудование и из питерских мастерских, и из московских, а еще неподалеку находилось большое озеро Кафтино. Там Ларцев отрабатывал самую мудреную часть Транссибирского проекта: пересечение Байкала.

В перспективе, конечно, придется прокладывать трассу в обход южного берега моря-озера, но он горист и труднопроходим. Пробивание множества туннелей растянется на годы. На первом же этапе можно совершить нечто небывалое: наладить железнодорожную переправу поверх воды. С летним паромным сообщением проще, есть британский опыт, но зимой Байкал скован льдом. По льду никто еще рельсов не клал и составов не пускал.

Нынешняя зима выдалась морозная, на озере Кафтино, как и Байкал глубоком, встал отличный «кат», как это называют сибирские ямщики. Он сулил продержаться до середины, а то и до конца апреля. Нужно было проверить, при какой толщине покрытия безопасно пускать поезда. Этим Адриан сейчас и занимался: каждый день лично гонял туда-сюда паровоз с груженными песком вагонами, делал замеры, изучал прочность льда.

Попутно шла бумажная, теоретическая разработка. Складывалась развернутая программа, выходившая далеко за пределы собственно железнодорожного строительства. Пока программа называлась неромантично: «Уплотнение России». Потом специалисты по красивым словам из окружения графа Лорис-Меликова придумают что-нибудь понаряднее. Но смысл ларцевской концепции состоял именно в этом: уплотнить рыхлую страну.

Еще четверть века назад, в юности, Адриан сформулировал главное: в нынешнем своем состоянии Россия — бесхребетная медуза. Девяносто процентов территории являют собой малонаселенную или вовсе ненаселенную пустошь. Такими же совсем недавно были Североамериканские Штаты, но по суровости климата уместней сравнение с огромной Канадой: этакий домина, где все жильцы теснятся на отапливаемом первом этаже, а наверху холодно и бесприютно.

Правильный способ эксплуатации такого пространства — наладить быстрые, удобные и недорогие транспортные коммуникации. Теперь это наконец понятно и правительству. Но одного транспорта недостаточно. Нужна еще быстрая, идеально работающая связь.

В прошлом году, приступая к проекту, Ларцев, конечно же, планировал сразу тянуть вдоль полотна телеграфную линию. Специально стал членом Российского телеграфического комитета. Но прогресс на месте не стоит. Изобретение телефонии открывает перед Россией новые, ранее непредставимые возможности. Ведь кровоток всякой страны — коммерция, а она построена на конфиденциальности и быстроте. Кто опередил конкурентов, тот и победитель.

Телеграфу серьезные предприниматели не доверяют. Депешу легко перехватить. Кроме того, остается бумажный след, а не всякому дельцу это по нраву. Промышленно-торговое предприятие частенько ходит по самому краешку законов и правил. Иное дело — телефон. Из уст в уши влетело — и ветер унес. Биржевой маклер или заказчик из Петербурга может в минуту дать указание своему представителю хоть во Владивостоке. Не говоря уж о потенциях государственного управления. Тот же Лорис-Меликов сможет разговаривать с любым губернатором — получать свежайшие сведения, ответы на вопросы, отдавать распоряжения. Россия превратится из флотилии лодок, разбросанных по гигантской акватории, в единый корабль!

Самая развитая в мире железнодорожно-телеграфно-телефонная сеть, вот что преобразит Россию. Оставшись гигантской, она уплотнится. Вдоль хребта Транссиба и ребер отходящих от него линий пролягут нервные пучки электрической связи. Главное, что для прокладки телефонного сообщения лишних затрат почти не понадобится — можно использовать те же телеграфные столбы.

Поэтому часть выделенных на проект средств Ларцев вложил в создание первой петербургской телефонной станции, пока на 128 абонентов. Она уже работала.

Союз железнодорожных деятелей презентовал Адриану Дмитриевичу огромный центр-табль, полпуда чистого серебра, под названием «ХХ век». Многофигурная композиция изображала Россию скорого будущего, всю в семафорах, локомотивах, фабричных трубах и воздушных шарах. Это была единственная дорогая вещь в скромном доме, который Ларцевы арендовали на окраине Бологого. Дочь Маруся понавязала на блестящем чудище разноцветных ленточек и часами сидела, смотрела. О чем думала и думала ли о чем-то — бог весть. Говорить она так и не начала.

Жена Антонина на полупоходное житье не роптала — привыкла. Она говорила, что Адриан — шатун. Так в ее деревне называли беспокойных мужиков, которым долго не сидится на одном месте. Мать учила: в жизни главное правильно мужа выбрать, какой тебе больше подходит — копун иль шатун. Копун — он в земле копается, основательно хозяйствует, но с ним бабе сонно. С шатуном весело, но набедуешься. «Я сызмальства знала, что за копуна нипочем не пойду. Скучно с ним», — беспечно говорила жена.

Адриан к себе скуку не подпускал. Чуть только ею пахнёт — подхватился, да покатился, перекати-полем. Но теперь чувствовал, что обеспечил себе интересную жизнь надолго и надалёко — лет на десять и верст тоже тысяч на десять, до Тихого океана.

Всё было б хорошо и даже прекрасно, если б не Марусино молчание. Шесть лет скоро девочке, а хоть бы слово произнесла.

В общем, две заботы было у Адриана Ларцева: как уплотнить Россию и как вылечить дочь.

* * *

И вот однажды, а если точно (Ларцев любил точность), 20 марта в 10:35 доставили ему телеграмму от Сергея Юльевича. Это был управляющий «Юго-Западными железными дорогами», очень толковый.

Сергей Юльевич часто ездил из своего Киева в столицу и обратно. Каждый раз сообщал: такого-то во столько-то буду в Бологом. Скорый останавливался здесь на полчаса, чтобы пассажиры поели горячего в станционном буфете. Если у Ларцева не было испытаний, он приходил повидаться с коллегой. Совместных интересов у них было много.

На сей раз сообщение выглядело необычно: «Обязательно приходите к московскому тчк Возьмите купе для семьи тчк Поедем в СПб».

Еще не решив, ехать ли, Адриан проверил наличие свободных мест в московском поезде (места были) и велел жене собрать ребенка. Сергей Юльевич зря затевать сыр-бор не стал бы, не такой человек.

Из синего вагона первого класса на перрон упруго спрыгнул молодой человек с высоким лбом и холеной бородкой, махнул котелком. Большому железнодорожному начальнику было едва за тридцать, энергия из него так и брызгала.

— Вот какая штука, — сразу, без «здрасьте-как-поживаете», заговорил Сергей Юльевич. Он, как и Адриан, никогда не тратил времени на светскости. — Может и чушь, гарантировать не берусь, но черт его знает. Моя кузина Элен, про которую я вам рассказывал — та, что оккультистка-спиритка-волшебница, — ненадолго приехала в Питер из своей Индии. Европейские газеты пишут про Элен чудеса. Чуть ли не мертвых она воскрешает. Почему не попробовать, коли вашей дочке больше ничего не помогает?

Про кузину Элен он действительно рассказывал. Любопытное.

Якобы она с детства проявляла удивительные, не объяснимые наукой свойства. Махнет рукой — из соседней комнаты слышится звук рояля, хотя ни музыкального инструмента, ни людей там не было. Однажды, когда вблизи имения нашли труп со следами насильственной смерти, назвала приметы убийцы — и потом всё подтвердилось.

— Возможно, — говорил Сергей Юльевич, — это преувеличения и семейные легенды. Я сам свидетелем этих чудес не был, но вот вам факт, за который поручусь. Однажды Элен была у нас в гостях, посмотрела на меня и предсказала мою судьбу: «Сережа, ты будешь жить по Эвклиду, а докажешь правоту Лобачевского». Я был пятнадцатилетний оболтус, который собирался поступать в гусары, решил, что она мне пророчит математическую карьеру, и ужасно напугался. Только теперь начинаю понимать эту метафору.

— А я нет, — признался Адриан. — Что-то про параллельные прямые?

— Разумеется! Я посвятил свою жизнь двум параллельным линиям — рельсам, которые уводят за горизонт, то есть в бесконечность. Я разгонюсь по этим прямым до такой скорости, что однажды взлечу в космос, где всё возможно!

Вот каков был Сергей Юльевич, одного с Адрианом поля ягода. Его кузина «улетела в космос» еще лет двадцать назад. Сбежала от мужа, покинула Россию и с тех пор жила в Европе, в Америке, на Востоке.

…Адриан не колебался ни секунды. Произнес одно-единственное слово:

— Едем.

Показать Марусю женщине с необычными способностями? Почему нет. Девочке этот визит не повредит, а Антонине, которая мучается бездействием, пойдет на пользу. Кроме того, в Питер нужно было наведаться, чтобы посмотреть, как оно там у них, после убийства императора. Ларцев беспокоился, не заменят ли Лорис-Меликова на какого-нибудь дурака, который не будет понимать важности железнодорожного проекта.

Адриан отправил дежурного доставить жену и дочь. Сам поднялся в вагон с Сергеем Юльевичем, потому что тот сказал:

— Есть еще одна тема.

Он всегда выкупал для себя целое купе, не любил соседей. Беседа происходила с глазу на глаз.

— Мы с вами железнодорожники, у нас по горло дел, — без вступлений начал Сергей Юльевич, плотно закрыв дверь, — однако бывают моменты, когда нужно оставить свою работу и взяться за общую, иначе всё пойдет прахом. Как в деревне: если у кого-то загорелась изба и дует сильный ветер, люди дружно бегут гасить пожар, чтоб он не спалил всё село.

— Вы про политику, — догадался Адриан.

— Разумеется. В государстве пожар, и дует очень сильный ветер. Наверху все растерялись, мечутся. У них только багры и топоры, которыми подобное пламя не потушишь. А еще у них устав пожарной команды, связывающий им руки. Одно нельзя, другое не положено, третье неприлично. Все кричат, размахивают руками, а что нужно не делают. В результате от России останется пепелище. Ни железных дорог, ни телеграфии, ни телефонии — ничего не будет.

Ларцев слушал, не перебивал.

— Надо брать дело в свои руки, — сыпал быстрыми словами молодой человек. — К черту правила. Враг себя ими не связывает. Вот и мы должны быть такими же. Конспирация так конспирация, убийство так убийство. Similia similibus. Моя идея состоит в том, что нужно создать подпольную террористическую организацию, которая будет находить и истреблять врагов государства. Я знаю вас как редкого на Руси человека, который мало говорит, но может многое сделать. Потому и зову в компаньоны. Помню ваши рассказы о том, как в Америке вы охотились на бандитов, которые мешали вам прокладывать трассу. Здесь то же самое. Что вы про это думаете?[7]

— Я думаю, что со мной вы говорите не с первым и наверняка уже что-то предприняли, — сказал Адриан, еще не решив, как относиться к энергичной затее. Убийство главного администратора корпорации, то бишь империи, ему не понравилось. Всякая политическая турбуленция снижает деловую активность, перенаправляет инвестиционные потоки и повышает риски. Однако было не до конца ясно, бандиты ли те, кто убил царя. Бандиты ведь живут только шкурным интересом, а тут другое.

— Разумеется, — повторил собеседник свое любимое слово. — Я изложил свой план в письменном виде и отправил дяде Ростиславу. Не рассказывал я вам про него? О, у нас в высшей степени колоритное семейство. — Сергей Юльевич рассмеялся. — Дядя Ростислав тоже человек действия. Генерал Фадеев — тот самый. Наверно, слышали? Ему всегда было тесно в рамках конвенционной жизни. Он помогал египетскому хедиву создавать армию. Во время войны сражался волонтером в Черногории. Потом сделался писателем. Одним словом, такой же искатель приключений, как кузина Элен, хоть совсем в ином роде.

— Что-то припоминаю из газет, — кивнул Ларцев. — Хотя обычно я читаю только деловую страницу.

— Дядя Ростислав в Петербурге считается рыцарем-крестоносцем самодержавия и патриотизма. Должностей ему не дают, он у властей слывет субъектом непредсказуемым и неконтролируемым, но всех знает и всюду вхож. Я был уверен, что в эти дни он не станет сидеть сложа руки. Так и есть. Мне немедленно пришел ответ, телеграммой. «Приезжай. Сведу с хорошими людьми». Вот я и еду. Решил захватить вас с собой. Завтра вечером свожу вас к Элен, предварительно с нею поговорив. Покажете дочь. А потом отправимся к дяде и его «хорошим людям». Их я тоже предварю.

Сергей Юльевич наклонился, тронул Ларцева за рукав:

— Право, не отказывайтесь. Просто сходите и послушайте. Да — да, нет — нет. Я поручусь перед ними за то, что вы в любом случае сохраните тайну. Тем более, что, если я правильно угадываю масштаб участников, опасаться разоблачения им нечего.

Адриан вспомнил, как в прошлом году его заманивал на другую сторону баррикад Мишель Питовранов, и поморщился.

— Давайте по-честному, по-деловому. — Сергей Юльевич заметил гримасу и протянул ладонь. — Если завтра кузина поможет вашей дочери, вы идете со мной к дяде Ростиславу.

— Если поможет — пойду куда угодно.

Скрепили уговор рукопожатием.

* * *

В назначенный час Сергей Юльевич подвез Ларцевых к меблированным номерам на Петроградской стороне в своем экипаже, но сам входить не стал.

— Элен вас ждет, а меня увольте. Я давеча пообщался с Посланницей Космоса — так она себя теперь называет. Хватит. До сих пор мурашки по хребту. С годами Элен сделалась жутковата. Глядит — как череп сверлит. И вот еще что. Надо будет сделать взнос в «Фонд Познания Непознанного». Или «Неопознанного»? Не запомнил. Когда будете уходить, положите в чалму (увидите там на столе) рублей сто, а лучше двести. Посланница Космоса и с меня слупила, даром что я ей родственник.

Позвонили в колокольчик. Дверь открылась будто сама собой. В неосвещенной прихожей никого не было.

— Духовито, — шепнула Антонина, потянув носом.

Пахло какими-то пряными, сладкими ароматами. Маленькая Маруся с несвойственной ей резвостью вдруг кинулась вперед, в полумрак.

— Как козленок к мамкиной тите, — удивилась госпожа Ларцева.

Адриан покосился в сторону. Дверь все же открылась не сама. Сбоку, полускрытый створкой, стоял смуглый отрок с длинными вьющимися волосами. Он был в расшитой золотом бархатной куртке и атласной шапочке, смотрел вниз.

Супруги двинулись вперед — туда, откуда лился мягкий свет. Азиат, бесшумно ступая, следовал за ними.

В комнате из мебели имелся только стол (на нем действительно лежала чалма), по полу были разбросаны подушки, стены задрапированы разноцветными шелковыми тканями, окна укрыты переливчатой кисеей.

В углу на ковре сидела грузная немолодая тетка (дамой назвать ее было трудно) — в бесформенной хламиде, цыганского вида шали на голове, с длинной папиросой в зубах. Посередине лба у диковинной особы посверкивала приклеенная точка.

Удивительней всего, что Маруся стояла перед этим чудищем, не выказывая никакого страха. Они смотрели друга на друга не отрываясь. Взгляд у мадам Блаватской (Сергей Юльевич сказал, что такова фамилия его кузины) был тяжелым, лицо холодным. На детей обычно так не смотрят.

Ларцев открыл рот, чтобы поздороваться, но жена толкнула его локтем: никшни! Удивившись еще больше, Адриан рот закрыл. Стал наблюдать.

Молчаливая сцена длилась долго. Никто не шевелился, только спиритка время от времени выпускала изо рта клубы дыма. В какой-то момент Маруся вдруг подняла руку и потрогала блестящую точку на лбу своей визави. Тогда и Блаватская тоже медленно коснулась родинки на лбу Маруси. В этой странной позе обе опять надолго замерли. Адриан заметил, что жена беззвучно шевелит губами. Молится? На нее непохоже.

— Сядь рядом со мной, детка, — наконец сказала женщина неожиданно приятным, мелодичным голосом, похлопав по ковру.

Маруся села, подобрала ноги. Ее глаза были полузакрыты.

Блаватская произнесла фразу на каком-то квохтающем наречии. Восточный отрок вышел и вернулся с двумя табуретами.

— По-какому это вы с ним? — спросил Ларцев. Ему надоело молчать.

— На гуджарати. Мой Булла невосприимчив к иностранным языкам. Его ум вообще еще не пробудился, — очень естественно, будто старому знакомому, стала объяснять мадам Блаватская. — Булла — то, что я называю sleeping bud, «спящая почка». Это особенные, редко встречающиеся особи, подобные растениям, которые распускаются очень поздно. Тем пышней и неистовей их расцвет. Я умею видеть подобных людей. Такой у меня дар. И ваша дочь тоже этой породы. Когда Сережа рассказал, я сразу заподозрила. А сейчас убедилась. Лучше всего было бы, если б вы отдали мне ее на воспитание. Этого хочет ее карма. Я знаю, как взлелеять такой цветок. Но вы ведь не отдадите?

— Нипочем! Ни за что! — в испуге воскликнула Антонина.

— Конечно-конечно, — печально кивнула Блаватская. — В Индии любые родители были бы счастливы, но на Западе иные правила. По крайней мере не делайте с девочкой того, что может ей повредить. О, это очень интересный ребенок. Ее сила сосредоточена вот здесь, в родинке.

Она вновь коснулась лба Маруси, а та, кажется, и не заметила. Судя по ровному дыханию, девочка спала.

— У меня тоже такая. И что? — пожал плечами Адриан.

— В мужчине эманация рассудочности заглушает эманацию души. Только женщина способна раскрыть эту энергию в полную силу.

Ларцев вспомнил покойную мать. Та в самом деле была женщиной энергичной.

— У вашей дочери, судя по тому, что она дожила до шести лет в полном молчании, концентрация энергии должна быть феноменально высока. Ах, без опытного учителя этот талант не получит полного развития. Вы уверены, что не хотите отдать мне девочку в ученицы? Ее могло бы ожидать великое будущее.

Набивает себе цену, догадался Ларцев и решил, что больше ста рублей все равно не даст. Тоже еще волшебница. Эка невидаль — загипнотизировать ребенка, чтоб он уснул. Этот нехитрый фокус с Марусей проделывали и предыдущие магнетизеры.

— Нам бы, чтоб она говорить начала, — настороженно сказала Антонина. — А великое будущее — бог с ним.

— Ну, это просто. Только я бы не стала открывать коммуникационный канал, пока дар не созрел, — с сомнением молвила Блаватская. — Почка откроется сама, когда наступит время.

«И ста рублей не дам. Ничего не дам», — подумал Адриан.

— Открывайте канал, открывайте, — хмуро сказал он вслух. — И пойдем мы. Время позднее.

— А что скажет мать? — Тяжелый взгляд обратился на госпожу Ларцеву. — Слушайте сердца, сударыня.

— Хоть бы словечко от нее услышать… — прошептала бледная Антонина. Она, кажется, относилась к этому спектаклю всерьез, не то, что муж.

— Как желаете…

Лицо Блаватской вдруг исказилось от невероятного напряжения, на лбу выступила жила, пальцы левой руки скрючились, словно сжимая нечто невидимое. Правая рука дотронулась до лба Маруси, и Ларцеву померещилось, что там, в точке соприкосновения, мерцают искры. Это, без сомнений, было видение, навеянное гипнозом.

Он зажмурился, чтобы избавиться от наваждения, но потом не смог разлепить веки — они будто склеились.

— …Исполнено, — раздался усталый, спокойный голос. — Теперь очень интересно, какое слово девочка произнесет первым.

Адриан стал разжимать непокорные веки пальцами. Но еще прежде, чем это удалось, послышался другой голос, верней голосок — тонкий и сердитый.

Он произнес:

— Дува!

Антонина вскрикнула. Чуть не оцарапав себе глазницы, Ларцев разжал-таки веки.

У Маруси глаза тоже были открыты и полны слез.

— Псти, дува! — плаксиво прогнусавила девочка и оттолкнула руку гипнотизерши от своего лба, а потом закатила рев. Впервые в жизни.

Мать кинулась к ней, обняла, стала целовать, приговаривать. Антонина тоже плакала.

Ларцев стоял, как истукан, и только моргал.

Блаватская вытирала платком пот.

— Канал открыт. Теперь она будет говорить. — Удивленно покачала головой. — Любопытно, что первое произнесенное ею слово — «дура». И это она про меня, самую умную женщину мира. — Сказано было безо всякой помпы — просто констатация факта. — Неужто будет еще умней? Это опасно и для нее, и для мира… Вы вот что, сударь. Сделайте взнос в «Фонд познания неизведанного» и ступайте. Я очень устала.

От потрясения Ларцев вывалил в чалму всё содержимое бумажника, так что не осталось и на извозчика. Пришлось идти до гостиницы пешком. Жена несла дочку на руках, крепко прижимая к себе. Даже мужа не подпускала.

Маруся называла всё, что попадалось ей на глаза, немного коверкая звуки:

— Лофадь. Фональ. Пианица. Вуна. Обвако.

Ну, теперь осталось только уплотнить Россию, думал счастливый Ларцев.

* * *

Уговор есть уговор. На следующий день (верней, дело было уже вечером) Адриан Дмитриевич в условленное время вышел из гостиницы и направился к поджидавшей у входа карете.

Думал он не о предстоящей встрече с контрреволюционными заговорщиками, а о том, что Маруся пока еще ведет себя странно. Родители весь день пытались ее разговорить. На какие-то вопросы девочка отвечала, и вполне толково, а какие-то будто пропускала мимо ушей. И не все в ее речи было понятно, чуть не половину букв ребенок произносил по-своему.

— Это вы? Садитесь, садитесь, — поторопил голос Сергея Юльевича из совершенно темного экипажа. Фонарь, обычно зажигаемый в вечернее время, почему-то не горел.

Ларцев уже поблагодарил коллегу письменно, но счел необходимым выразить признательность снова, теперь на словах.

— Я вам очень обязан, Сергей Ю…

— Никаких имен! — рявкнула карета с другой стороны строгим басом. — Наденьте вот это на голову.

Рука в перчатке протянула шелковый мешок.

— Правила конспирации, — извиняющимся тоном сказал Сергей Юльевич. — Я тоже в футляре сижу. Нас сопровождает член организации, который не представился. Таков порядок.

— Познакомимся, когда дадите присягу, — пообещал неизвестный. — Сели? Едем.

Карета тронулась.

— Пока расскажу вам, господа, то, что можно знать кандидатам. Вы вступаете в тайный орден «Священная дружина». Его цель и задачи, а также методы деятельности, насколько я понимаю, вам известны. Иначе вы бы не ехали туда, куда едете.

— Убивать революционеров, не обращаясь к закону? — уточнил Ларцев.

— Это крайняя мера. К ней мы будем прибегать лишь в том случае, если враг почему-либо не может быть арестован. Например, арест вызовет скандал в обществе. Или же объект скрылся за границу и его не выдает тамошняя полиция. Если нужно, «Священная дружина» исполнит приговор хоть в Швейцарии. У нас огромные возможности и неограниченные средства.

— А куда и зачем мы едем сейчас? — спросил Адриан, думая, что он пообещал Сергею Юльевичу лишь поехать с ним и выслушать «хороших людей».

— Я уже сказал. Давать присягу. Ее примет лично господин попечитель ордена.

— А если я… — «не захочу давать присягу», хотел спросить Ларцев, но Сергей Юльевич толкнул его коленом, и Адриан пробормотал: — Ясно.

«Ку-клукс-клан какой-то, — мрачно подумал он. — Надеюсь, кресты по ночам жечь не будем?»

Ехали минут двадцать, но Ларцев с его отличным чувством ориентации без труда определил, что последний отрезок пути, состоявший из четырех поворотов, был повторен дважды.

Вышли вслепую. Сергей Юльевич чертыхнулся, чуть не грохнувшись с каретной ступеньки. Ларцев рисковать переломом ноги не стал. Сдернул с головы тряпку — сунул пышноусому человеку в плаще, обладателю баса.

— Посекретничали, и хватит. Или я поворачиваюсь и ухожу.

— Здесь уже можно, я сам собирался, — смущенно прогудел тот. — Тут нужно подниматься по ступеням…

Крыльцо было солидное, с двумя каменными львами.

— Это же дядин дом! — возмущенно вскричал Сергей Юльевич. — На что был нужен мешок?

Лакей в ливрее провел кандидатов через богато обставленные комнаты в гостиную. Там вокруг стола сидел десяток мужчин. Ларцев знал только одного из них — Вику Воронина, но тот покачал головой: не здороваемся.

Все кроме Сергея Юльевича и еще одного носатого господина с большими подусниками были немолодые, важные. Судя по выправке, по меньшей мере половина — военные, хоть одеты присутствующие были в статское.

— Это и есть твой человек дела? — спросил корпулентный плешивец, с прищуром глядя на Ларцева. Наверняка хозяин дома. Но главной персоной здесь, кажется, являлся не генерал Фадеев, а молодой человек с внушительным носом.

— Мы все тут люди дела, — сказал он значительно, и собравшиеся сразу стали смотреть только на него. — Я не против конспирации, господа, но давайте с нею не перебарщивать. Мы не какие-нибудь карбонарии. Мы хозяева страны.

— Верно, ваше высочество! — воскликнул сосед. — И мы не собираемся прятаться. Смысл таинственности в другом.

— Незримое больше пугает, — подхватил Фадеев. — Полицию, жандармерию, суд видят все. Мы же, подобно «Народной воле», будем невидимы. Наши удары обрушатся на врагов без предупреждения. Пусть разрушители России страшатся собственной тени.

— Нужна организация. Логичная, стройная, управляемая по-военному, — горячо заговорил Сергей Юльевич. — Дядя, я писал вам. Следует ввести систему пятерок. Только старший будет знать вышестоящую инстанцию. В каждой пятерке — разделение функций. Обязательно кто-то один с опытом боевого дела и крепкими нервами.

— Учредить исполнительный комитет, как у народовольцев! — перебил крутолобый старик с припухшими глазами.

Посыпались и другие предложения.

— Нужен тайный трибунал, с полномочием выносить приговоры!

— Затребовать у Департамента полиции копию картотеки революционеров!

— Лично я готов возглавить резидентское бюро в Париже, господа. У меня там особняк, это поможет избежать лишних издержек.

— Ах, барон, за издержками дело не станет. Банкиры и заводчики обеспечат нас любыми суммами. Поручите это мне.

— Господа, господа, эмблема у нас уже есть, но нужен девиз. Была грозная формула «Слово и дело!», а я предлагаю: «Не слово, но дело». Как вам?

В оживленной беседе не участвовали только Адриан и Воронин. Вика внимательно слушал и кое-что записывал.

Об обещанной присяге никто не вспоминал.

В одиннадцать постучался дворецкий, сообщил, что накрыт ужин. Остались все кроме Ларцева, отговорившегося семейными обстоятельствами, и Воронина, сказавшего, что он должен ехать к обер-прокурору.

— Как тебе «Священная дружина»? — спросил Вика, когда они вышли на улицу.

— Ничего путного не выйдет. Когда государство защищают бандитскими методами, оно становится бандитским.

«Сергей Юльевич — человек умный, он скоро это поймет и не будет на меня в претензии», — мысленно прибавил Ларцев, вспоминая, каким укоризненным взглядом проводил его коллега.

— Именно так, — кивнул Воронин. — Государство — это Порядок, Революция — Хаос. Нельзя спасти Порядок, впрыскивая ему дозу Хаоса. Такая гомеопатия слишком рискованна. Мне затея первоначально показалась перспективной, но теперь я вижу, что вы оба правы.

— Кто это — «вы оба»?

— Мой начальник сказал то же самое, на свой божественный лад: бесы архангелу не помощники. Я уговорил его послать меня на разведку — посмотреть на затею Владимира Александровича вблизи.

— Владимира Александровича?

— Государева брата. Того, к кому обращались «ваше высочество». М-да, — задумчиво прибавил Воронин, — еще одного, теневого царя России не нужно. И вообще я прихожу к выводу, что всякая самодеятельность, даже самого похвального, верноподданнического толка приносит системе больше вреда, чем пользы. Ключевое условие Порядка — единый контроль. В том числе и над своими.

— А сохраните вы с Лорис-Меликовым контроль? — спросил Ларцев про главное. — Мне хаоса в стране не надо.

— Сохраним. Только без Лорис-Меликова, — ответил Вика.

Адриан удивился. Он понятия не имел, что приятель поменял одного сюзерена на другого, и полагал, что под «начальником» Воронин имеет в виду министра внутренних дел. Однако расспрашивать не стал — политические тонкости Ларцева не интересовали.

— Ну и хорошо. Тогда я завтра же уеду.

— Куда?

— К себе, в Бологое. Семья останется в Петербурге, дочке нужно заниматься с логопедом, а я буду жить на озере, прямо у места испытаний, у меня там сторожка. Сейчас потеплеет, лед будет утоньшаться, и начнется самое интересное…

Он стал увлеченно рассказывать про выведенную им формулу корреляции массы и скорости поезда с толщиной ледяного покрытия, а также про «длинные шпалы» — изобретение, которым гордился. Очень простое: если класть не стандартные шпалы, а саженные, прочность льда троекратно возрастает.

— Завидую я тебе, — со вздохом сказал Воронин. — Азартно живешь. Мне предстоит работа куда скучнее.

— Какая?

Виктор Аполлонович только вздохнул.

Августейшая диэтология

Вокруг государя шла упорная маневренная война между сторонниками Манифеста и его противниками. На поверхности ничего не происходило — ни заседаний, ни дискуссий, ни конфронтаций. Всё это напоминало шахматную партию, в которой оппоненты долго раздумывают над каждым следующим ходом.

Инициативой владел Лорис-Меликов. Пользуясь своим положением начальника всех правоохранительных сил, отвечающего за безопасность государя, Михаил Тариэлович уговорил царя перебраться из опасного Петербурга в Гатчину, которая будет превращена в неприступную крепость. Фокус был не в безопасности, а в особом режиме, который устанавливался в загородной резиденции. Доступ к особе императора строжайше ограничивался вплоть до изловления всех подпольщиков. Даже члены кабинета министров могли являться во дворец не иначе как по вызову и в строгом соответствии с протоколом.

Замысел Лориса был очевиден. Голосование 8 марта выявило всех противников Манифеста. Министр намеревался изолировать императора от их вредоносного влияния. Даже обер-прокурор, ближайший советник Александра, прежде часами не выходивший из царского кабинета, теперь должен был предварительно списываться с лорисовской канцелярией, обосновывая необходимость каждой аудиенции.

Получив доступ к венценосной особе, высшие сановники государя могли попасть в Гатчину не иначе как специальным поездом, состоявшим из локомотива и единственного вагона.

— Он переиграл вас! — сказал Воронин начальнику, узнав об этих новшествах. — Сам будет проводить в Гатчине столько времени, сколько пожелает, а вас станет пускать изредка и ненадолго. К Лорису присоединится Константин — ему как члену августейшей семьи можно приезжать в Гатчину когда угодно. Вдвоем они заморочат царю голову. Государь внушаем и… — Он хотел сказать «недалек», но нашел более уместное слово: — …И бесхитростен.

Победоносцев слушал причитания помощника безмятежно.

— Что вы волнуетесь? Бог на нашей стороне, надобно доверять Его промыслу. А также новейшим открытиям науки.

— Какой науки? — удивился Воронин.

— Диэтологии. — Победоносцев важно поднял палец. — Науки о здоровом питании. Ученые доказали, что человек есть то, чем он питается. И в химическом смысле, и в медицинском. Коли пища здоровая, организм здоров. Коли вредная — тело болеет.

Вика смотрел на обер-прокурора в недоумении.

— То же, и в еще большей степени, относится к пище умственной, — тоном лектора продолжил Константин Петрович. — Мысли и сведения, которыми кормят человека, определяют его взгляды и поступки.

— И я о том же! Лорис и его присные будут пичкать государя своей отравой!

— Иногда полезна и отрава. Но еще благотворней лечебное голодание. Пусть либералы монополизируют государя, перекормят его собой и до смерти ему надоедят. Лорис будет давить на царя своей самоуверенностью, требовать решений по массе сложнейших вопросов, чтобы продемонстрировать свою ценность и незаменимость. Я знаю моего Сашу, ему это не понравится. Всю жизнь ему давали понять, что он недостаточно остр умом, недостаточно образован — одним словом, недостаточен. Константин Николаевич со своей миной мудрого старшего родственника будет государю особенно докучен. Александр дядю не выносит. У него есть особая категория: «мамины мучители» — те, кто был на стороне фаворитки. Царь будет скучать по разговорам со мной, но я-то в Гатчину ездить не стану. Пусть сначала как следует проголодается. Тогда каждое мое слово будет проглочено с жадностью.

— Не рискованно ли прерывать ваши доверительные отношения? — засомневался Воронин.

— А они не будут прерваны. Я каждый день буду писать государю. Среди прочего поминая о том, что препятствием к нашим очным встречам является Лорис. А когда государь пришлет мне прямое приглашение, я расхвораюсь. Незачем настораживать армянина. Пусть считает, что все козыри у него. В письмах я буду безошибочно угадывать чаяния государя, разрешать его сомнения, вовремя давать нужные советы. Не по наитию свыше. Мне поможете вы.

— Каким образом?!

— Я посоветовал государю обновить ближайшее окружение. Секретари и адъютанты, обслуживавшие его в бытность наследником, — люди лично ему приятные, но, увы, безо всякого государственного опыта. С ними хорошо выпивать и охотиться, но не управлять державой. То есть, разумеется, прогонять их незачем, в Гатчине государю без приятелей будет тоскливо, однако надобно обзавестись умными и умелыми помощниками. Вас, Виктор Аполлонович, вечно всем одалживают. Такова доля хорошего работника. Будете временно состоять при особе императора в качестве секретаря по статским вопросам. Всё уже решено. С Михаилом Тариэловичем затруднений не возникло, он горячо поддержал вашу кандидатуру.

Обер-прокурор слегка раздвинул бледные губы в улыбке.

— Будете отправлять мне подробнейшие отчеты. Ими я и стану руководствоваться. Вся корреспонденция из Гатчины наверняка будет перлюстрироваться, но мы с вами установим связь через курьера. Корнелии Львовне жить с вами во дворце нельзя, но она может каждый день вас навещать. Она будет забирать ваши доклады и передавать вам мои инструкции.

«Лорис хороший шахматист, а этот — гроссмейстер», — с восхищением подумал Вика.

Потом был разговор с Лорисом, который сказал, что назначение действительного статского советника временным секретарем его величества — превосходная идея, и тоже попросил делиться наблюдениями.

Так Виктор Аполлонович в Гатчине и жил: министру внутренних дел докладывал явно и устно, а обер-прокурору — тайно и письменно, через жену.

* * *

Как и предвидел Воронин, жизнь в золотой клетке оказалась невыносимо скучна.

Начать с того, что клетка была не особенно золотой. Гатчинский дворец давно находился в полузапустении, три последних царя его не жаловали и бывали здесь редко. Безопасность и комфорт плохо сочетаются друг с другом, пример тому — средневековые замки.

Повсюду стоял грохот, под ногами хрустела известка, в воздухе летала пыль, топали сапожищами люди в рабочей одежде. Это в корпусе, предназначенном для проживания императорской фамилии, срочно меняли водопроводные трубы и проводили электричество, сигнализацию, рыли подземный ход на случай аварийной эвакуации. Делали всё это не мастеровые, ведь посторонних в резиденцию не пускали, а чины дворцовой полиции, у которых получалось неважно. То зальет половину этажа, то перегорит свет, то кого-нибудь пришибет отвалившейся с потолка штукатуркой.

Сами апартаменты были узкие, тесные, с низкими потолками, потому что находились в антресолях. Зато все двери выходили в прямоугольный коридор, что очень облегчало охрану. Большинство же комнат огромного дворца — их насчитывалось не менее пятисот — стояли пустые.

Император, запуганный министром внутренних дел и обер-прокурором, чувствовал себя мишенью, и всё расположение тоже походило на мишень в тире: маленькая «десятка» посередине — самодержец, а вокруг концентрические круги разноведомственной охраны. Само здание находилось в компетенции дворцовой полиции. В любое время суток близ особы государя находились личные телохранители; в коридоре расхаживали часовые; по периметру Арсенального каре под каждым окном торчали караульные. Далее, на плацу и в парке, в несколько слоев, располагались цепочки жандармских постов. За оградой дежурила лейб-гвардия. В городе Гатчина полиция проверяла всех приезжающих и проезжающих, улицы кишели филерами. По окрестным полям курсировали казачьи разъезды.

Воронина поселили в «девятке», то есть в непосредственной близости от царя. Это создавало массу неудобств. Каморка была крошечная. При полоумном царе Павле здесь хранились парики, сладкий запах пудры намертво впитался в крашеные стены. От этого Виктор Аполлонович чихал. Ночью дверь снаружи запирали — так предписывал регламент. Действительному статскому советнику выдали фаянсовый горшок с вензелем «П I» — в сущности, музейная вещь.

Житье было, как в тюрьме. Прогулки под присмотром — в парке чуть не за каждым кустом торчал служивый. При возвращении во дворец несколько раз нужно показать пропуск. Общение только с сокамерниками и охраной. Свидания с женой по расписанию. Еще и кормили дрянью: жирными кашами, щами, жареным мясом да пирогами — всякой нездоровой пищей, которую дома у Виктора Аполлоновича не употребляли. Ничего не поделаешь, государь любил русскую кухню. Корнелия Львовна привозила мужу баночки с овощными и фруктовыми пюре.

Вика ужасно завидовал агенту Водяному, который пытался найти таинственного Толстяка: методично опрашивал извозчиков, чтобы разыскать того, кто побывал в закладбищенской слободе в последний день зимы. Может быть, уже нашел?

Дни в гатчинском заточении были неотличимы один от другого.

Секретариат всероссийского самодержца состоял всего из трех человек.

Дежурный генерал-адъютант, ведавший военными делами, только назывался «дежурным». Это всегда был генерал Черевин, тот самый, что в свое время номинально начальствовал в Жандармском корпусе, не создавая проблем Лорису. Шумный, цветущий, с преогромными усами, он вообще никому не создавал проблем. Сидел Черевин в приемной, запросто заходил к государю и просиживал там подолгу. Судя по хохоту, рассказывал какие-то байки или анекдоты. Для государя в его отшельническом существовании это был человек безусловно полезный. Для государства — вряд ли.

Слева от приемной находилась комната личного секретаря его величества егермейстера князя Белоземского. Этот господин, тоже очень приятного нрава, занимался частными надобностями августейшей семьи, а также охотой и рыбалкой. На письменном столе у него обычно лежали крючки, блесны, двустволки. К Белоземскому император заходил сам. Они оживленно обсуждали, пора ли ловить плотву в дворцовом пруду, хороша ли дробь третий номер для стрельбы по воронам и прочие подобные вещи.

Новым сотрудником был только Воронин, секретарь по остальным вопросам. К нему стекалась корреспонденция и документация из всех гражданских министерств и ведомств. Каждый день курьеры доставляли сотни конвертов, пакетов, телеграмм. Виктор Аполлонович раскладывал их на трех столах по степени важности и срочности.

Выглядела царская канцелярия, если поглядеть со стороны, чуднó. Двери нараспашку, верней вовсе отсутствуют — всё на виду. В центре, в приемной, мурлычет песенки, нафабривает усы бравый генерал Черевин; слева изучает устройство новейшего английского спиннинга князь Белоземский; справа в своей пещере Воронин, как царь Кощей, над бумажками чахнет.

К новому секретарю царь зашел в первое же утро и замер на пороге, с ужасом глядя на груды еще не разложенных документов.

— Ваше величество, я буду готов к докладу в полдень, — отрапортовал Воронин.

— Хорошо, — обреченно вздохнул Александр. — Я после зайду.

Когда он появился вновь, ровно в двенадцать, бумаги лежали аккуратными стопками.

— На первом столе всё, что вашему величеству читать незачем, — показал Виктор Аполлонович. — На втором столе то, что прочитать желательно, но, в сущности, необязательно. На третьем — необходимое. Вот стопка просто для ознакомления. Стопка для отправки графу Лорис-Меликову, пусть внесет свои предложения. Эта, самая маленькая, требует личного решения вашего величества. С красными наклейками то, на что явно надо ответить отказом. С зелеными — то, что вы скорее всего сочтете возможным разрешить. Желтыми наклейками обозначены вопросы, по которым давать рекомендации я не возьмусь. С них лучше и начать. Таких документов только три.

— Вас мне Бог послал! — воскликнул государь. — То есть Константин Петрович, а это почти одно и то же. — И пожаловался: — Когда я был в Зимнем, Карл Христофорович, секретарь отца, обрушил на меня такой бумажный водопад, что я в нем захлебнулся… Пожалуй, не буду вас бояться.

Грубое лицо осветилось обаятельной улыбкой.

Назавтра сцена повторилась.

Бумаг из Петербурга поступило еще больше — бюрократический документопоток приспособился к новой топографии высочайшего делопроизводства, а всё же под руководством Воронина царь решил все насущные вопросы за полчаса.

— Мне кажется, я полюблю работу с бумагами, — сказал Александр, очень довольный. — С ними проще, чем с людьми. Даже самый сложный документ в конце концов дает в себе разобраться. Про человека же никогда не знаешь, что он может выкинуть.

— Здесь тот же принцип, что с документами, — объяснил Виктор Аполлонович. — Просто нужны помощники, которые умеют сортировать людей: сначала отсеют тех, кто не пригодится вашему величеству, а на остальных — их окажется немного — приклеют наклейки разного цвета.

Некоторое время царь молчал, обдумывая эту несложную идею, которая ему, кажется, понравилась.

— Послушайте, Воронин, а если я попрошу Константина Петровича отдать вас навсегда? Не отвечайте сразу. Знаете что, мы по вечерам ужинаем в узком кругу и музицируем. Присоединяйтесь, милости прошу.

По вечерам откуда-то действительно доносилась музыка, что было очень странно, а один раз небольшой хор стройно запел что-то народное. Странно — ни музыкантов, ни песельников Вика во дворце не видел.

Никогда он не проводил столько времени, просто глядя в окно.

После знаменательного разговора сидел на подоконнике, курил. Наблюдал удивительную картину. После обеда государь император вышел во двор в поддевке и рубил дрова. Наверное, это была такая гимнастика. А может быть, могучее полнокровное тело требовало физической работы. Силища у царя была богатырская — поленья разлетались от удара, будто картонные.

Участь монарха ужасна, размышлял Вика. Особенно, если судьба обрушивает эту тяготу на совершенно обычного, заурядного человека. Либералы называют Россию «самодержавной тюрьмой», но самый несвободный ее узник — самодержец.

В пять часов приехала Корнелия Львовна. Передала записку от Победоносцева.

— А где твой отчет? Я обещала Константину Петровичу вечером завезти.

— Я не написал там одну вещь. Хотел посоветоваться с тобой.

Он рассказал о предложении государя.

— Не соглашайся, — сразу сказала умная женщина. — Это будет ошибкой. Оставайся с Победоносцевым. Настоящим правителем будет он. Если свалит Лориса. А возьмет верх Лорис — вернешься к нему. Ты ведь мостов не сжигал.

— Но не могу же я ответить государю отказом?

— Не можешь. Однако нужно сделать так, чтобы он свое предложение не повторял. Думай.

Вечером лакей не принес ужин в комнату, а проводил Воронина в царскую столовую.

Там, в очень простой обстановке, безо всяких церемоний, сидели царь с царицей, Черевин и Белоземский.

Кормили с той же кухни, той же пакостью: борщ, гусятина с гречкой, расстегаи, вместо вина — ягодные настойки. Царь ел много, не особенно заботясь о манерах. Ее величество, миниатюрная дама, несколько похожая на комнатную собачку, первого и второго съела по чуть-чуть, а от пирожка отщипнула кусочек.

Молчали. Очевидно, во время трапезы разговаривать было непринято. «Как у крестьян», — подумал Вика. Он сидел прямой, как палка, с деревянным выражением лица.

— Дважды два? — спросил император, закончив есть.

— Не пугай господина Воронина, он человек новый, — с улыбкой произнесла Мария Федоровна. По-русски она говорила с акцентом.

Чиновник внутренне насторожился.

— Да уж давайте сразу трижды три, — прогудел генерал. — Поглядим, наш ли человек.

Он махнул лакею. Тот зачем-то принес целый поднос маленьких стопочек и ловко наполнил их разноцветными водками.

Перед каждым из мужчин поставили по девять шкаликов (так они, кажется, назывались): три белых, три желтых, три красных.

— Батарея, пли! — рявкнул его величество.

С поразительной сноровкой, совершенно синхронно, царь, генерал и егермейстер девять раз запрокинули голову. Пустые рюмки стучали по столу в такт. Чувствовалась большая практика. Императрица звонко смеялась.

— А вы что же? — удивился Черевин.

— Алкоголя не пью, — объяснил Вика. Это было, допустим, неправдой, но кто проверит?

На действительного статского советника уставились с изумлением.

— Хм, — кашлянул император, словно желал замять бестактность. — А бить любите?

— В каком смысле, ваше величество?

— Острогой. Ночную рыбалку с фонарями любите? На пруду, через прорубь. Увлекательнейшее занятие!

— Прошу прощения, ваше величество, но если я не посплю ночью, то утром не смогу выполнять свои обязанности, — твердо отвечал Виктор Аполлонович.

— Да-да, конечно, — сконфузился самодержец и в растерянности обернулся к супруге.

— Не спеть ли нам, господа? — спросила та с обворожительной улыбкой. — Вы какую музыку предпочитаете, Виктор Аполлонович? Духовную или светскую?

— Я скучен, ваше величество, — развел руками Воронин. — Моя любимая партитура — докладные записки.

Царица была женщина определенно неглупая. Что-то в ее глазах мелькнуло, какая-то искорка.

— Саша, не будем мучить серьезного человека. Отпусти его с богом.

— Да, Воронин, вы ступайте, если вам нужно выспаться, — обрадовался император. — Мы обычно допоздна засиживаемся.

Когда Вика вышел в коридор, отлично спевшийся квартет грянул «Херувимскую» Львовского — три мужских голоса, один женский, одно из любимых песнопений действительного статского советника.

«Вся-акое ныне житее-ейское отложим попече-е-ение», — отменным тенором подхватил Воронин, уверенный, что повторного приглашения в постоянные секретари не последует.

* * *

Как и предсказывал обер-прокурор, в Гатчине чаще всего бывал министр внутренних дел, каждый раз заглядывавший и к Воронину. Отношения с бывшим начальником оставались прекрасными, и это Виктора Аполлоновича немного мучило, он чувствовал себя двуликим Янусом, но терпеливо сносил этот моральный дискомфорт. Говорил себе, что не иудствует ради тридцати сребреников, а спасает отечество, да и Лорис отнюдь не Иисус Христос.

Иногда у государя появлялся брат Владимир, но не часто. Он был увлечен своей «Дружиной» и к тому же получил пост командующего гвардией. Назначение великому князю устроил хитрый Лорис, который, разумеется, знал и о «Священной дружине». Чересчур энергичного Владимира Александровича лучше было отвлечь посторонними делами.

Зато каждый день — Победоносцев опять угадал — к племяннику заезжал Константин Николаевич.

В один из последних мартовских дней великий князь прибыл, когда у Воронина в кабинете находилась жена.

Его высочество вошел поздороваться. Они с Корнелией Львовной были давние приятели.

— Что, Лисистрата, соскучились по мужу? — весело сказал он, пожимая госпоже Ворониной руку, и перешел на заговорщический шепот: — Ничего, осада скоро закончится. Руслан Тариэлович одолеет старика Черномора — с помощью нашего Арамиса — и семья воссоединится.

— Я запуталась. Слишком много литературных отсылок, — изобразила непонятливость госпожа Воронина. — Кто Руслан Тариэлович, поняла, но «Черномор» — это вы о ком? И в чем заключается помощь моего Вики? Он всего лишь временно исполняет секретарские обязанности.

— Бросьте, — засмеялся великий князь. — Я всё знаю от Лориса. Что ваш муж приставлен доглядывать за éminence grise[8], коли сравнение с Черномором вам кажется неудачным. Ну а то, что у мужа от вас секретов не бывает, мне тоже известно.

Лукаво подмигнул и пошел к племяннику, победительный, благоухающий одеколоном.

Донесся легкий, для проформы, стук в дверь, раскатистый голос:

— Саша, что ты сидишь с задвинутыми шторами? В мире весна, солнце! Сядем у окна, я расскажу тебе кое-что прелюбо… — Дверь закрылась.

— Константин Петрович ошибается в одном, — тихо сказала Корнелия Львовна. — Недооценивает этого бонвивана. Государь за один год лишился матери и отца, еще и сам превратился в отца нации. Ему одиноко и бесприютно, он ведь внутренне очень в себе не уверен. Его тянет к людям, перед которыми можно не изображать царя, а просто быть собой. Константин отлично на этом играет. Каждое его появление для государя — праздник. Ты знаешь, каким душкой бывает его высочество, когда ему нужно. Уверена, что былая неприязнь между дядей и племянником поблекла. Посмотри, что происходит. Лорис пытается завоевать ум Александра, Победоносцев — душу, а Константин Николаевич — осиротевшее сердце. Неизвестно, какой из этих рычагов сильнее.

— Даже если так, разве я могу что-то сделать? — нахмурился Вика. Жена, как обычно, была права. Император действительно очень переменился по отношению к Константину. Сегодня, например, уже дважды спрашивал, не приехал ли дядя.

— Конечно, можешь. Ты способен на многое, потому я тебя и люблю. Победоносцев считает себя шахматистом, а тебя — важной фигурой в его игре. Может быть, даже ферзем. А ты перемени роли. Шахматист — ты, это Победоносцев твой ферзь. Разрабатывай собственную партию.

— Например, какую? — спросил внимательно слушавший Воронин.

Жена наклонилась ближе, перешла на шепот.

Когда великий князь вышел от государя и, проходя через приемную, дружески помахал Воронину рукой, тот сделал двойной жест: сначала приложил палец к губам, а потом поманил к себе — со всей возможной почтительностью. Немного удивившись, Константин Николаевич зашел в секретарскую.

— Вы желаете мне что-то сообщить?

Вика бровями показал на дверной проем. Его высочество оглянулся на зевающего за столом генерала, кивнул и подошел ближе.

— Что такое? — шепнул он.

— Ваше высочество, — тихо заговорил Виктор Аполлонович, изображая мучительные колебания. — Я могу на эту… болезненную тему только с вами… Только вы можете предпринять действие, которое на уме у всех, однако же ни у кого не хватает смелости… — Запнулся и, словно набравшись мужества: — Вы ведь тоже об этом думаете. Не можете не думать…

Чрезвычайно заинтригованный, великий князь придвинулся.

— Да о чем я должен думать?

— О том, что произойдет, если… если террористы убьют императора, — одними губами, беззвучно произнес Воронин.

— Это невозможно при таких мерах предосторожности!

— А взорвать Зимний дворец было возможно? Народовольцы — сущие дьяволы, способные пролезть в любую щель. Поверьте, я знаю, что говорю. Я ведь состоял в Следственной комиссии. Вообразите, что произошло ужасное — новый государь тоже убит. Наследнику Николаю двенадцатый год. Значит, править империей будет регент. В ситуации еще более тяжелой, чем нынешняя. А кто будет регентом, не определено. Все боятся говорить об этом с его величеством. Случись беда — начнется безвластие, смута. Страшнее этого ничего не бывает.

— Разве не очевидно, что регентом должен быть старший родственник, я? — спросил Константин Николаевич, сдвигая брови. Кажется, перед ним только сейчас открылась подобная перспектива.

— Закон прямо этого не устанавливает, но по династической логике регентом скорее станет следующий по возрасту брат императора.

— Владимир?! Но он для этого совершенно негоден!

— Вот и я об этом, — многозначительно молвил Виктор Аполлонович, а больше ничего говорить не стал.

Великий князь пришел в волнение.

— Нет, я с Сашей про это говорить не могу… — прошептал он, подумав. — Лорис? Чересчур осторожен, не захочет расстраивать царя…

— Если позволите, заговорить с его величеством на эту тему могу я, улучив правильный момент, — предложил тогда Вика. — Я не боюсь вызвать на себя гнев. Вы меня знаете много лет. Наши пути сходились и расходились, но вам известно, что я никогда не дорожил карьерой. Я до сих пор в том же чине, который получил еще при вас.

— Это верно, — кивнул Константин. — Я знаю, мой дорогой Арамис, что вы всегда были паладином империи.

— Пусть государь на меня рассердится. Пусть выгонит. Но кто-то должен поселить эту мысль в его голову. Всё, что мне нужно, — ваше соизволение.

На глазах у великого князя выступили растроганные слезы.

— Когда вы это сделаете, мой верный мушкетер? — прошептал Константин.

— Завтра же. Приезжайте к обеду. Если у нас не будет возможности перекинуться словом, я подам вам вот такой знак. — Воронин почесал подбородок. — Это будет означать, что разговор состоялся и прошел успешно. Можете без опасений беседовать об этом с его величеством с глазу на глаз.

Из приемной генерал Черевин с любопытством наблюдал за загадочным перешептыванием.

— Благодарю вас, благодарю, — с чувством сказал великий князь и пошел к выходу.

— Вы уверены, ваше высочество? — громко спросил вслед Вика.

— Абсолютно, — обернулся Константин. — Обязательно сделайте это. Tâtez le terrain.[9]

Тряхнул кулаком, что, очевидно, должно было придать секретарю твердости. Удалился.

— О чем это он? — с любопытством спросил генерал.

— Не спрашивайте, — озабоченно отвечал Воронин. — Это важное дело, касающееся только государя.

* * *

На следующий день, после обычного доклада по корреспонденции, перед самым обедом, Воронин, кашлянув, сказал царю:

— Ваше величество, я провел бессонную ночь… Я долго колебался, но в конце концов понял, что мой долг… Я… я считаю бесчестным кривить душой перед монархом. Мой долг всё вам рассказать.

Царь смотрел на бормочущего невнятицу секретаря, всегда такого четкого и бесстрастного, с удивлением.

— В чем дело?

— Вчера у меня состоялся разговор с его высочеством… Я оказался в очень трудном положении… У меня ведь с великим князем Константином Николаевичем многолетние отношения, я из «константиновцев»…

— Я знаю. И что же?

— Его высочество удостоил меня своим доверием, и мне очень нелегко. Но долг перед государем выше, чем личные чувства…

— Да говорите же, черт бы вас побрал! — рявкнул не на шутку обеспокоенный император. — Что затеял дядя?

— Он заботится о государстве, я понимаю. И в сущности, прав. Просто мне тяжело, что он попросил меня выяснить этот… вопрос околичным образом. Попросил — это его выражение — «прозондировать почву».

— Какую почву?

— Касательно регентства.

— Регентства?

— Да. В случае, если… если вас постигнет участь августейшего родителя… — Виктор Аполлонович опустил глаза. — Мне был очень тяжел этот разговор. Генерал Черевин отчасти при нем присутствовал и может подтвердить, что настойчивость его высочества повергла меня в смятение.

Царь насупился.

— Что ж, это правда. О регентстве надо позаботиться заранее. Только ведь дядя Костя, конечно же, считает наилучшей кандидатурой себя, а я не уверен… Как вы полагаете, Воронин, хорош ли он будет в качестве регента? Спрашиваю вас как человека честного и откровенного.

— Поэтому я и не мог уснуть, — мрачно ответил Виктор Аполлонович. — Представлял себе… всякие ужасы. А также вспомнил прошлогоднюю историю, со взрывом во дворце. Константин Николаевич тогда отсутствовал.

— Да, я помню. Он был нездоров.

— Не совсем так. Он сказался нездоровым. Я участвовал в расследовании и выяснил, что великого князя убедили не ходить во дворец. Сделал это английский медиум на спиритическом сеансе. У нас возникло подозрение, впоследствии не доказанное, но вполне правдоподобное, что британцы от своей агентуры знали о предстоящем покушении и почему-то решили спасти именно великого князя Константина…

— Так-так, — поторопил император умолкшего секретаря. Все-таки помазанник был очень небыстр умом. Нужно всё разжевывать и класть в рот.

— Причина может быть только одна. Британская империя заинтересована в том, чтобы в России к власти пришел именно такой правитель. И у меня как у русского человека возникает вопрос: выгодно ли мне то, что выгодно нашему главному политическому противнику?

— Дело не только в британцах! — крикнул царь, раскрасневшись. — Сейчас-то они явно ни при чем! Я знаю, чьи это апроши! Клика, которая свела в могилу бедную матушку и затирала меня в бытность наследником, плетет интриги с видом на будущее!

Тугодумный, тяжеловесный монарх постепенно распалялся. Ему в голову приходили всё новые мысли, одна страшнее другой.

— Надо было не высылать из страны гнусную интриганку Шилейко, а арестовать ее! Клянусь, это ее козни! Не удивлюсь, если они сами хотят меня ухлопать, а свалить вину на террористов! И зря я миндальничаю с Юрьевской! Сама она — ничтожество, но вокруг нее гнездятся мои враги!

Виктор Аполлонович лишь вздыхал и горько кивал, соглашаясь.

В этот идеальный момент в комнату заглянул прибывший к обеду Константин Николаевич. Увидел, что царь у Воронина, вопросительно приподнял брови.

Вика почесал подбородок.

— Саша, это мудрое и ответственное решение! — с чувством воскликнул великий князь. — Не мальчика, но мужа.

Император обернулся. Со спины было видно, как багровеет бычья шея. Констатин не придал значения грозному молчанию племянника, а его лица не видел — промокал платком глаза.

— Пойдем в кабинет, я изложу тебе все свои соображения, — сказал его высочество. — Поверь, мне этот разговор еще тягостней, чем тебе, но у нас долг перед Россией.

— Да. Пойдем. Поговорим, — отрывисто, еле сдерживаясь, ответил племянник.

Они ушли. Менее чем через минуту из кабинета донесся рев. Он не прекращался довольно долго. Изредка прерывался — должно быть, великий князь пытался оправдываться, но его голоса было не слышно.

Черевин с Белоземским стояли под дверью, пытаясь понять, из-за чего скандал. Воронин сидел у себя за столом, просматривал бумаги с резолюциями императора.

Константин Николаевич вышел, пошатываясь. Он был бледен, пенсне болталось на шнурке, близорукие глаза заплаканы.

— Что ж, я уеду… Уеду… — горько сказал великий князь в пустоту. — Боже, боже… — Схватился руками за виски, побрел прочь.

Над столом Воронина яростно зазвонил электрический звонок. Это был вызов к императору.

— Пишите указ, — приказал царь. Его лицо было не красным, а каким-то пятнистым — кровь отливала от щек и лба неравномерно. — О назначении регентом на случай моей внезапной кончины великого князя Владимира Александровича.

Поклонившись, Вика сел к столу и окунул стальное перо в чернильницу.

— …Белые делают удачный ход, взяв ладью черных и затем проведя пешку в ферзи, — такими словами закончил Вика рассказ жене о превосходно разыгранном этюде.

Разговор происходил день спустя, во время очередного визита Корнелии Львовны.

— Сегодня о назначении великого князя Владимира и об опале Константина говорит весь Петербург, — сказал она, любуясь мужем. — И только мы с тобой знаем, что это целиком твоя заслуга. Давай наградим себя. Прогуляемся немного? Проводи меня.

Они прошли через четыре караула к выходу из дворцового парка.

— Еще немного. Вон до того угла, — попросила жена.

За углом стояла карета. В окошке виднелась костлявая физиономия обер-прокурора.

— Хотела сделать тебе сюрприз, — лукаво усмехнулась Корнелия Львовна. — Получилось? Садись. Я побуду снаружи. Женщине незачем присутствовать при важном государственном разговоре.

— Кто настоящий шахматист — это ты, — покачал головой Вика. — И, знаешь, я совершенно не против быть фигурой в твоих пальцах.

Константин Петрович сказал помощнику:

— Случившееся — промысел Божий. Это Он лишил Константина последних остатков разума и побудил вырыть себе яму.

Воронин скромно промолчал. Знать подоплеку случившегося начальнику было необязательно.

— Один из главных либеральных столпов рухнул, — продолжил Победоносцев. — Регентство Владимира Александровича — тоже превосходная новость. Если, не приведи Господь, с государем что-то случится, из его брата получится сильный самодержец…

«И на престол сядет еще один ваш воспитанник», — подумал Воронин.

— А встретиться с вами столь таинственным образом, дорогой Виктор Аполлонович, мне понадобилось вот зачем. Эта неудача повергнет либеральную камарилью в панику. Лорис немедленно начнет готовить какой-нибудь контрудар. Надобно погладить их по шерстке, чтобы они вновь уверились в своем превосходстве. Но это, так сказать, соображение теоретическое. Как сего добиться на практике — уже ваша компетенция. Нужно срочно что-то придумать. Кинуть либералам аппетитный кусок. Только знаете что… — Победоносцев слегка улыбнулся. — Две головы хорошо, а три лучше. Особенно если третья такая, как у Корнелии Львовны. Приведите вашу супругу. Полно ей изображать слабый пол.

Черное облако

Человек ставит на своей жизни крест, утрачивает к ней вкус и интерес, а она как ни в чем не бывало движется себе дальше. Иногда даже осуществляет твои мечты, только это не приносит никакой радости.

С такими невеселыми мыслями вышел Евгений Николаевич Воронцов от министра. А ведь еще несколько месяцев назад летел бы, как на крыльях.

Лорис-Меликов вызвал председателя судейского съезда на срочную встречу. Сказал:

— Помните, вы предлагали продемонстрировать государю, что в избирательно-депутатском механизме нет ничего опасного для власти? Мне казалось, что в нынешних условиях эта идея неосуществима. Тем не менее я оформил ее в виде докладной записки и подал на высочайшее рассмотрение. Предлагал учредить некое Особое совещание при столичном градоначальнике — орган, состав которого определился бы посредством выборов. Честно вам признаюсь, это был сугубо аппаратный ход. Ты повышаешь ставку, оппонент пугается, потом подаешь назад — и противной стороне тоже приходится чем-то поступиться. Обычный политический лаун-теннис.

Вид у его высокопревосходительства был несколько озадаченный.

— Я был уверен, что наши консерваторы костьми лягут, но никаких выборов в столице империи не допустят. Я, в свою очередь, выражу по сему поводу тяжкое разочарование, а взамен они проявят уступчивость в вопросе о повышении доли недворян в составе представительных комиссий. И вдруг получаю свою докладную записку с резолюцией его величества: «Согласен. К немедленному исполнению». Не верю своим глазам. Мчусь в Гатчину за разъяснениями. Там меня ждет новый сюрприз. — Михаил Тариэлович развел руками. — Царь показал мне письмо Победоносцева, который всячески поддерживает это начинание.

— Не может быть!

— Представьте себе. Так и пишет: «Ваше величество правильно сделает, если выкажет жителям собственной столицы уважение и доверие. Не сомневаюсь, что будут выбраны честные слуги престола, и тем самым Санкт-Петербург продемонстрирует свою приверженность установленному порядку. При выборах главную опасность для общественного спокойствия представляет не само избрание представителей, а предшествующая этому соревновательная кампания, при которой развязываются языки и распаляются страсти, поэтому осмелюсь посоветовать вашему величеству провести сей полезный эксперимент в елико возможно быстрые сроки, по-военному». И далее обер-прокурор рекомендует поручить дело новоназначенному градоначальнику Баранову. Это в прошлом лихой моряк, он очень понравился государю своей энергичностью. Умом не блещет, но чрезвычайно распорядителен. Что приказано — исполнит.

— Какая великолепная новость! — с некоторой натянутостью улыбнулся Воронцов и сам на себя рассердился за вялость. — Я очень, очень рад.

— Признаться, после изгнания Константина Николаевича я не на шутку встревожился, — задумчиво продолжил Лорис. — Что если это общий поворот всего курса? Слава богу нет. Должно быть у государя прорвалось долго копившееся раздражение на дядю. А что до загадочного поведения обер-прокурора… Полагаю, наш друг Воронин прав. Победоносцев чувствует, что генеральное сражение проиграет, и заранее наводит мосты. При всех своих ископаемых взглядах Победоносцев весьма и весьма неглуп. Мы близки к победе. На окончательном совещании по Манифесту государь увидит перед собой монолитное единство кабинета. Об этом я позаботился. Лед вскроется, и для России наступит весна.

— Дай бог, — тихо произнес Эжен, подумав: «Так и в природе устроено — расцветает новая жизнь, а прошлогодний снег тает. Я — прошлогодний снег».

Но заставил себя встряхнуться.

— Как будут организованы выборы?

— Об этом представителям общества нынче вечером расскажет градоначальник. Прошу вас быть у него к шести часам. Вот что значит военно-морская дисциплина. Не успел Баранов получить высочайшее распоряжение, и уже всё исполнил. Вам, либералам, есть чему поучиться у служак.

* * *

В градоначальстве собрались гласные городской думы, редактора больших газет, благотворительные деятели, несколько почтенных профессоров и прославленных юристов — одним словом, цвет интеллектуального Петербурга. Все были взволнованы. Такое событие! И столь внезапно!

Думские деятели выглядели встревоженными. Их учреждение, занимавшееся лишь хозяйственными вопросами, должно было поблекнуть по сравнению с новой институцией, которая будет участвовать во всех сторонах петербургской жизни.

Ровно в семь часов в залу стремительной походкой вошел градоначальник — высокий, тощий генерал с острыми, как ятаганы, усами.

— Господа! — Обвел собравшихся огненным взглядом. Голос зычный, капитанский. — Повеление о выборах явилось для меня такой же внезапностью, как для вас. Получен приказ провести процедуру со всей возможной скоростью. И приказ этот будет выполнен. Выборы произойдут завтра же.

Все зашевелились, а некоторые даже приподнялись на стульях.

Отовсюду послышалось:

— Завтра?! Но это невозможно!

— Невозможно ослушаться государя! — рассек кулаком воздух бравый генерал. — Не знаю, как у вас, а у нас, моряков, приказы исполняются немедленно. И невозможного для нас не бывает. Выборы будут проведены по следующей диспозиции. — Он вынул из-за обшлага бумажку. — В десять ноль-ноль полицейские чины всех двухсот двадцати восьми околотков вверенной мне столицы начнут обход домов на своих участках. Всем домовладельцам и квартирантам, снимающим приличное жилье, будет задан вопрос: кого из обитателей данного района они желали бы видеть своим полномочным представителем. К шести часам пополудни собранные сведения поступят ко мне. Моя канцелярия произведет подсчет. Из двухсот двадцати восьми избранных фаворитов населения я отберу двадцать пять человек — самых достойных с моей, то есть государственной точки зрения. И к полуночи у Петербурга будет готовый выборной орган из самых лучших людей.

Генерал был очень горд своим планом.

— Позвольте, — растерянно сказал Воронцов, поднимаясь. — Но если окончательный подбор совета за администрацией, то это не вполне выборы. Разрешите нам, собравшимся, высказать свои соображения по предлагаемой процедуре.

— Это не просто выборы, а двойные выборы! — удивился Баранов. — Как говорят в водочном производстве, двойной очистки: сначала общество выбирает лучших, а потом администрация — лучших из лучших. Что же касается высказываний, то это после выборов, господа. Для того и Особое совещание при градоначальнике, чтобы высказываться. А сейчас что ж воду в ступе толочь? Приказ получен и будет исполнен.

…Наутро к Воронцову действительно явился помощник околоточного надзирателя с канцелярской книгой под мышкой. Бедняга выглядел совсем замотанным, он обошел уже несколько десятков домов. Пожаловался, что каждому обывателю приходится объяснять, какие такие выборы. Многие пугаются, не желают никого выдвигать, а положено.

— Которые совсем не в понятии, им подсказываем в порядке облегчения. Позаботилось начальство, иначе в срок нипочем бы не управились, — объяснял служивый.

— И кого же вы подсказываете в нашем околотке? — спросил Эжен. Он не очень хорошо знал, кто живет в соседних кварталах, и боялся упустить кого-то достойного.

— А вот, извольте. — Полицейский показал бумагу с печатью. — Велено подсказывать его сиятельство графа Воронцова Е.Н. Почти все соглашаются, с радостью. Знать, хороший человек.

— Это я — Воронцов Е.Н., — слабым голосом произнес Эжен.

«Без Лориса тут не обошлось, — подумал он. — И соглашаются люди не потому что я «хороший человек», а чтобы полиция оставила их в покое».

— Виноват, ваше сиятельство, я в околотке недавно! — вытянулся по струнке полицейский.

Уже на следующий день — через 48 часов после получения приказа — в просторном кабинете градоначальника созвали народных избранников.

Собрание сияло эполетами и звездами — примерно, как при торжественном императорском выходе. Многих Эжен знал в лицо. Люди всё были сановные: командир конной гвардии барон Фредерикс, бывший градоначальник Трепов, свитский генерал граф Дашков и прочие особы примерно того же ранга, притом самых что ни на есть правых взглядов. «Левые» кроме Евгения Николаевича были представлены только милейшим, но совершенно травоядным Гроссманом, председателем «Общества сердоболия».

Единомышленники сели рядом. Гроссман, ради торжественного дня вдевший в бутоньерку белую гвоздику и из-за этого похожий на жениха, шепнул:

— Ничего. Все равно это огромный шаг вперед.

Баранов произнес короткую, кипучую речь, в которой предложил назвать новый представительный орган «Советом двадцати пяти» — по подобию знаменитого учреждения, управлявшего Женевской республикой в прошлом столетии.

— «Республика»! Вы слышали, он сказал «республика»! — жарко прошептал в ухо Гроссман.

Сразу вслед за тем градоначальник пояснил, каких именно решений он ожидает от лучших людей города. Уже и резолюция подготовлена.

Во-первых, предлагалось учредить заставы на всех дорогах к столице, дабы воспрепятствовать проникновению подозрительных лиц. Во-вторых, обязать извозчиков вести запись всех поездок в особых журналах с предоставлением оных полиции по первому требованию. В-третьих, поручить дворникам докладывать в околоток о всех домашних собраниях в количестве более шести персон.

Резолюция тут же была поставлена на вотирование и принята 23 голосами «за» с одним «против» и одним воздержавшимся. Воздержался Гроссман, чтобы не омрачать старт общественного диалога расколом.

Потом все дисциплинированно выстроились расписываться под документом. Там внизу, под текстом, было напечатано «СОВЕТ ДВАДЦАТИ ПЯТИ» и оставлены пустые линейки. Воронцов был последний и приписал «категорически против». После этого приложил руку градоначальник — огромными буквами вывел внизу: «БАРАНОВ».

Именно, что «Совет двадцати пяти баранов», кисло подумал Эжен. И пообещал себе, что больше в этом балагане участвовать не станет.

Глумление над идеей выборов и гражданского представительства было ему оскорбительно.

Все усилия улучшить действительность, не разрушив ее, оказывались зряшными. Лбом эту стену не пробить. От этой мысли накатывала беспросветность, усугубляя и без того кромешный мрак души.

* * *

А назавтра жизнь пробилась сквозь черные тучи ярким солнечным лучом, и всё вокруг воссияло.

Евгений Николаевич получил письмо.

«Дорогой папа, тысячу раз прости меня. Знай, пожалуйста, что всё это время я думала о тебе, о маме, о бедном Викеше каждый день, и если не появлялась в вашей жизни, то лишь потому, что была уверена: так для вас лучше.

Но теперь ты остался совсем один, и мысль об этом мне невыносима. Я никогда не смогу вернуться к прежней жизни, я умерла для нее. Но я очень хочу увидеть тебя хотя бы еще один раз.

Приезжай. Пожалуйста, приезжай.

Твоя Ада».

И следовал загородный адрес.

Поезда уже не ходили, время было вечернее, а брать извозчика для столь дальней поездки вышло бы накладно. Евгений Николаевич сразу решил, что все свои наличные деньги, очень небольшие, отдаст дочери. Поэтому ночь он провел дома, радостно расхаживая по пустой квартире, а утром пошел пешком к открытию вокзала.

За окном мелькали славные пригородные станции, природа нежно зеленела и голубела, по почти пустому вагону третьего класса разгуливал веселый раннеапрельский сквозняк.

Сорок пять минут спустя Воронцов вышел в Парголово и огляделся, соображая, в какую сторону идти.

Кроме него с поезда сошла компания мужчин с кожаными сумками — должно быть, для пикника. День был воскресный. Деловитой походкой людей, которым не терпится налить, они направились к недальнему березняку. Чудаки, с улыбкой подумал Эжен. Если хочется выпить, зачем тащиться за город?

Ада писала, что нужно пройти березовую рощу, потом полем до озера и повернуть налево.

Путь был несложный, но под деревьями белели первые ландыши, и Воронцову пришло в голову нарвать букетик. Ада всегда любила эти цветы. Увидит, что у отца в руке ландыши — и сразу, без слов, поймет, что он пришел не с попреками.

Дом на берегу был виден издалека. Над трубой слегка клубился дым.

Очень волнуясь, Эжен убыстрил шаг.

Давешние попутчики расположились у самой воды, на лодочном причале, но еще не успели достать свои бутылки. Один, в котелке, рассматривал что-то в бинокль. Когда Воронцов проходил мимо, все к нему повернулись. Тот, что с биноклем, прищурил светлые, почти бесцветные глаза. Евгений Николаевич вежливо коснулся шляпы.

На крыльцо вышла Ада, она была в голубом платье. Взглянула на Эжена, но повела себя странно. Вдруг попятилась назад, к двери.

Сзади раздался топот ног.

Удивленно оглянувшись, Эжен увидел, что пикникующие бегут к дому. Впереди — тот, что в котелке, в руке у него что-то чернеет. Пистолет?

— В сторону! — крикнул человек с пистолетом. — С дороги!

Конец фразы был проглочен ужасающим грохотом. Волна воздуха сорвала с Евгения Николаевича шляпу. Ничего не понимая, он обернулся к дому и увидел вместо него странный дымный куст, очень большой. Из куста вверх взметнулось круглое черное облако и понеслось выше, выше. Эжен следил за черным шаром глазами, не в силах оторваться.

«Ада, подожди меня», — прошептал Евгений Николаевич, и облако охотно потянуло его за собой, в черноту. Вернуться назад было невозможно. Да и незачем.

Лавры и тернии

Двадцать первого апреля 1881 года в Гатчине проходило финальное обсуждение Манифеста о представительных комиссиях. Министры прибыли одним поездом и невеликое расстояние до дворца прошли пешком. Воронин видел из окна, как мимо памятника несчастному царю Павлу идет маленькая группа сановников, держащих в своих руках управление великой империей. Впереди, шеренгой: министр внутренних дел Лорис-Меликов, военный министр Милютин, министр юстиции Набоков, министр просвещения Николаи, министр финансов Абаза и новоназначенный министр государственных имуществ Игнатьев. Последний отнюдь не являлся либералом, но Вика знал от Лориса, что свою должность Игнатьев получил в обмен на обещание поддержки Манифеста. Позади раззолоченной великолепной шестерки понуро брел обер-прокурор, в черном, дурно сидящем сюртуке, похожий на облезлого ворона. Он единственный явился в партикулярном платье, заранее письменно за это извинившись. Написал государю, что измучен грудной жабой и тесный мундир будет ему тягостен.

Расстановка сил представлялась безнадежной. У Виктора Аполлоновича тоскливо сжалось сердце.

По своей секретарской должности он должен был присутствовать на роковом для России заседании. Тихой мышью сел в углу к маленькому столику, напряженный и собранный, раскрыл блокнот. Его задание было тезисно записывать все выступления на случай, если его величество потом не вспомнит, кто именно из участников высказал какое-нибудь важное соображение.

Атака лорисовской рати происходила по заранее рассчитанному плану, слаженно и дружно.

Сначала выступил сам Михаил Тариэлович. Он был не красноречив, зная, что царь не любит словесных красивостей, а деловито-лаконичен. Ограничился двумя аргументами в пользу реформы. Во-первых, общественное сознание, раз пробудившись, вновь не заснет — это историко-математический факт. Во-вторых, коли уж оно пробудилось, надобно вести его за собой, не позволять ему двигаться собственной волей. Учреждение совещательных комиссий при правительстве введет общественную активность в установленные и легко контролируемые пределы.

Потом поднялся Милютин, продолжил логическую цепочку. Он сосредоточился на том, что удерживать общество под контролем полицейскими методами невозможно, это лишь увеличивает недовольство и радикализирует молодежь, пополняя ряды революционеров. Случившаяся трагедия — прямое следствие репрессивного курса.

Император всё больше нервничал. Ход заседания ему не нравился. Он с тревогой посматривал на Победоносцева, но тот сидел вялый, тускло глядел на поверхность стола. Тогда царь обратился к Игнатьеву, зная, что тот всегда был за жесткое подавление всяческого вольномыслия.

— Граф Николай Павлович, согласны ли вы, что в гибели батюшки повинны в том числе и наши административные строгости?

Министр со вздохом развел руками:

— Получается, что так, ваше величество. Править кнутом мы уже пробовали. Пора прибегнуть к прянику.

Этим предназначенная ему роль, очевидно, исчерпывалась. Лорис, конечно, ждал, что царь обратится к записному реакционеру за поддержкой — и не получит ее.

Министр финансов Абаза заговорил о том, что полицейский кулак — признак не силы государства, а наоборот его слабости и неуверенности в себе. Умный родитель кулаком перед дитятей не размахивает, а берет несмышленыша за руку и ведет в нужном направлении. Таким должен быть отец-самодержец со своим народом.

Министр просвещения прочел небольшую лекцию о том, что ключом к законопослушности является не запугивание, а воспитание и убеждение. Тогда новое поколение вырастает не смутьянами, а гражданами.

Министр юстиции, «константиновец» Набоков, старинный воронинский знакомец, занудил императора своими соображениями о юридическом обосновании грядущих перемен — будто вопрос о них уже мог считаться решенным.

— Теперь попрошу высказаться вас, Константин Петрович, — обратился Александр к обер-прокурору.

Воронин сглотнул. Победоносцеву нужно будет совершить подвиг Геракла, чтобы одолеть многоголовую либеральную гидру.

— Единство кабинета весьма отрадно, — мирно молвил Константин Петрович. — Я тоже согласен, что улучшения в государственном строе необходимы, это безусловно. Лишь бы они основывались на правде, ответственности и любви к отечеству.

Все ждали продолжения — либералы опасливо, император и Воронин с надеждой. Но продолжения не было. Победоносцев поклонился его величеству и сел.

Повисло растерянное молчание.

— Это всё? — обескураженно спросил император. — Быть может, устроим перерыв? Я желал бы с вами поговорить, Константин Петрович. Мы так давно не виделись.

Лорис с беспокойством поглядел на своих, но Победоносцев слабым голосом ответил царю:

— Прошу прощения вашего величества, но мне сегодня не можется. Как только почувствую себя лучше, буду сам просить вас о встрече.

Воронин был потрясен. Он никак не ждал от начальника такого малодушия. Победоносцев должен был биться за отечество хоть на смертном одре! Неужто все потеряно? И так бездарно, даже без борьбы?

— Пожалуйста, выздоравливайте, прошу вас, — встревожился государь. — Я буду дважды в день присылать к вам адъютанта — справляться о самочувствии.

Лорис сочувственно покивал, выдержал небольшую паузу.

— Так что с Манифестом, ваше величество?

— Раз весь кабинет единого мнения, готовьте к опубликованию, — обреченно вздохнул царь. — Такова, видно, воля Божья. Но я желаю, чтобы предварительно поставили свои визы все члены Государственного Совета и Сената. Уж единство так единство.

Хватается за соломинку, подумал Воронин. Теперь никто не посмеет перечить Лорису. Он абсолютный триумфатор.

— Слушаюсь, ваше величество, — поклонился министр внутренних дел. — Полагаю, за неделю подписи будут собраны.

Вот и весь Армагеддон.

…В дверях, улучив момент, Вика шепнул обер-прокурору:

— Я ничего не понимаю. Он ведь сам предложил вам встречу наедине…

— Государь должен пройти испытание одиночеством, — прошелестел Победоносцев. — Пишите мне подробно о его настроении. Дважды в день. Посылайте письма с адъютантом, который будет справляться о моем здоровье. Оно кстати говоря великолепно.

Виктор Аполлонович остался в полном недоумении.

* * *

Всю последующую неделю за царем «присматривали» — иначе не назовешь. Министры являлись в Гатчину поочередно, каждый по своему ведомству: Лорис, Милютин, Абаза, Набоков, Николаи, потом снова Лорис. Граф Игнатьев, видимо, считался у либералов недостаточно надежным и его к государю не делегировали.

Виктор Аполлонович видел, что в Александре нарастает раздражение.

— Обложили, как медведя, теребят со всех сторон, — ворчал его величество, не стесняясь секретаря. — Когда только Константин Петрович поправится?

На шестой день Лорис приехал не просто так, а привез полностью согласованный и утвержденный всеми инстанциями Манифест.

— И меня еще именуют самодержцем, — горько пожаловался Воронину император. — Отдайте переписать на бумаге с моим вензелем. Утром подпишу, и Бог им всем судья.

Вика отправил Победоносцеву «молнию» с заранее условленным текстом: «Желаю скорейшего выздоровления».

И Константин Петрович немедленно выздоровел.

Вечером его экипаж въехал на просторный плац перед дворцом.

— Попросите государя меня принять, — смиренно попросил Константин Петрович дежурного генерала. — Я посижу, подожду сколько нужно у господина Воронина.

— Сейчас придет сюда сам, — тихо сказал он Виктору Аполлоновичу. — Хочу, чтобы вы слышали наш разговор. Вы заслужили.

Дверь кабинета с шумом распахнулась, послышались быстрые, тяжелые шаги.

— Где же он?

В секретарскую вошел радостный император.

— Наконец-то! Вполне ли вы выздоровели?

— Сердце по-прежнему болит. Но причина не медицинская. Оно болит за Россию… Я много молился, и мне было откровение.

Обер-прокурор медленно, торжественно перекрестился.

— Вы будете со мной говорить про Манифест? — догадался царь. — Ах, если бы раньше! Теперь не подписать его уже нельзя. Поздно.

— Манифест нужно подписать, обязательно нужно. — Константин Петрович полез в портфель. — Только не лорисовский, а вот этот. Каждое слово далось мне многими молитвами, прошло прямо через сердце.

Его величество взял лист, мелко исписанный аккуратным почерком, стал читать. Схватился за крючок на вороте.

— «От всяких на нее поползновений»?! — пробормотал он, поднимая глаза. — Но это… Но это нечто совершенно противоположное! Поворот всей государственной политики на сто восемьдесят градусов! После того, как я уже одобрил созыв этих чертовых комиссий? Я не могу отказаться от данного слова!

— Вы можете всё. Вы — самодержец всероссийский и помазанник Божий. Ну, одобрили и одобрили. А после прислушались к голосу сердца — Его Голосу. — Победоносцев показал вверх. — И решили иначе. Разве русский царь перед кем-то кроме Него ответствен за свои поступки? «Я этого хочу» и «Я этого не хочу» — вот высший закон самодержца.

Царь в волнении положил листок на стол. Воронин, скосив глаза, стал читать. Документ назывался длинно: «О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России».

Взгляд заскользил по строчкам, и Виктора Аполлоновича кинуло в жар. «…Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса… Низкое и злодейское убийство Русского Государя… Глас Божий повелевает Нам стать бодро с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений…».

Звучным, железным слогом отвергалась всякая возможность каких-либо перемен в образе правления — и сейчас, и в будущем.

— «Хочу»? — горько повторил Александр. — Сказать вам, чего я действительно хочу? Я хочу жить в кругу семьи, ничего не боясь. Хочу ходить на охоту, заниматься музыкой, ловить рыбу.

— Они тоже хотели ловить рыбу.

— Кто «они»?

— А Христос пришел и сказал им: «Приидите вслед мне, и сотворю вас быти ловцами человеков». И апостолы пошли. Притом у них был выбор — идти за Иисусом или нет. У вас же выбора нет. Человеки уже уловлены. Сто миллионов душ. И по воле Божьей вы отвечаете за них за всех. Сказать вам, что будет после того, как выйдет манифест графа Лорис-Меликова? Это будет гибель. Гибель не только России, но и ваша: это ясно для меня, как день. Вот, у меня тут в пакете целый меморандум с расчетами… — Он достал из портфеля листок бумаги. — Первого мая 1881 года выходит указ о созыве представительных комиссий. Страна узнаёт, что состоятся выборы в некую всероссийскую говорильню. Горожане приходят в ажитацию. Выбирают представителями тех, кто красно и задорно болтает. Среди крестьян, как всегда в подобных случаях, распространяются слухи, что царь-батюшка будет раздавать барскую землю, а баре хотят ему помешать. Июнь-июль. Собирается съезд народных делегатов. Публика жадно наблюдает, ловит каждое слово. Еще бы! Такого на Руси никогда не бывало. Рукоплескать будут только тем, кто ниспровергает основы — ведь это так смело, так ново. И основы расшатаются за несколько недель. Всё пойдет, как сто лет назад во Франции, при созыве Генеральных Штатов. Скоро ниспровергатели удалятся в какой-нибудь «Зал для игры в мяч» и провозгласят свою партию. Либеральные министры и прогрессивный граф Лорис-Меликов окажутся для этой партии слишком умеренными. В столицах начнутся манифестации, беспорядки. В сентябре или октябре возьмут штурмом какую-нибудь Бастилию — хоть ту же Петропавловскую крепость, символ «деспотии». А крестьяне тем временем, не дождавшись земли, начнут брать ее сами: жечь усадьбы и убивать полицию, если та будет мешать.

— Но для пресечения безобразий есть армия.

— Армия? Она будет занята на окраинах. Едва там почуют, что самодержавная власть закачалась, сразу поднимутся Польша и Кавказ, заволнуются ныне спокойные Финляндия, Эстляндия и Лифляндия. Ханы Средней Азии переметнутся к англичанам. Не успеем оглянуться, как на Аму-Дарье встанут британские гарнизоны. А что будет с вами, с государыней? То же, что было во Франции. Только для русской революции гильотина — слишком изысканно, у нас пойдут в ход топор и дубина…

Император слушал, растерянно моргая. На крутом лбу выступила испарина.

— Но… но может быть, истории так и надо? — тихо сказал он. — Принести в жертву нас, чтобы Россия могла… развиваться? Ведь та же Франция, пройдя через ужасы революции, сделалась сильнее?

Виктор Аполлонович привык считать царя человеком невеликих умственных способностей, но в этих словах, пожалуй, звучало величие.

— Сильнее?! — взвизгнул Победоносцев. — Это в чем же? В Содоме? Я уж не говорю о том, что Россия — совсем не Франция. Что французу хорошо, то русскому смерть. Но демократия есть величайшая ложь нашего времени! При демократическом образе правления наверху оказываются ловкие подбиратели голосов со своими сторонниками. Механики, искусно орудующие закулисными пружинами! А так называемые выборы — кукольный театр. Толпа быстро увлекается громкими фразами, не помышляя об их проверке, которая для толпы недоступна! В чем различие между помазанником Божьим и каким-нибудь президентом? Не только в том, что он избран глупой толпой, а вы — Господом, отнюдь! Для вас власть — тяжкое бремя и долг, а для политического пролазы — заветная мечта. Он будет карабкаться наверх, не разбирая средств, ради удовлетворения своего властолюбия и корыстолюбия! А самодержавному государю воровать незачем, ему и так принадлежит вся держава! Так ради чего же разрушать крепкое здание, возводившееся веками? Ради того, чтоб заслужить рукоплескания Европы? Ах-ах, семья демократических стран пополнилась Россией! Браво!

— Но ведь Лорис прав, когда говорит, что у нас в России неладно и что нужно многое менять… — всё так же негромко, будто защищаясь, проговорил император.

— Неладно, оттого что тело нашего государства из-за непродуманных реформ нарушило свои естественные пропорции и перепутало функции своих членов! Надобно учиться у природы! Бог в мудрости Своей дает нам тысячу подсказок. Взять то же человеческое тело. Смотрите, как оно устроено, когда здорóво. Ноги близко к земле и держат на себе тяготу всего остального организма. Туловище занято своей важной работой. Руки трудятся и защищают от опасностей. А голова взирает, внимает, мыслит и управляет. Ногам и рукам нельзя давать воли — иначе ноги заведут черт знает куда, а руки накуролесят. Голова не может быть слишком большой, а то получится уродец. Поэтому следует лелеять чистоту и соразмерность правящего сословия, дворянства. А венчать голову истинно прекрасного человека должен сияющий венец — самодержавная власть. Выше нее только Небо и Бог!

«И жало мудрыя змеи вложил десницею кровавой», в глубоком волнении думал Воронин. С визга обер-прокурор перешел на звучность. Его голос стал грудным, глубоким. Глаза сияли. Невозможно было не заразиться этим воодушевлением.

— Константин Петрович, я вижу, я чувствую вашу правду! — загудел и царь. — Скажите, научите, как мне поступить?

— А очень просто, — перешел на обычный, разговорный тон Победоносцев. — Обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. С Манифестом о незыблемости самодержавия. Это ободрит всех благонамеренных прямых людей, которых, слава Богу, на Руси немало, но которые сейчас пребывают в растерянности, не зная, чего ожидать. Берите перо, ваше величество. Подписывайте. На вензельную бумагу перебелят после, ваш секретарь распорядится. А сейчас пошлите копии Манифеста всем членам правительства — не для обсуждения, а для принятия к сведению.

Государь обернулся, взял из руки Воронина перо, уже с чернилами, и размашисто подписал.

«И всё? Так просто?» — не верил своим глазам Вика.

С точки зрения законов Российской империи всё было совершенно легитимно. Высочайший манифест потому и называется высочайшим, что исходит лично от государя. Лорис со всеми своими министрами, Государственным Советом и Сенатом ничего тут поделать не смогут.

— Скажу вам, как Моисей Иисусу Навину: «Мужайся и крепися, не бойся, не ужасайся, не устрашайся от лица их», — проникновенно обратился к царю обер-прокурор. — Завтра же утром министры будут у вас. Не для того, чтобы протестовать. Манифест уже подписан, царская воля высказана. Они примчатся угрожать своей отставкой, ибо при новом политическом курсе господам либералам в правительстве делать нечего. Не вступайте с ними в объяснения. Просто подпишите их прошения. Найдем других людей, истинно русских. Ваших преданных слуг. Ах, государь! После долгой либеральной зимы наконец наступит весна! — Голос снова сделался звонок, взор мечтательно устремился вдаль. — Россия укрепится, ободрится, успокоится! И вы перестанете тревожиться за будущее ваших детей и внуков. Призрак Террора и революции навсегда растает!

Великий ум, великий, с благоговением думал Виктор Аполлонович. Сначала запугал, потом потомил одиночеством, а в конце бросил спасательный круг, да нарисовал на небе сияющую радугу.

* * *

Больше в Гатчине действительному статскому советнику делать было нечего. Константин Петрович разрешил помощнику ехать домой и сюда больше не возвращаться.

— Теперь вы тут не нужны. С государем буду находиться я. Здесь и переночую, чтобы завтра быть при его величестве, когда нагрянут Лорис и прочие. Затем, в пять часов пополудни, извольте явиться ко мне в Синод. А до того времени отдохните. Его величеству я скажу, что ваша служба здесь окончена.

Уговаривать Воронина не пришлось. Из тоскливого гатчинского заточения он вырвался с радостью.

Ехал в поезде — предвкушал, как проведет ночь в своей постели, с любимой женой. Завтра можно выспаться, неторопливо позавтракать вдвоем и со вкусом обсудить планы на лучезарное будущее.

Но жена встретила его с заплаканным лицом, ошарашила ужасной вестью.

Умер Эжен Воронцов. От разрыва сердца. Почему-то за городом, в Парголове. Тело не сразу опознали, несколько дней оно пролежало в мертвецкой. Корнелия Львовна только что была в лечебнице, у сестры, но та ничего не поняла. Может быть, и к лучшему.

— Она будто вернулась в раннее детство, — всхлипывая, рассказывала Корнелия. — Рисует, вышивает, напевает какие-то позабытые песенки. Бедная, бедная…

У Виктора Аполлоновича на глазах тоже выступили слезы. Ах Эжен, Эжен, как несправедливо обошлась судьба с этим человеком, пускай заблуждавшимся, но имевшим прекрасную душу! И какой большой кусок собственной жизни теперь отрезан…

Вместо того чтоб праздновать победу, сидели вдвоем, горевали.

Но каждому дню свой цвет и своя забота.

Следующий день был светел.

Обер-прокурор встретил помощника превосходными новостями. Вся либеральная клика во главе с Лорисом подала в отставку — и государь не дрогнул. Министру юстиции и министру просвещения приказано пока остаться — именно приказано и именно пока. По поводу новых назначений государь ждет рекомендаций Константина Петровича. Одним словом, произошел окончательный крах российского либерализма.

— Вот чем сильно самодержавное правление, — сиял Победоносцев. — Все главные решения принимаются без споров и раздоров, единой волей. Никакой схизофрении, это не русская болезнь. Паранойя — да, весьма у нас возможна, — пошутил он, — но не расщепление рассудка.

Виктор Аполлонович получил от начальника новое задание, и опять большой важности.

Органы государственной охраны с уходом министра не должны были остаться без контроля. На ключевой пост директора полицейского департамента временно назначен прокурор столичной судебной палаты Плеве — вроде бы толковый, но ему благоволил Лорис, а это подозрительно. На столь ответственной должности нелояльный человек неприемлем. Виктор Аполлонович должен к этому Плеве присмотреться и дать свое заключение: утверждать его директором или поискать другого.

— Я Робеспьер, а вы мой надежный Сен-Жюст, комиссар Конвента, — засмеялся Победоносцев, который сегодня просто сыпал шутками. — Если понадобится, бестрепетно отправляйте врагов народа на гильотину.

В ведомстве, которое Виктор Аполлонович по праву считал вторым домом, его примерно так и встретили — как полномочного комиссара новой, еще не вполне понятной, но грозной власти. Даже во времена, когда Воронин состоял помощником Лориса, чины министерства внутренних дел и полицейского департамента не выказывали такой почтительности.

Директор Плеве произвел хорошее впечатление своей твердостью и чувством достоинства.

— Если страна пойдет курсом, заявленным в Манифесте, моя работа сильно упростится, поэтому заверьте уважаемого Константина Петровича, что я его полный сторонник, — в первую же минуту заявил новый руководитель государственной полиции. — И говорю я это не для того, чтобы понравиться. У вас будет время убедиться, что я служу не лицам, а делу.

Сразу было видно умного человека — нашел те самые слова, которые Воронину не могли не понравиться.

— Долго я вам докучать не буду, — сказал действительный статский советник. — Лишь доведу до конца одно дело.

Ему выделили прежний кабинет, где Виктор Аполлонович расположился с сыном Костей, которому было полезно поучаствовать в живой работе перед будущей службой в Департаменте.

Вызвали старшего филера Водянова — всё это время, целый месяц, он должен был продолжать поиски таинственного Толстяка.

Трофиму Игнатовичу было что рассказать.

Кудесник сыска две недели шерстил столичных извозчиков и нашел-таки ваньку, который двадцать восьмого февраля возил в закладбищенскую слободу главаря террористов. Тот сел в сани на углу Английского проспекта и Офицерской, а по возвращении сошел на Витебской, то есть неподалеку от места посадки. Резонно было предположить, что где-то там он и проживает.

Еще несколько дней Водяной обходил дворников по всей Коломне и установил адрес, а также определил личность.

— На месте он или сбежал? — вскинулся Воронин.

— На месте.

— Почему не взяли?

— Зачем это? — снисходительно поглядел на дилетанта Водянов. — Ну взяли бы мы его, а он, как все они, молчок. Публика сами знаете какая. Кремни. Нет, сначала надо было, чтоб он нас за собой поводил, всю свою паутину обнаружил.

— И что же? Нашли еще кого-нибудь? Тех двоих, что связаны с цареубийцей, мужа и жену Ивановых?

Агент вздохнул.

— С этим вышла оказия. На явку-то Толстяк моих людей вывел. К даче одной, в Парголово. Установили скрытное наблюдение. Присылают мне донесение: как де быть? Иванова присутствует, а ее сообщника вроде нету. Брать или ждать, чтоб Толстяк вывел и на него? Я решил, что спокойней арестовать. Наутро взял команду, поехали. Как положено, заняли позицию, ждем момента. Динамитчицу ведь дома брать опасно. Лучше, когда выйдет куда-нибудь, а то сама подорвется и людей погубит, такое бывало. Тем более там подобраться трудно было. Место голое.

— Ну? — нетерпеливо спросил Воронин. — Вы говорите «вышла оказия»?

— Да, — закручинился филер. — Унюхала она что-то. Не успели взять. Подорвалась. Вчистую, на мелкие куски. Не из чего личность устанавливать. Там еще одна интересная штука поманила было, да… — Он досадливо крякнул. — Когда фигурантка устроила фейерверк, там мимо шел некий человек. Помер он при взрыве, от контузии что ли, или с перепугу, ляд его знает. В кармане у него конверт с адресом, с именем. «Графу Евгению Николаевичу Воронцову».

— Что? — ахнул Вика, вспомнив рассказ жены. — Это был Воронцов?

Водяной кивнул.

— Вот и я было так же обрадовался. Эге, думаю, а не на интересную дачу ли он направлялся? Вот будет штука, если председатель судейского съезда с цареубийцами связан! Интересный поворот!.. — Сокрушенно покачал головой. — Несколько дней рыли, труп держали в морге. Ничего. Черт ведает, что Воронцов в Парголове делал. Похоже, оказался там случайно. Сердце больное, вот и окочурился. Только время зря потратили. Правда, Воронцов знался с Толстяком, но это ничего не дает. Толстяк с половиной города знакомствовал.

— Да? — встряхнулся Воронин. — Кто же он?

— Знаменитый журналист. Двойную жизнь вел, сволочь. Прикидывался, что за нас, а сам двурушничал. Фамилия его Питовранов-Оборотень, слышали наверно. Что с вами, сударь? — испуганно повернулся он к Воронину-младшему.

Костя, во время разговора сидевший тихо и делавший записи, вскочил, загремев стулом. У Вики потемнело в глазах.

— Не может быть!

— Установлено железно. Питовранов и с предателем Клеточниковым, который арестованный, знакомство водил, — назвал филер фамилию полицейского чиновника, уличенного в связях с террористами.

Виктор Аполлонович подпер голову руками. Ах жизнь, жизнь, что же ты творишь? Вчера отняла одного друга, сегодня второго. Первый умер, второй хуже, чем умер — оказался нелюдью. В самом деле оборотень.

Ах, ну конечно! Задним числом стало ясно, почему Мишель два года назад столь внезапно перекрасился, переменил свои взгляды. Связался с террористами, ушел в конспирацию. Естественная деградация оппозиционера…

— Где Питовранов? — хмуро спросил Вика. — Взяли?

— С этим тоже закавыка. — Агент виновато потупился. — На улице брать его не хотели. Больно скандально, фигура-то известная. По шапке бы от начальства не получить. Решили на квартире. Зашли туда с отмычечкой, когда Толстяка дома не было. Поискали, нет ли где динамита, после Парголова-то. Сели в засаде. Вчера это было…

— Да рассказывайте скорей! — нервно потребовал Воронин.

— Подъезжает он на извозчике, подходит к двери, уже ключ достал. Потом вдруг повернулся, окликнул извозчика. Вскочил, кричит: «Гони! Гони!». И умчал. Догадался каким-то манером. Пока мы выбегали, след простыл…

— Извозчика ищете? — спросил действительный статский советник, уже зная водяновский modus operandi.

— Что его искать? Когда коляска подъехала, я номер посмотрел — бляха 989. Беда в том, что он, собака, на биржу только поздно ночью вернулся. Говорит, седок сошел у Николаевского вокзала. Я опросил кассиров, пришлось по квартирам ездить, ночью с постели поднимать. Один вспомнил. Толстяк взял билет до Москвы на вечерний поезд.

— Телеграмму в московское Охранное дали?

— Само собой. Московские утром на вокзале поезд встретили. Вагон, место известны. Никого. Сошел где-то дорогой. Ищи теперь свищи. Говорю же — виноват я, ваше превосходительство. Кругом оконфузился.

Агент повесил голову.

— Собирайте арестную команду, — медленно произнес Воронин, щурясь на свет лампы. — Я, кажется, знаю, где найти главаря «Народной воли». Мы выезжаем ближайшим поездом.

— Куда, ваше превосходительство?

— В Бологое.

Ни о чем больше не спрашивая, Водянов поклонился и вышел.

— Ты думаешь, что Михаил Гаврилович у Адриана Дмитриевича? — спросил сын. Он знал, что в Бологом временно поселился Ларцев.

— Почти наверняка. Мишелю… — Вика поморщился. Называть преступника по-приятельски было противоестественно. — Адриан не станет задавать лишних вопросов и, конечно, поможет с бегством. Он это умеет. Он всё умеет.

— Но зачем тебе ехать самому? Ведь это… тяжело и неприятно — арестовывать старого друга? Водянов отлично управится сам.

На душе у Виктора Аполлоновича было тяжело, в голове мутно, но настал момент преподать сыну очень важный урок. На всю жизнь.

— Есть две причины. Первая — нужно защитить друга от опасности. Я имею в виду Адриана Дмитриевича. Сколько я его знаю, он не отдаст Питовранова без борьбы. И погибнет, потому что агент Водянов не потерпит сопротивления. Вторая причина — я хочу посмотреть предателю в глаза и сказать ему, что он предатель.

Костя тихо спросил:

— Разве нельзя то же отнести и к тебе, папа? Я уже не ребенок. Я многое знаю. И много об этом думал. Ты был с графом Шуваловым — и оставил его. Ты был с графом Толстым — и предал его, перейдя к Лорис-Меликову. А потом предал и Лорис-Меликова, перейдя к обер-прокурору Победоносцеву.

Он побледнел, но не отвел взгляда. Вика был горд сыном. Задать этот вопрос и не заменить слово «предать» на какое-нибудь менее оскорбительное — это требовало мужества.

— Я никогда не служил тому или иному начальнику. Только государству. Так, как я понимаю его пользу. А я ее, поверь мне, понимаю. Если я видел, что мой начальник и польза государства расходятся, я всегда выбирал пользу государства. Предатель — тот, кто ищет личной выгоды. Ты знаешь, это не мой случай.

— Но Михаил Гаврилович тоже не ищет личной выгоды. И считает, что действует на пользу — пускай не государства, но страны. Разве он не человек идеи? — продолжал допытываться Костя.

— Несомненно. Но наши идеи непримиримы. Между ними развернулась война, главные сражения которой еще впереди. Предателем же я назвал Питовранова, потому что он предал нашу дружбу. Смотрел мне в глаза, притворялся единомышленником — и врал. Втыкал нож в спину.

Юноша помолчал. Воронин ждал, ничего больше не говорил. Дальнейшую умственную работу мальчик должен произвести сам.

— Ты возьмешь меня с собой? Мне будет тяжело на это смотреть, но я хочу видеть, как ты арестуешь Михаила Гаври… как ты арестуешь Питовранова, — наконец сказал Константин.

Виктор испытал огромное облегчение, но качнул головой:

— Нет. Для подобного испытания ты еще не готов. Всему свое время.

Дорога в Китеж

В московском поезде, несущемся через звездную ночь, Мишель смотрел в черное окно, вспоминал события последних дней, пытался совладать с внутренней дрожью. Огонек сигары отражался в стекле, и казалось, что это еще одна звезда.

Как быстро, как стремительно, как непредсказуемо вдруг понеслась судьба! Обжигает то жаром, то ледяным холодом. Куда везет, не опрокинет ли в обочину — бог весть. Всё прежнее, казавшееся несомненным, единственно важным, осталось далеко позади. Мир перевернулся с ног на голову. Великое — борьба, вера — сжалось; мелкое — чувства, личное счастье — разрослось и заполнило всё вокруг.

Михаил Гаврилович привык быть с собой честным. Он любит Машу больше революции, больше счастливого будущего России и всего человечества. Если пришли бы и сказали: «Вот здесь счастье человечества, а здесь — счастье Марии Федоровны. Выбирай», — он бы даже не задумался.

Что из этого следовало? Очевидная вещь. В России им оставаться нельзя. Даже не потому, что Маша — чужая жена, а потому что в России жить личным счастьем невозможно. Кому-то другому — может быть. Но не Михаилу Питовранову, члену подпольной партии. Революционеры могут любить друг друга, только если готовы вместе погибнуть — как Ада с Глаголевым. Вероятность того, что Маша погибнет или хотя бы будет подвергаться опасности, для Мишеля была немыслима.

Никаких сомнений. Уехать. Притом не в какую-нибудь Швейцарию, где полно русских эмигрантов, а на противоположный край земли. В Австралию, в Новую Зеландию.

В молодости у Мишеля был приятель, некто Бахметьев, который продал свое имение и уплыл в Тихий океан, чтобы построить там, на каком-нибудь блаженном острове земной рай. Уплыл и не вернулся. Может быть, сгинул по дороге, а может быть, живет в раю и ни о чем не жалеет.

Приняв решение, Питовранов сразу начал действовать. Еще и обстоятельства подтолкнули.

Мария Федоровна не захотела таиться от мужа. Пошла к нему и всё объявила. Но тихий исследователь бабочек внезапно оказался ядовитым насекомым. Он устроил скандал, стал кричать о своих супружеских правах, а когда увидел, что Маша берет с собой заграничный паспорт, оставшийся после прошлогодней поездки на воды, пригрозил пойти в полицию и написать заявление, чтобы документ аннулировали. По законам Российской империи у мужа есть такое право.

В тот же день Мишель купил Маше билет на лондонский пароход, пообещав, что отправится тем же маршрутом три дня спустя — только закончит дела и сделает необходимые приготовления.

При расставании любимая плакала, но слезы были приятны. Начиналась новая жизнь, и разлука сулилась быть недолгой.

Питовранов же был готов ко всякому. Уехать, не объяснившись с Глаголевым, он не мог — вышло бы трусливо и подло, но как отнесется стальной человек к дезертирству в роковой момент борьбы, не угадаешь. В лучшем случае обольет презрением. В худшем… Год назад одного связника, который должен был доставить на явку важное донесение, а вместо этого убежал с невестой, потом нашли и казнили. Потому что из-за слюнявого Ромео сорвалась акция и погибли люди. Теперь же сам Мишель оказывался слюняв, да в какой момент…

Вряд ли, конечно, Алексей убьет старого знакомца, но все же в Парголово журналист ехал с тяжелым чувством.

Однако повезло. Глаголев еще не вернулся из Одессы, на даче была одна Ада. Она не осудила, а заплакала. Сказала: «Как же я вам завидую! Всё бы отдала…». На прощанье Мишель еще раз попросил ее написать отцу, и Ариадна вдруг согласилась. Письмо Михаил Гаврилович забрал с собой. Не опустил в почтовый ящик, а специально проехал мимо воронцовского дома и просунул под дверь. Прощаться с другом не стал. Совестно было рассказывать Эжену про свое счастье. Может быть, хоть возвращение дочери утешит беднягу.

Другое дело было нетягостное, но хлопотное: следовало позаботиться о деньгах.

Все последние годы Питовранов половину своих немаленьких заработков отдавал на дело революции, четверть тратил на себя, а еще четверть откладывал в «Машин фонд» — чтобы Марья Федоровна ни в чем не нуждалась, случись что-то с ее мужем или с Мишелем. Теперь на эти средства можно было построить заморскую жизнь — скромную, но достаточную.

Он отвез сумку, набитую кредитками, в филиал британского банка «Barclay, Bevan, Bening and Tritton», попросил выписать ордер на Машино имя.

Теперь всё было готово к отъезду. Пароход отплывал завтра, еще оставалось время упаковать багаж: любимые кухонные принадлежности и самые ценные книги из домашней библиотеки, а то где возьмешь в Новой Зеландии сочинения Пушкина, Гоголя и Писарева?

Перед тем как войти в дом, Михаил Гаврилович по механической привычке проверил, цел ли волосок на двери.

Порван. Внутри чужие!

Питовранов окликнул еще не уехавшего извозчика, велел ему гнать во весь опор. Руку держал в кармане — там был револьвер. Оглянувшись, заметил, как в окне колыхнулась занавеска, мелькнула усатая рожа.

«Куда? Куда? Куда?» — лихорадочно стучало в мозгу.

На пароход нельзя, это ясно. Сохранились остатки организации, товарищи могут переправить из города по подпольной эстафете, но теперь обращаться к ним за помощью невозможно. То «прощайте, ухожу», а то «спасите»? Так не бывает.

Здесь и вспомнился Адриан, засевший в дыре между Питером и Москвой. Вот кто мастер убегать и от бабушки, и от дедушки. Научит.

С Николаевского вокзала Питовранов отправил банковский ордер на адрес лондонской гостиницы. Как оно ни обернись, по крайней мере Маша не будет нуждаться.

И вот теперь Михаил Гаврилович курил в вагоне, смотрел на черное стекло, в котором поблескивали звезды.

* * *

Антонина докладывала, что Маруся с каждым днем разговаривает лучше и лучше. Занятия с доктором помогают. «Только на букве рэ малость курлыкает, будто сизарь, — писала жена своим квадратным недамским почерком. — И говорит, только если есть что сказать. Не по-детскому оно как-то, не по-людскому. Растет у нас с тобой, Адриаша, не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. Я ей на ночь сказки Пушкина читаю. Давеча молчала-молчала, слушала, потом вдруг спрашивает: «Зачем царевне Лебеди дурак Гвидон?» Я прямо не нашлась, что ответить. И то, зачем вы, мужики, нашей сестре? Одна от вас туга».

Пользуясь тем, что семья в городе, Ларцев почти не бывал в Бологом, где съемный дом. Все дни проводил на озере, которое недавно вскрылось. Ночевал там же, в сторожке. Спал часа по три. Требовалось найти ответ на очень важный вопрос: сколько дней весной продлится остановка трассы на байкальской дистанции, когда по льду уже не поездишь, а паром пускать еще рано?

Придумал одну штуку. В железнодорожной мастерской оковал баркас железным листом, приварил острый нос. Если построить на Байкале настоящий ледокол и проложить проход, когда настил истоньшается и временный путь убран, можно сэкономить три, а то и четыре дня. Каждый из них по приблизительному расчету даст около двадцати тысяч рублей.

Сегодня Адриан с раннего утра был уже на пристани, где заканчивали готовить паромную переправу. Шел сильный дождь, земля раскисла, но Ларцев обращал внимание на погоду, только если она мешала работать. Даже не заметил, что сапоги промокли, а за ворот стекают холодные струйки. На длинном понтоне стоял паровоз с грузовым вагоном. Кран сыпал в него щебенку ковшами по два центнера. Адриан замерял и записывал, на сколько опускается понтон.

Вдруг обратил внимание, что небо прояснилось, сверху больше не льет. Поглядел на восток, не собирается ли выглянуть солнце, подсушить грязь — и увидел, как из телеги вылезает кто-то массивный. Пригляделся — удивился. Мишель Питовранов?

Михаил Гаврилович разглядел Ларцева раньше. Долговязый, с обвисшими мокрыми волосами, тот стоял на краю причала с длинной рейкой в руках и зачем-то тыкал ею в воду.

— Ну и грязища у вас, — пожаловался Мишель, пожимая другу руку (Ларцев предварительно вытер свою о штанину). — Дорогие немецкие штиблеты за девять девяносто, совсем новые, к чертям. А переобуться не во что.

— Ты зачем? Что случилось? — спросил Адриан, так и не усвоивший, что в цивилизованном обществе всякий разговор начинается с реплики о климатических условиях.

И Питовранов сразу перешел к делу.

— Великий мастер побегов, посоветуй мне, как выбраться за границу. Вероятно, я объявлен в розыск по всей империи. Причины после тогдашнего разговора тебе, я думаю, понятны, а подробности значения не имеют.

Адриан подробностями интересоваться и не стал. С минуту поразмышляв, сказал:

— Оформлю тебя кондуктором. На кочегара ты непохож. Документы от железной дороги я сделаю, печать есть. Тебе только и нужно, что научиться заваривать чай и говорить со словоерсами. Пересечешь границу — сойдешь с поезда и исчезнешь.

— И всё-с? — поразился Мишель. — Я приготовился к многочасовому обсуждению, а он придумал за одну минуту.

— Если бы надо было через тайгу, как я тогда, было бы сложно, ты ведь ничего не умеешь, — объяснил Ларцев. — А с железными дорогами легко. Нужно только карточку на удостоверение. В Бологом есть фотографическая студия. Но хозяин еврей, а нынче суббота. Переночуешь у меня, завтра всё сделаем и уедешь.

— И быстрее, шибче воли, поезд мчится в чистом поле? — засмеялся Питовранов. С Адрианом всё было легко и просто. Феноменальный субъект. — Люблю тебя, тайги творенье, люблю твой строгий, стройный вид. И полюблю еще больше, если дашь чего-нибудь пожрать. В поезде было не до еды, а сейчас в брюхе бурчит. Еще и поспать бы.

— Там, — показал Ларцев на маленькую избушку. — Шкафчик над столом. И топчан есть.

Отвернулся и снова стал совать в воду свою рейку. Разговор был окончен.

— Невоспитанный ты человек, — сказал ему в спину Мишель. — Я жениться собираюсь, хочу ему сердце раскрыть, поделиться заветным, а он ко мне дерьер поворачивает…

— Угу, — буркнул приятель. — Сто пятьдесят пять… Нет, сто пятьдесят шесть.

Насвистывая, Питовранов отправился к сторожке. Штиблеты оставил на крылечке сохнуть.

Оглядел непрезентабельную конуру, наморщил нос. В шкафчике обнаружил дешевую чайную колбасу, черствый хлеб, несколько яиц и бутылки с содовой водой — дурацкое изобретение, одна щекотка в горле. Правда, имелась американская керосиновая плитка, а под столом валялась пыльная сковородка.

Что ж, за неимением гербовой… Сковородку отчистил, хорошенько накалил. Выковырял из чайной жиринки, растопил, порезал хлеб маленькими кусочками, подрумянил, накрошил колбасы, обжарил, залил яйцами. Получилось не так плохо. Потом крепко и сладко уснул, хотя ложе было жестким. Видел во сне Машу. Она смеялась.

Днем, за обедом, поговорили более обстоятельно. Оказалось, что Ларцев питается не только колбасой. Рабочие принесли кулеш с мясом. Прислали и водки — для гостя. Сам-то Ларцев спиртного не пил.

Говорил почти исключительно Мишель. Не про политику и не про полицию, а про Марью Федоровну. Адриан с интересом послушал. Лаконично резюмировал:

— Это хорошо.

Михаила Гавриловича тянуло на философское.

— Знаешь, я в последнее время вот о чем думаю. На свете есть люди трех видов: хорошие, плохие и серединка на половинку. Разница понятно какая, да? Плохой человек заботится только о своей шкуре, хороший, если надо, себя не пожалеет. Так или нет?

Адриан пожал плечами. В философии он был не силен.

— Так-так, уж поверь мне. Плохих людей оставим, что на них время тратить. Средних тем более — с ними скучно. Возьмем хороших. Они тоже делятся — на слабых и сильных. Первых тоже к черту, они мало на что способны. Берем хороших и при этом сильных, эти — соль земли. Как говорится в романе, который ты, конечно, не читал: «Мало их, но ими расцветает жизнь всех; без них она заглохла бы, прокисла бы; мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы». Идем дальше. Сила, в свою очередь, тоже бывает двух видов — сила любви и сила идеи. И загвоздка в том, что обладать сразу обеими силами невозможно. Или одна — или другая. Либо ты больше всего на свете любишь кого-то, либо что-то. Вот знаю я одну пару… — Мишель погрустнел. — Он ни перед чем не остановится ради идеи, она — ради любви. Это очень красиво, но очень страшно. Или взять меня. Я думал, что я человек идеи, но переметнулся в лагерь любви. Это, брат, такая ломка, что…

Он не договорил, опрокинул стопку, уже третью.

— Ладно, стоп. Я не про себя хотел, а про тебя. Ты загадочная личность, Адриан. Я тебя сто лет знаю — и не понимаю. Ты самый сильный из всех, кого я в жизни видел, а между тем ты не отказываешься ни от любви, ни от идеи. Вот скажи… Прости, что спрашиваю, но мне это важно знать. Если жизнь заставит тебя выбирать: откажись от своей мечты, этого твоего Транссиба, или откажись от тех, кого любишь? Что ты выберешь? Думал ты об этом?

Ларцев слегка поморщился. Он не имел привычки к русским задушевным разговорам.

— Не думал и не собираюсь. Решу по ситуации.

— И решишь правильно, я знаю, — с завистью вздохнул Мишель. — Притом без рефлексий. У тебя, как у животного, инстинкт правильных решений.

Он выпил еще. Захотелось как-то расшевелить неподатливого собеседника. Разозлить.

— Слушай, но ты ведь полоумный с этой твоей писаной торбой — железными дорогами. В России нет и никогда не было нормального государства, достойных человеческих отношений, справедливости, правды, свободы, а ты решил начать со шпал и рельсов?

— Начинать можно с чего угодно, — сказал на это Ларцев. — Что умеешь, понимаешь и любишь, с того и начинай. Страна она как поле. Его можно с любой стороны засеивать, какая разница. Вот ты что любишь и умеешь?

— Статьи писать. Газету выпускать.

— Так сделай хорошую газету, в которой не будет ни одного брехливого и глупого слова. Чтоб каждого номера ждали, как праздника. Все захотят читать только твою газету, и другим газетам придется стать такими же — иначе они останутся без читателей. Журналисты перестанут врать и трусить, в стране установится правда. И с нее начнется новая жизнь. Устраивай мир по себе — и он устроится.

Недовольный своей разговорчивостью, Адриан поднялся.

— Ладно. Пойду работать. Тебе есть чем заняться?

— А как же. Допью водку и посплю еще, — бодро ответил Питовранов.

* * *

За час до конца рабочего дня, когда солнце уже спустилось к верхушкам леса и озеро накрылось тенью, Ларцева ждал второй сюрприз. С той же стороны, откуда утром появился Мишель, то есть от станции, к пристани шел Вика Воронин. Он был деловит, шагал быстро.

— С тобой-то что стряслось? — спросил Адриан, подавая вместо ладони локоть — руки были испачканы мазутом. — Сначала Мишель, теперь ты.

— Питовранов здесь? — изумился новый гость. — А ему ты зачем? У меня-то к тебе неотложное дело.

Ларцев вспомнил, что Воронин тесно связан с полицией, и отвечать на затруднительный вопрос не стал. Мишель что-нибудь сам придумает, он сообразительный.

— Какое дело?

— Завтра в полдень на Совете министров будет обсуждаться твой проект. Ты обязательно должен присутствовать. Едем прямо сейчас, успеем на семичасовой.

— Дал бы телеграмму. Зачем приезжать? — удивленно спросил Ларцев.

— Я должен предварительно объяснить тебе кое-какие тонкости, чтоб ты не исполнил танец слона в посудной лавке. Лориса-то больше нет, поддержки сверху у тебя не будет. Вообще вся политическая ситуация переменилась.

— Как нет Лориса?! — ахнул Адриан.

— Отправлен в отставку. По дороге расскажу, едем. Опоздаем на поезд — считай, «Транссибу» конец. Если ты свой проект не защитишь — никто не защитит.

У Ларцева на лбу прорезалась складка. Он оказался в непривычной ситуации — не знал, что делать. Не поехать было нельзя — рухнет главное дело жизни. Поехать же значило бросить Питовранова в беде, без помощи. Должно быть, что-то в этом роде Мишель имел в виду, когда, захмелев, разглагольствовал про невозможный выбор.

Колебание, впрочем, длилось секунды две.

— На семичасовой мы успеем. У меня всегда наготове дрожки. Пойдем в сторожку. Мне нужно оставить инструкции десятнику и перемолвиться парой слов с Мишелем. Идем-идем. Хоть поздороваешься с ним. Вы давно не виделись?

— Давненько.

Высадившись на станции с арестной командой, действительный статский советник заглянул в отделение железнодорожной жандармерии. Попросил у начальника карту местности, составили с Водяновым план действий.

Выдвинулись на опушку леска.

Увидев, что Ларцев на причале один, Вика забеспокоился: что если он ошибся и Питовранова здесь нет?

Но старший филер, вооруженный мощным биноклем, промурлыкал:

— Здесь он, голуба. В избушке на курьих ножках. На крыльце городские штиблеты слоновьего размера. Идем, берем?

— Ларцев его не отдаст.

Водяной замигал своими прозрачными глазами.

— Да что он сделает, один, безоружный?

— Уж что-нибудь да сделает. К тому же у него всегда при себе оружие.

— Обижаете, ваше превосходительство! Нас шесть человек.

— А у Ларцева в револьвере шесть патронов. И стрелять мимо цели он не умеет. Помолчите-ка.

Виктор Аполлонович задумался.

— Вот что. Я уведу Ларцева прочь. Выждите четверть часа и берите преступника. Встретимся на станции.

Он уже знал, какой наживкой выманит Адриана. Ради своего «Транссиба» полетит стрелой.

Питовранов уютно похрапывал на топчане. «А говорят, что с нечистой совестью плохо спится», — зло подумалось Виктору Аполлоновичу.

Он огляделся. Задержался взглядом на «винчестере», висевшем на стене.

— Хожу в лес поохотиться, — объяснил Адриан. — Тут на болоте куропатки. Эй, бездельник, хватит дрыхнуть!

Питовранов разлепил глаза, посмотрел на Воронина.

— Приснится же кошмар. Здорово, превосходительство.

— Я за Адрианом, — объяснил Вика. — Увожу его в Питер по срочному делу. Можешь ехать с нами, но, чур, наш разговор не подслушивать, он секретный.

Знал, что Питовранов в столицу не поедет.

— Ты вообще зачем здесь, Мишель? А, я догадался! Разнюхал где-то про завтрашнее заседание по «Транссибу» и решил взять у главной персоны «entretien exclusive» — так это, кажется, у вас, репортеров, называется?

— Нет, он по другому делу. По личному, — сказал Ларцев. — Захочет — после тебе расскажет. — И обратился к Мишелю: — Мне надо спасать магистраль. Вернусь послезавтра и всё сделаю. День отсрочки для твоего дела ведь нестрашно?

— Для моего дела ничего не страшно, — беспечно ответил Питовранов. — Счастливые часов не наблюдают.

— Тогда мы поехали. — Адриан пожал Мишелю руку, а Воронину сказал: — Я только на пристань, к десятнику, и всё.

Вышел.

Воронин тоже протянул руку.

— Ну, надеюсь, скоро увидимся и потолкуем.

Рука повисла в воздухе.

— Что ж, и не поцелуешь? — тихо спросил Питовранов, глядя в упор. — Иуда поцеловал. Ты ведь меня, Вика, арестовывать пришел? Тоже сделал выбор между личным и общественным?

Что ж, так выходило еще лучше.

Виктор Аполлонович убрал руку, но взгляда не отвел.

— Иуда — тот, кто прикидывался товарищем, а сам… — процедил он сквозь зубы и не договорил.

— Ну, тебе дальше жить, не мне, — пожал плечами Мишель. — Ты явился сюда самолично, чтоб увести Адриана? Это правильно. Я ничего ему не скажу. Уводи, я отсюда никуда не денусь. Хотя у тебя, поди, в кустах людишки попрятаны.

— Уйду, но сначала отдай оружие.

Действительный статский советник показал на оттопыренный карман Питовранова.

— Зачем? Чтобы питаться дрянью, которой кормят в твоих тюрьмах? Лучше уж я исполню смысл своей фамилии, буду питать вранов.

— Зачем тебе эта драма: стрелять в служивых людей или стреляться самому? — поморщился Воронин. — Ты никогда не любил театральности. И какая от этого будет польза для твоей поганой революции? То ли дело на суде эффектную речь произнести. Про народ, про тиранию. А долго кормиться тюремной едой тебе не придется. Ты — вождь цареубийц и отправишься на виселицу.

— Специалисту виднее, — не стал спорить Питовранов. — Речь на суде, говоришь? Ладно, я подумаю.

Он достал из кармана «кольт», с опаской на него посмотрел.

— По правде сказать, я никогда из этого агрегата не стрелял.

— Эй! Я готов! Вика, что ты застрял? — донесся снаружи голос Ларцева. — На поезд опоздаем!

— Скоро увидимся, — сказал Воронин.

Вдвоем с Ларцевым они шли мимо кустов, где затаились агенты. Воронин объяснял, что отставка Лориса означает не только смену правительства, но смену всей государственной жизни. Единственной инстанцией, принимающей большие решения, отныне будет государь император. Министры станут лишь исполнителями. Для ларцевского проекта это даже лучше, не придется продираться через толщу бюрократических препон. Теперь вообще откроется дорога всему дельному, разумному и полезному для России.

Он собирался перейти к тому, что при новом положении дел лично у него, Воронина, тоже откроются дополнительные возможности, но Адриан вдруг остановился и сунул руку под фалду куртки.

— Ты что?

— Щелчок, — тихо сказал Ларцев и весь подобрался.

— Какой щелчок?

— В кустах кто-то взвел курок. Это она подослала, Вава. Крикну «Сейчас!», падай наземь и не шевелись.

Вика мысленно выругался.

— Вава здесь ни при чем, — быстро проговорил он, пока Адриан не открыл пальбу по Водяному и его болванам. — Это мои люди, сотрудники Департамента полиции. Они здесь, чтобы арестовать Мишеля. Он участник цареубийства. Я должен был тебя оттуда увести. Очень надеюсь, что ты простишь мне обман. И поймешь, что я не могу поступить иначе.

— Ты делаешь то, что должен делать, — спокойно ответил Ларцев. — Что же тут непонятного?

И повернул обратно.

— Куда ты?!

— Делать то, что должен. — Адриан полуобернулся. — Ко мне обратился друг за помощью. Я обещал.

— Вы никуда оттуда не денетесь! Сзади вода! Здесь команда опытных агентов! Прибудут еще и жандармы со станции! У тебя нет шансов!

— Что это меняет? — вроде как даже удивился Ларцев.

И больше уже не оборачивался.

— Ваше превосходительство, стрелять по нему? — спросил из кустов Водяной.

Воронин вскинул руку:

— Нет! — Крикнул вслед Адриану: — Не будь идиотом! Погубишь не только себя! Погубишь дело всей жизни!

— Да, это жаль, — донеслось в ответ.

«У него там винтовка, — пронеслось в голове у Виктора Аполлоновича. — Стрелок он отменный. А через полчаса стемнеет. Жандармы подойти не успеют. В темноте они уйдут на лодке. И потом Питовранова не найти, до террористов не добраться…»

Его рука резко опустилась, и в тот же миг из зарослей вылетели дымные струи, ударил нестройный залп.

Вика зажмурился. Когда он открыл глаза, Адриан лежал ничком, широко раскинув руки и вцепившись пальцами в молодую траву.

Скоро из бревенчатой избушки послышался звук еще одного выстрела, приглушенный стенами и расстоянием.

* * *

— У вас на глазах слезы, друг мой. — Константин Петрович скорбно вздохнул. — Не стыдитесь их. Сжигая Содом с Гоморрой, Господь тоже плакал. Мы ступили на суровый путь. Тяжкие жертвы и потери неизбежны. Самое страшное, что линия разлома проходит через сердца, иногда превращая во врагов родных, друзей, близких. Как легко и даже простительно проявить слабость, спутав ее с милосердием! Но это все равно, что хирургу во время операции пожалеть больного и опустить скальпель. Такая жалость хуже преступления. Надобно учиться непреклонности. И самыми лучшими учителями являются наши злейшие враги. Почитайте «Катехизис революционера». Какая сила, какая цельность! Их пророк пишет: «Суровый для себя, революционер должен быть суровым и для других. Все нежные чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самое чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть, и погубить своими руками всё, что мешает ея достижению». Замените здесь «революцию» на «государство», «революционера» на «державника», «разрушение» на «созидание» — и вот вам готовый катехизис служения отчизне. Потому что Сатана — это тоже бог, только бог разрушения!

Обер-прокурор положил Виктору Аполлоновичу руку на плечо, но смотрел выше, в пустоту. Глаза были затуманены, голос срывался.

— Что видите вы при слове «Россия»? Бескрайние поля? Густые леса? Широкие реки? Нечто огромное, раскинувшееся от океана до океана? Разумеется, но это Россия видимая, доступная глазу. Хотите я расскажу вам про мою Россию? Моя Россия сокровенна и незрима. Она невелика, совсем невелика, ее можно окинуть одним взглядом. Ах, как невыразимо она прекрасна — как незримый град Китеж! Иногда мне кажется, что я один умею его видеть! Белокаменные стены парят над ясными водами, золотые луковки церквей мерцают искрами, узорчатые крыши теремов радуют взор. И плывет над водами тихий благовест, и доносится вдохновенное, стройное пение! Знаете, что это? Это прекрасная душа России! И наш путь — туда, к ней! К сокровенному граду Китежу! Идти дружно, идти твердо! Единым воинством, единым собором, единой молитвой: «Не нам, не нам, но имени Твоему!». Тем возвысимся и тем спасемся!

— Аминь, — одними губами, беззвучно прошептал Воронин.

Сноски

1

Никто не спорит (фр.).

2

Попутного ветра (англ.).

3

Изыди, сатана! Изыди! (лат., англ.)

4

Но это… беспрецедентно! (фр.)

5

Часть силы, что стремится к Злу, взамен же совершает Благо (нем.).

6

Строго между нами (фр.).

7

Подобное подобным (лат.).

8

Серый кардинал (фр.).

9

Прозондируйте почву (фр.).

Content

Борис Акунин
Дорога в Китеж

Пролог Per anus ad astra

Гвардейский развод

Три мушкетера

«Константиновцы»

Интересный экземпляр

Рокировка

Заспинник и подрукавник

О счастье и ненависти

Подвески королевы

Часть первая Двадцать лет спустя

«Либеробесы» и «мракобесы»

Каннибал

Тригеминус

Mousquetaires de merde

Аппетитная наживка

Интересный мужчина и интересная женщина

Михаил Гаврилович нервничает

Настоящая Русь

Не хуже, чем в Вайоминге

Истинная алхимия

Часть вторая Six ans après

Голос оттуда

Невообразимое

Не шарлатан

Острейший ум России

Светлейшие умы России

Жизнь оборотня

Ученик Сунь-Цзы

Мечта всей жизни

Необычные предложения

Часть третья Девять месяцев спустя

Исторический день

Армагеддон

По следу

Про счастье

Бологое — Петербург

Августейшая диэтология

Черное облако

Лавры и тернии

Дорога в Китеж

Сноски