Николай Никулин

От братьев Люмьер до голливудских блокбастеров. Главное в истории кинематографа

© Никулин Н., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается древнегреческому математику и мыслителю Архимеду, применившему систему зеркал для того, чтобы направить солнечный луч на паруса римского флота, и тем самым впервые в истории воплотившему в жизнь «великое искусство света и тени» – ныне называемое кинематографом.

Пусть эта книга будет наполнена рождениями и жизнями, но никак не смертью. Как сказал Марк Твен, есть только два самых важных дня в твоей жизни: день, когда ты появился на свет, и день, когда ты понял, зачем! Вот тогда-то человек встречается с самим собой и обретает бессмертие.

Начало кино

«Мистер Уотсон, идите сюда»

Казалось бы, сколько нехитрых фраз было брошено в копилку афоризмов в силу их исторической весомости: либо сказаны они были в важный момент, либо просто-напросто сделали этот момент более узнаваемым, значимым. Скажем, простодушное гагаринское «Поехали!» словно поддало жару беспрецедентному броску в космос, но само по себе восклицание явно не просится в список остроумных выражений. Это не дерзкая, исполненная холода и равнодушия «Hasta la vista, baby» – вот уж она имеет особый вес, и не только потому, что ее произнес «железный Арни».

«Мистер Уотсон, идите сюда. Я хочу видеть вас» – весьма важная для истории фраза при всей ее незамысловатости. Только подумайте, в какой момент она была произнесена! Именно тогда, когда Александр Белл обратился на расстоянии к своему помощнику Томасу Уотсону при помощи первого телефонного устройства. Оно работает! «Эврика!» «И все-таки она вертится!»

Это была эпоха научных открытий. Прогрессивный и рациональный девятнадцатый век подходил к концу, не так были страшны небесные молнии, как электрический ток Николы Теслы, Бога провозгласили мертвым, Фридрих Ницше плакал и искал помощи у психоаналитиков, Карл Маркс курил несправедливо дорогие сигары, оправдывая свою экономическую зависимость чисто эстетическими причинами: «Ну, великолепно же пахнет!» – а между тем Европа шаг за шагом приближалась к пропасти.

ИЗОБРЕТЕНИЕ СИНЕМАТОГРАФА ЕСТЕСТВЕННО И НЕБЕЗОБРАЗНО. В СУЩНОСТИ, КИНО СТАЛО СИНТЕЗОМ ВСЕХ ИСКУССТВ, НО ПЕРВОЕ ВРЕМЯ ЕГО ЕДВА ЛИ ТАКОВЫМ ПРИЗНАВАЛИ. ОДНАКО МОЩЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ГЕНИЯ НАЛИЦО.

Дома, «в которых делают сами знаете что» – честное слово, они так и назывались, – были переполнены сластолюбивыми буржуа. Их привлекали шелковые занавески, обилие зеркал, пестрые ковры и девушки на любой вкус. Что это, как не визуальное наслаждение? Женщины из меблированных комнат зачаровывают, пьянят. Причем без крепких напитков, разумеется, дело не обходится. Декаданс – он потому так и назван, что чествует распад, восхваляет его.

Один из тех, кто символизирует это творческое течение во Франции, Поль Верлен, известный своей непристойной поэтической связью с Артюром Рембо, говорит в фильме Агнешки Холланд «Полное затмение» (1995):

«Только не думай, что мне нравится напиваться… То есть мне нравится напиваться. Но не нравится быть пьяным».

Вернулись римские времена, требовавшие зрелищ. Но цицероновское морализаторство: «О времена, о нравы!» сменилось призывом Горация: «Живи мгновением» – «Carpe diem». Цирк, дансинг, кабаре… и что еще? Конечно, синематограф. Его нужно было выдумать, чтобы продлить праздник жизни, чтобы Бог воскрес и вместе с тем люди вновь поверили в чудеса. Чтобы, наконец, неврозы лечились не только на кушетке психоаналитика, но и в зале для просмотра кино.

«МИСТЕР УОТСОН, ИДИТЕ СЮДА. Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ВАС» – ВЕСЬМА ВАЖНАЯ ДЛЯ ИСТОРИИ ФРАЗА ПРИ ВСЕЙ ЕЕ НЕЗАМЫСЛОВА-ТОСТИ. ТОЛЬКО ПОДУМАЙТЕ, В КАКОЙ МОМЕНТ ОНА БЫЛА ПРОИЗНЕСЕНА!

Потому что прогресс имеет две стороны: это одновременно и демонстрация человеческих возможностей, и обнажение его слабостей. Изобретение синематографа естественно и небезобразно. В сущности, кино стало синтезом всех искусств, но первое время его едва ли таковым признавали. Однако мощь человеческого гения налицо. Ибо в конкуренции, неуемном желании удивить зрителя все сильнее и сильнее проглядывает лицо киноискусства.

Герой Хью Джекмана в фильме Кристофера Нолана «Престиж» (2006), одержимый идеей усовершенствовать свой фокус, сделать его безукоризненным и неповторимым, на возражение: «Вам не знакомо выражение «выше головы не прыгнешь»?» отвечает: «Это заблуждение. Человек может все».

И человек смог: пусть поначалу для праздношатающихся зевак, ради циркового эффекта, пусть из соображений наживы. Но смог изобрести инструмент для создания экранного волшебства.

Как это работает? Вспомните ленту Вуди Аллена «Пурпурная роза Каира» (1985), когда героиня Миа Фэрроу непрестанно ходит в кинотеатр, предпочитая однотонной реальности разноцветную жизнь в кино. Пусть действие происходит в 1930-е годы, но принцип нагляден. Казалось бы, перед лицом натянута тряпка, на нее направлен свет кинопроектора, появляются черно-белые картинки. А дальше – магия. Черно-белое изображение не сводится к двум цветам – это цветовой всплеск, выраженный в множестве оттенков серого. Двумерное изображение не сковано плоским пространством экрана, оно воздействует на чувствительный глаз зрителя. И конечно, его воображение. Может быть, в этих словах слишком много сладкозвучного пафоса, но, к сожалению, не придумано еще формулы, по которой работает магия. Впрочем, есть надежда, что выпускники Хогвартса исправят эту нелепую ситуацию в будущем.

Когда говорят: «Как в кино», ведь имеют в виду какую-то вымышленную, идеальную модель. Мужчина из кино – разве не плод мечтаний? И вот саркастичный Вуди Аллен, издевательски обыгрывая стереотипы, делает так, что к героине Миа Фэрроу с экрана спускается ее принц, мечта всех женщин, героическая личность трагической судьбы – словом, вот она, пресловутая магия.

В кино легко войти и не так уж легко выйти (особенно когда билет стоит крайне дорого). Если уж совсем все плохо, то можно и вздремнуть. Тоже, между прочим, символический акт. Проснуться в кино – мечта любого киномана, даже если предварительно нужно заснуть.

Глупо заявлять, что, сидя в кинотеатре, можно открыть истину. Ее – истину – вообще очень трудно найти (спросите у Сократа). Но в кинотеатре действительно создается особенная атмосфера откровения. Ее можно сравнить – опять не обойдемся без ассоциаций с мистическим – с групповым спиритическим сеансом. Является или не является гость из потустороннего мира, оставляет ли он следы или отвечает в манере Оскара Уайльда, не совсем важно. Вернее, не важно, происходит ли это в реальности. Важно, что происходит, говоря словами Сальвадора Дали, на самом деле. А за реальностью оставим функцию обмана.

КОГДА ВЫКЛЮЧАЕТСЯ СВЕТ, УЖЕ НЕВАЖНО, ЧТО ТАМ СНАРУЖИ. ЗДЕСЬ ВОЗНИКАЕТ СВОЙ МИР И СВОЙ ЗАКОН.

Когда выключается свет, совершенно безразлично, что там снаружи. Здесь возникает свой мир и свой закон. Примечательно, что заложенная в основу мироздания справедливость проявляется в том, например, как в кинотеатре бесчувственный человек, уставившийся в телефон, брезгливо игнорирует показываемую на экране мелодраму, в то время как его женщина завороженно следит за сюжетом, в котором жена изменяет мужу из-за его отталкивающей бесчувственности.

Случается увидеть разное. Но не всегда хочется признаваться в том, что не угадал с фильмом. Все-таки заплатил, высидел, ждал конца (а вдруг что-то поменяется?). И вот, словно оправдываясь, ты придумываешь глубинные умозаключения в стиле: «Кино – это зеркало. Если фильм скучный, значит, скучный ты. Режиссер сделал сознательно нудное кино, чтобы не отвлекать тебя от своих мыслей». Так рождается кинокритика с ее утешительными формулами: «Шедевр, если не досмотреть до конца», «ужасно, но для фильма ужасов это комплимент», «провал, но провал гениальный», «поймет лишь избранный», «его несовершенство превыше совершенств других режиссеров», «обнажена ницшеанская бездна», «какой прекрасно упорядоченный хаос», «увы, вышло хорошо».

В кинотеатре пишутся судьбы, как в фильме Питера Богдановича «Последний киносеанс» (1971), причем не все сводится лишь к романтическим приключениям – например, у Квентина Тарантино в «Бесславных ублюдках» (2009) там прощается со своей жизнью диктатор Адольф Гитлер.

«Некоторые люди просто не понимают слов!» – запальчиво кричат те, кто распускают кулаки.

«Зачем снимать кино, мысль которого можно выразить двумя словами?» – задаются вопросом жрецы праздной эрудиции.

Ответ очевиден.

Потому что кулаки – это не выход.

А искусство кино загорается в темном зале яркой надписью «Выход». Свет, исходящий от экрана, подобен свету от первобытного костра – источника всех искусств. И если когда-то, в седой древности, искали свет, чтобы избыть страх и при этом внимать красноречивым историям о героических подвигах, то теперь к источнику стекаются ради того, чтобы пережить трагические любовные неудачи, авантюрные похождения, веселые приключения и даже испытать страх – конечно, терапевтического свойства.

Но вернемся к началу начал – к тому моменту, когда двадцатый век вступал в свою силу, демонстрировал мускулы, свои достижения, чаровал и изумлял и дарил то, о чем блистательно написал поэт Иосиф Мандельштам в стихотворении «Кинематограф»:

Кинематограф. Три скамейки.

Сентиментальная горячка.

Аристократка и богачка

В сетях соперницы-злодейки.

Не удержать любви полета:

Она ни в чем не виновата!

Самоотверженно, как брата,

Любила лейтенанта флота.

А он скитается в пустыне –

Седого графа сын побочный.

Так начинается лубочный

Роман красавицы-графини.

И в исступленьи, как гитана,

Она заламывает руки.

Разлука. Бешеные звуки

Затравленного фортепьяно.

В груди доверчивой и слабой

Еще достаточно отваги

Похитить важные бумаги

Для неприятельского штаба.

И по каштановой аллее

Чудовищный мотор несется,

Стрекочет лента, сердце бьется

Тревожнее и веселее.

В дорожном платье, с саквояжем,

В автомобиле и в вагоне,

Она боится лишь погони,

Сухим измучена миражем.

Какая горькая нелепость:

Цель не оправдывает средства!

Ему – отцовское наследство,

А ей – пожизненная крепость!

Братья Люмьер и изобретение кинематографа

За статус родины кино боролись две страны. По существу, и сейчас этот спор не закончен. И Америка и Франция могут одинаково претендовать на лидерство в данном вопросе, назначая высокую зарплату благодарным национальным историкам. Любой гид на острове Итака расскажет доверчивому туристу о месте рождения древнегреческого сказителя Гомера, снисходительно напомнив о других шести городах его предположительной родины. Это не шарлатанство, а элементарная конкуренция – и рождение кино (мощного инструмента эмоционального воздействия) не могло избежать мук соревновательности. «Томас Эдисон изобрел кинескоп с движущимися фотографиями», – говорят гордые американские специалисты. «Но он не сделал главного – не создал новый вид искусства», – отвечают международные критики. Французские эксперты скромно молчат, предпочитая имя Эдисона вовсе не называть. Ну разве что между строк – и то ради академических приличий. В приличном обществе à propos Франция всегда считалась родоначальником хорошего вкуса. Поэтому и новый вид искусства мог зародиться только там. На французской земле. На которой появились на свет и изобретатели кино – Огюст Люмьер, родившийся 19 октября 1862 года, и Луи Люмьер, родившийся 5 октября 1864 года.

То, что братья берутся за все вместе, такой же романтический миф, как и многие мифы о братском плодотворном созидании. Нет такой семьи, в которой братья не ссорились бы, не делали бы друг другу гадости. Любить брата проще всего на расстоянии, когда он не будит тебя по ночам из-за бессонницы. Но Люмьерам повезло: они родились в обеспеченной семье, поэтому были лишены кошмаров однокомнатной квартиры. Отец являлся владельцем фабрики фотопластинок, а это означало, во‐первых, что он богатый и, во‐вторых, что он связан с искусством. Фотография сменила живопись и вообще угрожала ее уничтожить (впрочем, живопись вовремя нашла импрессионистские и экспрессионистские пути отступления). И братья не могли не влюбиться в это искусство. По-разному, разумеется, так как объединять их вкусы в один – кощунственный стереотип. Луи сразу нашел в себе творческий талант и питался впечатлениями от фотографий, а Огюст, скорее, пошел в папу, научившись мыслить прагматично. Бездельник и делец. Мечтатель и обыватель. Как их ни называй, но они блестяще дополняли друг друга.

Создать аппарат с движущимися картинками поручил им отец. Не то чтобы это было домашнее задание или проверка на прочность, скорее это напоминало всем знакомую ситуацию: мол, дети, хватит уже играть в игрушки, пора бы уже и свои смастерить. А надо сказать, что игрушки у них были не детские – благо в семье щегольство дорогими подарками отнюдь не порицалось. И одним из таких подарков стал кинетоскоп Эдисона, способный оживлять фотографии. Здорово? А вот теперь попробуйте сделать что-нибудь подобное своими руками! И они сделали – потому что хотели, потому что видели в этом смысл (сизифов труд в США отменили вместе с рабством), потому что на этом можно было хорошенько заработать.

НОВЫЙ ВИД ИСКУССТВА МОГ ЗАРОДИТЬСЯ ТОЛЬКО НА ФРАНЦУЗСКОЙ ЗЕМЛЕ. НА КОТОРОЙ ПОЯВИЛИСЬ НА СВЕТ И ИЗОБРЕТАТЕЛИ КИНО – ОГЮСТ ЛЮМЬЕР И ЛУИ ЛЮМЬЕР.

Нельзя сбрасывать со счетов коммерческий фактор (а отказаться заработать на своем открытии может либо безумный мудрец, либо мудрый безумец). Но если бы все свелось к деньгам, то, безусловно, пальма первенства осталась за американцами, а французские учебники стыдливо обходили бы этот момент. Но в том-то и дело, что Люмьеры сделали нечто большее, чем изобретение. Они смогли воплотить жизнь на экране.

Считается, что хорошая режиссура способна преобразить любой сценарий. Плохой режиссер испортит историю «Анны Карениной», хороший режиссер снимет боевик по мотивам инструкции к холодильнику. Братья Люмьер не просто научились снимать улицы, животных и людей. Они придумали, как это интересно преподнести. Когда Эдисон в своих лентах стремился показать движение – например, работу кузнеца, – то он не думал изображать реальные обстоятельства: довольно и черного фона. Для Люмьеров движение не существовало само по себе, его природу невозможно понять без определенного эффекта. И они его создавали: в своем «Кузнеце» (сюжет, «любезно позаимствованный» у Эдисона) они показали кузницу, в которую напустили много эффектного дыма. Не случайно искусство называют «великой ложью» – умело пустить дым в кузницу так же важно, как пыль в глаза, будучи ловким манипулятором.

Но если говорить о манипуляции и сильном эмоциональном воздействии, то, пожалуй, нет в истории кино ленты сильнее и выразительнее, чем «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» (1895). Это был, конечно, не «Парк Юрского периода» или «Титаник», едва ли найдешь в этом растянувшемся на минуту «Прибытии» буйство спецэффектов, однако зрительское впечатление от просмотра не сравнимо ни с чем. Когда и где еще зрители срывались с мест, в панике убегая от экрана? Может быть, это легенда. И, между нами говоря, это легенда. Но не бывает дыма без огня: возможно, убежать очень уж хотелось. А дым, кстати, в кадре появился совершенно намеренно – здесь вновь сказался режиссерский гений Люмьеров. Подумаешь, поезд? Что же в нем страшного, покуда он гневно не источает пар?

С этого фильма началась эпоха кино. Не только потому, что Люмьеры показали свою картину, но и потому, что сделали это при зрителях. А без зрителей даже соловей не ведает о своем искусном пении. Что произошло на экране такого, что могло поразить современников? И почему сегодня ленивый зритель даже не прищурился бы при просмотре «Прибытия поезда»?

Только представьте: перед вами статичная картинка. Вы расслабленно сидите на стуле, беззаботно зеваете время от времени, обмениваетесь слухами с деловыми партнерами, шутите по поводу того, что показ, по обыкновению, затягивается. Вам вроде как обещали интересный фокус, но клоун еще не в гриме. И внезапно картинка начинает видоизменяться. А предметы на ней – двигаться. Может, вы и слышали об этом от знакомых, но не видели собственными глазами. Тем более что это не примитивное движение слева направо, а из глубины кадра прямо на зрителя. Ну, или не совсем прямо, но все равно на зрителя. Да и не только же в поезде дело: на вокзале Вильфранш-сюр-Мер собрались самые разные люди. «Самые разные» в данном случае не просто избитый речевой оборот, а режиссерское решение. Движение людей отнюдь не запрограммировано, они реагируют на поезд по-разному. Это вам не скачущий на лошади наездник, который только и делает что… скачет. Такого «кино» (обычных движущихся картинок) прежде было много. Впрочем, до парижского судьбоносного показа на экране вообще отсутствовала категория – назовем ее философской, прибавив кинематографической значимости, – категория «непредсказуемости»! И с тех самых пор появилась.

Произошел исторический показ 28 декабря 1895 года в парижском Гран-кафе на Бульваре Капуцинов. То, что «Прибытие поезда» стало первым фильмом, – тоже из области легенд. Красивых, изящных, интеллектуальных. Людям свойственно находить точку отсчета, некое единое первоначало, от которого можно было бы лихо выстраивать свою теорию. Но в случае с показом можно говорить сразу о нескольких «началах» – ими стали пять короткометражек, среди которых был представлен и знаменитый «Политый поливальщик» (1895). Да и создателей, как несложно подсчитать, было тоже несколько: все-таки братья делили успех вместе.

ЕСЛИ ГОВОРИТЬ О МАНИПУЛЯЦИИ И СИЛЬНОМ ЭМОЦИОНАЛЬНОМ ВОЗДЕЙСТВИИ, ТО, ПОЖАЛУЙ, НЕТ В ИСТОРИИ КИНО ЛЕНТЫ СИЛЬНЕЕ И ВЫРАЗИТЕЛЬНЕЕ, ЧЕМ «ПРИБЫТИЕ ПОЕЗДА НА ВОКЗАЛ ЛА-СЬОТА» (1895).

Впрочем, поначалу эта затея выглядела весьма авантюрно. Владельцу кафе казалось, что ничего из дерзкого предприятия не получится. Вернее, так: ничего на нем не заработаешь. Поэтому он снисходительно подобрал для показа подвал кафе, в котором ранее играли на бильярде. Все равно он пустовал после того, как были запрещены азартные игры. Почему бы в таком случае не рискнуть, подвал-то был хороший, да и назывался гордо: «Индийский салон». Заплатить за многообещающий просмотр нужно было всего один франк. И недоверчивый хозяин был приятно удивлен: в результате он заработал 33 франка. Но одним вечером дело уже не могло ограничиться – успех был колоссальным. Кафе моментально стало, если угодно, местом силы. Выстраивались очереди, подобные тем, что выстраиваются при выставке ценного артефакта. Любопытство всегда соседствует с модой. А кино быстро завоевало всеобщий интерес. И не могло не вырваться из подвала наружу.

Было отснято еще более тысячи фильмов. Они демонстрировались во всех европейских столицах. Обученные операторы снимали документальные репортажи, в которых присутствовала «жизнь как она есть». Это сейчас принято говорить о «художественной правде» в кино, тогда же существовала одна правда – без украшений и излишней фантазии. Зачем что-то изобретать? Достаточно было изобрести сам кинематограф! А люди уже сделают свое дело. Ведь, оказывается, они тоже способны на эмоции, переживания и страсти. Не то чтобы этого не знали ранее – и было бы смешно предположить иное, – но, видимо, нужно было взглянуть на себя со стороны, чтобы театральная игра показалась неестественной и вычурной. «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!» – эта сентенция Городничего в «Ревизоре» Гоголя со сцены воспринималась метафорически: над собой – значит над человеческой природой. Но когда на экране видишь реальные лица людей, «над собой» уже значит буквально «над собой». Даже в некотором роде персонально. Были и те, кто специально приходил посмотреть на себя красивого. И вместе с тем смешного.

ПУБЛИКА ОЧЕНЬ НЕПОСТОЯННА. ПУБЛИКА АЛЧЕТ ВСЕГО НОВОГО. А МОДА СМЕНЯЕТСЯ НАСТОЛЬКО СТРЕМИТЕЛЬНО, ЧТО ЕДВА ЛИ ЗА НЕЙ ПОСПЕЕШЬ.

Представьте, как разыгралось самолюбие российского императора Николая Второго, когда на его коронацию был отправлен оператор братьев Люмьер – Камилл Серф. Конечно, это произошло не без царского разрешения и, сверх того, с его соизволения, но сама идея снять кино – в общем, передовую игрушку тех времен – не могла не прельстить Его Августейшее Величество. О приезде оператора писали газеты: еще бы, какой дерзкий ход – запечатлеть на пленку одно из важнейших событий в жизни страны. Трудно сказать, что из этого вышло. Имеющую столь важное историческое значение пленку так же невозможно адекватно оценить, как сексуальность Палеолитической Венеры: они ценны уже тем, что существуют и своим существованием свидетельствуют о славном прошлом. В фильме можно увидеть шествие императорского кортежа во всем его впечатляющем количестве, а также самого Николая Второго собственной персоной. Чинного, статного, бородатого.

Природа человека едина, будь ты император или парикмахер, так что интерес к новому искусству вспыхнул как в крупных фамильных домах, так и на народных ярмарках. Лев Толстой, поначалу не впечатленный кинематографом – все-таки первые публичные показы, по правде говоря, мало чем отличались от других народных забав, как, например, тараканьи бега или уличные танцы пьяного медведя, – впоследствии изменил свое мнение и считал, что великое значение нового искусства в том, что отныне правду можно донести до каждого человека. «Синематограф должен запечатлевать жизнь в самых разнообразных ее проявлениях, причем так, как она есть, – не следует гоняться за выдуманными сюжетами». При этом язык синематографа понятен был и людям так называемой «голубой крови». От фильмов братьев Люмьер без ума были шведский король, румынский король, император Австрийской империи Франц-Иосиф – словом, стоило лишь однажды прикоснуться к этому недавно открытому вирусу, как вылечиться уже было невозможно.

Пусть кинематограф тогда и не могли назвать искусством, но искусство, несомненно, его сопровождало. Музыка в исполнении талантливых таперов звучала во время просмотра фильма – и уж ее, музыку, ни у кого не повернулся бы язык причислить к «низкому жанру» (ни воспитание, ни стереотипы бы не позволили). Среди российских пианистов, кстати, был замечен даже Сергей Рахманинов. Впрочем, причины музыкального сопровождения Великого немого весьма прозаичны: нужно было просто заглушить треск проектора.

Кинематографисты быстро углядели в новом изобретении возможность заработать хорошие деньги, да и просто поразвлекаться в свое удовольствие. Но запомнились все-таки именно Люмьеры – еще и по той простой причине, что их аппарат работал исправнее других. Что немаловажно. А какие сюжеты ими подбирались! Что также немаловажно. Вообще говоря, немаловажно было абсолютно все. Каждая деталь могла решить исход в конкурентной борьбе за зрителя. И это при том, что братья не особенно-то верили в будущее кинематографа. Нет, они, конечно, его ценили и с большим почтением относились к своему детищу (как-никак семейные традиции с крепкими воспитательными принципами не могли не привить Люмьерам теплое отцовское отношение ко всему, что они создавали). Однако не были уверены, что в дальнейшем модное развлечение не надоест. Публика очень непостоянна. Публика алчет всего нового. А мода сменяется настолько стремительно, что едва ли за ней поспеешь. Видимо, они и не тщились угнаться за капризами времени, и снимали то, что хотели снимать, в том числе и свою семью.

ЭТО СЕЙЧАС ПРИНЯТО ГОВОРИТЬ О «ХУДОЖЕСТ-ВЕННОЙ ПРАВДЕ» В КИНО, ТОГДА ЖЕ СУЩЕСТВОВАЛА ОДНА ПРАВДА – БЕЗ УКРАШЕНИЙ И ИЗЛИШНЕЙ ФАНТАЗИИ. ЗАЧЕМ ЧТО-ТО ИЗОБРЕТАТЬ? ДОСТАТОЧНО БЫЛО ИЗОБРЕСТИ САМ КИНЕМАТОГРАФ!

Показателен в данном случае их фильм «Выход рабочих с фабрики Люмьер» (1895), в котором они не без хвастовства продемонстрировали, сколько же служащих трудятся на их предприятии! В кадре около ста человек и одна собака. Нет в их выходе той знакомой всем нам спешки, которая естественно присуща людям, желающим поскорее убежать с нелюбимой работы. По всему видно, что фабрика Люмьер нежно заботится о своих служащих, делая из них, между прочим, кинозвезд. Какие женщины в элегантных шляпках, какие атлетичные мужчины на велосипедах! И конечно же, собака – символ вечной дружбы и неизменной преданности.

Картины братьев Люмьер не требовали глубокого анализа, поэтому словоохотливое витийтво кинокритики можно было свести к несложной формуле: «Вы видите… и ничего больше». А пропущенное место можно было заполнить фразами: «Игру в карты», «Завтрак младенца», «Прибытие поезда» и т. д. И действительно – ничего больше. Конечно, не все их работы были исключительно документальными, но они подражали этому стилю. Понятно, что для съемок «Игры в карты» необходимо подготовить сцену, достать карты, изобразить азарт, напряжение, эмоции. А такая постановка требует жесткой режиссуры. Никакого творчества. Оно – творчество – нужно на стадии замысла. Съемка же – это производство без перерывов на философские прения.

РАЗНЫЕ ВИДЫ ТВОРЧЕСТВА ГОВОРЯТ НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ, И ЕСЛИ ДОН КИХОТ ВДРУГ НАЧАЛ ТАНЦЕВАТЬ В ОДНОИМЕННОМ БАЛЕТЕ, ТО ЕДВА ЛИ ОТ ЭТОГО ПОСТРАДАЛ РОМАН СЕРВАНТЕСА.

Особняком в творчестве Люмьеров стоит фильм «Политый поливальщик». Он использовался в качестве украшения «номера» (цирковой термин, перешедший в кино), во время которого демонстрировалось, как правило, 10–12 фильмов. Во-первых, этот ролик впервые вырывался за пределы формулы – «и ничего больше». Здесь был сюжет, действие, развитие. А во‐вторых, он был смешной. Для аристократической публики того времени, не читавшей Умберто Эко и Аристотеля, не считалось зазорным вдоволь похохотать. Смех отличает человека от животного. Даже боги Древней Греции смеялись на своем Олимпе, если верить свидетельским показаниям Гомера (отсюда термин – «гомерический смех»). И поэтому юмористический скетч идеально дополнял основную программу.

Сюжет был выстроен по классическому образцу. Есть усатый поливальщик, занимающийся своим делом в саду. Есть мальчишка, который беззаботно прогуливается рядом. Привычный ход вещей нарушается, когда из шланга поливальщика перестает идти вода. Загадка поначалу не имеет решений. Заглянув в отверстие брандспойта, садовник тотчас же получает струю воды прямо в лицо. Разгадка уже рядом: маленький шутник намеренно наступил на шланг, чтобы разыграть наивного ротозея. Кульминацией становится погоня. А затем и заслуженное наказание. Куда тут без морали?

Считается, что Люмьеры заимствовали этот сюжет из комикса. Гравюра Германа Фогеля «Поливальщик», на которой изображена схожая коллизия, также была опубликована прежде, чем вышел фильм. Однако какое это имеет значение? Разные виды творчества говорят на разных языках, и если Дон Кихот вдруг начал танцевать в одноименном балете, то едва ли от этого пострадал роман Сервантеса.

Несмотря на то что число фильмов росло с каждым годом, в какой-то момент их популярность начала резко падать. В кинокритической среде распространено мнение, что если на ту или иную картину не идут зрители, стало быть, просто она плоха. Но, конечно, это не так. И поход в кино связан прежде всего не с качеством продукта (как его вообще можно оценить, заранее не посмотрев?), а с психологией ожидания. Выбор был велик: у фирмы братьев Люмьер были самые разные игровые фильмы – от вымышленных историй про Фауста до исторических сюжетов о Наполеоне – в общем числе около полутора тысяч короткометражек. Но человеческие прихоти не возьмется толковать даже бывалый психолог. Не шли люди, и все тут. И последним гвоздем, уготованным случаем быть забитым в крышку гроба умирающего кинематографа, стал знаменитый пожар 1897 года, вспыхнувший на Благотворительном базаре. Логичнее всего было обвинить киномеханика, неосторожно воспользовавшегося зажженной спичкой. Но отчего-то обвинили в гибели более чем ста человек именно кино. И, может быть, катастрофа не была бы столь фатальной, если бы среди сгоревших не оказались знатные и уважаемые люди (среди них – графиня д’Алансон).

ЛЮМЬЕРЫ СДЕЛАЛИ ГЛАВНОЕ: ЗАПУСТИЛИ МЕХАНИЗМ. ТО, ЧТО ПРОИСХОДИЛО НА ЭКРАНЕ, БЫЛО НЕОБЫЧНО, ВОЛШЕБНО, ЖИВО.

Игрушка, приносившая эстетическое удовольствие, на поверку таила в себе опасность. И нужно было еще сильно потрудиться, чтобы первоначальную репутацию восстановить. Но это уже стало делом других энтузиастов от кинематографа. Люмьеры же сделали главное: запустили механизм. То, что происходило на экране, было необычно, волшебно, живо. Но еще не могло называться настоящим искусством. А поскольку создатели не верили в его потенциал, то развивать производство предстояло совсем другим людям – поначалу, конечно, дилетантам. Но разве не дилетант построил Ноев ковчег, сохранивший человечеству надежду?

Кино и трюки

«К моему глубокому сожалению, самые простые трюки производят наибольший эффект»

Когда речь заходит о кино – в самом досужем его контексте, – чаще всего всплывает ассоциация с приятным времяпрепровождением. Так было раньше, так происходит и сейчас – и появление попкорна, прямо скажем, никак не повлияло на историю киноискусства, разве что прибавило пикантной гастрономической нотки. Люди по-разному стремятся к счастью: для кого-то это ежедневные домашние медитации, а для кого-то поход за впечатлениями на визуально привлекательную картину.

Тут, конечно, можно было бы утонуть в философском экстазе и прочитать нудную философскую лекцию о том, что такое, в сущности, счастье. Но мы откажем себе в столь приятном удовольствии выступить с пространным монологом и лучше дадим слово профессору Сретенскому, персонажу одного из самых интересных советских фильмов «Монолог» (1972) Ильи Авербаха. Главный герой – человек, выбравший путь науки и далекий от житейских вопросов (нет, конечно, рубашку он погладить может, но вот найти язык что с бывшей женой, что с дочкой, что с внучкой представляется затруднительным). В конце ленты он сетует на то, что, в общем, никогда никем не был любим, хотя это скорее лирика, нежели негодование. Чего же он хотел, раз выбрал судьбу ученого? В науке он разрабатывал способы контроля эмоционального состояния, то есть по факту – управление счастьем. А в жизни… Ну и бог с ней, с жизнью, раз счастье можно предуготовить. За этим и ходят в кино: там царствуют и любовь, и дружба, и жвачка. Не нужны никакие антидепрессанты.

В ленте Мартина Скорсезе «Таксист» (1976) Трэвис Бикл в исполнении Роберта Де Ниро, помимо того, что от нечего делать петляет на своем авто по злачным улицам Нью-Йорка, очень любит ходить на ночные показы порнофильмов. Даже обаятельную Сибилл Шепард ему удается затащить на один из таких сеансов – впрочем, неудачно. Не так себе представляла свидание воспитанная, прилежная, еще и политически сознательная дама. И не то чтобы Трэвис выбрал неверный план – едва ли он стал бы слушаться наших назидательных советов или предварительно штудировать книгу по пикапу, – просто он в самом деле получает удовольствие от просмотра подобного кино. О вкусах не спорят, как гласит народная мудрость, вымученная в вековых спорах между простыми потребителями изящного и утонченными эстетами.

«К моему глубокому сожалению, самые простые трюки производят наибольший эффект», – говорил один из родоначальников кинематографа, французский режиссер Жорж Мельес. Постойте-постойте, как родоначальников, а как же братья Люмьер? – срежет наблюдательный критик. Справедливо: наполовину беременной быть невозможно, родиться можно лишь однажды, а перерождения – это что-то из буддизма. Физики, по обыкновению, строги, а вот лирики допускают разные виды «рождений». И если кинематограф появился на свет, покачиваясь на руках братьев Люмьер, то как игровой, художественный вид искусства – такой, каким мы привыкли его видеть, – он все-таки возник благодаря деятельности элегантного усатого парижанина.

Да, действительно, невозможно себе представить кинематограф без «фирменных номеров»: уберите погони из «Терминатора», перестрелки из «Крепкого орешка», поединки из «Матрицы», а еще взрывы, инфернальные туманы, устрашающие молнии, космические корабли, говорящих животных и прочее, и прочее, что останется? Ну, можно, конечно, безболезненно вырезать сцены погони из советской комедии «Берегись автомобиля» (1966) и наслаждаться смешными разговорами человечков на экране, но будем откровенны: зритель мечтает о фантастике и исступленно желает треснуть Луне прямо в глаз. Понимайте как хотите, хоть метафорически, хоть буквально, ибо Мельесу удалось создать и такую иллюзию, хотя, вообще-то, он снимал безобидный фильм «Путешествие на Луну» (1902) по мотивам романов Жюля Верна и Герберта Уэллса.

ЕСЛИ ДЛЯ АТЕИСТА ВСЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ СМЕРТЬЮ, ТО ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА РЕЛИГИОЗНОГО КОНЕЦ ВСЕГДА СЧАСТЛИВЫЙ. ВОТ И МЕЛЬЕС В ФИЛЬМЕ «ХРАНИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ» ГОВОРИТ: «СЧАСТЛИВЫЕ ФИНАЛЫ БЫВАЮТ ТОЛЬКО В КИНО».

Он любил шокировать публику. В театре «Робер-Уден» Мельес показывал фокусы. Но, когда он узнал о том, что для фокусов появилась новая площадка и, главное, новые технологии, он тотчас же бросился строить на своей даче стеклянный павильон. Зачем жалеть деньги, если можно создать что-то получше фокуса со шляпой и кроликом? При помощи простой монтажной склейки в его лентах исчезает безропотная дама, у человека появляется четыре головы, а сам Мельес вместе со своими из ниоткуда взявшимися двойниками исполняет концертную партию.

Собственно говоря, творчество французского режиссера – это иллюстративный материал для понимания сущности кино. Ведь именно он первым решил «раскрасить» свой фильм – как раз «Путешествие на Луну». Цвет – это тоже фокус. Как фокус – звук, широкоформатное изображение, изобретение 3D-технологий. Никакой причуды производителей здесь нет, любая технология стремится к совершенству, и кинематограф отнюдь не исключение.

В этом и секрет забвения популярности Жоржа Мельеса. Много ли людей сейчас о нем помнят? Фанаты авторского кино чтут своих кумиров: они верны Жан-Люку Годару, Бернардо Бертолуччи, Квентину Тарантино, Дэвиду Линчу, невзирая на время. А у массового кинематографа, каким он и возник, кумиров нет – есть только технологии, сменяющие друг друга. Еще десять лет назад все падали на колени перед гением Стивена Спилберга, но сейчас молодежь едва ли знает его имя (надеюсь, сказано это без пожилого брюзжания).

И как только после Первой мировой войны случился экономический кризис, как только карманы выдающегося иллюзиониста оказались пусты, тогда-то прекратилось производство, а многие ленты вообще были безвозвратно утеряны.

«К МОЕМУ ГЛУБОКОМУ СОЖАЛЕНИЮ, САМЫЕ ПРОСТЫЕ ТРЮКИ ПРОИЗВОДЯТ НАИБОЛЬШИЙ ЭФФЕКТ», – ГОВОРИЛ ОДИН ИЗ РОДОНАЧАЛЬНИКОВ КИНЕМАТОГРАФА, ФРАНЦУЗСКИЙ РЕЖИССЕР ЖОРЖ МЕЛЬЕС.

Во многом символично, что фильм «Хранитель времени» (2011), являющийся наполовину выдумкой Мартина Скорсезе, наполовину документальной правдой о жизни Жоржа Мельеса, был сделан в формате 3D – герою это однозначно понравилось бы. Ведь кино создает иллюзию реальности: разумом ты понимаешь, что находишься в мягком кресле, но чувствами отправляешься в захватывающее приключение.

Так, вера позволяет предощутить Рай – его реальное существование. Религия прямо говорит: жизнь человека не сводится к тому, что окружает тебя здесь и сейчас. Поэтому если для атеиста все заканчивается смертью, то для человека религиозного конец всегда счастливый. Вот и Мельес в фильме «Хранитель времени» говорит: «Счастливые финалы бывают только в кино». Да-да, как тут не углядеть связь?

По существу, история иллюзий начинается с того самого момента, когда древнеегипетские жрецы – или, если хотите, заклинатели – появлялись перед людьми под раскаты грома и превращали палку в змею. Это было эффектно. И в актерском смысле тоже – согласитесь, неуклюжее поведение на публике не вызывает никакого доверия. Так что фокус работает лишь в руках харизматичного умельца.

«Первое правило магии – всегда будь самым умным парнем в комнате», – говорит Джей Дэниел Атлас в фильме «Иллюзия обмана» (2013). А этот карточный мастер знал, о чем говорил.

Конечно, есть такой вид зрителей – кинокритики, которые вечно всем недовольны и не желают верить в иллюзии. Ладно-ладно, для них есть артхаус и то, что усердно под него маскируется. Скептики есть всюду. Вот в «Магии лунного света» (2014) Вуди Аллена иллюзионист Стэнли (Колин Ферт) решительно не желает верить Софи (Эмма Стоун), которая будто бы способна вступать в контакт с загробной жизнью. Ну, уж нет, бывалого пройдоху не проведешь. Нет необъяснимых явлений, просто кому-то лень включать здравый смысл.

– Я не могу простить вас, только Бог может это сделать, – говорит он Софи.

– Но вы сказали, что Бога не существует, – возразила она.

– В том-то и дело.

Слабость сноба в том, что он никогда не признается в очевидном, – как-никак он должен быть выше всех вещей. Он будет принципиально против, если все остальные за. Между тем зрители во все времена предпочитали – и нечего этого стыдиться – вещи самые обыкновенные, взывающие к первобытному инстинкту. Нужно испугаться, поплакать, посмеяться или просто-напросто возбудиться, как герой «Такси».

Первые фильмы и были такими – и чего удивляться, что среди них было так много картин эротического содержания. Например, американская лента «Бесплатная поездка» (1915) вообще является порнографической: главный герой, игривый буржуа, путешествует в экипаже с двумя дамами и по дороге решает остановиться, дабы сходить в кусты по малой нужде. Леди, впрочем, не оставляют его одного и составляют ему компанию. Казалось бы, какой позор! С другой стороны, чего не сделаешь ради привлечения публики на свои сеансы?

ЗРИТЕЛИ ВО ВСЕ ВРЕМЕНА ПРЕДПОЧИТАЛИ – И НЕЧЕГО ЭТОГО СТЫДИТЬСЯ, – ВЕЩИ САМЫЕ ОБЫКНОВЕННЫЕ, ВЗЫВАЮЩИЕ К ПЕРВОБЫТНОМУ ИНСТИНКТУ. НУЖНО ИСПУГАТЬСЯ, ПОПЛАКАТЬ, ПОСМЕЯТЬСЯ ИЛИ ПРОСТО-НАПРОСТО ВОЗБУДИТЬСЯ, КАК ГЕРОЙ «ТАКСИ».

Недаром существовал анекдот про американских кинодельцов, которые готовы были купить у итальянцев их фильм «Одиссея», если бы Гомер приехал в США представлять картину перед показами. Вот он – расчет! И его хитрые стратегии. В чем залог успеха? Старринг – «созвездие», говоря по-русски, или, как ныне принято переводить, «в главных ролях». И, безусловно, хеппи-энд. Так что если даже в конце фильма Анна Каренина в исполнении всемирно известной красотки бросается под поезд, то происходит это, как потом выясняется, лишь во сне, а в жизни она благополучно воссоединяется с возлюбленным.

И не нужно вставать в скептическую позу эстета и, морща лоб, вздыхать: «Ну как так можно?»

Только так и было можно, покуда в кинематографе не появились настоящие авторы, своим уникальным почерком и заразительным интеллектом совершившие настоящую революцию. Вот бродил-бродил ее дух по Европе, а потом взял и зашел погостить в Россию.

Сергей Эйзенштейн

И монтажный план его жизнетворчества

Российское независимое кино началось с карнавальной ленты «Понизовая вольница» (1908) о свободолюбивом донском казаке Стеньке Разине, а закончилось 27 августа 1919 года – решительным и бескомпромиссным подписанием Владимиром Лениным декрета о национализации индустрии. Для ангажированного читателя, политически подкованного в антитоталитарных дискурсах, на этом-то все и закончилось. Дальше, дескать, идет огромная пропасть, в которой, казалось бы, можно разглядеть редкие блестящие камушки, драгоценностью своей привлекающие разве что историков и кичливых коллекционеров. Однако самоуверенным исследователям (особенно западным) невдомек, что при внешней несвободе порой наблюдается взрыв внутренней свободы, точно по закону физики, когда действие рождает противодействие. Это могло бы звучать жалким оправданием жестокой и кровавой советской власти, если бы не ярчайшие примеры творческой независимости, оставившие след не только в российской, но и мировой истории кино. Да что там – еще и в истории кинотеории! Речь, разумеется, идет о Сергее Эйзенштейне, который появился на свет в Риге 10 (22) января 1898 года.

Похоже, что ничего приятного в его детстве не было. Во всяком случае, все биографы сходятся в одном: из-за беспрестанных родительских ссор и отсутствия в семье дружеской атмосферы ребенку приходилось нелегко. Отец, Михаил Осипович, мог бесцеремонно на глазах сына грязно выругаться на мать, а сын, зная уязвимые места в самолюбии отца (он был архитектором), – обвинить построенные по его проекту на улицах Риги дома в абсолютной безвкусице. Физическое насилие по отношению к нему также было зафиксировано – как со стороны отца, так и со стороны матери. То, что маленького Эйзенштейна могли выпороть, конечно, не укладывается у многих историков кино в голове: как? Будущего гения?

Впрочем, если отвлечься от коленопреклоненного обожания и вспомнить, в каких условиях воспитывалось большинство читателей, то, быть может, детство Эйзенштейна вызовет и зависть. Шутка ли, но в восемь лет Сергей ездил с отцом в Париж, где впервые познакомился с кинематографом (что не удивительно – это была лента Жоржа Мельеса «400 проделок дьявола», тот еще визуальный аттракцион). Многие могли только мечтать оказаться в Париже (а многие мечтают до сих пор, сидя у себя на кухне с пустым холодильником). А Эйзенштейн таким вот неприхотливым образом встретил свое будущее призвание.

Другой момент – библиотека отца. Она была внушительной. Сергею открылся волшебный мир литературы не в том смысле, как это обычно обставляют в сказках: мол, и тут распахнулись перед ним двери в таинственную страну Литературию, где в торжественной позе его встретили Пушкин и Гоголь, а Гофман в компании говорящего кота Мурра проводил к блаженным берегам Атлантиды. Момент знакомства с мировой мыслью посредством художественных и философских текстов, как правило, не сопровождается романтической обстановкой. Она выдумана, чтобы привлечь лентяев к чтению, вот и все. А в чем как раз Эйзенштейн с детства не ленился, так это в поглощении книг. Диккенс и Конан Дойл были для него этаким прогулочным чтением.

ЭЙЗЕНШТЕЙН ОХОТНО МОГ СЕБЕ ОТКАЗАТЬ В СВОИХ ПРИЧУДАХ – ОН, ПО БОЛЬШОМУ СЧЕТУ, ЗА НИХ И НЕ ЦЕПЛЯЛСЯ. СЛУЧИТСЯ РЕАЛИЗОВАТЬ ОЧЕРЕДНОЙ КАПРИЗ – ХОРОШО, НЕ СЛУЧИТСЯ – СТАЛО БЫТЬ, НУЖНО ПРОЯВИТЬ БОЛЬШЕ ВООБРАЖЕНИЯ.

В школе он был отличником. Владел тремя языками. Страсть к рисованию проявилась тогда же. О его рисунках написана масса искусствоведческих работ – и, право слово, непонятно, где в этих работах проскальзывает обыкновенная лесть гению, а где – попытка дать объективную оценку. В искусстве вообще трудно определить, почему иной раз дилетантская наскальная живопись ценится больше, чем реалистический пейзаж неизвестного уличного художника. Но то, что любовь к живописи заняла ключевое место в жизни Эйзенштейна, стоит подчеркнуть.

В общем, именно она – живопись – дала ему пропитание во времена, прямо скажем, неспокойные для России. Сначала Первая мировая война, затем революция и Гражданская война. Об искусстве мог думать разве что самоуверенный индюк, живущий по принципу «художник должен быть голодным». Выжить бы! Эйзенштейн выживал тем, что создавал агитационные рисунки. Когда его взяли на фронт, он разрисовывал поезда и военные театры. А поскольку инженерные войска, в которых он служил, имели обыкновение ставить любительские спектакли (тяга к высокому все-таки неискоренима!), творческой фантазии Эйзенштейна было где развернуться. Да, спектакли не отличались изобретательностью, но плох тот художник, который сетует на сковывающие обстоятельства. Свобода появляется там, где человек встречается с запретом: именно возможность себе что-то запретить, согласно философу Канту, является волевым актом. Эйзенштейн охотно мог отказать себе в своих причудах – он, по большому счету, за них и не цеплялся. Случится реализовать очередной каприз – хорошо, не случится – стало быть, нужно проявить больше воображения. Не случайно цирк и кинематограф с его зрелищными сценами так сильно западут ему в душу: чтобы получился массовый аттракцион, нужно работать над подсознательными смыслами, народными архетипами. Искусство – то, что находится на границе свободы и несвободы, ясного и туманного, доступного и сакрального. Пролетарское искусство в новой революционной стране не исключение. Нужен не новый монументальный «красный Толстой» или карнавальный «красный Шекспир», а нечто среднее. Эта мысль впоследствии повторится и в его теории монтажа: дескать, образ возникает лишь на стыке двух ровно противоположных изображений. Как в японском иероглифе – в нем могут заключаться разные по смыслу слова, однако вкупе рождающие нечто единое. Или вот еще наглядный пример из философа Анри Бергсона: в его работе «Смех», которую Эйзенштейн, безусловно, читал, есть наглядный пассаж про то, что два лица, каждое из которых по отдельности не вызывает смеха, находясь рядом, могут казаться смешными из-за своей схожести. Таких примеров очень много. Впрочем, уходить слишком глубоко в теорию крайне опасно, читатель может и заскучать. Но нужно понимать: Эйзенштейн не только режиссер, но и теоретик, написавший массу научных работ, пересказывать которые мы не будем в угоду занимательности. «95 процентов людей скорее умрут, чем начнут думать. Собственно, так они и делают», – говорил он.

Со всем своим теоретическим багажом Эйзенштейн, прибыв в Москву, поступает на режиссерские курсы к Мейерхольду, под чьим крылом нереально усидеть в позе независимого мыслителя. Мейерхольд – создатель своей революционной театральной системы. Представляете, как трудно считающему себя центром мира яйцу неукоснительно подчиняться самовлюбленной курице? Когда Мейерхольд собрал весь курс, чтобы посмотреть спектакль «Мексиканец», к которому Эйзенштейн приложил свою руку (режиссером был Валентин Смышляев), последний, разумеется, нервничал. Ну вдруг что?.. Вдруг ему не понравилась бы идея перенести часть действия в зрительный зал (хотя, скорее всего, понравилась бы), но сам Смышляев расценил ее небезопасной с точки зрения пожарных норм. Ведь в зале нужно было организовать боксерский поединок! В результате сама сцена превратилась в воображаемый ринг (герой пьесы, революционер Ривера, боксом зарабатывает деньги для своих единомышленников).

ТЩЕСЛАВИЕ – ТОТ ПОРОК, В КОТОРЫЙ ИСКУСНО НАРЯЖАЕТСЯ СКРОМНОСТЬ. ПРОЯВЛЯТЬ СКРОМНОСТЬ ОТКРЫТО – КОКЕТСТВО ДЛЯ ХУДОЖНИКА. ТЩЕСЛАВИЕ ЖЕ ЗАРЯЖАЕТ УВЕРЕННОСТЬЮ В СЕБЕ И СВОИХ ГРАНДИОЗНЫХ ПЛАНАХ.

Первым его самостоятельным спектаклем стал «Мудрец» по пьесе Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Классическая пьеса, что и говорить. Ее ставили и будут ставить во все времена (оттого ли, что режиссеры больше ничего не читают?). Но для Эйзенштейна текст – лишь стартовая площадка для экспериментов. Увы, действие в театре всегда ограничено сценой, а если не ею, так уж залом. Вот если бы вынести его на улицу – на фабрики, заводы, мосты… Тогда, конечно, это уже будет кино. В кино он и пришел – не мог не прийти. Режиссер Дзига Вертов протянул ему руку педагогической помощи, а Госкино вместе с Пролеткультом – несколько проектов. Денег, правда, хватило только на «Стачку» (1924).

В фильме нет героя в одном лице, он – во множестве лиц, в народе. Это было характерно для авангардного кино, да и для социалистической идеологии в целом: митинг устраивают рабочие, а в стихийно организованном деле нет места буржуазному индивидуализму. Конечно, это непривычно для современного зрителя. Но эксперимент на то и эксперимент, чтобы непривычное выдвигать на передний план. И дело тут не только в тотальном диктате идеологии – ее разглядеть легко, но за ней не менее легко разглядеть почерк художника, – для Эйзенштейна в кадре люди играли вспомогательную роль. Своими перемещениями, своими действиями, своими конфликтами они должны были воссоздавать гигантскую картину классовой борьбы. Ну, или просто картину взрыва исторической силы, если избавиться от идеологических клише. Цензуре тем не менее было к чему придраться – это ее функция, а жалование отрабатывать необходимо, и ленту пришлось немного переделать. Зато уже следующий фильм, «Броненосец «Потемкин» (1925), пришелся по вкусу не только цензуре, но и всему человечеству (во всяком случае, той его части, которая обладает каким-никаким вкусом).

ЭЙЗЕНШТЕЙН СИМВОЛИЧНЫМ МОГ СДЕЛАТЬ ВСЕ: ВОССТАНИЕ НА БРОНЕНОСЦЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ВОССТАНИЕ, ЭНЦИКЛОПЕ-ДИЧЕСКАЯ СЦЕНА С ЛЕСТНИЦЕЙ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО СЦЕНА, ТОЛКАЮЩАЯ СЮЖЕТ.

Здесь Эйзенштейн развернулся со всей своей теоретической проворностью, монтажными затеями и аттракционной находчивостью. Думал ли он, что его творение будет иметь и кассовый успех, которому могли позавидовать голливудские ленты? Ожидал ли столь теплого приема со стороны зрителей? Тщеславие – тот порок, в который искусно наряжается скромность. Проявлять скромность открыто – кокетство для художника. Тщеславие же заряжает уверенностью в себе и своих грандиозных планах. 24 декабря 1925 года на предпоказе в Большом театре Эйзенштейн предстал победителем: это ему удалось создать тот революционный фильм, на который будут ориентироваться как пропагандисты, так и формалисты. Верхи могли сказать: «Изумительно!», а низы хотели смотреть картину бесконечно.

Рассказывая о ленте, преступно не вспомнить о Потемкинской лестнице, как преступно для одесского экскурсовода не показать ее туристу. Сцена с паническим народным бегством, нарушающая законы времени, но педантично следующая правилу единства места, щедрая на крупные планы, психологию и чисто литературный прием «опишем же происходящее подробнее». Заметьте, в книгах во время какого-нибудь события иной раз время словно ставится «на паузу», чтобы уделить внимание деталям того или иного персонажа. Для кино эта схема непривычна, но для Эйзенштейна нет ничего невозможного. Вот мать с детской коляской – а люди кругом истерично бегут и бегут, вот в мать стреляют, и коляска неминуемо начинает скатываться – а люди продолжают бежать, коляска набирает скорость – люди по-прежнему бегут в разные стороны. Магия в том, что для зрителя беззащитный ребенок, съезжающий в роковую неизвестность, создает новое переживание (ведь нельзя абстрактно переживать просто за всех), а для режиссера – возможность ограниченному числу участников массовки сбегать по лестнице неограниченное число раз.

Надо ли говорить, как много в этой сцене символического. Это не грубый пафос или искусствоведческая трусость перед очевидными смыслами. «Символично» – значит наделено не одним пониманием. Иногда даже помимо воли автора. Эйзенштейн, впрочем, символичным мог сделать все: восстание на броненосце больше, чем просто восстание, энциклопедическая сцена с лестницей больше, чем просто сцена, толкающая сюжет. Да что там! В каждом кадре можно найти пищу для ума – особенно если смотреть картину голодным.

ИСКУССТВО – ТО, ЧТО НАХОДИТСЯ НА ГРАНИЦЕ СВОБОДЫ И НЕСВОБОДЫ, ЯСНОГО И ТУМАННОГО, ДОСТУПНОГО И САКРАЛЬНОГО. ПРОЛЕТАРСКОЕ ИСКУССТВО В НОВОЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СТРАНЕ НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ.

Дабы не впадать в бесплодное, отвлеченное умствование, приведем пример с взревевшим мраморным львом, ожившим благодаря монтажному искусству. Лев встает после выстрела броненосца, не то напуганный, не то бросающийся в бой. Словом, пусть это будет неразрешимым домашним заданием для тех, кто предпочитает разгадывать ребусы, раз уж и прозорливые киноведы по-прежнему не в силах единогласно его трактовать. Эйзенштейн, будучи в Алупке, снял трех львов в разных положениях – встретил их он, к слову, ненамеренно. Но разве можно было отказаться от такой идеи, ведь выходило так, что в склейке они могли передать пылкое движение. Правда, неприветливый местный сторож настойчиво мешал, повторяя предсказуемые слова: «Не разрешено снимать» (как часто кинематографистам приходится сталкиваться с этой фразой!). Сторож даже вредности ради сел на голову льву, тщась сорвать съемку. Его стоптанные сапоги и неприглядные штаны чуть-чуть не вылезли на экран, но испортить опыт по оживлению скульптуры ему не удалось. Тем более что на стороне Эйзенштейна и его придумки был сам Пушкин, который уже по-франкенштейновски оживлял мраморных львов в «Медном всаднике».

Тогда, на площади Петровой,

Где дом в углу вознесся новый,

Где над возвышенным крыльцом

С подъятой лапой, как живые,

Стоят два льва сторожевые.

На звере мраморном верхом,

Без шляпы, руки сжав крестом,

Сидел недвижный, страшно бледный

Евгений.

Пытливый ум и здесь найдет символическую перекличку двух классиков.

В «Октябре» (1927), поставленном к юбилею революции, режиссер, будучи признанным мастером, мог позволить себе прежние эксперименты без боязни прослыть сторонником «искусства ради искусства». Его фильм, конечно же, должен был решать совершенно определенную задачу – прославление октябрьского переворота, изображение праведного народного гнева. Но средства-то ему никто не мог навязать: «как следует» знают партийные руководители, художник же делает, как подсказывает его чутье. И если желание власти можно было проиллюстрировать словами: «Историк строгий гонит вас!», то ответ Эйзенштейна – другими пушкинскими строчками: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман…»

Не то чтобы на экране история была переврана, искажена, но ведь абсолютно точно доведена до какой-то патетической ноты. И совсем не виноват режиссер, что его художественная правда расценивается нынче простодушными зрителями как правда историческая – видимо, в том и сила искусства. Сегодня ни один документальный фильм о революции не обходится без кадров из «Октября», причем выданных – вольно или невольно – за документальную хронику. Ведь и смешной Ленин, произносящий «Товарищи! Рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась!» – запомнился многим именно таким: совсем не страшным или, прости Господи, кровавым, а каким-то домашним, своим. Поэт Сергей Есенин выразил это предельно точно: «Скажи, Кто такое Ленин?» Я тихо ответил: «Он – вы».

НУ НЕ ЖЕЛАЛ СТАЛИН ДЕРЖАТЬ ПРИЗНАННОГО МЭТРА НА РАССТОЯНИИ – ИЗ ЖАДНОСТИ ЛИ ИЛИ ПОДОЗРИТЕЛЬ-НОСТИ, ОТВЕТА НЕТ: РЕНТГЕНОВ-СКИХ СНИМКОВ ДУШИ СОВЕТСКОГО ТИРАНА НЕ СОХРАНИЛОСЬ. НО ОТЧЕГО-ТО И РАБОТАТЬ НА РОДИНЕ ЭЙЗЕНШТЕЙНУ НЕ ДАВАЛИ.

В ленте «Старое и новое» («Генеральная линия») (1929) впервые появляется персонализированный герой: не абстрактный народ, не умозрительный призрак Ленина, а самая настоящая крестьянская баба. Марфа Лапкина, впрочем, не тот человек, вокруг которого строится сюжетная линия, – она, по обыкновению, стихийно-метафорична. Коммунизм пришел в деревню – как крестьянам с этим жить? Но Марфа знает ответ: «Сообща!» И знает в силу не революционной сознательности, а чисто женской интуиции. Ведь именно в слабой и терпеливой женской груди, как известно, раздается самый сильный голос.

Творческая ловкость режиссера не могла пройти незамеченной в Голливуде, куда позвали Эйзенштейна. Дорога была извилистая: сначала Германия, в которой, кстати, местным солдатам категорически было запрещено смотреть «Потемкина», потом Америка и знакомство с Чарли Чаплином, Уолтом Диснеем и всем цветом американской киноиндустрии. Но все-таки коммунистические симпатии Эйзенштейна смутили тамошних производителей и до постановки «Американской трагедии» по роману Теодора Драйзера так и не дошло – уж больно в сценарии прочитывался антикапиталистический мотив. Одно дело – указывать на общественные недостатки со стороны американского писателя, которые при желании в романе можно найти, и совсем другое – когда это делает режиссер из Страны Советов. Давать на это студийные деньги крайне недальновидно. Поэтому в жизни Эйзенштейна случилась Мексика, необычайные приключения в которой весело и не без иронии показаны в картине британского классика Питера Гринуэя «Эйзенштейн в Гуанахуато» (2015). Правда, веселыми были именно приключения, а не съемки фильма «Да здравствует Мексика!», так и не доведенного до конца.

Ну, не желал Сталин держать признанного мэтра на расстоянии – из жадности ли или подозрительности, ответа нет: рентгеновских снимков души советского тирана не сохранилось. Но отчего-то и работать на родине Эйзенштейну не давали. Понятно, что Москва была милее всех мест, в которых побывал режиссер, в Москве ему хотелось творить, но у Госкино на этот счет были свои опасения: лишь бы чего не натворил!

«Бежин луг» (1937), рассказывающий об убийстве пионера Павлика Морозова, и вовсе не был доснят. От него остались наброски и восемь метров пленки. А вот с фильмом «Александр Невский» (1938) повезло. Сталинская премия, любовь публики. Снять картину о народном герое было важно и в плане доверия. В известном смысле он создавал миф о полководце, отважно заявляющем: «А если кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет». Но разве, скажем, фильм «Чапаев» (1934) братьев Васильевых не был тем же мифотворчеством? Кинематографический герой оказался живее исторического – а другой похвалы киноискусству и не придумаешь. После показа картины Сталин сказал Эйзенштейну: «А вы все-таки большевик!»

Впрочем, были времена, когда и эта картина не рекомендовалась к показу, – как-никак в определенный момент с Германией Советский Союз стал дружен, отчего героический отпор немецкому захватчику выглядел как нечто неуместное. Но и тут Эйзенштейн нашел свою нишу, правда отнюдь не в кино, а в опере. В 1940 году, спустя два года после «Александра Невского», в Большом театре он поставил «Валькирию» Вагнера. Вот уж где сказалось товарищеское отношение к Германии (а по факту – к немецкой культуре). Вагнер, этот столп помпезности и высокого стиля, не мог не заинтересовать режиссера, тем более что в его опере не только хороша собственно мифологическая история летающих небожителей, но и присутствует синтез музыки и действия.

ЗА АВТОРОМ ОСТАЕТСЯ ЕГО АВТОРИТЕТ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ, А ФИЛЬМ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОН НЕ ЗАКОНЧЕН, ПРОДОЛЖАЕТ ЖИТЬ И ПО-СВОЕМУ ОСМЫСЛЯТЬСЯ.

Но по-настоящему олимпийскую высоту удалось взять в фильме «Иван Грозный» (1944), в котором борьба за власть не мыслилась без личной трагедии «Гамлета на троне». Да, ясно, что в строительстве сильного государства – а только такие личности более всего любимы народом – мешали разного рода интриганы, проклятая «пятая колонна». Это, разумеется, никак не шло вразрез с логикой советских руководителей. А вот то, что царь-то был какой-то больно рефлексирующий, нерешительный, колеблющийся, не могло не поставить на фильме крест. Наверху не понравился подобный взгляд. И кому какое дело, что Эйзенштейн скрупулезно анализировал исторические документы, силясь найти психологические противоречия царя, его мотивы и тайные мысли, все равно на экране, по задумке властей предержащих, должен был предстать образец. Политики – не будем их винить в узости взглядов, ведь они тоже рабы своих заблуждений – склонны видеть в искусстве подспудный урок, самоуверенное назидание, где человек – красивая маска, а не голый сгусток противоречий. Не удивительно, что «Иван Грозный», рассчитанный на несколько частей, так и не был завершен.

С другой стороны, в истории искусства много произведений с открытым финалом. И его окончание без всякой помощи додумает сам зритель. Потому что за автором остается его авторитет и теоретические наброски, а фильм, даже если он не закончен, продолжает жить и по-своему осмысляться. Ведь вспоминать модную постмодернистскую концепцию о «смерти автора» уместно, пожалуй, только по отношению к незаконченным произведениям искусства.

А автор имел еще много чего сказать – недаром в конце жизни он трудился над статьей «Цветовое кино». Но и того, что он успел сообщить широкой публике, хватит, чтобы защитить еще не одну диссертацию. Хотя кому эти диссертации нужны? Высоколобым исследователям? Зритель довольствуется интуитивными озарениями, а сколько их можно почерпнуть в творчестве режиссера, создававшего в конфликте с эпохой наглядный биографический монтаж!

Кино и эксперименты

«Природа щедро наградила нас стремлениями, но обделила умом…»

За что бы человек ни брался, даже за самое гиблое дело, на самотек он его категорически не отпустит. Казалось бы, ну, вот есть развлекательное кино, которое нравится народу, живет оно спокойно себе припеваючи, но ведь надо неугомонной мысли экспериментатора взять и сломать привычный ход вещей. Задаться вопросом: а вдруг в кинематографическом мире работают совершенно другие физические законы, нежели в реальном?

Да, мы знаем, что с легкой руки Альберта Эйнштейна и менее известных широкой общественности физиков и математиков выяснилось, что законы природы не так уж и просты, и порой они корректируются исходя из того, о квантовом ли мире идет речь или космосе. Проще говоря, мир явно не сводится к двумерной геометрии, в которой параллельные прямые брезгливо не пересекаются. Недаром сам Эйнштейн, отчаявшись найти причинности в микромире, заявил: «Природа щедро наградила нас стремлениями, но обделила умом…»

А в кино «причинности» стали находить без особого труда. Теоретикам только дай возможность, как они тотчас же подадут свой голос. Это сейчас визуальное хулиганство режиссера Теренса Маллика уважительно премируют на престижных фестивалях и тактично называют «авторским кино», не стараясь вдуматься в то, что же он хочет этим сказать. Сделал – и сделал. Фанаты есть? Есть. Стало быть, это кому-то нравится.

В «Древе жизни» (2010), например, сюжет о взрослении мальчика Джека словно лишен причинно-следственных связей, характерных для классической сценарной школы. Преподаватель любого киновуза, очевидно, возмутился бы и с загоревшимся лицом возроптал: «Да как так можно!» Оказывается, можно. И нет у режиссера обязательства ни перед кем думать о диалогах, о логично построенной истории и психическом здоровье зрителя, он просто так захотел. Это его видение. Так что расслабься и принимай его правила игры, когда под лирическую музыку произносится наставительно-отцовский закадровый монолог: «Ты хозяин своей судьбы… Нельзя говорить: «Не могу». Говори: «Мне трудно. Я еще не закончил». Брэд Питт в этой роли чертовски хорош, пусть и закованный в цепи предательски меланхоличного мира Теренса Маллика.

С ранним кинематографом все было как-то проще: авторы сразу признавались – да, мы принадлежим к такой-то школе. Поэтому зрителю можно было порыться в пыльных библиотеках или поспрашивать на книжных развалах тот или иной манифест, вдумчиво прочитать и послушно изобразить понимание. Советский авангард, французский поэтический реализм, сюрреализм, экспрессионизм – словом, развязанность искусства XX века коснулась и кино. А почему нет? Это значило одно: фильмы не такая уж легкомысленная штука. Они могут потягаться в своей значимости и с книгами, и с музыкальными композициями, и с фотографией.

НО ВЕДЬ НАДО НЕУГОМОННОЙ МЫСЛИ ЭКСПЕРИМЕН-ТАТОРА ВЗЯТЬ И СЛОМАТЬ ПРИВЫЧНЫЙ ХОД ВЕЩЕЙ. ЗАДАТЬСЯ ВОПРОСОМ: А ВДРУГ В КИНЕМАТОГРА-ФИЧЕСКОМ МИРЕ РАБОТАЮТ СОВЕРШЕННО ДРУГИЕ ФИЗИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ, НЕЖЕЛИ В РЕАЛЬНОМ?

И в самом деле, на экране жизнь предстает несколько иной, подчиняясь режиссерскому почерку. Не только комиксы создают свои киновселенные, но и любой автор, поэтому мы его с легкостью узнаем. Вокруг нас головокружительный круговорот жизни, и, чтобы обрести покой, нужно перенести центр тяжести. Назовем это законом Эйнштейна, тем более что его сформулировал именно он, а не кто-нибудь из доморощенных искусствоведов.

Мы видим под иной оптикой столицу Франции в фильме Рене Клера «Париж уснул» (1923), какую-то непривычную, ненастоящую. Оно и понятно: исходная посылка режиссера парадоксальна – уснувший город, другой город, другая жизнь. Про ленту Рене Клера можно было сказать: «Ну ясно же, это авангард». А когда в 1924 году он снял феерическую короткометражку «Антракт», которая завоевала большую популярность, все другие авангардные картины стали нарекать: «Как у Рене Клера». Он писал: «Марсель Пруст задавался вопросом, не могла ли музыка стать единственной формой общения душ, если бы не был изобретен язык, образованы слова, не появился бы анализ мыслей. Нет, музыка не единственная форма. Марсель Пруст не написал бы так, если бы ему были известны возможности зрительного искусства – кино».

Конечно, красивые слова в 1920-е и 1930-е годы умели произносить все. Не пришло еще то время, когда грозные теории обрушились на Европу в виде суровых диктатур. Пока времена действительно были относительно вегетарианские: Сталин изучал Карла Маркса, а Гитлер – живопись. Советские режиссеры Эйзенштейн, Пудовкин и Кулешов позволяли себе художественные вольности, оправдывая их лихой теоретической базой. А французам и оправдания были не нужны: искусство, мол, не требует объяснений. Сами все поймете. Предложил же Марсель Дюшан выставить писсуар в салоне независимых художников, да еще и причудливо обозвал сей предмет искусства – «фонтан». А чем кинорежиссеры хуже?

И вот уже появляются и киноведы – этакий отросток искусствоведения, – зарабатывающие себе на хлеб затейливыми толкованиями и разъяснениями широкой публике, что же, дескать, хотят нам сообщить товарищи-творцы.

Занятие это трудное. Искусство критика состоит в том, чтобы знать больше из того, чего художник не знает, и стараться знать меньше из того, что художник старается сообщить миру в качестве знания. Большое, однако, дело! И лишь только кажется, что критики – это те, кого заставляют ходить смотреть кино, потому что начальник на работе так сказал, ведь материал будет нарасхват, особенно если придумаем хороший заголовок.

Киновед Луи Деллюк открывает в авангарде визуализм – для него это первостепенная характеристика подлинного кино. Именно ему принадлежит открытие пресловутой фотогении – термина, прочно закрепившегося во всех учебниках и сводящегося к четырем основам: декорации, освещению, ритму и маске.

Киновед Леон Муссинак открывает в кино поэзию: «Совершеннейшим воплощением кино является кинематографическая поэма, в которой зрительный образ достигнет своего наиболее чистого и высшего напряжения, не прибегая к помощи музыки или литературы».

Действительно, когда режиссер Жан Ренуар создавал «Правила игры» (1939), он под влиянием поэтичнейшего из писателей XIX века Альфреда де Мюссе старался передать исповедальный дух века. Нет правды на земле – учит нас история (а вместе с ней и Пушкин), но для главного героя Октава истина существует, и отблеск ее распознается в чувствах, а не спекулятивной игре ума. И ведь понятно, о каких чувствах идет речь. Любовную драму не так уж и легко поставить. Голливуд обычно, не задумываясь, выдает несколько сцен с объятиями и невинными поцелуями. Но для Ренуара это другое. Мелодрама неполноценна, если вести рассказ прозаическим языком. В стихах для этого есть ритм и рифма, а в кино – та самая фотогения.

В одной из самых известных лент режиссера Жана Виго «Атланта» (1934) поэзия проявляется в метафоричности: от капитана баржи Жана уходит жена – морской романтике она предпочитает земную обыденность. Депрессия Жана отражена в его молчании, в его изгойстве. Он прыгает в воду в надежде покончить с жизнью.

Матросы немедленно бросаются на помощь.

– Может, он утонул? Тут опасно! – говорит папаша Жюль.

Но Жан, встретивший под водой образ своей возлюбленной, обретает силы и всплывает.

– Что вам было нужно? Порыбачить захотелось? – продолжает недоумевать Жюль.

Ему-то не понять. А вот зрителю уже все стало ясно.

Кстати, этот же поэтический прием использовал Эмир Кустурица в своей картине «Андеграунд» (1995), когда в конце фильма под водой в Дунае можно увидеть проплывающую Елену в свадебном платье. Сербский режиссер честно признался, что этой сценой хотел выразить почтение Жану Виго и его поэтическому приему. Посему это никакой не плагиат, а самый что ни на есть оммаж (то есть знак уважения, если переводить на простой язык с высокопарного языка искусствоведения).

Разумеется, пересматривая старые ленты, не всякий зритель примет позу эстета и исполнится безудержным восторгом. Найдутся и те, которые спросят: «Что же там такого нового? Все эти приемы я уже видел!»

А вот в том-то и дело, что они были первыми. Как американский режиссер Дэвид Уорк Гриффит, который своими фильмами «Рождение нации» (1915) и «Нетерпимость» (1916) открыл параллельный и перекрестный монтаж, за что впоследствии получил почетный «Оскар» за вклад в кино. Да, эти приемы сейчас используются везде – но именно в силу того, что когда-то они были открыты.

И ВОТ ПОЯВЛЯЮТСЯ КИНОВЕДЫ – ЭТАКИЙ ОТРОСТОК ИСКУССТВО-ВЕДЕНИЯ, – ЗАРАБАТЫВАЮЩИЕ СЕБЕ НА ХЛЕБ ЗАТЕЙЛИВЫМИ ТОЛКОВАНИЯМИ И РАЗЪЯСНЕНИЯМИ ШИРОКОЙ ПУБЛИКЕ, ЧТО ЖЕ, ДЕСКАТЬ, ХОТЯТ НАМ СООБЩИТЬ ТОВАРИЩИ-ТВОРЦЫ.

Так и авангард очень многое подарил истории кинематографа, и его приемами пользуются свободно по сей день, даже не оговаривая, что это оммаж. Пожалуй, на Жане Кокто и его «Красавице и чудовище» (1946) авангард и закончился, напоследок напугав зрителей звериной маской главного героя, из которой торчали неспокойно-буйные глаза. Захотелось покончить с экспериментами. Но разве с ними так просто расстанешься? Человек полон стремлений, и его не угомонить.

Фриц Ланг и фаустианская гримаса немецкого кинематографа

Идеальные города и идеальные страны придумываются не в целях поупражняться в фантазии, а, как утверждают мифологи, во имя памяти героического прошлого. О довоенном немецком кино принято высказываться с подобающим восхищением – как действительно о чем-то идеальном, этакой мифической империи. Но не в смысле образцовости, а как о том, чего не стало и что никогда не повторится. О некоторых легендарных фильмах двадцатых годов в Германии можно было бы говорить как о платоновской Атлантиде, если бы они не сохранились на пленке. Порой трудно поверить, что такой кинематограф существовал, имел свою неповторимую стилистику, но не добрался до наших дней. Так и хочется собрать второй Нюрнбергский процесс только для того, чтобы осудить фашизм за разрушение национального киночуда. Имена разрушителей не имеют значения – зло, как правильно сказала философ Ханна Арендт, безлико и банально, а вот имена создателей уникальных творений останутся в веках. Один из них – Фриц Ланг, родившийся в Вене 5 декабря 1890 г.

Его романтическая натура главным образом проявлялась в том, что он с детства не мог сидеть на месте. Подобно безумному персонажу мистической немецкой литературы, желающему сменить декорации обыденной повседневности, он уже в юности совершил кругосветное путешествие. Не то чтобы он хотел попасть на необитаемый остров или оказаться в чреве кита, просто тяга к познанию – причем эмпирическому – уж больно в нем была сильна. Жизнь способна научить большему, чем университеты. Тем не менее страсть к живописи в нем была неизбывна: он посещал академии изобразительных искусств в Вене, Мюнхене и, разумеется, в Париже. Картины естественные и картины искусственные сплелись в его нежном восприятии в причудливое диалектическое единство.

Ох уж эти мечтательные юноши, щедро льющие слезы при виде заката; они выглядят комично. Это же непрактично – тратить время на праздную сентиментальность. Но в чувственной наблюдательности нет никакого кокетства. Ты не просто смотришь, ты запоминаешь. Так, если угодно, закаляется сталь.

А что Ланг? Когда нужно было, он виртуозно использовал свои навыки. Срочно захотелось сладкого, а денег нет? Так можно нарисовать карикатуру в газету! Или, скажем, сочинить живописный узор для почтовой открытки. В общем, не стоит наивно полагать, что художники лишены практических качеств. Даже во время Первой мировой войны, будучи раненым, Фриц Ланг нашел себе дело – писать сценарии.

По сути, так он и пришел в кино. Настоящий талант сложнее не заметить, чем заметить. И пусть эта сентенция весьма спорна, но она очень точно отражает судьбу Ланга. В 1919 году ему предоставляют возможность написать сценарий к масштабной картине «Чума во Флоренции». Само по себе такое право говорит о большом доверии к будущему режиссеру. Да и едва ли пригласили бы на такой грандиозный проект абы кого! Немецкий кинематограф в те годы не скупился на декорации и массовку. Да и вообще ни на что не скупился. Ведь нужно было продемонстрировать свою мускулатуру всему миру, особенно богатым итальянским и американским индустриям. Для «Чумы во Флоренции» в павильоне были воссозданы Палаццо Веккио и флорентийский музей. «Больше дворцов, костюмов и статистов!» – словно кричало изображение. Но фильм выполнял и другую задачу. Все-таки не будем забывать, что по Европе бродил призрак того самого коммунизма, о котором так красноречиво писал Карл Маркс. И если пролетариев всех стран манифест Маркса призывал соединиться, то правительства всех стран он лишь раздражал. Чума – это, разумеется, еще и коммунизм. И когда зрители наблюдали за трусливо спрятавшимися от чумы в своих роскошных дворцах героями фильма, они понимали, о какой красной чуме идет речь.

О ДОВОЕННОМ НЕМЕЦКОМ КИНО ПРИНЯТО ВЫСКАЗЫВАТЬСЯ С ПОДОБАЮЩИМ ВОСХИЩЕНИЕМ – КАК ДЕЙСТВИТЕЛЬНО О ЧЕМ-ТО ИДЕАЛЬНОМ, ЭТАКОЙ МИФИЧЕСКОЙ ИМПЕРИИ. НО НЕ В СМЫСЛЕ ОБРАЗЦОВОСТИ, А КАК О ТОМ, ЧЕГО НЕ СТАЛО И ЧТО НИКОГДА НЕ ПОВТОРИТСЯ.

Немецкое кино того времени прежде всего впечатляет визуально. Масштабные истории брались для того, чтобы масштабно их изобразить. А за изображение отвечали художники-экспрессионисты. Мало просто передать экспрессию, чтобы моментально попасть в список прогрессивных художников. Нужно же еще нести в себе груз переживаний, глубокой рефлексии, желание возродить древние мифологические ценности и, конечно, забыть о стеснении. Робость – удел вечно сомневающихся интеллигентов. Экспрессионизм же ничего не боится – и главным образом финансовых затрат на декорации. Почему? Да потому что смелость должна быть заметна. Историку искусств проще всего говорить об этом стиле – ведь все в нем наглядно: идея не расшифровывается, идея демонстрируется.

Самым известным экспрессионистским фильмом двадцатых годов, повлиявшим на Ланга, да и вообще на все немецкое киноискусство, был «Кабинет доктора Калигари» (1920) Роберта Вине. Любознательные герои Алан и Франц попадают на ярмарке в этот самый кабинет, где полубезумный доктор демонстрирует человека, спящего мертвым сном, но готового проснуться тотчас же, как только этого захочет сам Калигари. По сути, это такой фокус – балаганное представление. Но в руках сумасшедшего профессора – кстати, именно этот фильм породил архетип умалишенных гениев с характерным взъерошенным внешним видом – любой фокус может превратиться в убийственное орудие. Глубокий аналитик, встречающий политические намеки в каждом невинном кадре, задаст резонный риторический вопрос: не сделают ли безумные нацисты то же самое с кино – по своему роду, кстати говоря, балаганным развлечением? Не превратят ли они его в пропаганду самых чудовищных идей? «Привидения… они повсюду вокруг нас!» – произносится в диалоге, с которого начинается «Кабинет доктора Калигари».

ЭТО ЖЕ НЕПРАКТИЧНО – ТРАТИТЬ ВРЕМЯ НА ПРАЗДНУЮ СЕНТИМЕН-ТАЛЬНОСТЬ. НО В ЧУВСТВЕННОЙ НАБЛЮДА-ТЕЛЬНОСТИ НЕТ НИКАКОГО КОКЕТСТВА. ТЫ НЕ ПРОСТО СМОТРИШЬ, ТЫ ЗАПОМИНАЕШЬ.

Этот во всех смыслах этапный фильм мог срежиссировать Фриц Ланг, но был занят на других проектах. Да и, право, не интересовался экспрессионистскими страстями, предпочитая мир декаданса и криминального подполья. В 1919 году он снял свою первую ленту «Пауки», где погрузился в картографию преступного мира, а в картине «Полукровка» (1919) он нашел интерес в изображении жизни женщины-вамп. Но после выхода концептуального творения Роберта Вине на экраны стало ясно, что экспрессионистское учение всесильно, потому что оно верно. И свой экспрессионизм Ланг продемонстрировал в фильме «Усталая смерть» (1921).

Главный герой этого фильма – Смерть. В общем, на этом можно было бы закончить пересказ сюжета. Потому что сила зарождающегося большого немецкого стиля не в историях, а в персонажах, предметах, декорациях. Если внешний мир говорит о себе без излишних церемоний, то и сами персонажи не скупятся на свои эмоции. Это всегда яркие типы – от безумных профессоров до кровожадных вампиров. Что до Смерти, то она не нуждается в представлениях.

Где-то есть небольшой городок.

Он затерян в долине мечты.

Двое юных существ к городку подошли,

Опьяненные счастьем любви.

Но вот уже видно скрещенье дорог,

Где давно одинокая ждет их

СМЕРТЬ.

С этих слов начинается «Усталая смерть». Смертью же фактически все и заканчивается. Три новеллы, действие которых происходит в Венеции, Багдаде и Китае (опять-таки художников-постановщиков без работы не оставили), трижды незатейливо сводятся к фатальной мысли: смерть, сколько ты от нее ни убегай, всегда рядом. Еще лучше это изложено в афоризме: «За смертью далеко ходить не надо». И если бы Ланг знал эту цитату из Петрония, то, вероятно, лишил бы художников последнего жалования.

В 1922 году у Ланга выходит фильм «Доктор Мабузе, игрок», в котором он ностальгически возвращается к истокам своего творчества и предлагает зрителю окунуться в детектив. Жанр этот, надо сказать, нисколько не противоречит мистической технике экспрессионизма. И если несколько легкомысленных писателей позволили себе злоупотребить сюжетной основой беззащитного от массовых вкусов жанра, то это не означает, что своими аристократическими корнями он не тянется к творчеству Эдгара Аллана По. Доктор Мабузе – преступник и, как водится, не от мира сего. Ему интересно не столько нарушать закон ради наживы, сколько доказать себе и остальным, что наука надо всем властвует. Он был, разумеется, не первым. При помощи науки нищий философ Фалес (тот еще герой анекдотических рассказов) доказал, что если бы он захотел, то стал бы богатым (по звездам он мог предсказать урожай). Мабузе – гипнотизер. И он из того рода людей, которые наслаждаются своим злым гением. Глубокий аналитик, встречающий политические намеки в каждом невинном кадре, во второй раз задаст резонный риторический вопрос: не этой же патологической самовлюбленностью будут отличаться впоследствии нацисты?

Недаром Мабузе окажется в психиатрической больнице. Экспрессионистский стиль будто сам подталкивает ярких героев к столь печальному концу. Кстати, главного героя вполне мог сыграть писатель Владимир Набоков. Кинопроизводство вызывало у него известное любопытство, и от участия в съемках он не отказывался. Во всяком случае, в массовых сценах он был неоднократно замечен – и в «Докторе Мабузе» все-таки для него приберегли почетную роль статиста. А как знать, что бы вышло, снимись Набоков в роли сумасшедшего профессора. Быть может, потом всю жизнь пришлось бы открещиваться (уж мы-то знаем, как легкомысленное прошлое портит серьезную репутацию). Тем более Мабузе так полюбился зрителям, что продюсеры требовали продолжения. Деньги решают в кинобизнесе многое. Поэтому Фрицу Лангу даже при всем желании не удалось бы героя окончательно умертвить. Пример Шерлока Холмса доказывает, что ради прихоти фанатов оживить кого угодно не составит особого труда, так что для последующих продолжений препятствий не возникло.

САМЫЕ МНИТЕЛЬНЫЕ КИНОКРИТИКИ СЧИТАЮТ ДУРНЫМ ТОНОМ ГОВОРИТЬ О СЮЖЕТЕ, ПРЕДПОЧИТАЯ РАЗБИРАТЬ ВИЗУАЛЬНЫЕ ДЕТАЛИ. ИХ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МНОГО. НО ЛУЧШЕ ОДИН РАЗ ПОСМОТРЕТЬ, ЧЕМ СТО РАЗ ПРОЧИТАТЬ МНЕНИЕ ЭТИХ КРИТИКОВ.

Ланг всегда старался быть самостоятельным. Его творчество – продолжение самого себя. В Германии двадцатых годов, собственно, не было препятствующих к тому факторов. Индустрия развлечений утешала людей в послевоенную эру. А стало быть, режиссеров ценили. Они ранимые, они обидчивые, и они сами знают, что хотят. А ведь еще на собственных причудах они могли заработать много денег!

«Нибелунги» (1924) стали для Ланга своего рода манифестом. Разумеется, он лишь в страшном сне мог записаться в глашатаи истины или пророки своего отечества. Но в результате этот титул невольно к нему прикрепился. Нельзя же в самом деле желание прикоснуться к народному мифотворчеству назвать невинной затеей. Такой фильм должен был стать рекламой немецкой культуры – и, безусловно, стал.

Зигфрид, победитель дракона, достославный Гюнтер, непокорная Брунгильда, коварный Хаген – с этими легендарными персонажами литературного памятника XII – начала XIII века «Песни о Нибелунгах» можно познакомиться и без просмотра фильма. Признаться, лишь дерзкий учитель сегодня будет использовать ленту Фрица Ланга с просветительской целью рассказать о германской мифологии. А вот с какой целью нужно ее непременно демонстрировать, так исключительно с исторической. «Нибелунги» стали вехой в истории мирового кино. Даже Эйзенштейн настолько впечатлился эпическими сценами, что попытался в своем «Александре Невском» изобразить нечто подобное.

СВОЙ ЭКСПРЕССИОНИЗМ ЛАНГ ПРОДЕМОН-СТРИРОВАЛ В ФИЛЬМЕ «УСТАЛАЯ СМЕРТЬ» (1921).

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ЭТОГО ФИЛЬМА – СМЕРТЬ. В ОБЩЕМ, НА ЭТОМ МОЖНО БЫЛО БЫ ЗАКОНЧИТЬ ПЕРЕСКАЗ СЮЖЕТА.

Но, судя по всему, Ланг не собирался останавливаться на достигнутом и, как римский император Диоклетиан, уходить на покой для выращивания капусты. По своим масштабам «Метрополис» (1927) ничем не уступает, а по известности даже превосходит «Нибелунгов». Более того, он стал самым дорогим фильмом. И, возможно, первой антиутопией в кино.

Жанр утопии первым придумал Томас Мор – невольно, разумеется. Так назывался его философский трактат об идеальном устройстве государства. Подобно всему идеальному, «Утопия» не лишена идеалистических пороков – чрезмерной наивности, патетики, сочинительства. В общем, Мор где-то даже и сам иронизировал над описанием Утопии. Антиутопии же в мировом искусстве призваны приземлить нас, доказать, чем может обернуться необременительная писательская фантазия. И учитывая то, как едко и сатирически ответил Томасу Мору Джонатан Свифт в своем «Путешествии Гулливера», можно со всей академической самоуверенностью назвать его произведение первой антиутопией в мировой литературе.

В кино принцип несколько другой – тут мало риторически подловить утопистов, нужно еще внушительно изобразить их концептуальное бессилие. У «Метрополиса» есть свой литературный источник – роман Теи фон Харбоу. Однако Ланг идет дальше сюжетного разоблачительства, он прибегает к живописным средствам. Даже герои по большому счету не столько психологически правдивы, сколько эстетически убедительны.

Самые мнительные кинокритики считают дурным тоном говорить о сюжете, предпочитая разбирать визуальные детали. Их действительно много. Но лучше один раз посмотреть, чем сто раз прочитать мнение этих критиков. Смотреть «Метрополис» можно с высоты интеллектуального тщеславия, а можно, спустившись на десять этажей под землю. Ведь по фильму и герои, рабочие, живут там. Наверху в «Метрополисе» нежатся карикатурные прожигатели жизни в эпикурейски обставленных декорациях. Внизу фактически живут рабы – в инфернальном мире машин. Страхи двадцатого века перед технологической зависимостью, несомненно, отразились в картине. Это же не может не беспокоить: вдруг человек из меры всех вещей превращается в слугу машин? И разумеется, на примере работающих в подземелье людей настораживающая мысль наиболее наглядна.

Режиссер Луис Бюнюэль назвал фильм «блистательным альбомом иллюстраций», правда, оговорившись: если к происходящему не относиться как к анекдоту. Действительно, как еще относиться к ленте, главный пафос которой сводится к сентенции о том, что сердце должно стать посредником между руками и головой. И сколько бы в этом ни убеждала простодушных рабочих прекрасная Мария (Бригитта Хельм), иначе как к красивой безжизненной формуле отнестись к ее словам нельзя. Ланг и сам это понимал, называя лозунг о посредничестве сердца между действиями и помыслами «сказкой». «В фильме меня интересовали только машины», – честно говорил он.

Последним его немым фильмом стала «Женщина на Луне» (1929). Он одновременно про то, как человек продолжает покорять вселенную – правда, в целях сугубо утилитарных (космонавты летят на Луну за золотом), и про то, как звук в кино не всегда бывает уместен. Несмотря на то что эра звукового кино уже к тому моменту наступила и можно было по просьбе начальства озвучить фильм, Ланг решительно отказался. «Это разрушало стиль». К потенциально сопровождающим полет «птшшшшш» режиссер относился скептически.

«М убийца» (1931) – картина, после которой стало ясно, что Ланг мастерски умеет работать в популярном жанре детектива (особенно это не могло не понравиться американским продюсерам, уже приметившим немецкого режиссера для приглашения в Голливуд). Воспользовавшись уголовной хроникой, он воссоздал преступный мир с его правилами, законами, подводными камнями и чарующими верхушками криминального айсберга. Что и говорить, в фильме были использованы даже настоящие преступники. Искусство искусством, но двадцать четыре статиста были арестованы во время съемок – возможно, из-за чрезмерных стараний. А по сюжету ленты эти старания были еще как необходимы, ведь маньяка, главного злодея, никак не могла поймать полиция. Тогда-то и подключилось криминальное подполье. Это тот случай, когда ради своих интересов даже зло готово прийти на помощь добру: чтобы отвести подозрения от себя, чтобы избавиться от назойливой шумихи, чтобы навести свой порядок.

У ГОДАРА ПОЛУЧИЛОСЬ ОСТРОУМНО ПОКАЗАТЬ ИЗНАНКУ СТУДИЙНОЙ СИСТЕМЫ, СТРЕМЯЩЕЙСЯ ПОДЧИНИТЬ СЕБЕ РЕЖИССЕРСКУЮ ВОЛЮ. А ЛАНГУ – ПРОСТО СВОЕЙ ФИГУРОЙ ПОДЧЕРКНУТЬ ТУ ЖЕ МЫСЛЬ.

Американский период творчества режиссера также отмечен пристальным вниманием к проблеме взаимоотношений человека и закона. Но уже с оборотной стороны – милосердной и сострадательной. В «Ярости» (1936) главного героя Джо Уилсона отправляют в тюрьму по подозрению в убийстве. Жители города взрывают динамит и поджигают тюрьму. Когда молчит закон, просыпаются самые жестокие проявления справедливости. Народная ярость, бессмысленная и беспощадная, – что может быть страшнее? Правильно: только тотальное непонимание того, чем это заканчивается. И конечно, среди зрителей нашлись и те, кто сказал: «Так ему и надо». Такие зрители всегда были и будут, и кино в этом смысле едва ли готово взять на себя педагогические функции перевоспитания человека.

«НИБЕЛУНГИ» (1924) СТАЛИ ДЛЯ ЛАНГА СВОЕГО РОДА МАНИФЕСТОМ. РАЗУМЕЕТСЯ, ОН ЛИШЬ В СТРАШНОМ СНЕ МОГ ЗАПИСАТЬСЯ В ГЛАШАТАИ ИСТИНЫ ИЛИ ПРОРОКИ СВОЕГО ОТЕЧЕСТВА. НО В РЕЗУЛЬТАТЕ ЭТОТ ТИТУЛ НЕВОЛЬНО К НЕМУ ПРИКРЕПИЛСЯ.

То, что бессмысленно пытаться кого-либо перевоспитать, также ярко выражено в фильме «Живем один раз» (1937). Проблема выражена так: общество не верит вышедшим из заключения Жанам Вальжанам – ведь преступник, считают люди, никогда не перестанет быть преступником. А мы, зрители, понимаем, что перевоспитать – или, лучше сказать, переубедить – не удастся именно общество. Не верил Вальжану инспектор Жавер, не верят освобожденным заключенным и сейчас. Если бы Виктор Гюго знал…

Вернувшись в Германию, Ланг снял еще несколько лент, но значимых лишь благодаря имени режиссера. Оно – имя – только и могло привлечь внимание к режиссеру, чьи идеи редко совпадали с алчными запросами продюсеров. В 1963 году культовый французский режиссер Жан-Люк Годар снял картину «Презрение», где Ланг сыграл самого себя – независимого, несговорчивого и даже склочного. Еще бы, ведь по сюжету его просят снять коммерческий блокбастер, тогда как он нацелен на интеллектуальный продукт – экранизацию древнегреческого поэта Гомера. У Годара получилось остроумно показать изнанку студийной системы, стремящейся подчинить себе режиссерскую волю. А Лангу удалось просто своей фигурой подчеркнуть ту же мысль. Кино говорит о том, о чем говорят в нем символы. А Ланг действительно стал символом независимого, умного, интеллектуального кинематографа.

Кино и ужасы

«Вы срываете покров святости с истины, господин Ремарк!»

Минули времена, когда немцы зачитывались «Страданиями юного Вертера» и, подобно греховно влюбленным Паоло и Франческе в дантевском аду, краснели перед книгами со смелыми описаниями. Первая мировая война нисколько не добавила романтизма. А ведь еще были Дарвин, Фрейд и Маркс, которые окончательно вытравили из человека представления о духовном. Его либо не стало совсем, либо было вытеснено так далеко, куда едва ли возможно пробраться даже путем вольных словесных ассоциаций или толкований сновидений. Что-то ужасное проснулось внутри – хотя, как знать, быть может, оно давным-давно мечтало вырваться наружу.

Выход романа Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» был встречен радостно лишь за рубежом, но никак не в Германии. «Вы срываете покров святости с истины, господин Ремарк!» – неистовствовал критик Рудольф Г. Биннинг. А ведь ему – критику – еще французским Словарем Академии 1694 года было приписано заниматься «искусством судить о произведениях ума». Стало быть, спору нет – на фоне остальных военных романов, наводнивших Веймарскую республику, этот, без сомнения, стал определяющим.

Правда, о которой говорило «потерянное поколение», сегодня стала общим местом. Но тогда была другая правда – консервативная, отзвуки которой ощущались в народном духе, народной мифологии и национальной истории. Даже такие светочи мысли, как Томас Манн, фанатично констатировали: мы – аполитичный народ, преданный своему делу и распорядку дня. К чему все эти громкие слова о свободе и равенстве, когда настоящая борьба должна вестись с ленью?

ЭТО ИСКУССТВО ИНТЕРНАЦИО-НАЛЬНО, КАК И ЕГО ЯЗЫК, А АРТИСТИЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ ПО-ДРУГОМУ НЕ НАЗОВЕШЬ, КАК ОБОЛЬСТИТЕЛЬНОЙ БЕЗНРАВСТ-ВЕННОСТЬЮ ПРИРОДЫ.

Немцы, разумеется, умели отдыхать, когда не работали – именно Золотые, или «ревущие», 20-е годы породили достославные кабаре с питейно-художественным флером. Там, «…сквозь чад едкого табачного дыма, потных человеческих тел и винного перегара…, – как писал Генрих Манн в романе «Учитель Гнус, или Конец одного тирана», – прорывалось что-то блестящее, какой-то быстро движущийся предмет. В сиянии рефлектора мелькали плечи, руки, ноги – словом, отдельные части какого-то светлого тела и большой, молча разинутый рот. Пение мелькающего существа поглощали звуки рояля и голоса гостей». Артисты выходили на сцену, развлекали публику эротикой, фокусами и литературными пассажами, а «по окончании номера разразилась бурная овация».

В экранизации этого романа, фильме Джозефа фон Штернберга «Голубой ангел» (1930), ослепительную артистку Лолу-Лолу сыграла сама Марлен Дитрих, сделавшая впоследствии не менее ослепительную карьеру в кино. А между тем Дитрих, прежде чем стать актрисой, отточила свои таланты именно в подобных кабаре. Это было не зазорно – напротив, сценические искусства развивались параллельно, воздействуя друг на друга. Мимика немого кино – откуда ей еще расти своей пуповиной, как не оттуда?

МИСТИЧЕСКИЙ ГОФМАН БУДОРАЖИЛ ФАНТАЗИЮ. ДЕТАЛИ НАПОЛНЯЛИСЬ ТАЙНЫМИ СМЫСЛАМИ, А В ДЕТАЛЯХ, КАК МЫ ЗНАЕМ, УКРОМНО ПРЯЧЕТСЯ ДЬЯВОЛ.

Это искусство интернационально, как и его язык, а артистическую жизнь по-другому не назовешь, как обольстительной безнравственностью природы. «Жизнь – это женщина, распростертая женщина, пышно вздымаются ее груди, словно два близнеца, мягко круглится живот между выпуклыми бедрами, у нее тонкие руки, упругие ляжки и полузакрытые глаза, и она с великолепным и насмешливым вызовом требует от нас величайшей настойчивости…» – писал Томас Манн (похоже, вся цитатная тяжесть нашего исторического экскурса невольно пала на плечи двух братьев-писателей Маннов).

Впрочем, было и другое – и это «другое» имело уже типично национальный оттенок. Не всякому немцу декаданс был по душе. Иной мог зайти в это злачное заведение, чтобы посмотреть на красивых девушек, но увидеть там восковые фигуры, приводимые в движение при помощи причудливого механизма. Мистический Гофман будоражил фантазию. Детали наполнялись тайными смыслами, а в деталях, как мы знаем, укромно прячется дьявол.

Все это может звучать странно и даже абсурдно. Но для немецкоязычного пространства истина всегда наряжается в экзотические покровы. Оно ведь вроде так, и в то же время совсем не так.

Кафка, сидя в Праге, тоже недоумевал: вот началась война, а завтра, мол, в бассейн. Кругом алхимия и колдовство, а на работу ходить как-то надо. Так и получались его известные романы. «Процесс», который начинается словами: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест», в сущности, сводится к обывательскому диалогу на улице:

– Почему я? Я же ничего не делал!

– Вот поэтому и виноват, что не делал!

А «Превращение» вообще стартует с кульминационного эпизода: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». Жаль только, что многие не обращают внимания на бытовые детали – не то из высокомерного пренебрежения к ним, не то из трусости быть замеченным в благоглупостях, – а ведь в блистательных словах главного героя, по-видимому, ключ к пониманию: «Человек должен выспаться».

«Мистицизм и магия оказались теми темными, неясными силами, которым предалась германская душа», – пророчески заключает историк кино Лотте Айснер, написавшая, пожалуй, самую известную книгу по немецкому киноэкспрессионизму «Демонический экран». И ведь она тоже не скупилась на примеры из литературы (позволим себе такой адвокатский прием, ежели кто-то из читателей устал от книжных отсылок) – просто чтобы понять необыкновенное по своему стилю и дьявольское по своему внутреннему содержанию течение, необходимо было этакое предуведомление.

Режиссер Фриц Ланг был не один. Пауль Вегенер в 1920 году снимает картину «Голем», основанную на пражской городской легенде, по которой раввин Лёв создает глиняное чудовище для исполнения желаний. Желания людей – такая же темная бездна, как и их душа, потому искусственный Голем иногда преданно их исполняет, а иногда просто не понимает. Свирепеет, гневается, но не понимает. Так, в ленте глиняный истукан выходит из-под контроля и, разумеется, несет с собой беду.

Тема, что и говорить, урожайная – и немало режиссеров фильмов ужасов, от «Франкенштейна» (1931) до «Исполнителя желаний» (1997), охотно ею воспользовалось. А в «Франкенштейне» еще и довели до ума: ясно же, что за любой, пусть даже пустой, страшилкой прячется тайна нашего бессознательного. «Теперь я понимаю, что значит быть Богом!» – восклицает доктор Франкенштейн (да-да, так зовут доктора, а не то чудовище, которого сыграл на много веков вперед Борис Карлофф). Капиталистический мир несправедлив: даже творчество не лишено конкуренции, а в порывистом стремлении к конкуренции человек может честолюбиво заиграться, поскольку соревнование с Богом приводит к известному результату.

КОГДА К ПРОЦЕССУ ПОДКЛЮЧИЛАСЬ ЦЕЛАЯ ИНДУСТРИЯ С МОЩНЕЙШИМ МАРКЕТИНГОМ, КИНОПРОКАТЫ СПЕШНО ПЕРЕКЛЕИЛИ НАКЛЕЙКИ, И ВМЕСТО «ЭКСПРЕССИО-НИЗМА» ПОЯВИЛИСЬ ВСЕМ ИЗВЕСТНЫЕ ФИЛЬМЫ УЖАСОВ.

Другой немецкий режиссер, Роберт Вине, в 1920 году создает икону экспрессионизма – «Кабинет доктора Калигари», ленту про безумного ясновидца и его несущую смерть сомнамбулу. Через спящего Чезаре доктору Калигари удается не только общаться с публикой, но и вершить преступные замыслы. При этом больны они оба – и это ясно не только из сюжета, но и чисто визуально. Экспрессионизм здесь с лихвой отрывается на искривленных физиономиях, выпученных глазах и маниакальной игре теней.

Не без этих же экранных трюков остается еще один известный фильм «Носферату. Симфония ужаса» (1922). Его создатель Фридрих Вильгельм Мурнау (настоящую неблагозвучную фамилию Плумпе, что буквально означает «нескладёха», он резонно решил поменять) обладал широкой начитанностью, которую отнюдь не скрывал. Режиссер дал себе труд оживить готическую классику и достал с полки запылившийся роман ирландского писателя Брэма Стокера «Дракула». Последний, впрочем, написал о молдавском вампире тоже из честолюбивых соображений, спасительно подперевшись эрудицией, отчеканенной в библиотеках Великобритании, – в Трансильвании он не бывал и представлял ее, попивая виски на восточном побережье Северного Йоркшира, временами вдохновляясь руинами аббатства Уитби. Семья Стокеров, как и всякая знающая себе честь семья туманного Альбиона, права на экранизацию книги не передала – ох уж эта англосаксонская гордость! Так и быть, оставим сюжет, поменяем имена, название, а действие перенесем в Германию. Делов-то!

МАССОВАЯ КУЛЬТУРА БЫЛА БЫ НЕПОЛНОЦЕННОЙ, ЕСЛИ БЫ ЗА ЭКСПЛУАТАЦИЕЙ ТЕМЫ СМЕРТИ ОНА НЕ ВЗЯЛАСЬ ЗА ЕЕ РОДНУЮ СЕСТРУ – БЕЗЖАЛОСТНУЮ КОМЕДИЮ, ВЫСМЕИВАЮЩУЮ СТРАШНУЮ СМЕРТЬ, ДА И ЖИЗНЬ, ВПРОЧЕМ, ТОЖЕ.

Конечно, демоном немецкого кино заболел весь двадцатый век, даже несмотря на то что нацистам удалось провести обряд изгнания этого беса эстетики. История Третьего рейха – это уже другая история кино. Но в мировой культуре отголоски экспрессионизма остались. Запрос на страх был, есть и будет – и пусть страшные картины поначалу носили экспериментальный характер, зато когда к процессу подключилась целая индустрия с мощнейшим маркетингом, кинопрокаты спешно переклеили наклейки, и вместо экспрессионизма появились всем известные фильмы ужасов.

На жанровую картину, разумеется, ходят совсем с другим расчетом: кому какое дело до психологии? Тут подавай острых эмоций. Однако даже в подобном потребительском отношении есть своя терапевтическая особенность: смотря хорроры, зритель освобождается от своих внутренних страхов. Это никакое не психологическое открытие – так, невинная мысль на полях. Разные чудовища, воплотившиеся на экране, в сущности, такое же отражение фобий, только перенесенных во вне. Уродливыми телами были удостоены всевозможные мифологические персонажи – оборотни, вампиры, инопланетяне, восставшие мертвецы. Да и привидения, надо сказать, пусть и были обидно лишены тел, тем не менее выполняли – и по-прежнему выполняют – аналогичную функцию.

В культовой экранизации Стивена Кинга «Кристина» (1983) об очень ревнивом и взбалмошном автомобиле героям вообще приходится шарахаться от кроваво-красного «Плимута» 1958 года. Машина красивая, нет слов, но нуждающаяся не столько в ремонте, сколько в лечении от биполярного расстройства: то она ласковая, то очень и очень агрессивная. И пугает, и страшно. И все-таки снял это большой специалист по производству неврозов – Джон Карпентер.

Другой классик, Джордж Ромеро, сделал себе имя на ходячих покойниках. «Ночь живых мертвецов» (1968), несомненно, заложила основу последующим ужастикам своим неторопливым повествованием и резкими, если не сказать экспрессивными, поворотами. Дискомфортно не от того, что мертвецы желают твоей смерти – в нашем мире, уж поверьте, мало поистине человеколюбивых существ, – а от того, что к хромающим, разлагающимся, вонючим и бездомным мертвякам только и можно относиться, что с презрением в душе и дробовиком в руке. Вот куда они лезут? И почему на это смотрят сквозь пальцы социальные службы?

Хуже всего, конечно, когда вероломно проникают в самую уязвимую часть вашего существа – а именно в сны. «Кошмар на улице Вязов» (1984) и последующие его продолжения доказали: никто нам не поможет, если мы сами этого не сделаем. Не случайно обуглившийся маньяк носит имя Фредди – уж очень это созвучно с Фрейдом, который не менее настырно стучался к нам в сновидения.

Встреча со страхом стала одним из любимых увлечений в кино. В фильме Джо Данте «Дневной сеанс» (1993) не без иронии показано, на что готовы пойти режиссеры и кинопрокатчики, лишь бы заработать на инстинктах толпы: Лоренс Вулси, специализирующийся на дешевых треш-ужастиках, придумал ленту про инфернального человека-муравья. Ну, как инфернального? Относительно, конечно. А по современным меркам так вообще карикатурного. Но людям вроде нравится. Публика чувствует себя беззащитной. Рассказывая о себе, режиссер ненароком формулирует философию жанра: «Мы переехали в другой город. Я безумно боялся незнакомых ребят. Но теперь я им мщу. Теперь я их всех пугаю. Хотя это для их же блага. Тот, кто в самые страшные моменты закрывает глаза, пропускает все веселье… Представь, миллионы лет назад человек живет в пещере. Он выходит на улицу, и вдруг за ним гонится мамонт. Человек в ужасе, но он спасается. Вскоре испуг проходит, и он испытывает облегчение. Ведь он жив – знает это и чувствует себя живым. Он возвращается в пещеру и первым делом рисует на стене мамонта. И думает: «Другие люди увидят это! Нарисую красивого мамонта с длинными бивнями и злыми глазами». Бац. Это первый фильм ужасов! Наверное, поэтому я и занимаюсь этим делом. Нарисуй зубы побольше, убей чудовище, и все в порядке. Да будет свет! Люди приходят в пещеру, устланную двухсотлетними коврами, покупают билеты, и пути назад нет».

В самом деле, пусть лучше льется кровь на экране, чем в жизни. Впрочем, массовая культура была бы неполноценной, если бы вслед за эксплуатацией темы смерти она не взялась за ее родную сестру – безжалостную комедию, высмеивающую страшную смерть, да и жизнь, впрочем, тоже.

Чарли Чаплин и его невероятные трюки в кино

Любое искусство, подобно человеку, проходит стадии взросления: литература на первых порах существовала в форме устного народного творчества, и лишь тот удостаивался звания писателя, кто умел складно и убедительно говорить; живопись за много лет до возникновения примитивизма щеголяла примитивными изображениями мамонтов; а музыка столь растерянно искала свое выражение, что даже тишину с легкой руки Пифагора называли музыкой сфер. Кинематограф начала века аналогичным образом не мог похвастаться выработанными правилами и законами. Картины создавались по наитию, путем проб и ошибок. Можно было изобразить на экране обезображенное существо (или просто неумело загримированного актера) – и тем самым либо вызвать страх, либо нет. Можно было показывать неуклюжих садовников, глуповатых мошенников, неудачливых авантюристов – и постараться вызвать смех. Но таковые картины не претендовали на место в вечности и моментально забывались. И вот тогда-то появился Чарли Чаплин, который родился 16 апреля 1889 года в Лондоне.

О Чарльзе Спенсере Чаплине выпущено достойное число научной литературы, беспомощно объясняющей принципы комического в немом кино. Все они не смешны и обречены существовать исключительно в академической среде, где, как известно, худо с чувством юмора. Чтобы исправить ситуацию, Чаплин написал автобиографию, полную остроумия и живости изложения, но весьма далекую от глубокого анализа.

С тех пор мир разделился на две части: тех, кого привлекает интеллектуальная слава самого популярного комика в истории кино, и тех, кто своей искренней любовью к его фильмам эту славу создавал. К первым относятся такие почтенные фигуры, как режиссер Сергей Эйзенштейн и поэт Гийом Аполлинер, находившие в творчестве Чаплина трагизм жизни и изощренность киноповествования, а ко вторым – простые зрители, захлебывавшиеся от смеха при падении нелепого персонажа на экране.

Нелепые персонажи были и до Чаплина – например, легендарные Макс Линдер и Бастер Китон, и благодаря им трюковые комедии пользовались значительным зрительским успехом. О психологизме в кино тогда было так же глупо мечтать, как сегодня о нем же в компьютерной игре, поэтому ценилась прежде всего буффонада. Но Чаплин, судя по исследованиям, числом, чудовищно превосходящим аналогичные труды о других актерах, оставил далеко позади всех остальных. Сам, впрочем, он был довольно скромным, и, когда французский комик Макс Линдер приехал в Америку, Чаплин подарил ему свой портрет.

Не меньше о собственной скромности говорит его фраза, когда он стал знаменитым: «Меня знают в тех уголках Земли, где люди никогда не слышали об Иисусе Христе».

Такому подходу к жизни его научил немецкий философ Артур Шопенгауэр, чей трактат «Мир как воля и представление» с детства стал настольной книгой Чаплина. Шопенгауэр считал, что люди обречены на одиночество в этом мире, будучи рабами мистической воли, не имеющей никакого отношения к воле отдельно взятого человека. Но чтобы понять эту мысль, как пишет философ в предисловии, нужно знать две вещи: «философия Канта – единственная, основательное знакомство с которой предполагается в настоящем изложении. Но если, кроме того, читатель провел еще некоторое время в школе божественного Платона, то он тем лучше будет подготовлен и восприимчив к моей речи». Конечно, нужна известная доля «скромности», чтобы вообще открыть его книгу. Впрочем, Чаплин читал ее в течение сорока лет и никогда не мог дочитать до конца.

О ЧАРЛЬЗЕ СПЕНСЕРЕ ЧАПЛИНЕ ВЫПУЩЕНО ДОСТОЙНОЕ ЧИСЛО НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, БЕСПОМОЩНО ОБЪЯСНЯЮЩЕЙ ПРИНЦИПЫ КОМИЧЕСКОГО В НЕМОМ КИНО. ВСЕ ОНИ НЕ СМЕШНЫ И ОБРЕЧЕНЫ СУЩЕСТВОВАТЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В АКАДЕМИЧЕСКОЙ СРЕДЕ.

Но в детстве английского комика были и светлые моменты: первую романтическую любовь он испытал в шестнадцать лет, глядя на театральную афишу. Там была изображена девушка с развевающимися на ветру волосами. Что и говорить, уже в то время реклама управляла человеческими чувствами, будоражила воображение. Молодой Чарли представлял, как играет с этой девушкой в гольф, как бродит с ней по живописным местам, наслаждаясь звуками природы. Романтика! А ведь спустя несколько десятилетий большинство женщин мира, глядя на афиши с Чаплином, будут мечтать о том же. Ну разве что оставляя гольф за скобками.

Трюкачеством он занимался сызмальства – как-никак происходил из семьи артистов. А ведь настоящий актер создает свои уникальные жесты из живых наблюдений. Чаплину частенько приходилось наблюдать за чудаком по имени Рамми Бинкс. Особенно его поразила «шаркающая походка» бродяги, обреченного на бульварные шатания из-за отсутствия денег на поездку в кэбе: «Походка его показалась мне насколько смешной, что я скопировал ее. Когда я показал матери, как ходит Рамми, она стала умолять меня остановиться. Было слишком жестоко пародировать несчастье. Но я с удовольствием заметил, что она сует подол фартука в рот, чтобы не расхохотаться. А потом она ушла в чулан и хихикала там минут десять. День за днем я оттачивал эту походку. Она стала для меня наваждением. Стоило мне ее показать, и все вокруг смеялись. И теперь, что бы я ни делал, не могу отделаться от этой походки».

Надо сказать, что комическому актеру тех лет было достаточно научиться паре-тройке неуклюжих движений, чтобы найти свое призвание. Зритель не притязал на статус утонченного ценителя прекрасного и жаждал просто весело провести время. Поэтому мюзик-холлы не силились изобретать новые режиссерские теории и актерские системы. Актерам нужно было изображать простые эмоции – страх, разочарование, счастье. Причем делать это с известной долей гротеска. Держать эмоции в себе – непозволительная роскошь. Чаплин писал: «Я ненавижу те школы драматического искусства, которые требуют рефлексии и самоанализа для пробуждения в актере верного чувства. Самый факт, что учащегося приходится подвергать такой душевной операции, уже доказывает, что он не может быть актером».

1914 ГОД СТАЛ ЗНАКОВЫМ ДЛЯ ЧАРЛИ. ОН БЫЛ ОДНОВРЕМЕННО И ПЛОДОТВОРЕН, И ОБРЕМЕНИТЕЛЕН, И ОПРЕДЕЛЯЮЩ. И ПУСТЬ У АКТЕРА ЦЕПЕНЕЛ МОЗГ ПОСЛЕ СЪЕМОЧНОГО ПРОЦЕССА, ВСЕ РАВНО НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОН НАХОДИЛ ИСЦЕЛЕНИЕ В РАБОТЕ.

Пантомима стала коньком Чарли. Он падал, получал по шее, бился головой, но оставался здоров. Это актерское «бессмертие» достойно научного термина или серьезной статьи в философском словаре, так как стало комическим приемом на все времена. Кот Том, преследуя мышонка Джерри, в какие только заварушки не попадал. Его даже могло расплющить, но без риска для жизни. Смеяться можно лишь над живыми.

Однажды Чарли нужно было сыграть пьяницу в пантомиме «Молчаливые пташки» – несложную роль для актера с таким большим опытом. На сцене исполнялся, по сути, цирковой номер – с фокусниками и атлетами. И вот среди этих бесхарактерных персонажей появлялся «пьяный джентльмен» с характером ярким и буйным. Конечно, это еще не был тот узнаваемый образ бродяги из фильмов Чаплина, но фрак пришелся по размеру. Годы спустя уже широко известный комический актер выступал с гастролями на американской сцене, а еще позже попал в тамошнее кино.

Еще раз напомним: кинематографу было далеко до почетного звания высокого искусства. И еще раз – извините за назойливость – добавим: ну не появились еще на свет кинокритики, способные оправдать свое существование словами: «Мы пишем о сложном явлении». Режиссура тогда была отнюдь не сложная, по признаниям самого Чаплина. «Следовало только помнить, где право, где лево». А камера неподвижно фиксировала линейные перемещения актера.

В своем первом фильме «Зарабатывая на жизнь», снятом в 1914 году, Чаплин вновь примерил фрак, чтобы сыграть внушающего ужас злодея с усами и в высоком шелковом цилиндре. Стоит ли говорить, что он был хорош? Впрочем, мы уже сказали.

Кинопроизводство встало на поток. Бездушный конвейер не щадил Чаплина и его здоровье – тот приходил каждый вечер обессиленным. Но заподозрить актера в мазохизме нельзя. Ради съемок, которые вскоре станут его любимым делом, можно было и потерпеть. Он был пластичен, подвижен, изобретателен. В том же в 1914 году в ленте Мака Сеннета «Нокаут» Чаплин продемонстрировал комическое мастерство в роли судьи на ринге. Его задача – ловко уворачиваться, дабы не попасть под чей-нибудь удар. Ясно, что случайно пропущенный хук не сильно обременил бы бессмертного Чарли, но зрителю нужно было дать понять, что в игре есть свои правила.

ПАНТОМИМА СТАЛА КОНЬКОМ ЧАРЛИ. ОН ПАДАЛ, ПОЛУЧАЛ ПО ШЕЕ, БИЛСЯ ГОЛОВОЙ, НО ОСТАВАЛСЯ ЗДОРОВ. ЭТО АКТЕРСКОЕ «БЕССМЕРТИЕ» ДОСТОЙНО НАУЧНОГО ТЕРМИНА ИЛИ СЕРЬЕЗНОЙ СТАТЬИ В ФИЛОСОФСКОМ СЛОВАРЕ, ТАК КАК СТАЛО КОМИЧЕСКИМ ПРИЕМОМ НА ВСЕ ВРЕМЕНА.

Впрочем, бессмертие на экране еще не обеспечивало бессмертие в жизни. Работать приходилось мучительно много. 1914 год вообще стал знаковым для Чарли. Он был одновременно и плодотворен, и обременителен, и определяющ. И пусть у актера цепенел мозг после съемочного процесса, все равно на следующий день он находил исцеление в работе. На ней, по счастью, много думать не приходилось. Определяющим же стал фильм «Необыкновенно затруднительное положение Мэйбл», в котором Чаплин нащупал вечный образ – образ Бродяги, достойного конкурента Дон Кихота и Гамлета. С Бродяги начался настоящий Чаплин и, позволим себе смелое заявление, началась история киноискусства. Приклеенные усики, трость, котелок, башмаки с удлиненным носом, неуклюжая походка – внешние атрибуты определили судьбу актера. Склонные к мистическим трактовкам аналитики могли бы найти в этой истории классический сюжет о том, как костюм изменил личность человека, но все же без внутренних интуиций самого Чарли здесь не обошлось. Его наблюдательность пришлась кстати. Впрочем, его Бродяга отнюдь не претендовал на собирательный образ всех бродяг, как бы велик ни был соблазн высказать эту глубокую мысль. В нелепом джентльмене с тросточкой было столько же правдоподобия, сколько в античных актерах с огромными масками и на ходулях (хотя у Аристотеля к ним по части реалистичности почему-то не было претензий). В Бродяге содержалась не суровая правда жизни, а карикатурная – та, которая ведет к трагедии через смех. В ленте «Детские автомобильные гонки» (1914) Чарли появляется в виде зеваки, попадающего в комические ситуации. В самом деле неясно, зачем он пришел на эти гонки, – может быть, просто забрел? Но явно он ошибся адресом. Он не подлинный ценитель, не крикливый болельщик, не светский лев – он просто бродяга, которому с этого момента придется бродить из фильма в фильм.

Короткометражки с Чаплином, поначалу создававшиеся как набор незамысловатых гэгов, с каждым разом усложнялись. Фильмам сопутствовал зрительский успех, а значит, нужно было их вкусу соответствовать. Так в жизнь простоватого Чарли вошли любовь, дружба и сложные человеческие переживания. Во всех классических фильмах Чаплина, которые неизменно рекомендуют смотреть в киноинститутах, это заметно. О чем бы иначе рассказывали многострадальные преподаватели?!

В «Бродяге» (1915), где зритель сталкивается с целостным характером персонажа Чаплина (надо сказать, чтобы добиться убедительности, актер мучил съемочную группу нескончаемыми репетициями), есть сцена, по своей драматичности не уступающая плачу Андромахи из «Илиады» Гомера. Конечно, в ней нет захлебывающихся эмоций, театрального пафоса, избыточной жестикуляции, но вектор обозначен. В последней сцене фильма бродяга на фоне буколической идиллии в печали удаляется от камеры куда-то в неизвестность. Но жизнерадостная природа не позволит вечно сердиться. Да это и не в характере Чарли – или, как затем его будут называть на французский синефильский манер, Шарло. И он немедленно оживляется, воодушевляется, начинает танцевать. А как еще показать смену настроения, как не через приплясывание? Не будем забывать, что психология в кино еще не была изобретена. Характер выражался через движение.

Да и сам Чаплин не шибко рвался изучать психоанализ, предпочитая отдавать разбор детских травм и нереализованных сексуальных желаний на откуп высоколобым интеллектуалам. Действительно, чтобы видеть в жизни страдания, не нужно быть семи пядей во лбу. Он писал в автобиографии: «Мой метод создания комедийного сюжета был очень прост: я ставил персонажей в затруднительные положения, а потом спасал их».

Спасал их так, чтобы в конце оставалось место танцу на сложном пути, символически (тут не может быть никаких сомнений!) означающем жизнь.

В другой ранней картине «Собачья жизнь» (1918) Чаплин добавлял своему образу объема через сравнение с собакой. Хотя это был и рискованный ход: все актеры знают, что сниматься вместе с животными – заведомо проигрышный вариант. В отличие от людей они не умеют фальшивить. Но Чаплин и тут оказался на высоте, сколь бы патетично ни звучала эта фраза (впрочем, по отношению к кому еще расточать патетические слова, как не к гению?). Собачья жизнь – это лейтмотив фильма. Можно ли найти отличие между дракой голодных собак из-за кости или борьбой похотливых мужчин за девушку на танцах? Очевидно! И нет нужды объяснять психологические мотивировки. Как нет нужды их объяснять, когда речь идет о жизни безработного бродяги, похожей на одинокие скитания уличного пса. Это одновременно и смешно, и драматично. Но прежде всего смешно. Ведь если все заканчивается хорошо, значит, вы посмотрели комедию.

ПОЖАЛУЙ, ЭТО ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ В ИСТОРИИ АМЕРИКИ, КОГДА ЗАДОЛГО ДО ПОЯВЛЕНИЯ ХИПСТЕРОВ ПУБЛИКА МАССОВО ПОЛЮБИЛА ОБРАЗ НИЩЕГО.

В «Золотой лихорадке» (1925) маленький бродяга уже не просто всюду поскальзывается на банановой кожуре и получает подзатыльники, но и имеет поистине фаустианскую цель – добыть золото. Но Аляска – местечко не из приятных: холод, голод, несчастья преследуют героя. Разве это не повод сопереживать Чарли? Спустя несколько лет, когда Чаплин будет озвучивать картину, он назовет своего героя: «бедный паренек».

Вообще говоря, своей деятельностью Чаплин обнимает сразу две профессии – как актерскую, так и режиссерскую. Уже в 1914 году он снял первый самостоятельный фильм «Застигнутый дождем», а впоследствии, освободившись от диктата компаний, дал себе труд создавать картины по своему вкусу. Иначе ненасытные тузы кинобизнеса продолжили бы эксплуатировать Чарли в угоду своим денежным интересам и – как знать – быть может, рано или поздно заставили бы сыграть, скажем, роль чудаковатого пирата в морском блокбастере. «Золотая лихорадка» – кино приключенческое, но заставляющее зрителя не только наблюдать, но и сопереживать. Тут-то и проявился его режиссерский талант.

С ростом популярности чаплинских фильмов расширился и рекламный рынок. Заработки росли параллельно народной славе. А что происходит с людьми, когда у них появляется кумир? Мало одного автографа, нужны артефакты, приобщающие фаната к объекту любви. Впрочем, проницательные рекламщики не заставили себя ждать. Так, на прилавках магазинов появились трости, котелки, ботинки и другая узнаваемая атрибутика бродяги. Пожалуй, это первый случай в истории Америки, когда задолго до появления хипстеров публика массово полюбила образ нищего.

В 1928 ГОДУ ВЫШЛА ЛЕНТА, ЗА КОТОРУЮ ЧАПЛИН ПОЛУЧИЛ ПОЧЕТНЫЙ «ОСКАР», – ЗА МНОГОГРАННОСТЬ И ГЕНИАЛЬНОСТЬ В АКТЕРСКОМ, СЦЕНАРНОМ, РЕЖИССЕРСКОМ И ПРОДЮСЕРСКОМ МАСТЕРСТВЕ, ПРОЯВИВШИЕСЯ В ФИЛЬМЕ «ЦИРК».

Будучи режиссером, Чаплин не изменял себе, не изобретал ничего сложного. Да и теоретиком он не был, всего-навсего верил в принцип: «Жизнь – это трагедия на крупном плане, но комедия на общем». И смеялся, чтобы не сойти с ума.

В фильмах он отвергал искусственные эффекты, предпочитая им естественность. «Терпеть не могу всяческие хитроумные эффекты, вроде съемки через огонь, из-за решетки камина – с точки зрения уголька, или передвижение камеры за актером по вестибюлю гостиницы, словно я следую за ним на велосипеде. Такие приемы слишком прозрачны и примитивны». И конечно, своей критикой подобных эффектов он вступил в ряды тех людей культуры, которые высокомерно делят искусство на две части – ту, что в кавычках, и ту, что без них.

В 1928 году вышла лента, за которую Чаплин получил почетный «Оскар», – «За многогранность и гениальность в актерском, сценарном, режиссерском и продюсерском мастерстве, проявившиеся в фильме «Цирк». Уж в этой картине естественности хоть отбавляй. Цирк, как известно, по зрелищности своей является серьезным конкурентом кино. В Древнем Риме так вообще зрители предпочитали смотреть на жонглеров и зверей, чем слушать скучные театральные постановки. В цирке – все аттракцион. И нет необходимости в киноэффектах.

Бродяжка убегает от полицейского. Смешная погоня. Бродяжка попадает в цирк. Смешная ситуация. Бродяжка мешает фокуснику. Смешной случай. Бродяжка попадает в клетку со львом. Это уже не смешно. Но так как зритель не забывает, что герой Чаплина бессмертный, то спустя некоторое время исполняется гомерическим смехом.

Впрочем, самым известным немым фильмом Чаплина (и, должно заметить, лучшим) являются «Огни большого города» (1931). Подчеркнем – именно немым, так как на тот момент звук существовал более трех лет. Но режиссер был непреклонен: покуда кинематограф возник из двигающихся картинок, то все нововведения делали его мутантом. Иными словами, чем-то другим, отступающим от основ. Нет, конечно Чаплин не был консерватором, но к 1930-м годам его убеждения сложились в прочную концепцию, как и у всякого человека, обладающего большим опытом и объясняющего им свою непререкаемую правоту. По его мнению, звук убивал и подлинную актерскую природу: артисты стали забывать искусство пантомимы. Речь в кадре заменила чувство ритма. Поэтому у фильма был подзаголовок: «Комедийный роман в пантомиме».

А ВОТ В КАКИХ СИМПАТИЯХ ЕГО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОЖНО БЫЛО УЛИЧИТЬ, ТАК ЭТО В СИМПАТИЯХ К АНТИФАШИЗМУ. НУ НЕ НРАВИЛСЯ ЕМУ ГИТЛЕР, ХОТЬ УБЕЙ.

Чаплин признавался: «Трудно было найти и девушку, которая могла бы играть слепую, не теряя при этом своей привлекательности. Большинство претенденток на эту роль закатывали глаза, показывая белки, что было очень неприятно». Но для своего немого фильма он такую актрису нашел – ею стала Вирджиния Черрилл. Она сыграла роль слепой цветочницы, хотя в силу сложных отношений с режиссером на площадке могла место потерять. В фильме же между бродягой и цветочницей царит симпатия. Только вот герой Чаплина обманывает ее, изначально представившись богачом.

О том, как вообще бродяга внезапно прыгнул «из грязи в князи», в «Огнях большого города» рассказывается чрезвычайно уморительно. Он спасает жизнь миллионера. Тот по прихоти своей миллионерской решил покончить жизнь самоубийством. Но раз уж спас его герой Чаплина, то быть ему другом. Правда, с уточнением: когда миллионер пьян. Когда же он трезвеет, то милость к бродяге тотчас же рассеивается. На этом и строится комичность ленты.

Тут есть все: от легкомысленного озорства до высокой трагедии, от неуклюжего боксерского поединка до лирических сцен, вызывающих слезы. Без диалогов, на одной лишь пантомиме.

Прогресс, однако, неостановим, и Чаплину все-таки пришлось ужиться со звуковым кино, хотя и с определенными сложностями. Однако он остался приверженцем старой школы, беспрестанно изумляясь: как можно сохранить творческий настрой, когда на съемочной площадке так много железа? А его и вправду было много: удилища микрофонов, огромные камеры, тысячи электрических проводов – и все для того, чтобы в кино восторжествовал звук! Камеры же, разросшиеся до гигантских размеров, он сравнивал с колесницами Джаггернаута – такими же бескомпромиссными и равнодушными ко всему человеческому.

Свое отношение к новым временам – естественно, не без иронии – он смог выразить 1936 году. В одноименной ленте – кстати, тоже немой. «Новые времена», рассказывающие о простом трудяге с завода, получились столь сострадательными по отношению к рабочему классу, что породили в прессе слухи: а не является ли фильм коммунистическим? Впрочем, обвинения в сочувствии к коммунизму ему придется терпеть регулярно – вплоть до своего отъезда из США.

А вот в каких симпатиях его действительно можно было уличить, так это в симпатиях к антифашизму. Ну не нравился ему Гитлер, хоть убей. И это еще в то время, когда нацистский вождь волновал умы образованного населения Европы, когда собирал вырезанные хвалебные отклики из газет у себя дома под матрасом. Грех сказать, но его портрет украшал обложку журнала «Тайм» в роли «Человека года». Но тем не менее Чаплину он не нравился – исполненные гордости усики могли украшать лицо лишь одного человека на Земле. А затем появился фильм «Великий диктатор» (1940).

Чаплин играет сразу двух персонажей: парикмахера-еврея и диктатора Хинкеля. Дабы оградить зрителя от поспешных выводов, он предупреждает в начале фильма, что сходство между этими двумя людьми совершенно случайно. И тем не менее это сходство налицо. Их, по сюжету, вообще путают.

В отличие от парикмахера, в котором узнается старый-добрый бродяжка, Хинкель, как и любой диктатор, набит пороками тщеславия и гордыни. Он любит пышные речи на публику, хотя все они состоят из бессмысленного набора слов и выражений типа «квашеная капуста». Любит смотреть на всех свысока, поэтому даже при встрече со своим другом, итальянским диктатором, стремится сесть рядом с ним на стул повыше. А с какой охотой он подбрасывает надувной глобус! Конечно, он хочет захватить весь мир, словно наивный ребенок, играющий в своей песочнице. Даже возвышенная музыка из «Лоэнгрина» Вагнера не делает его намерения грозными: в мире малодушного Хинкеля и музыка какая-то несерьезная. Под нее явно не пойдешь на завоевание Священного Грааля.

В финальной речи, когда вместо диктатора перед публикой предстает запуганный парикмахер, он произносит слова: «Мы слишком много думаем и слишком мало чувствуем. Нам нужны не столько технологии, сколько человечность». Это уже было обращение режиссера – ко всем тем, кто преклонился перед обаянием прогресса, несущим зло.

Подумать о чувствах, которые уходят из нашей жизни, – дело все-таки праздное. Особенно в Америке. И не стоит это безобидное замечание рассматривать в полемических тонах, кино – это прежде всего производство. И к новым веяниям звуковой индустрии Чаплин так и не подстроился.

В одном из последних фильмов, «Месье Верду» (1947), главного героя ведут на гильотину. «Это общество казнит маленького бродяжку», – написал критик Андре Базен.

Кино и комедия

«И жизнь, и смерть, я знаю, мне равны»

Кого уж общество казнило со звериной жадностью во все времена, так это пиратов. Их, в общем-то, любить не за что: согласно августейшим предписаниям они были «люди жалкие и порочные, отвергающие истину печатных книг». Однако искусство опередило жизнь, и романтизированные писателями безглазые пираты с остроумным попугаем на плече моментально стали объектами как подражания, так и обожания.

Один короткий шаг – из смертоносной петли на овеянный легендами корабль; эх, недаром говорят, у пирата нет души. А значит, словами поэта-символиста Александра Блока, этот вечно пьяный и охочий до приключений ловкач мог бы сказать: «И жизнь, и смерть, я знаю, мне равны». Вот она – квинтэссенция комедии. Одновременно храбрый и трусливый герой. Тот, про которого можно сказать – харизматик.

– Вы самый жалкий из всех пиратов, о которых я слышал!

– Но вы обо мне слышали! – отвечает капитан Джек Воробей в фильме «Пираты Карибского моря: Проклятье Черной жемчужины» (2003).

Герой Джонни Деппа – кстати, по своей прихоти наделившего персонажа богатым набором странностей, от манерной жестикуляции до вызывающего поведения, – иллюстрирует собой моральный антиидеал. Вот уж с кем бы не хотелось дружить никому. А смотреть на него – сплошная потеха! Аристотель, возлегая где-то высоко на философских облаках, может облегченно вздохнуть: его слишком многомудрое определение «Комедия… есть воспроизведение сравнительно худших людей», наконец, всем стало понятно.

– Ты либо безумец, либо гений, – резюмирует Уилл Тёрнер.

– Это две крайности одной и той же сущности, – отвечает Джек Воробей.

Понятно, что герой Джонни Деппа и омерзительный, и циничный, и готов подставить в ответственный момент, но, по существу, он инфантильный малый. Совершенно безвредное существо – то самое, которое так смешило читающую испанскую публику, когда она знакомилась с Дон Кихотом, французскую при театральной встрече с карикатурными характерами Мольера, и, конечно, итальянскую – вездесущий Арлекин был еще тем пройдохой!

Драматург Карло Гоцци так комедию и понимал: на сцене должны быть прежде всего типажи, а не характеры. У зрителя нет времени углубляться в психологические тонкости, он пришел на аттракцион (кстати, «Пираты Карибского моря» возникли именно из диснеевского аттракциона). Вот какой он, Джек Воробей? Ну, платок на голове, в ушах серьги, татуировки на руках… Словом, театральная маска!

Как говорил арбитр изящества Петроний, «mundus universus exercet histrioniam» (лат. «Весь мир занимается лицедейством») – между прочим, именно эти слова были на стене театра «Глобус», со сцены которого однажды прокричали: «Весь мир театр, а люди в нем актеры!»

Ведь еще до Чарли Чаплина французскую публику баловал своей харизмой Макс Линдер. Собственно, это было кино имени одного чудаковатого актера: вот мы видим, как Макс принимает ванну, вот Макс пробует себя в качестве тореодора, вот Макс в сценке с собакой, а вот с его тещей. Анекдотические зарисовки из жизни праздного гуляки. Но какого талантливого гуляки! Безусловно, все экранное напряжение держится на игре одного человека.

ИСКУССТВО ОПЕРЕДИЛО ЖИЗНЬ, И РОМАНТИЗИ-РОВАННЫЕ ПИСАТЕЛЯМИ БЕЗГЛАЗЫЕ ПИРАТЫ С ОСТРОУМНЫМ ПОПУГАЕМ НА ПЛЕЧЕ МОМЕНТАЛЬНО СТАЛИ ОБЪЕКТАМИ КАК ПОДРАЖАНИЯ, ТАК И ОБОЖАНИЯ.

Законы комедии, к слову, не поменялись – время не властвует над смехом.

Не было бы оглушительного успеха комедии «Высокий блондин в черном ботинке» (1972) без эксцентричного Пьера Ришара, который, между прочим, вступил в свою роль еще не в статусе звезды. Хотя слово «звезда» совсем не из лексикона французского комика: например, перед началом съемок фильма «Игрушка» (1976), в котором Пьеру нужно было играть недотепу-журналиста, отправленного по заданию в магазин игрушек, а затем взятого по капризу богатого мальчика к себе домой в качестве игрушки, режиссер Франсис Вебер заметил во время прощания, что актер стоит перед ним в одном ботинке. Рассеянный? Да нет, просто образ такой. Иначе как бы зритель поверил в столь нелепую ситуацию, что человек согласился быть чьей-то куклой. А чудаковатому Ришару веришь – ему это только в удовольствие.

Комедию иногда причисляют к так называемым низким жанрам (хотя какая может быть иерархия в мире прекрасного?). Аргумента два: во‐первых, никаких серьезных проблем такое кино перед зрителем не ставит, а во‐вторых, оно уж больно массовое – а толпа еще с благородных римских времен, по свидетельствам утонченных эстетов, вкусом решительно не обладала, а лишь требовала хлеба и зрелищ. Испанский культуролог Хосе Ортега-и-Гассет вообще очень боялся «восстания масс», о чем писал книжки и снобистски предсказывал гибель искусства там, куда врывается толпа со своим мнением.

Тем не менее у комедии были свои защитники – и среди мыслителей, и среди киноэлиты. На престижных фестивалях, когда еще не доводилось защищать бесправных женщин-режиссеров, а также кино национальных и сексуальных меньшинств, жюри по-цицероновски ярко выступало в защиту комедий, отмечая их самыми высшими призами.

Как тут не вспомнить итальянский фильм «Жизнь прекрасна» (1997), удостоившийся Гран-при Каннского фестиваля, «Сезара», трех «Оскаров» и массы других наград. Непрестанно улыбчивый Роберто Бениньи (он и срежиссировал ленту, и сыграл в ней главную роль) не расстается со своим оптимизмом даже в самые тяжелые времена. Время действия – Вторая мировая война, Италия охвачена бесом фашизма. Но, как известно, даже при самых жестоких монархиях у шутов есть алиби – они дурачки, чего с них взять, городят всякую ерунду, ведут себя по-идиотски, и кому какое дело, что он может говорить правду о короле? Он же шут! Кто ж ему поверит? Главный герой, конечно, никакой не политический активист – так, лоботряс с собственным книжным магазинчиком. Вот он видит надпись на табличке: «Евреям и собакам вход воспрещен».

– Почему евреям и собакам вход воспрещен? – недоумевает простодушный герой Бениньи. – Каждый делает то, что хочет. Вон там есть посудная лавка. Туда, например, не пускают испанцев и лошадей. А там, дальше, есть аптека. Вчера мой друг китаец хотел зайти туда с кенгуру. Ему говорят: «Нет, нам не нужны китайцы и кенгуру». Они их не любят. Вот так. А мы в наш магазин пускаем всех. Нет, с завтрашнего дня я тоже вывешу запрет. Кого ты не любишь? – обращается он к мальчугану.

– Пауков. А ты?

– Я не люблю вестготов. Завтра я напишу: «Паукам и вестготам не входить».

Подобные абсурдные диалоги вызывают улыбку – и во многом благодаря нелепому участнику разговора. На этом, к слову, построена вся комическая поэтика американского режиссера Вуди Аллена, охотно снимающего себя в своих фильмах по своим же сценариям. Ах да – еще и не прибегая к перевоплощению: всюду он неизменный субтильный закомплексованный интеллигент в очках. Даже в комедии на историческую тему наполеоновской войны 1812 года «Любовь и смерть» (1975).

– Ты думаешь, я создан по образу Бога? – спрашивает он у героини Дайан Китон в философском приступе, подражая рефлексирующим от скуки дворянам из русской литературы. – Ты думаешь, он носит очки?

– Не в такой оправе.

Вуди Аллену удается поднимать самые разные вопросы бытия, причем на завидном для многих мыслителей уровне. Ему не нужно стенать и плакать, подобно Жан-Полю Сартру в «Тошноте», о своем экзистенциальном кризисе. Он его просто высмеивает, попутно насмехаясь и над собой.

– Я считаю, что все в жизни либо ужасно, либо печально, – признается его герой в фильме «Энни Холл» (1977). – Ужас – это смертельно больные, калеки. Я не понимаю, как они живут. Просто не понимаю. А печально – все остальное. Так что, пока жив, скажи спасибо, что сейчас все только печально. Печально – значит, еще повезло.

В КОМЕДИИ НЕТ ИЕРАРХИЙ: ЛИБО СМЕШНО, ЛИБО НЕ СМЕШНО. ПО-ДРУГОМУ НЕ БЫВАЕТ.

Даже в его лирическом «Манхэттене» (1979), в котором он силился уйти от всепроникающей иронии и на полном серьезе поговорить о смысле жизни и любви, все равно всплывал закадровый голос, язвительно комментирующий поведение вечно недовольного героя: «У него были жалобы на жизнь, но никогда не было решений. Он жаждал быть творцом, но не шел на необходимые жертвы. В самые интимные моменты он говорил о своем страхе смерти, который возводил до трагических высот, хотя, по сути, это было сущим нарциссизмом».

Серьезно поговорить не получилось. Да и редко получается, если ты действительно обаятельный нарцисс. Иной раз комическая маска прирастает настолько, что драматическую роль уже едва ли кто-нибудь предложит: зритель не поймет, и вообще, зачем лить слезы, когда можно вечно строить из себя простофилю?

Скажем, Джим Керри – тоже, между прочим, икона комедии – имел в фильмографии весьма серьезные драматические роли: и в философическом «Вечном сиянии чистого разума» (2004), и в антиутопическом «Шоу Трумана» (1998), и в душевном «Человеке на Луне» (1999). Но для широкой аудитории он, разумеется, этакий Эйс Вентура, безумец в зеленой маске, тот чудак, что еще тупее тупого.

Говорят, мол, каждый актер мечтает сыграть Гамлета. Это ли вызов! Ты поди попробуй вылезти из задницы носорога так искусно и припеваючи, как это сделал Джим Керри, будучи звериным детективом.

– ТОЛЬКО НЕ ПОДУМАЙТЕ, ЧТО Я АЛКОГОЛИЧКА. ЕСЛИ Я ЗАХОЧУ, Я БРОШУ. НО Я НЕ ХОЧУ, ОСОБЕННО КОГДА МНЕ ГРУСТНО, – ГОВОРИТ ГЕРОИНЯ МЭРИЛИН МОНРО.

В силу этого в комедии нет иерархий: либо смешно, либо не смешно. По-другому не бывает. Среди драматического кино можно выбрать сотню-другую лучших, разместить их по персональному рейтингу у себя в голове, дать призовое место тому фильму, над которым больше всего рыдал. Ну, или нашел крайне глубокий смысл. Понятно же, что такой критерий субъективен. А для того чтобы определить, хорошая комедия или нет, не нужен профессионально посаженный рядом кинокритик.

Ведь даже не зная, например, кто такая Мэрилин Монро (впрочем, для чистоты эксперимента нужно еще таких пещерных дикарей найти), кто такой Билли Уайлдер, над его картиной «В джазе только девушки» (1959) можно хохотать и поныне.

– Только не подумайте, что я алкоголичка. Если я захочу, я брошу. Но я не хочу, особенно когда мне грустно, – говорит героиня Мэрилин Монро.

И не стоит, конечно, забывать, что комедия чаще всего заканчивается хорошо. Во всяком случае, должна заканчиваться хорошо, по правилам жанра. Иначе – трагедия.

Потому герои смешны и их поступки безрассудны, что это не смертельно. Так сказать, «Don’t Worry, Be Happy». А обо всем остальном позаботится глобальная индустрия. Тамошние боссы знают, что публику лучше не разочаровывать плохими финалами. Писатель Илья Эренбург рассказал однажды, что во время съемок фильма «На Западном фронте без перемен» один из больших воротил кинобизнесса пришел на площадку и сказал: «Я хочу, чтобы конец фильма был счастливый». Ответ не заставил себя ждать: «Хорошо, я сделаю счастливую развязку: Германия выигрывает войну…»

Луис Бунюэль и неразгаданная наука сновидений

Когда-то в кинематографе было модно не быть как все. Искусство провоцировало на эксперименты – и понятно, почему: казалось, что старые формы исчерпали себя и необходим новый язык для высказываний. Процесс, эпидемией охвативший европейских художников, добрался и до кино. Причем в Голливуде относились к этой моде как к своеобразному баловству – европейцы все никак не наиграются в свои «измы». Есть же простая схема драматургии! Ан нет, видите ли, им не хочется зарабатывать деньги испытанным путем, они гордые и независимые. И, наверное, в Америке их серьезно никто бы не воспринимал, если бы среди этих бунтарей не оказались действительно талантливые люди. Один из них – Луис Бунюэль, который родился 22 февраля 1900 года в Каланде.

Каланда, как и всякая испанская деревушка, не могла похвастаться прогрессивными арт-пространствами и музеями современного искусства. Да что там говорить – про кино там едва ли кто-нибудь знал. Максимум, что могло прельщать местных «яппи», это карьера деревенского священника. В этом смысле можно понять родителей, подталкивающих своих детей к постижению прекрасной науки – богословия. Именно это и произошло с Бунюэлем: его отдали в иезуитский колледж, дабы он постиг метафизическую премудрость, но, похоже, вышел он оттуда отнюдь не теологом.

Во всяком случае, на запретные для религии темы ему рассуждать было в удовольствие. Вернее, не столько запретные, сколько, скажем так, неуместные, поскольку для праведника страсти – лишь то, что необходимо преодолеть, и не стоит глубоко в них копаться. Бунюэль отвечал на это так: Христос испытывал ужас перед похотью – поэтому, например, предпочитал молчать перед Иродом, своей репутацией явно не подходившим на роль аскета. Секс, этот враг всего аполлонического и прекрасного, еще со времен Ницше мыслился разрушителем устоявшихся догм. Но университетское время, которое Бунюэль плодотворно провел не только в учениях, но и общении с поэтом Федерико Гарсией Лоркой и художником Сальвадором Дали, усилило у будущего режиссера интерес к бессознательной стороне жизни. Гуманитарные науки, литературно-политические дискуссии в кафе, а потом еще и кинематограф, с которым он ознакомился в Мадриде, не содействовали, как сказал бы философ Жан-Жак Руссо, очищению его провинциального нрава. «Во времена моей юности в Испании знали только два способа заниматься любовью: в борделе и на брачном ложе». Большой город доказал, что можно даже целоваться на улице, не будучи в браке.

А тут еще и мода на сюрреализм… Не нужно знать его интеллектуальные тонкости, чтобы принять этот стиль. Сюрреализм не выражал вкус эпохи, и безвкусица могла стать основой творчества, если она намекала на протест. Стиль закрывал глаза на принятые каноны. К чему знать правильные пропорции, если придумавшие их древние греки не имели представления об «-измах» в искусстве? А «-измы», право, хорошо продавались.

А ЧТО ДО СЮЖЕТНОЙ ЛОГИКИ, – ДА КОМУ ОНА, В СУЩНОСТИ, НУЖНА? ВЫ ЕЩЕ «ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ» МАЛЕВИЧА НЕ РАЗГАДАЛИ, А УЖЕ СТРЕМИТЕСЬ ПЕРЕБРАТЬСЯ НА СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП.

Кино находилось на обочине творческих тенденций. Ярмарочное зрелище на то и зрелище, что лишено туманных витийств. И если бы не революционная по тем временам картина Сергея Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин», Бунюэль так бы и продолжал считать, что кино – это шутливое развлечение, как та лента, которую он однажды увидел, – про поющую мультипликационную свинью, напрасно не замечающую, что фильм-то немой.

Кино должно быть необычным, иначе зачем его снимать? Развлекая, не найдешь истины. А разве не ради этих поисков люди начинают заниматься искусством? «Андалузский пес» (1929) – про это. И пусть в многозначительно-таинственной фразе больше риторического пафоса, чем содержательной значимости, но «про это» – действительно подходящая формула для модернистского творения (вспомним хотя бы стихотворение Маяковского). А если не знаешь, как рассказать об «этом», всегда под рукой есть сны. «Если фильм слишком короток, я введу в него свой сон», – шутил Бунюэль. А в «Андалузского пса» он решил включить не только свой, но и сон Сальвадора Дали, что, разумеется, было весьма чревато. Едва ли человеческое подсознание способно выдавать логически стройные сценарии. Какой здравый рассудок в силах придумать сцену с бритвой, разрезающей глаз? Другое дело – подсознание. Ему не нужны аргументы, дабы усыпать ладонь муравьями. Это даже не пресловутая формула: «Я так вижу», а более изощренная, замысловатая – «Мне так привиделось». Вот они с Дали и сделали, что сделали. А совесть в таких случаях всегда чиста: в конце концов, даже обещание бросить курить, произнесенное во сне, не имеет юридической силы. Если и приходится за что-то отчитываться, то лишь за потраченные деньги. Но и здесь все было благополучно – постаралась предприимчивая мать. Ведь что такое настоящая материнская любовь? Это и искусство найти деньги для своего сына, и наскоро забыть об их безответственной трате. Вряд ли она поняла задумку сына, но ей и не нужно было этого делать. «Андалузский пес» – это персональный каприз Бунюэля. Видение, которым он делится не как пророк, а как пациент у психоаналитика. «Я вижу пятна крови, доктор, и они видоизменяются. Кажется, что-то с ними происходит. Да, они вдруг – не поверите – стали бабочками».

И не поверили бы, покуда не увидели все это на экране. Чудо кинематографа в том, что интересным может стать что угодно, включая сны.

Главное, не навредить. И пусть, по слухам, во время премьерного просмотра произошли два выкидыша – сомнительная информация хуже причудливых сновидений. Хотя и то и другое из области нереального.

Совсем другая история приключилась с фильмом «Золотой век» (1930). Вот его-то признали и опасным для здоровья (преимущественно психического), и подрывающим базовые устои общества (кто бы напел, в чем они заключаются?), и омерзительным. В общем, сделали хорошую биографию нашему испанцу. Если и искать слабые стороны капитализма – а в то время было модно коротать досуг за искрометной критикой буржуазного общества, – то самая явная из них, несомненно, это тотальная усредненность ума. На этом фоне не нужно быть гением, чтобы проявить себя. «Золотой век» – визуальный эксперимент в формате «Нате!». И если кто-то хотел увидеть нечто другое, светлое и благопристойное, то «Нате вам, буржуи!». Так и формируются культовые имена.

Изъяли ленту из проката? Да обернется оно рекламной: «Не так сладок просмотр фильма, если его не запретили». А что до сюжетной логики, – да кому она, в сущности, нужна? Вы еще «Черный квадрат» Малевича не разгадали, а уже стремитесь перебраться на следующий этап.

Как-то в разговоре с Бунюэлем представитель американской студии «Метро-Голдвин-Майер» сказал: «Я лично ничего в фильме не понял, но все равно нахожусь под впечатлением». Надо ли говорить, что он, лакей капитализма, попал в самую точку? Хорошо то, что можно хорошо продать. Смекалистые американцы потому и пригласили Бунюэля к себе, как бы подучиться, посмотреть на голливудскую жизнь, выпить горячительного с Чаплином и поучаствовать в грязных оргиях, что человеком он стал известным. Для капитализма ведь существует лишь тот, о ком говорят, даже если он этот капитализм презирает.

И СКОЛЬКО БЫ ПРАВЕДНИК НИ СТАРАЛСЯ ИСПРАВИТЬ СЛОЖИВШИЕСЯ УСТОИ, ДАЖЕ СВОИМ ПАССИВНЫМ ПРИМЕРОМ, В ГЛАЗАХ ОСТАЛЬНЫХ ОН БУДЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ КОЩУННИКОМ. ТАК КАК ОСТАЛЬНЫЕ РЕШАЮТ ВСЕ.

Нет, сюрреализм Бунюэля заключался не в том, чтобы преодолеть постылую реальность – ту, в которой все живут. Его художественный метод – это жест. И не случайно он берется за серию религиозных картин. Христианские подвиги – это тоже жест, несмотря на то что с самим образом жизни, по мнению начитавшегося маркиза де Сада режиссера, было не все в порядке. В ленте «Назарин» (1959) главный герой, священник, своим благочестием отворачивает себя от церкви. Мол, не нужно быть святее папы римского, тем более когда это не так уж сложно сделать. И, дабы не продолжать насмешничать на тему весьма интимную и сакральную, снимем с себя ответственность, лучше дадим это сделать маркизу де Саду, поднаторевшему в данном деле. Его атеистические произведения привлекали Бунюэля дерзостью мысли. В «Назарине» есть сцена с умирающей женщиной, вдохновленная знаменитым «Диалогом священника и умирающего»:

УМИРАЮЩИЙ: Введенный в заблуждение вашими абсурдными доктринами, вооруженный ими, я бросал бессмысленный вызов желаниям, привитым мне намного более сокровенным вдохновением, и в этом я раскаиваюсь, я срывал лишь случайно подвернувшийся цветок, в то время как мог бы насладиться обильным урожаем плодов – вот причины моих сожалений, сделайте мне одолжение, позвольте не называть другие.

КИНО ДОЛЖНО БЫТЬ НЕОБЫЧНЫМ, ИНАЧЕ ЗАЧЕМ ЕГО СНИМАТЬ? РАЗВЛЕКАЯ, НЕ НАЙДЕШЬ ИСТИНЫ. А РАЗВЕ НЕ РАДИ ЭТИХ ПОИСКОВ ЛЮДИ НАЧИНАЮТ ЗАНИМАТЬСЯ ИСКУССТВОМ?

СВЯЩЕННИК: Гляди-ка! Куда твои ложные доводы заведут тебя, к какому пути ты придешь со своей софистикой!

Как раз-таки софистику можно углядеть во всем, что подчиняется догматике. Назарину же по простоте своей душевной не поддается заледенелая премудрость, он живет своей верой, живет и не может остановиться жить. Вообще, по Бунюэлю, невозможно быть христианином в чистом виде. Во-первых, всегда отыщутся те, кто найдет в твоем глазу соломинку, а во‐вторых, и Христос в известном смысле не был каноническим христианином. Помните, как это описано у Достоевского в «Легенде о Великом инквизиторе»? «Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех более заслужил наш костер, то это ты», – говорит инквизитор Христу. И сколько бы праведник ни старался исправить сложившиеся устои, даже своим пассивным примером, в глазах остальных он будет выглядеть кощунником. Так как остальные решают все. И стоит ли в очередной раз напоминать, как эти остальные относились к искусству Бунюэля?

В «Виридиане» (1961) прослеживается та же нехитрая мысль. Благие поступки не всегда оборачиваются ростом добра во всем мире. Человеческую природу не победить. И как бы ни была любезна кроткая Виридиана с двумя бродягами, все равно они отплатили ей изнасилованием. В результате запретили и этот фильм, несмотря на чарующую выразительность некоторых сцен (сейчас едва ли кого-нибудь удивишь визуальной пародией на «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи, и в американских «Симпсонах» и советском мультфильме «Падал прошлогодний снег» есть такие фокусы, но для бунюэлевского времени это было если не провокацией, то уж точно дерзким поступком). Впрочем, только к лучшему. Как знать, получила бы картина «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском фестивале без столь весомой антирекламы? Успех налицо.

В людском сообществе все устроено просто – однако, чтобы придать устроенности комильфотный вид, придумываются всевозможные церемонии. Речь, разумеется, не о Каннах, а светском общении в целом. Или, скажем, о званом ужине, как в ленте «Ангел-истребитель» (1962). Главные герои оказываются запертыми в особняке, и, когда путей к отступлению у них не остается, приличия уступают место руссоистской простоте. Еще вчера они упражнялись в мастерстве правильно держать трость, а сейчас буквально ползают на четвереньках.

Конечно, Бунюэль издевался. Он искушал своего зрителя, понимая, что происходящее на экране неумолимо ударит по самолюбию.

А вот кого тоже искушали, но он искушению отнюдь не поддался, так это святой Симеон-столпник, хотя как только дьявол ни старался. Но каким бы он ни был искусным манипулятором, болтуном и иллюзионистом, дьявол лишен важного качества – иронии и самоиронии. Поэтому в фильме «Симеон столпник» (1965) он проигрывает вчистую. Зритель торжествует, режиссер тихо смеется. Ему-то иронии не занимать!

Наверное, самым ироничным фильмом для Бунюэля стала «Дневная красавица» (1967) с Катрин Денёв, играющей там скучающую мещанку, – а как режиссер любил поиздеваться над мещанскими стереотипами, мы уже поняли. «Мне скучно» – типичный каприз человека, предоставленного самому себе. Это только голодающие художники Монмартра могут позволить себе использовать свободное время для создания произведений искусства, а что делать буржуазии с ее бесталанностью и отсутствием фантазии? Вот и героиня Северина, по-флоберовски уставшая от своего правильного мужа, решала сделать что-нибудь неправильное. Например, стать проституткой. Не то чтобы это та самая деятельность, за которую можно себя уважать, но она явно высвобождает какие-то подавленные желания, скованные общественной моралью.

В каком-то смысле это программное заявление: место мещанки в публичном доме. Во всяком случае, там она может что-то понять: и хоть что-то почувствовать в эпоху бесчувствия, и побывать в шкуре эксплуатируемого класса. На чай там, право слово, оставляют редко. А претензий всегда много.

Претензии – это шум времени. Ты можешь бездействовать, но чувствовать себя виновным. А если попытаешься сказать нечто, то обязательно нарвешься на ропот толпы. К нам могут предъявить претензию с самого появления на свет. Почему мы при рождении плачем и громко кричим? Нам не нравится текущее положение вещей?

ОХ, И МНОГО ЖЕ БЫЛО КОМПЛЕКСОВ У БУНЮЭЛЯ. И БУРЖУАЗИЮ ОН НЕ ЛЮБИЛ, И РЕЛИГИЮ. ЗА ЧТО БЫ ОН НИ ВЗЯЛСЯ, ВЕЗДЕ ИЗОБРАЖАЛ КРАХ ЦЕННОСТЕЙ.

В «Млечном пути» (1969) все эти вопросы поднимаются в форме религиозной притчи. Два странника из Франции в Испанию идут по дороге средневековых пилигримов, одержимые самыми благочестивыми помыслами. Да только встречают они еретиков, уже свернувших с праведного пути. Нет, у Бунюэля к ним, разумеется, претензий нет, но если уж официальная церковь признала их еретиками, то у кого-то же они возникли.

Поэт Андре Бретон признавал некоторое родство между сюрреалистами и еретиками, о чем впоследствии писал сам Бунюэль: «В поведении еретика меня буквально завораживало сознание непогрешимости веры и странный характер некоторых предрассудков». Их взгляд – отступление от нормы. Не в этом ли корень сюрреализма, этакой сюрнормальности?

Но искать в этой картине нотки назидательности и нравоучения отнюдь не верно, как бы это ни звучало назидательно и нравоучительно. Риторический пафос не свойственен тому, что привиделось. А ведь сновидения и здесь сыграли решающую роль. Бунюэлю приснилась Святая Дева. «Я видел ее совершенно отчетливо. Она говорила со мной, злобным атеистом, с огромной нежностью, под звуки хорошо различимой музыки Шуберта. Снимая «Млечный путь», мне захотелось воспроизвести этот образ». И хорошо, что режиссер перенес свои переживания в кино, а не обратился к психоаналитику, – мало ли какие комплексы специалист в области снов ему приписал бы. Прав был Набоков, когда издевательски обличал их подход: «Господа, в пустом анекдоте выражена бывает иногда величайшая истина. Сын: «Папа, я хочу жениться на бабусе…» Отец: «Не говори глупостей». Сын: «Почему же, папа, ты можешь жениться на моей маме, а я не могу на твоей?» Пустяк, скажете. Однако в нем, в этом пустяке, уже есть вся сущность учения о комплексах!»

ВСЕМ ИЗВЕСТНО, ЧТО ГОЛАЯ ДЕВУШКА УМНЕЕ ЛЮБОГО ФИЛОСОФА. И НЕ ПОТОМУ ЧТО ОБНАЖЕННЫЙ ВИД ПРИБАВЛЯЕТ ЕЙ МОЗГОВ, А ПОТОМУ ЧТО КАТЕГОРИЧЕСКИ УБАВЛЯЕТ У МЫСЛИТЕЛЯ.

Ох, и много же было комплексов у Бунюэля! И буржуазию он не любил, и религию. За что бы он ни взялся, везде изображал крах ценностей. Вот и Тристана, героиня одноименного фильма «Тристана» (1970), вслед за своей предшественницей Виридианой становится жертвой жестокой испанской среды. Как у Достоевского: «Среда заела». Она несет грехи цивилизации на себе и, как сказал бы философски развитый ум, персонализирует своим «я» несовершенство внешнего мира. Совсем другое дело в самой знаменитой картине режиссера «Скромное обаяние буржуазии» (1972). Здесь каждый персонаж – карикатура. В них нет индивидуальности, поэтому у зрителя вряд ли возникнет желание сесть с ними за один стол. Они, как звери в зоопарке, ведут праздную жизнь, не замечая, что она может прекратиться в любой момент, если рабочий не принесет вовремя к клетке еду. Поэтому так много уделено места в фильме кулинарным сценам. Учитывая, что, по Бунюэлю, их жизнь не блещет разнообразием, хорошо, что был сделан акцент хотя бы на самых аппетитных сторонах их жизни. Ну, и на сексе временами.

Кстати, актеры продемонстрировали чудеса профессионализма. Мы знаем еще со времен Станиславского, как трудно приходится вживаться в свою роль, не спать ночами, вести дневники от лица своего персонажа и видеть его сны. На съемках «Скромного обаяния буржуазии» они беспрестанно ели (больше всех отметилась Стефан Одран)! Делали гастрономические перерывы, скрывались от посторонних глаз, дабы перекусить, а иной раз и делали это у всех на глазах. А чего стесняться? Потребительство, которое они виртуозно олицетворяли, тем и ужасно, что совершенно не маскируется, а является частью повседневности (недаром остроумные критики называют этот процесс «потреблядством»).

Рабы своего живота, они не могут почувствовать себя по-настоящему свободными. Об этом лента «Призрак свободы» (1974), в которой Бунюэль, по ощущению, издевается уже над своими будущими биографами. Ему-то в радость было снимать очередной озорной фильм, а каково критикам? Поди дерзни написать о картине, не использовав ни разу слово «буржуазия», а, признаться, так не хочется. Вот она, несвобода. «Пошлость – снимать об одном и том же, только под разным углом», – скажет кто-нибудь. Без сомнения, его искусство выглядело пошлым в глазах мещанина. Но не менее пошлым выглядит мещанин в глазах его искусства.

Разве не пошляк силится соблазнить молодую девушку своим положением, репутацией, деньгами в «Этом смутном объекте желания» (1977)? Женское тело ему неподвластно, как бы он ни ухищрялся в своем ухаживании. Герой Фернандо Рея настолько близорук, что даже не замечает двух разных актрис в теле одного персонажа. Не замечают, впрочем, и некоторые зрители, одержимые той же сексуальной манией, что и он. Что и говорить, девушка соблазнительна, и большую часть фильма не хочется думать об ее амбивалентности (то Кароль Буке исполняет эту роль, то Анхела Молина). Всем известно, что голая девушка умнее любого философа. И не потому что обнаженный вид прибавляет ей мозгов, а потому что категорически убавляет у мыслителя.

И стоит ли на самом деле искать потаенные смыслы столь причудливого режиссерского решения? Дескать, одна актриса играла земное начало, а вторая – небесное. Быть может, у Бунюэля просто не хватило денег на одну актрису для главной роли. В небесном, разумеется, смысле, а вовсе не земном.

Его кино занималось, если угодно, социологией отношений. Рационализировало то, что не поддается рационализации. Иррационализировало то, что уже максимально иррационализировано. И пусть эти формулировки покажутся чудовищными, но каких только чудовищ не рождает сон разума, не правда ли?

Кино и государство

«Ты обманул меня, Мартин! Это же настоящая арийка»

Когда в кино главенствуют концепции, когда художники своенравно делают что хотят и выдают это за искусство, в воздухе начинают носиться идеи: а как бы этих хулиганов урезонить? Зрителей, конечно, это волнует в последнюю очередь – ну пусть себе резвятся эти режиссеры, живут в своей сюрреалистической стране чудес, попивая чай со Шляпником и Мартовским Зайцем, мы просто не будем это смотреть.

А вот политики, похоже, не пропускают мимо ничего. Впрочем, им положено по должности Большого Брата. Сталин вон одним из главных читателей в СССР был: и всего Булгакова перечитал, и Горького, и Маяковского назвал «лучшим и талантливейшим», и роман «Мать» обозвал «вещью посильнее «Фауста» Гете». А диктатор Франко пошел дальше – сам сочинял романы. И поскольку главная звезда испанского кино и, вместе с тем, враг народа Луис Бунюэль из страны сбежал, то было решено возрождать индустрию с милостивой помощью экранизаций книг креативного правителя страны.

Да и вообще, тучи нависли над Европой. Господа интеллектуалы доигрались в свой бисер: пинками и суровой бранью изгоняется демократия из разных стран, властители которых посчитали низостью идти на поводу возмутительных законов капитализма. Чёрт-те что малюют художники и выставляют в своих галереях. Кривые, искалеченные линии – разве этому учили в классических гимназиях? А где же культ здорового тела, где стать, масштаб, римское величие?

Так, придя ко власти в Германии, Гитлер немедленно берется за эстетическую революцию. Речь, конечно, не только об арийских символах, которыми ощетинилась страна. Под контроль была взяла вся культурная жизнь. Архитектор Вернер Марх предлагает Гитлеру проект стадиона в Берлине, грандиозного по своей задумке, этакого Коллизея с Марафонными воротами вместо одной зрительской трибуны – для чаши Олимпийского огня. Все-таки международные атлеты приедут в 1936 году, надо же чем-то удивлять мир, если не спортивными результатами.

В свою очередь министр пропаганды Йозеф Геббельс, услышав песню Лале Андерсен на стихи Ганса Ляйпа «Девушка под фонарем» – да, да, та самая всем известная «Лили Марлен», – приказывает ее изменить, добавив боевых маршей.

И, по апокрифическим свидетельствам, личный секретарь фюрера Мартин Борман, плененный актерской игрой Ольги Чеховой, решает представить ее Гитлеру. «Славянка! Русская! Они же все толстые», – последовал отказ. Но после профилактической успокоительной беседы Гитлер-таки с ней встречается и грозно цедит сквозь зубы, смотря на Бормана: «Ты обманул меня, Мартин! Это же настоящая арийка».

Красивые актрисы формируют имидж кинематографа. А уж если сделана ставка на то, чтобы создать альтернативу Голливуду, без такой приманки никуда. Марика Рёкк, Цара Леандер, Хенни Портен, Лил Даговер, Ильза Вернер – все они стали женским лицом нового кино. И не сказать, что все ленты непременно имели политический окрас. Наоборот, расцветали все жанровые цветы. Разумеется, здесь был тонкий расчет: производство фильмов не бурный поток фантазии, а наука сродни атомной физике. При этом около 1500 деятелей кино не пожелало сотрудничать с властью из-за этических соображений – покинули страну режиссеры Эрнст Любич, автор «Веера леди Уиндермир» (1925), Билли Уайлдер, актрисы Пола Негри и Марлен Дитрих (в Германии должна была быть одна суперзвезда – либо уж она, либо Гитлер).

Зато осталась роковая Ольга Чехова, которая была не то тайным агентом советской разведки, не то одной из самых приближенных к нацистской власти актрис. Нет, она не была женой писателя Антона Чехова, как может подуматься неискушенному читателю, но стала женой его родного племянника – знаменитого актера Михаила Чехова, создателя своей известной на весь мир актерской системы и техники. Попав в театральную студию Художественного театра, она влюбилась в него, будучи 17-летней идеалисткой, а после первого поцелуя сказала: «От таких поцелуев, кажется, рождаются дети». Но после нескольких его выходок жить с ним не смогла. Даже Станиславскому трудно было мириться с тем, что актер мог прийти на спектакль пьяным, но он понимал, что проще отменить спектакль, чем избавиться от народного любимца. А Чехова избавилась и уехала строить карьеру в Германию.

Главное, что нравилась она Гитлеру. А это значило успех. Если тебя любит власть, стало быть, ты не пропадешь. Правда, иногда это было и губительно для самой власти.

В «БЕССЛАВНЫХ УБЛЮДКАХ», СТИЛИЗОВАННОМ ГРАЙНДХАУСЕ ПРО НАЦИСТОВ, ЕСТЬ ВСЕ ТО, ЧТО ТАК ГРЕЕТ ДУШУ НАСТОЯЩЕМУ СИНЕФИЛУ. И КОНЕЧНО, ГЛАВНОЕ, ОТ ЧЕГО ПОЛУЧАЕТ УДОВОЛЬСТВИЕ ТАРАНТИНО, ЭТО ЦИТАТЫ И УПОМИНАНИЯ ЗНАКОВЫХ КАРТИН.

Чешской красавицей, актрисой Лидой Бааровой, на свою беду увлекся Йозеф Геббельс, фактически руливший всей кинопромышленностью. Его можно по-человечески понять – от нее были без ума многие зрители. Снедаемый чувствами, он был готов бросить семью, но ему не позволили. Настоящий ариец должен быть примерным семьянином и властвовать над своими инстинктами. Какой пример он подает! А еще рейхсминистром зовется!

Нет, настоящий немец должен быть… Каким? Ну, в истории есть достаточно примеров. Вот и посыпались фильмы про поэтов, врачей, изобретателей. В документах Госкино, грозно именуемого Reichsfilmkammer, так и было написано: рассказать о жизни великого Фридриха II (фильм 1942 года «Великий король»), поведать об объединении немцев в единую империю (фильм 1940 года «Бисмарк»).

Образцом, ясное дело, может стать и выдуманный исторический герой. В ленте «Гибель Титаника» (1943) единственным на борту человеком, задумавшимся о человеческой безопасности, оказывается немецкий офицер Петерсен, которого, очевидно, не могло быть среди командного состава. Но он оказался – и как нельзя кстати. Директору компании «Уайт Стар Лайн» Джозефу Брюсу Исмею, по сюжету, важно только одно: как бы не упали в цене его акции. В результате, дабы поразить весь мир, он дает указание плыть на рекордных скоростях. Трагедия случается неизбежно. Эх, если бы Джек Доусон знал об этих подковерных интригах… Возможно и судьба героев Леонардо ДиКаприо и Кейт Уинслет сложилась бы иначе, и режиссер Джеймс Кэмерон в своей нашумевшей картине «Титаник» (1997) был бы более прозорлив и чуток. А то снял какую-то мелодраму, в которой даже не все положительные герои спасаются, хотя, вообще-то говоря, когда легендарный лайнер ушел под воду, на обломке двери могли поместиться двое. То ли дело в немецком фильме! Показан боевой дух, стремление спастись. Не у всех, конечно, но какой может быть боевой дух у претенциозных английских миллионеров?

НЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ВСЕ ЛЕНТЫ НЕПРЕМЕННО ИМЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОКРАС. НАОБОРОТ, РАСЦВЕТАЛИ ВСЕ ЖАНРОВЫЕ ЦВЕТЫ. РАЗУМЕЕТСЯ, ЗДЕСЬ БЫЛ ТОНКИЙ РАСЧЕТ: ПРОИЗВОДСТВО ФИЛЬМОВ НЕ БУРНЫЙ ПОТОК ФАНТАЗИИ, А НАУКА СРОДНИ АТОМНОЙ ФИЗИКЕ.

В 2009 году язвительный Квентин Тарантино в ленте «Бесславные ублюдки» отомстил немецкой пропаганде, собрав всю нацистскую верхушку на кинопоказе и безжалостно спалив ее. Конечно, это был эстетический ход, этакая издевка, шутка. Культовый режиссер не ставил перед собой задачи рассказать другую историческую правду – он играл не в пропаганду, он играл в кино. Забавно и то, что Тарантино разрешил режиссеру Элаю Роту (он исполнил роль сержанта Донни Доновитца по прозвищу Жид-Медведь) снять фильм в фильме. Дело в том, что на злополучном нацистском кинопоказе демострировалась лента «Гордость нации» про героического снайпера Фредерика Цоллера. И ее он снял по законам доктора Геббельса – с демонстрацией воли, характера и твердости духа. Присмотритесь, и вы увидите в массовке хитрого Тарантино.

В «Бесславных ублюдках», стилизованном грайндхаусе про нацистов, есть все то, что так греет душу настоящему синефилу. И, конечно, главное, от чего получает удовольствие Тарантино, это цитаты и упоминания знаковых картин.

– А как получилось, что такая молодая девушка владеет кинотеатром? – спрашивает простодушный солдат Фредерик Цоллер.

– Получила по наследству от тети, – отвечает бдительная еврейка Шошанна Дрейфус.

– Спасибо, что провели Немецкий вечер.

– У меня не было выбора, но пожалуйста.

– Обожаю горные фильмы Рифеншталь, особенно «Пиц-Палю». Приятно встреть француженку, которая восхищается фильмами Рифеншталь.

– «Восхищение» не совсем то слово, которым я описала бы свои чувства к фроляйн Рифеншталь.

– Но вы восхищаетесь режиссером Пабстом, правда?

ИНОСТРАНЦАМ НЕ ПОНЯТЬ РУССКУЮ ДУШУ. НУ РАЗВЕ ЧТО ИЗРЕДКА. ПОБЕДИЛА ЖЕ НА КАННСКОМ ФЕСТИВАЛЕ ЛЕНТА МИХАИЛА КАЛАТОЗОВА «ЛЕТЯТ ЖУРАВЛИ» (1957) – ТОНКАЯ, ЛИРИЧЕСКАЯ, МАСТЕРСКИ СДЕЛАННАЯ.

– Поэтому и написали его имя, хотя это и не нужно. Я француженка. В нашей стране уважают режиссеров. Даже немецких.

«Белый ад Пиц-Палю» на афише – это название фильма 1929 года крупного немецкого режиссера Георга Вильгельма Пабста. Снявшаяся в этой приключенческой драме, действие которой разворачивается в горах, сильно замерзшая, но по-прежнему лихая Лени Рифеншталь сказала: «Работа под руководством Пабста стала для меня событием. Я впервые почувствовала себя настоящей актрисой – Лени Рифеншталь».

Весь кинематографический мир, впрочем, знает ее прежде всего как режиссера – главного, самого именитого режиссера нацистской Германии. Ее картины «Олимпия» (1938), «Триумф воли» (1935) – это документально-игровые произведения искусства (да-да, это признают сегодня все, вне зависимости от идеологических пристрастий). Рифеншталь после войны упрекали в пропаганде нацисткой идеологии, в чем есть доля правды. Но правда и в том, что сама она подходила к съемкам совершенно беспристрастно, как подлинный художник.

Право слово, ведь Лени даже не разбиралась в политике и не могла отличить СА от СС. На что Гитлер говорил ей: «Вот и хорошо, вы увидите только самое важное. Мне не хочется скучного фильма о партийном съезде, никаких хроникальных съемок».

Так и появился «Триумф воли» – очень дорогостоящий, в техническом отношении новаторский, сделанный с оперно-вагнерианским размахом. Эти сентябрьские дни съезда в Нюрнберге 1934 года действительно можно назвать днями, которые потрясли весь мир. Но потрясли как кинематографический факт: 35 задействованных кинокамер – режиссеры современных спортивных телетрансляций позавидовали бы.

Что касается «Олимпии», в которой со вкусом демонстрируется красота человеческого тела и его физических возможностей – надо сказать, Берлинские Олимпийские игры 1936 года стали удобной съемочной площадкой, – то фильм даже получил награду на Венецианском кинофестивале. Называлась она не менее патетично, чем сама лента-победительница, а именно «Кубок Муссолини».

С итальянским диктатором все несколько сложнее. Хотелось бы и про него рассказать пару-тройку занимательных баек, да не получится. Итальянское кино периода правления Муссолини если и изрыгало нечто откровенно пропагандистское, то не систематически. Иными словами, это действительно происходило лишь в результате нарушения пищеварения. Но покуда у итальянцев с гастрономической культурой издревле все было великолепно, то и кино отнюдь не страдало. Как-никак большинство величайших итальянских режиссеров-неореалистов дебютировало и снимало в то время. И не сказать что, к примеру, Лукино Висконти или Роберто Росселлини шли на сделку с совестью. Снимали себе в удовольствие, оттачивали стиль.

Зато благодаря Муссолини появился знаменитый Каннский фестиваль. Вернее, сначала в 1932 году с его легкой руки был организован в Венеции первый в мире престижный международный киносмотр – и фильмы посмотреть, и на курорте отдохнуть. Но поскольку нашлись те, кто узрел политизированность – на то были резоны: «Олимпию» вот наградили, – фестиваль подвергся критике. И вот уже и фильмы посмотреть, и на курорте отдохнуть можно было в альтернативном месте – в Каннах, на Лазурном берегу, в 1946 году. Политизированность, впрочем, проникла и туда – только с другого фланга, левого. Но это уже никого не волновало. Началась история авторского кинематографа, рекламой которого и выступили международные киносмотры.

ЛЕНИ ДАЖЕ НЕ РАЗБИРАЛАСЬ В ПОЛИТИКЕ И НЕ МОГЛА ОТЛИЧИТЬ СА ОТ СС. НА ЧТО ГИТЛЕР ГОВОРИЛ ЕЙ: «ВОТ И ХОРОШО, ВЫ УВИДИТЕ ТОЛЬКО САМОЕ ВАЖНОЕ. МНЕ НЕ ХОЧЕТСЯ СКУЧНОГО ФИЛЬМА О ПАРТИЙНОМ СЪЕЗДЕ, НИКАКИХ ХРОНИКАЛЬНЫХ СЪЕМОК».

А что в Советском Союзе? А там все было хорошо. Юный ленинец, пионер Петя помогал Красной Шапочке справиться с серым волком из сказки Шарля Перро в мультфильме «Петя и Красная Шапочка» (1958), а дружные Коля и Оля протягивали руку помощи древнегреческому математику Архимеду во время осады Сиракуз в мультфильме «Коля, Оля и Архимед» (1969).

В то же время иностранным контрабандистам не удавалось завербовать Семена Семеновича Горбункова, простого советского труженика, и перевезти в загипсованной руке драгоценные камни в комедии «Бриллиантовая рука» (1968). Герой Юрия Никулина – человек честный, с милицией дружит. В сценарной заявке картины так и говорилось: «Конечно, в большинстве случаев контрабандисты терпят у нас крах. Во-первых, благодаря бдительности соответствующих советских органов. Во-вторых, потому что деятельность контрабандистов и их клиентов не находит в нашем обществе социальной опоры, так как подавляющее большинство советских людей охотно оказывает помощь государству в борьбе с контрабандой». В общем, «наши люди на такси в булочную не ездят».

Иностранцам не понять русскую душу. Ну разве что изредка. Победила же на Каннском фестивале лента Михаила Калатозова «Летят журавли» (1957) – тонкая, лирическая, мастерски сделанная. И поверило же международное экспертное сообщество в нелегкую девичью судьбу Вероники, разлученной со своим возлюбленным из-за войны, и наградило же исполнительницу главной роли Татьяну Самойлову почетной рукотворной плитой на Аллее Звезд в Каннах! А картина, конечно, первоклассная – и какая, в сущности, разница, сделана она под надзором государства или нет?

Перефразируя Оскара Уайльда, можно сказать: нет фильмов государственных или антигосударственных. Есть фильмы, снятые хорошо или же снятые плохо. Вот, собственно, и все.

В военной драме Элема Климова «Иди и смотри» (1985) – к слову, снятой очень хорошо, – есть сцена, в которой шестнадцатилетний герой, мальчишка, искалеченное дитя войны, стоит перед портретом Гитлера с винтовкой в руках. Его лицо искажено временем, беспощадно уродующим юность. Режиссер на съемочной площадке заклеил ему рот и сказал: «Кричи». Так воплотился на экране немой крик. Страшный крик. Крик о помощи. Мальчишка начинает стрелять в портрет. Перед глазами пробегают исторические события в обратном порядке: Гитлер на вершине власти – он продолжает стрелять; Гитлер в борьбе за власть – он не останавливается. Да, он убил бы Гитлера при любых обстоятельствах. Но – в кадре появляется младенец на руках мамаши. И герой опускает винтовку. В ребенка, даже если он сам Гитлер, выстрелить он не в силах.

ВЕЛИКИЕ РЕЖИССЕРЫ РАМОК НЕ ЗАМЕЧАЮТ, ИБО ИХ ФАНТАЗИЯ РЕШИТЕЛЬНО НЕ ВПИСЫВАЕТСЯ В ГРАНИЦЫ ПЛОСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНТЕРЕСОВ.

У всего есть своя история. Даже Голливуд, как поговаривают прозорливые эксперты, сотрудничает с ЦРУ. Но что не отнимешь, так это авторскую свободу. Великие режиссеры рамок не замечают, ибо их фантазия решительно не вписывается в границы плоских политических интересов.

Орсон Уэллс, или Почему все-таки весь мир, по мнению Шекспира, это театр

Во времена славного Шекспира называть мир театром было непозволительной дерзостью. Только представьте: суеверные, мрачные, грозящие адскими муками Средние века только-только остались позади, а Возрождение восторжествовало еще не повсеместно. Выжить бы, не оказаться объектом лукавого заговора – какие там театральные подмостки? На искусство Микеланджело-то взглянуть страшно без мыслей о врожденной вине. Но много позже, когда в сытые времена восторжествовал принцип жизнетворчества, когда жизнь не мыслилась без спецкурса «искусства жить», вот тогда-то знаменитый афоризм Шекспира стал как никогда актуален. Особенно среди так называемой художественной элиты – уж они-то были горазды поиграть в театральную шизофрению! Среди тех режиссеров (и вместе с тем актеров), которые слагали мифы о себе не только на экране, но и в жизни слыли этакими оскаруайльдовскими врунишками, был Джордж Орсон Уэллс, родившийся 6 мая 1915 года в городке Кеноша, штат Висконсин.

Ему было что присочинить: подобно романтическому герою, вынужденному ездить по миру, он совместил «годы учения» и «годы странствий». В мифологическом сознании такое образование ценится очень высоко – должно быть, из предвзято-негативного отношения ко всему насиженному. Даже к мнению необразованных моряков о том, что темнокожие люди не ведают стыда, ибо не краснеют, когда-то прислушивались пристальнее, чем к многоэтажным акамедическим доказательствам обратного. Чего верить профессорам, они же своими глазами ничего не видели!

Впрочем, в странствия отправляет не любопытство и не фаустианское желание обрести истину, а судьба. Так вышло, что мать Уэллса умерла, когда ему было восемь лет. А это, как сказал бы бывалый психолог, серьезный звоночек: мама – это постоянство. Где теперь обрести к этому постоянству мотивацию?

Отец? Ни для кого не секрет, какими бывают отцы. Хорошо, когда они временами проявляют заботу. Ну а как она проявляется? Представим себе ветер, сильный и несущий погибель. А теперь представим, что этот ветер не тронул чей-то дом – то есть вообще оставил целым. Ни царапинки. Вот это забота! Поведение отца Уэллса можно было бы окрестить, используя совсем не случайное сравнение, ветреным. Причем не только в мире светского общения, но и путешествий.

В своей речи по случаю вручения награды американской киноакадемии «за достижения всей жизни» Орсон Уэллс так отметил главное педагогическое достижение своего отца: «Мой отец сказал однажды, что искусство получать награду – одна из примет цивилизованного человека. Вскоре он умер, оставив мое воспитание по этой части печально незавершенным».

Ситуация, когда, по словам будущего режиссера, «латынь вселяла тоску, а алгебра оказалась сильнее меня», подталкивала и к самообразованию, и к самодеятельности. Тут на помощь пришел как раз Шекспир. Достоинство английского драматурга в том, что он не замыкался в театральных доктринах и подражаниях каким-либо школам. Его пьесы по-детски резвы и грубы, но именно это и завораживает. В конечном счете, нет такого зрителя, в теле которого стыдливо не прятался бы ребенок. Поэтому спрос на пылкие чувства и кровавые убийства не угаснет никогда. Орсон с детства влюбился в Шекспира и многое знал наизусть. Конечно, едва ли в том возрасте он мог понять монолог Гамлета (по правде говоря, судя по многочисленным трактовкам, его трудно понять в любом возрасте), но ключ к Шекспиру не в смыслах, а в живом действии, живой силе. Ставить его пьесы в школьном театре для Орсона, как можно предположить, было сплошным удовольствием (во всяком случае, редко удается встретить режиссера, который, подобно асфальтоукладчику или дворнику, столь неохотно относился бы к своей работе и жаловался бы на принудительность труда).

Но по-настоящему – без скидок на возраст – ему удалось проявить себя лишь в Ирландии, куда занесли его прихотливые ветры судьбы. Ну на что мог надеяться там молодой человек, да еще и без гроша в кармане? Отец к тому моменту если и мог чем-то подсобить, то лишь опосредованно – в виде таинственных знаков с того света. Но Орсон никогда и не был привязан к дому, пресловутому семейному очагу, поэтому вести одинокую жизнь странника ему было не в новинку. Ирландия покоряла своими живописными пейзажами, и беспокойная душа художника льнула к этим красотам. Впрочем, как известно, сытый желудок бодрит фантазию, а Уэллсу в этом смысле было мало чем похвастаться. За деньгами он пришел в театр «Гейт». Так сталось, что в нем работал его знакомый, который согласился Орсону помочь.

Работу получить в любое время непросто. На какие только хитрости не приходится идти. «Вот, дорогой директор, перед вами известный бродвейский актер», – приблизительно так, если немного пофантазировать, звучало представление Уэллса. Поверил в это руководитель театра или нет, не так уж и важно. Главное – что он поверил в задиристого актера. А только так, откровенно говоря, в профессию попадают – не благодаря заслугам, а по воле слепого случая.

ДА И КТО МОГ ЗНАТЬ, ЧТО «ГРАЖДАНИН КЕЙН» (1941) СТАНЕТ ЕГО MAGNUM OPUS? ПОЛУЧИЛОСЬ КАК С ШЕКСПИРОМ.

В Америку Уэллс вернулся уже лихим театралом и, разумеется, амбиции усмирять не собирался. Новая цель – попробовать себя в качестве режиссера.

Рядовому зрителю, редко покорявшему вершину Парнаса, может показаться, что театральный репертуар не отличается разнообразием. Хуже того, складывается превратное впечатление, что, кроме Шекспира, режиссеры просто ничего и не читают. На самом деле читают – и, видимо, поэтому выбирают Шекспира. Нет ничего прекраснее на свете, чем его пьесы об Отелло и Макбете.

Уэллс полюбил театр благодаря Шекспиру и в каком-то смысле в его творчестве видел самого себя, даже в толстом хвастуне Фальстафе. Например, действие «Юлия Цезаря» он перенес в современность, отказавшись одевать актеров в доморощенные тоги и лавровые венки. А действие «Макбета» так вообще перенес на Гаити, предоставив чернокожим актерам изображать шекспировские страсти. И это было не пресловутое épater le bourgeois – издевательство над мещанским вкусом, – а скорее ребячливое озорство. Он и в жизни таким был – абсолютно несерьезным, и непонятно, отдавал ли он в этом себе отчет. Во всяком случае, когда в 1938 году вместе со своей театральной труппой «Меркьюри-тиэтр» он поставил радиоспектакль «Война миров» (по знаменитому роману Герберта Уэллса) и тем самым испугал всю Америку, Орсон Уэллс сделал вид, что совершил это непреднамеренно. Думать о последствиях – отнюдь не прерогатива творческой личности. Кстати, Орсон и Герберт не являются ни родственниками, ни однофамильцами. У Орсона фамилия Welles, а у Герберта Wells.

ОРСОН УЭЛЛС ТАК ОТМЕТИЛ ГЛАВНОЕ ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ДОСТИЖЕНИЕ СВОЕГО ОТЦА: «МОЙ ОТЕЦ СКАЗАЛ ОДНАЖДЫ, ЧТО ИСКУССТВО ПОЛУЧАТЬ НАГРАДУ – ОДНА ИЗ ПРИМЕТ ЦИВИЛИЗОВАННОГО ЧЕЛОВЕКА. ВСКОРЕ ОН УМЕР, ОСТАВИВ МОЕ ВОСПИТАНИЕ ПО ЭТОЙ ЧАСТИ ПЕЧАЛЬНО НЕЗАВЕРШЕННЫМ».

Итак, что же могло напугать публику?

Уэллс читает возле микрофона: «Нам стало известно, что в начале ХХ века за нашим миром пристально следил разум, значительно превосходящий человеческий и тем не менее столь же смертный. Теперь мы знаем, что в то время, когда люди занимались своими делами, их исследовали и изучали…»

Дальше – крики, паника, включения с места событий, сообщения о том, что марсиане захватывают нашу планету.

Диктор: «Я говорю с крыши Дома радио в Нью-Йорке. Колокола, которые вы слышите, своим звоном предупреждают людей о необходимости покинуть город перед лицом надвигающейся опасности. В последние два часа, по примерным подсчетам, три миллиона человек вышли на дороги, ведущие к северному шоссе Хатчисон-Ривер, все еще открытому для автомобильного движения. Избегайте мостов на Лонг-Айленд… они безнадежно забиты. Все средства сообщения с побережьем Джерси закрылись десять минут назад. Защиты больше нет. Наша армия уничтожена… артиллерия, авиация – все погибло».

Ясное дело, режиссер всех напугал. Простодушные слушатели обиделись: кому приятно признаваться в своей трусости? Что до Уэллса, то он вполне бы мог сказать по-пушкински: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман…»

Впрочем, это был только первый шаг к известности, но уже такой нахальный, такой настырный. Специалистам по PR, очевидно, есть чему поучиться.

Вторым звездным выстрелом стал фильм «Гражданин Кейн». Казалось бы, первый его фильм – и уже какой! 25-летнему парню не пришлось ждать свойственной большим художникам посмертной славы: судьбе было угодно каприз одного человека отметить печатью гениальности. Однако же справедливости ради заметим, что до «Гражданина Кейна» был еще один фильм – шуточный, гротескный, издевательский, – под названием «Сердце века» (1934). В нем не было ни сценария, ни общей идеи, ни еще многого из того, что в обязательном порядке должно присутствовать в конечном продукте, как считают преподаватели киноинститутов. Но история искусства не любит глубокомысленных теоретиков, отправляя их на академическую кафедру дискутировать об истине.

Уэллс на ходу придумывал свою картину, тщась вступить в поэтический диалог с сюрреалистической лентой Жана Кокто «Кровь поэта».

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ, НЕТ ТАКОГО ЗРИТЕЛЯ, В ТЕЛЕ КОТОРОГО СТЫДЛИВО НЕ ПРЯТАЛСЯ БЫ РЕБЕНОК. ПОЭТОМУ СПРОС НА ПЫЛКИЕ ЧУВСТВА И КРОВАВЫЕ УБИЙСТВА НЕ УГАСНЕТ НИКОГДА.

В самом деле, если и можно говорить об этакой чемпионской поступи по тернистому пути к главному фильму своей жизни, то Уэллс едва ли проделал его, подобно герою Сильвестра Сталлоне в фильме «Рокки». Да и кто мог знать, что «Гражданин Кейн» (1941) станет его magnum opus? Получилось как с Шекспиром – о «Кейне» и сейчас знают не потому, что это единственная картина Уэллса, а потому, что по сравнению с остальными, при всем к ним почтении, она заметно выделяется. Да и по сравнению со всеми фильмами в истории кино, впрочем.

Кроме преимуществ, обычно специалистам трудно что-либо отметить, даже если очень постараться. Фильм во всем примечателен: каждый эпизод можно разбирать на цитаты. Но остановимся на завязке, которая не только знакомит зрителя с главным героем, но и демонстрирует выдающуюся изобразительную технику. Передать ее словами невозможно – это как приблизительно пересказать стихи, – но обозначим сценарный посыл.

«1940 год. Вдали в ночном небе – силуэт замка Ксанаду. Вступает музыка.

Во мгле светится окно замка. К нему движется камера. Вырисовываются мощные заграждения: толстая колючая проволока, гигантская витая ограда, колоссальные решетчатые ворота. Ворота увенчаны огромной буквой «К»; ее черные контуры выделяются на фоне чуть светлеющего предрассветного неба. Сквозь заграждения виден громадный замок на горе. Двигаясь к небольшой светящейся точке – окну замка, мы проезжаем необъятные владения Чарлза Фостера Кейна».

Изображение замка, кстати говоря, не случайно появляется в самом начале: это и изображение могущества человека, и вместе с тем его мрачная изолированность от мира. Нет такого чудовища, которое не мечтало бы жить вдали от людей. По крайней мере, до появления в его жизни красавицы. Газетный магнат Уильям Рэндольф Херст, ставший прототипом циничного Кейна, не сказать чтобы свою жизнь превратил в произведение искусства, достойное киноэкрана. Но резиденция у него была то что надо – роскошная, гигантская, на зависть всем царям. А жил в ней простой человек – не Александр Македонский или Наполеон, а тот, чьим достоинством стало умение делать деньги.

Но все величие Кейна – в ретроспективе его жизни. На смертном одре же он – обычный болезненный старик. Прав был Гейне, говоря, что «все мы ходим голыми под своими одеждами», сколько ни трать денег на богатые костюмы. Дальше по сценарию драматургия усиливается:

«Неожиданно музыка замирает. Шевелится старческий рот Кейна. Он внятно произносит:

– Бутон розы!

Камера отъезжает, и мы видим, что сказочный пейзаж – это внутренность небольшого стеклянного шарика, который Кейн держит в руке. Это один из тех шариков, которые много лет тому назад можно было встретить на базаре в любом уголке земли».

Почему «бутон розы»? Последние слова человека, даже если он нелюбимый всеми газетный магнат, имеют большое значение в человеческой культуре – не зря даже перед казнью вопрошают приговоренного, не хочет ли он что-нибудь сказать напоследок. Эту загадку разгадывать предлагается не только зрителю, но и журналистам, которые в фильме играют роль следователей. И не стоит умничать, самостоятельно интерпретируя образы, столь насыщенно представленные в ленте, не стоит бросаться терминами «онтологический реализм» или «метафизический детектив» – все равно Уэллс окажется умнее. Даже название «Гражданин Кейн», давшее столько пищи для ума киноведов, было придумано случайно: режиссер просто пообещал 50 долларов тому, кто предложит лучшее, и в победителях оказался прокатчик фильма Джордж Шэфер. Вот, собственно, и все.

После «Кейна» Орсон Уэллс мог уже делать что угодно. В «Чужестранце» (1946) он всего-навсего пытался доказать самому себе, что может снять картину не хуже любого другого американского режиссера – и сделал это, после чего жалел всю свою жизнь.

ПОСЛЕ «КЕЙНА» ОРСОН УЭЛЛС МОГ УЖЕ ДЕЛАТЬ ЧТО УГОДНО. В «ЧУЖЕСТРАНЦЕ» (1946) ОН ВСЕГО-НАВСЕГО ПЫТАЛСЯ ДОКАЗАТЬ САМОМУ СЕБЕ, ЧТО МОЖЕТ СНЯТЬ КАРТИНУ НЕ ХУЖЕ ЛЮБОГО ДРУГОГО АМЕРИКАНСКОГО РЕЖИССЕРА, И СДЕЛАЛ ЭТО, ПОСЛЕ ЧЕГО ЖАЛЕЛ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ.

От «Леди из Шанхая» (1947) он тоже многого не ждал. Так – хотел за малые деньги заработать большие. И конечно, не для того, чтобы затем снять шедевр, а для театра, которому он был предан всю жизнь. В общем, и книга, по которой он ставил «Леди из Шанхая», не сказать чтобы пришлась ему по вкусу. Что ж, тогда он ее переписал. Сценарий получился, по обыкновению, неординарный – с сюжетными дырами, с экспериментом в области нуара, с позволительными только Уэллсу откровенными купальниками, с притягательной главной героиней в исполнении Риты Хейворт (она так часто играла праведниц, что после столь инфернальной роли у нее возникли сложности со своими фанатами), с неуместными разглагольствованиями о смысле жизни и, разумеется, визуальными трюками. Чего стоит только сцена в зеркальной комнате, когда не знаешь, в кого стрелять: человек перед тобой или отражение (как часто нынче используют этот прием!).

Но Уэллс не был бы собой, если бы не экранизировал любимого Шекспира. Причем в своих интерпретациях, как это он любил. В кино это делать проще: публика не столь снобствующая, как в театре, да и не в силах оправдать безвкусицу тем, что «так было во все времена». «Под традицией частенько понимают лишь набор дурных привычек», – говорил режиссер. Дездемона, дескать, никогда другой не изображалась, кроме как блондинкой, а Джульетта – брюнеткой. Гамлет на сцене не появлялся без рубашки с расстегнутым воротом. Творчество – это всегда движение, и нельзя изучать тот или иной образ в культуре лишь в одном ракурсе. В 1948 году Уэллс снял «Макбета», в 1952-м – «Отелло». Впрочем, уже без голливудской поддержки. Из-за сложностей с финансированием на «Отелло» пришлось тратить деньги из своего кармана. И пусть среди стран-производителей до сих пор числятся США, Франция, Италия и Марокко, реальную помощь оказали лишь последние. Для участия в Каннском фестивале Марокко предоставило покровительство. Кстати, получив «Золотую пальмовую ветвь», Уэллс во время награждения впервые услышал гимн этой страны.

УЭЛЛС ЕЗДИЛ ПО МИРУ: ВЫСТУПАЛ ПЕРЕД ЗРИТЕЛЯМИ, ДАВАЛ ИНТЕРВЬЮ ЖУРНАЛИСТАМ. НО СНИМАТЬ ВТОРОГО «ГРАЖДАНИНА КЕЙНА» НЕ ХОТЕЛ. ИЛИ УЖЕ НЕ МОГ.

Денег было мало. С одной стороны, это обстоятельство делало свободным – не нужно было ни перед кем отчитываться! – с другой, для воплощения богатой фантазии необходимы не менее богатые спонсоры. «Мистер Аркадин» (1955) был снят в Европе и в остросюжетной форме рассказывал о человеке двух душевных крайностей. Это понятно: когда нет финансовых возможностей для эффектного выражения страстей, конфликт частенько переносится внутрь самого героя. В «Печати зла» (1958), напротив, такая возможность появилась: Голливуд протянул руку помощи известному режиссеру. Но результат разочаровал Уэллса. Его картину перемонтировали. Не то чтобы режиссер совсем не узнал свое творение – в фильме по-прежнему остро ставился вопрос, может ли профессиональный убийца Куинлен своевольно осуществлять правосудие или нет, – но что-то важное было упущено. Или, говоря попросту, вырезано.

Экранизация Франца Кафки «Процесс» (1962) несколько сняла напряжение. Какой эпитет ко всему, что связано с чешским писателем, ни подбирай, а всегда уместнее всего будет звучать «абсурдный». Фильмы по романам никогда не канут в безвестность уже хотя бы потому, что чтение не является излюбленной формой досуга многих людей. А узнать-то хочется! Почему «абсурд» и «Кафка» стоят рядом друг с другом, как Маркс с Энгельсом? Почему главного героя книги, господина К., кто-то, по-видимому, оклеветал, что он попал под арест? Загадка?

Уэллс любил загадки. Такова сделанная во Франции лента «Бессмертная история» (1968) с великолепной Жанной Моро в главных ролях. В фильме рассказываются две истории, и неясно, какая из них правдивая, а какая – нет. К слову, для Уэллса фальсификации представляли большой интерес. В искусстве, вообще говоря, трудно отличить подлинник от оригинала. Да, конечно, есть специалисты-искусствоведы, щеголяющие своим мастерством оценки, но и они бывают бессильны. В своей документальной картине «Ф как фальшивка» (1973) Уэллс это издевательски продемонстрировал.

Разумеется, все это было сущее баловство. Уэллс ездил по миру: выступал перед зрителями, давал интервью журналистам. Но снимать второго «Гражданина Кейна» не хотел. Или уже не мог. Были подступы к «Дон Кихоту» (еще одному фильму с главным героем на букву «к»), но его он так и не снял. И каждый раз в интервью (а без вопроса про «Дон Кихота» оно просто не обходилось) Уэллс отшучивался. Это тоже было своего рода искусство. Придумать, почему же картина, которая могла бы стать делом его жизни, никак не дождется своего часа. «Я взялся за этот фильм, надеясь, что Франко (правитель Испании. – Прим. авт.) со дня на день умрет. Но он не умирал. Пришлось смириться с обстоятельствами. Я переписал сценарий и отправил героев на Луну. Но затем на Луне побывали реальные люди, и я отказался от этой идеи, ведь она перестала быть фантастичной… А потом умер Франко, но к этому времени я уже уехал из Испании».

УЭЛЛС НЕ БЫЛ БЫ СОБОЙ, ЕСЛИ БЫ НЕ ЭКРАНИЗИРОВАЛ ЛЮБИМОГО ШЕКСПИРА. ПРИЧЕМ В СВОИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯХ, КАК ЭТО ОН ЛЮБИЛ.

Кино и литература

«Почему у меня есть все, о чем лишь можно мечтать, и почему я так глубоко несчастен?»

Авторский гений неповторим. У режиссера может выйти один высококлассный фильм и дюжина провальных, но в истории они все равно будут равновелико соседствовать друг с другом на полочке с именем их создателя. Сделать культовое кино – дело случая, а не закона. Сколько ты книжек ни пиши под самонадеянным названием «Как создать хороший фильм», а природу красоты не изучишь ни в каких научных лабораториях. «Покажи цветок, живущий по скрижалям Моисея, – лишь тогда отрину ласки, стану слеп к земной красе», – писал немецкий поэт Август фон Платен.

Впрочем, нужно же как-то зарабатывать в кинобизнесе. Деловые люди не играют в лотереи, все должно быть предсказуемо. Студийные голливудские боссы – это расчетливые заказчики, мечтающие найти такого художника, который смог бы виртуозно расписать потолки Ватикана, не забыв при этом изобразить за спиной Моисея своего покровителя. Их могут упрекать в служении Золотому тельцу, говоря, как в фильме братьев Коэн «Да здравствует Цезарь!» (2016), что «студия – это всего лишь орудие в руках капитализма». Однако они денно и нощно, подобно герою Джоша Бролина, сидят на работе, решительно позабыв о личной жизни. Кино для них тоже наваждение, как и для режиссеров, только с другого ракурса. И это наваждение порой приводит к неизлечимым неврозам, бессоннице, алкоголизму и нежелательным свиданиям с врачами. «Почему у меня есть все, о чем лишь можно мечтать, и почему я так глубоко несчастен?» – сказал знаменитый американский кинопродюсер Луис Майер.

Это не очередная опера из серии «богатые тоже плачут» – здесь страдают не надменные денежные мешки, а незаменимые для кинопроизводства люди. «А ты точно продюсер?» – спрашивается с надеждой, а не с целью кого-либо унизить. Луис Майер, между прочим, вошел в историю не только как один из основателей студии Metro-Goldwyn-Mayer, логотипом которой является ревущий лев с написанным на кинопленке девизом «Ars Gratia Artis» (лат. «искусство ради искусства»), но и тем, кто стал инициатором создания «Оскара». Так что сделал для истории он достаточно, пусть и делал не согласно вышеназванному парнасскому девизу. А ради денег, ради того, чтобы время от времени дежурно посещать светские мероприятия с обилием шампанского, сигар и длинноногих красавиц, ради большого кабинета с ковром персикового цвета, наконец. А слава плодит и циничных шутников: так, аббревиатуру MGM расшифровывали как Mayer’s – Ganz-Mishpochen (на идише – «Большое семейство Майера»).

Во многом благодаря продюсерам в кино появились те или иные формулы. Никто не знает, как создать лучший фильм на свете, но продюсеры знают, как его хорошо продать. Когда MGM находилась на грани банкротства, было принято решение – рискованное в финансовом отношении, ибо для воплощения идеи требовались немалые деньги, – снять экранизацию романа-бестселлера Лью Уоллеса «Бен-Гур» (1959). 15 миллионов долларов за историю мести сосланного на галеры иудея Бен-Гура времен римских законов, нравов и бескомпромиссных спортивных состязаний. Мало того, что нужно было построить ипподром для гонки колесниц, которого, кстати, в Иерусалиме не было, так еще и очень деликатно подойти к религиозной теме, ведь действие ленты разворачивается во времена казни Христа. Продюсерские головные боли наглядно показаны опять-таки братьями Коэн в фильме «Да здравствует Цезарь!»:

– С точки зрения религии, насколько правдоподобно изображен Христос? – спрашивает герой Джоша Бролина, сидя на встрече с представителями разных конфессий.

– Природа Христа не так проста, как вы планируете изобразить. История не сводится к тому, что Христос есть Бог, а Бог есть Христос, – звучит первое мнение.

– Совершенно верно. Назаретянин не был Богом, – завязывается дискуссия.

– Но не был он и не-Богом.

– Он был человеком.

– Полубогом.

Впрочем, отдача от «Бен-Гура» была превосходной: 70 миллионов долларов кассовых сборов и одиннадцать номинаций на «Оскар», – рекордных до «Титаника» (1997).

Легко рассуждать о причинах успеха уже после случившегося. С другой стороны, покуда формула была получена и положительно использовалась в дальнейшем, можно с известной долей осторожности констатировать: первоосновой должен быть известный сюжет. Иначе говоря, экранизация литературного произведения много эффективнее вымученного беспокойными ночами собственного, ничего не гарантирующего сценария.

ПОЧЕМУ В ЛЕНТЕ ДЖО РАЙТА «АННА КАРЕНИНА» (2012) КИРА НАЙТЛИ ХОДИТ ПО ТЕАТРАЛЬНОЙ СЦЕНЕ, А НЕ ПО РУССКИМ БЕСКРАЙНИМ ПОЛЯМ? ДА ПОТОМУ ЧТО РЕЖИССЕРУ ТАК ЗАХОТЕЛОСЬ: СДЕЛАТЬ ДЕЙСТВИЕ СИМВОЛИЧЕСКИМ, СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НЕ НА ПЕЙЗАЖАХ, А НА СОБСТВЕННО ДРАМАТУРГИИ.

Древние греки, к примеру, все свои театральные пьесы ставили по мотивам «мифологических бестселлеров» о Троянской войне, подвигах хвастливого Геракла или переспавшем со своей матерью Эдипе. «Нет более серьезных и более радостных людей, чем греки», – заметил философ Гегель. С тех пор, в общем, ничего не поменялось: те же героические характеры, тот же привычный ассортимент фабул, вечные Одиссеи, Гамлеты, Дон Кихоты и Золушки. Шутка ли, одного только Шекспира экранизировали более 700 раз! «Гамлет» чаще других имел киноадаптацию. И не потому вовсе, что зритель так и не решил, порвалась ли связь времен, есть ли ответ на «Быть или не быть?» и что такое человек – краса вселенной или квинтэссенция праха? Просто каждый раз это был новый Гамлет – Мел Гибсон, Лоренс Оливье, Кеннет Брана, Никол Уильямсон, Иннокентий Смоктуновский или даже роковая Сара Бернар.

Права была Джульетта в другой известной пьесе: как розу ни зови, а сладкий аромат едва ль угаснет! И ведь под личиной самых разных экранизаций – вплоть до экспериментального фильма База Лурмана «Ромео + Джульетта» (1996), в котором враждующие мафиозные семьи вместо шпаг бряцают пистолетами, – легкомысленная страсть тинейджеров (запретная, подобно курению за гаражами) тем не менее являет собой историю вечной любви. Ту самую, что сохраняет запах ребячества. Ту самую, которой нет печальнее на свете. Ту самую, которая, к счастью своему, не заканчивается замужеством.

ВО МНОГОМ БЛАГОДАРЯ ПРОДЮСЕРАМ В КИНО ПОЯВИЛИСЬ ТЕ ИЛИ ИНЫЕ ФОРМУЛЫ. НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КАК СОЗДАТЬ ЛУЧШИЙ ФИЛЬМ НА СВЕТЕ, НО ПРОДЮСЕРЫ ЗНАЮТ, КАК ЕГО ХОРОШО ПРОДАТЬ.

В отличие от литературы, в которой читатель волен безгранично злоупотреблять фантазией, в кино предлагается однозначная интерпретация, исключительное видение. Как в балете, где два часа герои «Дон Кихота» пляшут на сцене, не произнося ни единого слова из знаменитого романа Сервантеса, так и в кинематографе диалог со зрителем ведется на своем специфическом языке – экранном, пластическом, другом, нежели литературный. И если сюжеты – или назовем их иначе: идеи – со временем не менялись, то язык в силу его многообразия развивался и менялся. В истории человечества, согласно философскому прозрению Джамбаттисты Вико, это были немые жесты, обращенные к богам, затем рыцарские эмблемы и символические знаки, и наконец, основанный на «духе свободного соглашения» разговорный язык. В истории искусства и без каких-либо глубоких прозрений видно, как используется каждый из этих видов. Однако в кинематографе они задействованы все одновременно.

Почему в ленте Джо Райта «Анна Каренина» (2012) Кира Найтли ходит по театральной сцене, а не по русским бескрайним полям? Да потому что режиссеру так захотелось: сделать действие символическим, сосредоточиться не на пейзажах, а на собственно драматургии. Роман ведь тоже невозможно читать, не воображая себе графа Льва Толстого, хохочущего над своей терзающейся героиней: и долг ее зовет остаться с сыном, и любовь затягивает в пучину измены, и лихорадочные внутренние монологи подталкивают прыгнуть под поезд. Вот вы переживаете за героиню, несчастную по-своему, а лучше бы жили, как все похожие друг на друга счастливые семьи. И все было бы в порядке. А то, понимаешь ли, смешалось все у них, в доме Облонских.

«Бойцовский клуб» (1999) Дэвида Финчера, несмотря на массу достоинств романа Чака Паланика, даже превзошел первоисточник – и если оценки критиков отбросить в сторону в силу их эстетической предвзятости, то уж широкой зрительской аудитории можно доверять: картина стала культовой и, вместо того чтобы бить друг другу морды на улице, заставила людей миролюбиво есть попкорн в кинотеатре. Хорошему хочется подражать, гениальным – любоваться.

Одно дело – читать книгу и мыслить как ее герой. Другое – смотреть на мир, скажем, глазами Форреста Гампа. Кино, несомненно, способно создать подобную иллюзию. И вот ты уже сидишь на лавочке и откровенничаешь: «Моя мама всегда говорила: «Жизнь как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется». Будьте как дети, и мир откроется вам. Да, Том Хэнкс?

И, похоже, его экранный инфантильный взгляд не меняется и в «Зеленой миле» (1999), экранизации романа Стивена Кинга. Казалось бы, населенный необъяснимыми явлениями мир американского мастера ужасов совсем не похож на тот, в котором обитает герой романа Уинстона Грума и фильма «Форест Гамп» (1994). Но это на первый взгляд – замыленный взгляд. Смотря на самые разные жизненные явления под странным углом, можно увидеть необычное в обыденном, и наоборот. Кто, в сущности, как не главный герой Пол Эджкомб, надзиратель тюрьмы «Холодная гора», может спокойно, без суматохи и паники, рассудительно и деловито, словом, сердечно разобраться со случаем заключенного Джона Коффи? Мало того, что тот заключен за изнасилование, так еще и в нем заключены какие-то таинственные силы, несколько пугающие своей противоестественной природой. Разум не примет – насторожится, – сердце откроется без излишней предосторожности. О, святая простота! Милосердие выше справедливости. Держать в неволе человека – значит держать в неволе его силы, порывы, желания и страсти.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАТЕРИАЛ, КАКИМ БЫ БОГАТЫМ ОН НЕ БЫЛ, СКОВЫВАЕТ ФАНТАЗИЮ РЕЖИССЕРА, ХОТЯ И СУЛИТ ВЫСОКУЮ ПРИБЫЛЬ ПРОДЮСЕРУ. НО РЕЖИССЕР ВСЕГДА ИДЕТ ДАЛЬШЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ТЕКСТА.

Как говорил персонаж Мартина Фримана в другом фильме по роману Стивена Кинга, «Побеге из Шоушенка» (1994): «Некоторых птиц в неволе не удержишь. Их перья слишком яркие».

Это можно отнести и к кино в целом. Литературный материал, каким бы богатым он не был, сковывает фантазию режиссера, хотя и сулит высокую прибыль продюсеру. Но режиссер всегда идет дальше литературного текста. Дальше заказа. Даже если студийный босс настоятельно говорит: «Дай мне картину, которая заканчивается поцелуями», творец, кивая головой, принимается делать ленту, после окончания работы над которой его зацелуют зрители. Ах, сколько пришлось убрать, вырезать, умолчать в фильме «Унесенные ветром» (1939). И между тем это великое кино. Звучит патетически? Ну так и фильм не лишен высокой патетики.

В ленте «Злые и красивые» (1952) есть примечательная сцена, в которой происходит диалог между режиссером и продюсером. Они не противостоят друг другу, а, напротив, пребывая в творческом союзе, корпят над своим заданием. Им поручили снять картину явно не первостепенной значимости, как раз без всякой патетики, зато с намерением напугать зрителя чудовищами в виде людей-кошек.

– Как должны выглядеть на экране пятеро мужчин, переодетых в кошек?

– Как пятеро мужчин, переодетых в кошек, – звучит резонный ответ.

– Когда зрители платят за такую картину, за что они платят?

– Чтобы до смерти испугаться.

– А что больше всего на свете пугает людей? – И тут выключается свет.

– Темнота! Почему? Потому что темнота живет своей собственной жизнью. В темноте все вещи оживают. Предположим, мы вообще не покажем этих людей-кошек.

Магия кино. Можно, как в фильме «Гордость и предубеждение» (2005), стремиться передать дух скучных английских гостиных и вымирающих фамильных домов (это потому что выходить замуж нужно по любви, а не как сложится), а можно, подобно эстетствующему Уэсу Андерсону, адаптировать новеллы Стефана Цвейга для своей остроумной задумки из жизни безответственной богемы, праздной аристократии и юрких слуг. В «Отеле «Гранд Будапешт» (2014) вроде бы даже не разглядишь сюжеты Цвейга, но вот его ироническую дистанцию и легкую неряшливость повествования американский режиссер, знатный любитель экранной симметрии, сохраняет. Можно сказать, его киноязык симметричен языку новелл Цвейга.

Если литература в свое время сохранила в истории то, что могло исчезнуть вместе с устной традицией, – поэтому важные песни, стихи, речи, записывались, – то кинематограф сделал то же самое по отношению к книгам, подчеркнув их значимость и подогрев интерес к ознакомлению с первоисточником. Он безнаказанно объел литературу, но оставил самое вкусное для книжных гурманов.

И если вы пересматривали тот или иной фильм десяток раз, знаете сюжет досконально, а книгу так вообще выучили наизусть, вы все равно пойдете его смотреть. Никто не откажет себе в удовольствии погрузиться в знакомую ситуацию, заново ее пережить с такими близкими героями, что их можно назвать приятелями, с такими предсказуемыми сюжетными коллизиями, что их можно причислить к своему опыту. Пересмотреть и назвать это своим. Вот только, пожалуй, страшные фильмы пересматривать трудновато. Тут нужно особое мастерство – тонкое, как лезвие ножа.

Альфред Хичкок и страхи, которыми он научился управлять

«Авторский» кинематограф нынче принято превратно понимать. «Если фильм плохо снят, назови его авторским», – шутят меткие острословы. Другие, ментальные члены контркультурных профсоюзов, видят в авторском кинематографе вызов потребительскому обществу, в котором кино рифмуется с жвачкой. Они по-прежнему не желают верить Ролану Барту, заявившему в постмодернистском угаре о том, что автор мертв. Нет, как раз фигура создателя произведения искусства очень даже важна. Подчас даже жанровое кино – со своими характерными клише – таит в себе секреты, разгадать которые возможно, лишь зная авторский почерк. В сущности, о смерти автора уместно говорить исключительно в контексте незаконченных произведений – и то ввиду безвременного ухода их создателей.

Эти разглагольствования не авторская прихоть, а серьезная проблема, ставившаяся режиссерами «Новой французской волны» и кинокритиками престижного журнала «Кайе дю синема». И конечно, этих дискуссий не было бы без человека, чье имя стало символом самобытного стиля, – Альфреда Хичкока. Создателя жанра «триллер», родившегося 13 августа 1899 года в Лондоне.

Зная о том, как много страха сосредоточено в его фильмах, биографы с упорством старались найти его корни в детстве. Все-таки католическое воспитание. Консервативные ценности, физические наказания, фигура властной матери, так соблазнительно оправдывающие возможные психические расстройства. Сомнений быть не может – детские травмы определили стиль Хичкока. Шутка ли, мать начала пугать своего сына с трех месяцев. Не исключено, что свои фильмы (а, как известно, все они были у него в голове, «оставалось только их снять») он нафантазировал еще в детстве, когда родительские «Бу!» лишили его детских слез. Он перестал плакать и лишь наблюдал за людьми. Это было и в иезуитской школе св. Игнатия, где он предпочитал одиночество мальчишескому общению. «Они пугали меня до смерти буквально всем, – вспоминал режиссер, – а теперь я мщу, пугая других людей».

В известном смысле, по Хичкоку, наблюдение и есть главное качество режиссера. Режиссер – это тот самый «подглядывающий Том», который, по легенде, во время обнаженного появления леди Годивы на улице был единственным, кто не опустил глаза.

«Испытывать страх, находясь в безопасности» – этими словами, адресованными одному из любимых писателей отрочества Эдгару По, можно было охарактеризовать и метод самого Хичкока. Мистический поэт научил важному: превращать обыкновенную историю в загадку, и в этом смысле даже самый дешевый детектив своей пуповиной тянется в его великое творчество. Загадки привлекали и Хичкока. Он искал их, посещая музей криминалистики при Скотленд-Ярде и читая судебные дела.

Но однажды в газете он прочитал заметку совсем другого содержания. В ней говорилось, что лондонское отделение американской компании «Парамаунт феймос пикчерз – Ласки» набирает новых сотрудников. Что вообще умел молодой Хичкок? Рисовать! И студии, похоже, не помешали бы дизайнеры титров.

Его последующая карьера – пример того, как молодому человеку прийти в большое кино. Лишь наивные романтики могут повторять: «Нужно иметь желание». Суровая реальность говорит: «Надо попасть в индустрию». Так, оказавшись на киностудии, Хичкок сначала возглавил отдел титров, а потом воспользовался возможностью заменить заболевшего режиссера. Произошло это в 1923 году на съемках фильма «Всегда рассказывай своей жене». Фактически эта картина проложила дорогу в большое кино.

«ИСПЫТЫВАТЬ СТРАХ, НАХОДЯСЬ В БЕЗОПАС-НОСТИ» – ЭТИМИ СЛОВАМИ, АДРЕСОВАННЫМИ ОДНОМУ ИЗ ЛЮБИМЫХ ПИСАТЕЛЕЙ ОТРОЧЕСТВА ЭДГАРУ ПО, МОЖНО БЫЛО ОХАРАКТЕ-РИЗОВАТЬ И МЕТОД САМОГО ХИЧКОКА.

Полноценным же режиссерским дебютом стал фильм «Сад наслаждений» (1925), рассказывающий о судьбах двух танцовщиц, которых сыграли голливудские звезды Вирджиния Валли и Кармелита Джерати и перед которыми Хичкок был очень застенчив (само собой – попробуй подними голос на известных актрис!). Но с каждым новым фильмом он обретал смелость и независимость. В «Жильце» (1927) он уже взялся за свою любимую – без какой-либо иронии – тему таинственных убийств. Находясь под влиянием немецкого экспрессионизма, Хичкок решил создать в кадре особую атмосферу загадочности, неуютности и вместе с тем опасности. По сюжету, на улицах Лондона орудует серийный убийца! И мало показать его жертв, нужно передать беспокойное настроение. Он и попробовал, наводнив город тенями. Однако критика не поняла размаха фантазии художника, назвав его творение «заумным». Зато он впервые появился в своем же фильме – пусть всего на две секунды, пусть спиной, но из дня сегодняшнего эта малозначительная деталь кажется основополагающей! Ведь Альфред Хичкок и его «камео» – это целая тема для научных диссертаций. А начиналось-то все как простое дурачество…

О том, что кино создается на монтажном столе, Хичкок говорил неоднократно. Недаром классическая цитата: «Кино – это жизнь, из которой вырезано все скучное» приписывается именно ему. Он с легкостью мог перемонтировать «Жильца» по заказу компании, снять боксерскую картину «Ринг» (1927), очаровавшую публику не своей историей, а приемами монтажа, а когда в кино пришел звук, Хичкок понял, что стало возможным наконец из экранной жизни вырезать все скучные немые сцены!

Чарли Чаплин не любил звук, считая, что он убивает «язык тела». Альфред Хичкок, напротив, к телесности был равнодушен (о чем говорит его пренебрежение к лишнему весу) и видел в звуке новые способы выразительности. Представьте только, если бы из кареты «Золушки» вываливался труп… Ясно, что такой образ рядовому человеку даже в голову не придет. А Хичкоку приходил! Причем со всеми готовыми хитросплетениями монтажа и звуковыми эффектами. Ведь если труп выпадает, он должен делать это с весьма впечатляющим шумовым сопровождением.

В ИЗВЕСТНОМ СМЫСЛЕ, ПО ХИЧКОКУ, НАБЛЮДЕНИЕ И ЕСТЬ ГЛАВНОЕ КАЧЕСТВО РЕЖИССЕРА. РЕЖИССЕР – ЭТО ТОТ САМЫЙ «ПОДГЛЯДЫ-ВАЮЩИЙ ТОМ», КОТОРЫЙ, ПО ЛЕГЕНДЕ, ВО ВРЕМЯ ОБНАЖЕННОГО ПОЯВЛЕНИЯ ЛЕДИ ГОДИВЫ НА УЛИЦЕ БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ, КТО НЕ ОПУСТИЛ ГЛАЗА.

Если где-либо наглядно и воплотился творческий гений Хичкока, так это в ленте «Человек, который слишком много знал» (1934). И не только потому, что через 20 лет было решено сделать его американский ремейк (снимал тоже Хичкок – но, минуточку, раз взялся переснимать, стало быть, успех оригинала не подвергался сомнению), но и потому, что на экране впервые можно было увидеть пресловутый триллер – жанр, бесспорно, придуманный Альфредом Хичкоком. И, возможно, придуманный и воплотившийся в этом фильме (осторожная оговорка «возможно» характерна для текста гуманитарного направления, и ее наличие лишь демонстрирует авторскую заботу о читателе и желание его не обмануть).

Задача триллера – лишить сна даже самого апатичного зрителя. Но делать это надо постепенно, подобно опытному психотерапевту. И мало вызвать эмоции, нужно их шаг за шагом нагнетать! Итак, обычный семейный отпуск в Швейцарии. На душе – умиротворение. Вдруг происходит убийство. Это уже само по себе событие незаурядное, да еще и француз, который слишком много знал, перед смертью успевает поделиться криминальным секретом с супружеской парой. Становится, право, волнительно. Шпионы не дремлют: они похищают их дочь, дабы заставить их замолчать. И как тут не разнервничаться? Триллер «Человек, который слишком много знал» сделал Хичкоку имя, а, как известно, лучшие имена – особенно в то время – неизбежно отправлялись в Голливуд.

Был заключен семилетний контракт с американским продюсером Дэвидом Селзником. Первым фильмом стала «Ребекка» по роману Дафны Дюморье (кстати, «Птицы» тоже ее рассказ, за который потом возьмется режиссер). Вообще, мечтой Хичкока было поставить «Титаник» в Америке. Но, во‐первых, на свет еще не появился Леонардо ДиКаприо, а во‐вторых, Селзник сам поменял свое решение – не то из скупости, не то из сумасбродства – и купил права на экранизацию «Ребекки». «Ладно, поехали!» – безропотно ответил Хичкок.

А что еще он мог ответить? Как сказал французский историк кино Шарль Форд: «Продюсеры создавали фильмы не с воспитательной и возвышающей целью, а просто для того, чтобы эксплуатировать курицу, несущую золотые яйца». Поэтому продюсерам надо было подчиняться. Если Селзник говорил: «Нужно следовать букве романа, чтобы зрители могли увидеть на экране свои любимые сцены», то Хичкок отвечал: «Ладно». Он вообще был бесконфликтен в этом плане. Он все равно знал, что фильм о молодой девушке, чей муж никак не может забыть умершую жену, Ребекку, – это будет его фильм. С его почерком и его характерной стилистикой. Иначе его не позвали бы в Америку. И иначе не стали бы устраивать рекламные кампании вокруг его тучного образа (на плакатах был изображен Хичкок с подписью: «стокилограммовый англичанин»).

ЗАДАЧА ТРИЛЛЕРА – ЛИШИТЬ СНА ДАЖЕ САМОГО АПАТИЧНОГО ЗРИТЕЛЯ. НО ДЕЛАТЬ ЭТО НАДО ПОСТЕПЕННО, ПОДОБНО ОПЫТНОМУ ПСИХОТЕРАПЕВТУ.

Фильм «Ребекка» получил «Оскар». И это, несомненно, был «Оскар» самого Хичкока. Кто же еще должен получать статуэтку в номинации «Лучший фильм»? Правда, у американской киноакадемии несколько иные представления: режиссер получает награду «Лучшему режиссеру», а у «Лучшего фильма», судя по всему, есть и другие создатели. Увы. Трудно представить, но Хичкок за всю свою жизнь так и не получит режиссерский «Оскар».

Зато мало кому из деятелей кино удавалось придумать настольную игру. А ему такая честь выпала! Случилось это, впрочем, уже постфактум и, разумеется, опосредованно. Но именно хичкоковская «Спасательная шлюпка» (1944) со всеми ее психологическими интригами стала прообразом игры «За бортом». Правила ее просты: каждый участник получает карточку с определенной ролью, и его задача – остаться на спасательной шлюпке в живых. Фильм в похожем ролевом ключе рассказывает о группе спасшихся американцев и одном немецком офицере. Хочется верить, что Хичкок стремился продемонстрировать на экране несколько типов личности, чьи характеры обезображены войной. Но, похоже, его задача свелась к элементарной пропаганде: дескать, пока американцы тщетно ищут общий язык и ссорятся, немец всех ловко обманывает.

Впрочем, по-настоящему за психологию Хичкок решил взяться в «Завороженном» (1945) со звездным актерским дуэтом в главных ролях: Ингрид Бергман и Грегори Пеком. История о назначенном главой психбольницы сумасшедшем сама по себе нуждалась в искрометной подаче. Хичкок явно не претендовал на роль Фрейда (все-таки в фамилии венского психоаналитика слышится по-немецки «радость», «Хич» же, как его ласково называли, означает «загвоздка»), а вот приглашенный художник Сальвадор Дали, зарекомендовавший себя не последним знатоком сновидений и человеческих грез, пришелся весьма кстати. Ему же дай волю – и он тотчас же заточит Ингрид Бергман в статую, наводненную трещинами и муравьями. И пусть продюсерские ножницы Селзника были беспощадны к экспериментам разгневанного Дали, фильм запомнился, главным образом, смелым творческим сотрудничеством.

Столь же экспериментальной стала и другая картина режиссера – «Веревка» (1948). Хичкок честно называл ее «трюком». В сущности, любой эксперимент, сделанный известным человеком, имеет шанс без особых забот войти в историю. Так и случилось: непрерывная съемка десятиминутными планами – словно без монтажных склеек – сделала фильм популярным. А о том, что идеи Фридриха Ницше повлияли на сюжет о двух «сверхчеловеках», решивших перед вечеринкой спрятать убитого ими товарища в деревянный сундук и пригласить в гости его отца, никто сейчас и не вспомнит.

Кстати, в словаре подобных «сверхчеловеков» частенько встречается фраза «идеальный план». Поэтому и преступники в криминальных лентах всегда представлены такими расчетливыми. Не сидится им спокойно – так и хочется замыслить безупречное преступление. Об этом, собственно, и фильм «В случае убийства набирайте «М» (1954). Интересна там не фабула, а то, как люди приходят – вынужденно или добровольно – к идее кого-нибудь убить. И в случае убийства им не нужно срочно набирать номер врача, ведь, по сути, они это делают в здравом рассудке…

То, как Хичкок быстро после съемок одного фильма приступал к другому, говорит о его увлеченности процессом более, нежели результатом. Он не обижался, когда его картины исправляли на монтаже или цензурировали. Его гордое пренебрежение мелкой грызней граничило с полным равнодушием. Так, по окончании «В случае убийства набирайте «М» он моментально взялся снимать «Окно во двор» (1954).

Пожалуй, это самый «подглядывающий» фильм Хичкока. И самый личный. Прикованный к креслу-каталке Джеффрис из всех удовольствий мира довольствуется одним: наблюдением из окна за людьми. Не сказать чтобы это обедняло его жизнь – напротив, это даже развивает фантазию! Как говорил другой прикованный к коляске литературный персонаж, – кстати, герой «Углового окна», последнего романа большого выдумщика Гофмана: «Это окно – утешение для меня: здесь мне снова явилась жизнь во всей своей пестроте, и я чувствую, как мне близка ее никогда не прекращающаяся суетня». В известном смысле роман Корнелла Вулрича «Наверняка это было убийство» не единственный источник фильма (хотя и базовый), идея опирается на глубокую литературную традицию. Гомер нафантазировал троянские страсти, Мильтон – потерянный рай, а Борхес затейливо нашел точку в пространстве, которая смогла вобрать в себя все смыслы бытия. Писателей объединяет одно: плохое зрение, разжигающее фантазию. В общем, и плохой фильм способен ее разбудить, но, по счастью, это не относится к «Окну во двор».

ФИЛЬМ «РЕБЕККА» ПОЛУЧИЛ «ОСКАР». И ЭТО, НЕСОМНЕННО, БЫЛ «ОСКАР» САМОГО ХИЧКОКА. КТО ЖЕ ЕЩЕ ДОЛЖЕН ПОЛУЧАТЬ СТАТУЭТКУ В НОМИНАЦИИ «ЛУЧШИЙ ФИЛЬМ»?

Главный герой наблюдает из своего окна за соседями: у них свои отношения, свои проблемы и конфликты. Словом, реалити-шоу, за которым можно следить день за днем. Но чего не увидишь ни в одном подобном шоу на телевидении, так это убийства. Правда, Джефри никто не верит – мол, фантазия в его положении и не такое может породить. Это закон физики: если в чем-то его жизнь опустела, то непременно в другой области заполнится – вымыслом и воображением. А нам, простодушным зрителям, только и остается, что наблюдать из своего «окна» за происходящей криминальной драмой и параллельно восхищаться сексуальностью блондинки Грейс Келли, играющей подружку героя. Альфред Хичкок честно признавался: «Секс на экране тоже должен работать на саспенс. Если он слишком явный, очевидный, саспенса не возникает. Знаете, почему я предпочитаю изысканных блондинок? Потому что истинные леди, скромные жеманницы, в спальне обычно ничем не отличаются от шлюхи».

Кинематографическая сексуальность явлена во всем блеске и в фильме «Головокружение» (1958). Уподобляться философу Славою Жижеку и виртуозно нанизывать фрейдомарксистские термины на сюжет картины, наверное, бессмысленно. Любознательный читатель найдет все это пиршество ума в работах не случайно упомянутого автора. Но не нужно быть Жижеком и разбираться в психоанализе, чтобы рассуждать о сексе. Как показывает практика асексуалов, даже для выводов им можно не заниматься. Герой «Головокружения», отставной детектив Скотти, не в силах забыть бросившуюся с колокольни девушку Мадлен. В его жизни она появилась случайно: подумаешь, надо было за ней проследить. Но наблюдение превращается в болезненную зависимость. В своей новой знакомой Джуди он видит лишь образ странно ушедшей из жизни Мадлен. И это не абстрактная лирика – видеть любимую в каплях дождя или, прости господи, журчании ручья (автор мучительно старался не скатиться в пошлость). Одержимость персонализирована – в конкретной девушке, конкретном теле, конкретном чувстве, конкретном сексуальном желании. Какое, в самом деле, это притягательное имя – Мадлен? Недаром в романе Пруста «В поисках утраченного времени» так называлось печенье, своим вкусом вызвавшее у главного героя знаменитый «поток сознания». Сцена с его сладостным вкушением тоже, надо сказать, весьма пикантна.

ТО, КАК ХИЧКОК БЫСТРО ПОСЛЕ СЪЕМОК ОДНОГО ФИЛЬМА ПРИСТУПАЛ К ДРУГОМУ, ГОВОРИТ О ЕГО УВЛЕЧЕННОСТИ ПРОЦЕССОМ БОЛЕЕ, НЕЖЕЛИ РЕЗУЛЬТАТОМ. ОН НЕ ОБИЖАЛСЯ, КОГДА ЕГО КАРТИНЫ ИСПРАВЛЯЛИ НА МОНТАЖЕ ИЛИ ЦЕНЗУРИРОВАЛИ.

А вот какая сцена ни при каких обстоятельствах не взывает ни к сознанию, ни к подсознанию, так это кадр с пролетающим самолетом над главным героем фильма «На север через северо-запад» (1959). Режиссер Франсуа Трюффо искренне недоумевал: зачем вообще она нужна? Ни причин, порождающих событие, ни следствий, влияющих на сюжет, при самом скрупулезном анализе не найти. Может, оно и так, но задаются ли подобными вопросами зрители, когда видят, скажем, погоню в криминальном боевике? «Отправить голову в отпуск» – кажется, это так называется. «На север через северо-запад» породил массу фильмов подобного формата – одной бондианы достаточно, чтобы легализовать этот жанр, – и, разумеется, изменил статус шпионского кино.

Понятно, что Хичкок – гений. Это можно писать без какого-либо стеснения быть признанным князем избитых формулировок. А раз так, то каждый его фильм оправдывает последующих подражателей. Да что там – позволим себе вольность ради красного словца, – и «Психо» оправдывает все его творчество: даже если бы Хичкок ничего более не снял, он бы однозначно вошел в историю.

НЕ ТО ЧТОБЫ УСПЕХ ФИЛЬМА СТАЛ СЮРПРИЗОМ, НО ХИЧКОК ЯВНО ЭТОГО НЕ ОЖИДАЛ. МОЖНО ДАЖЕ СМЕЛО СКАЗАТЬ: ОН БЫЛ РАСТЕРЯН. И ТО, ЧТО ПОСЛЕ ВЫХОДА «ПСИХО» ЕГО ТОТЧАС ЖЕ НАГРАДИЛИ ЗВАНИЯМИ «УЧИТЕЛЯ», «ПАСТЫРЯ» И «ПРОРОКА», ВЕСЬМА ПОКАЗАТЕЛЬНО.

«Мы все сходим с ума иногда», – загадочно говорит Норман Бейтс (его играет Энтони Перкинс). Ключевое здесь – «иногда». Потому что на постоянной основе можно быть сумасшедшим лишь в психиатрической больнице – и то лишь по мнению тех, кто первым надел белый халат. Но в знаменитой ленте «Психо» (1960) рассказана не история болезни, а история убийцы Нормана Бейтса, придуманная писателем Робертом Блохом. Ведь не столько кровавые деяния главного злодея подтверждают его безумство, сколько безумство добавляет ужаса его поступкам.

Чем примечателен Норман в фильме «Психо»? Его страсть – мумификация. Устрашающие чучела ворон, сов и, в конечном счете, его матери делают его этаким доктором Франкенштейном. Он не один в большом доме – вокруг него кипит неумирающая жизнь! Этот микроклимат сложился раз и навсегда и весьма враждебен к инородным телам.

Звездная актриса Джанет Ли, самозабвенно сыгравшая «инородное тело», умирает в первой трети фильма. Ее героиня, Марион, крадет деньги и уезжает из Феникса. Остановившись в мотеле, она даже не догадывалась, что своим походом в душ попадет во все учебники по истории кино. Мастерская съемка. 45 секунд, 70 планов и 52 монтажные склейки. Да еще в сопровождении ужасающего звука скрипок… Ни один уважающий себя кинокритик не пройдет мимо этой сцены, не углядев в ней экзистенциального отчаяния: Жан-Поль Сартр не бросал же слова на ветер, когда утверждал, что человек брошен в этот мир и оставлен наедине с самим собой. Никто тебе не поможет! Замкнутое пространство, обнаженная девушка, скрытая угроза – все это создает дискомфорт при просмотре. И, в общем, не нужно быть знакомым с философией Сартра, чтобы испытывать эти тревожные чувства. Они возникают сами по себе. Главное – довериться самому Хичкоку, а уж он-то знает, как манипулировать зрительскими эмоциями. Во всяком случае, с помощью монтажа он способен возбудить кого угодно.

И, откровенно говоря, Хичкоку нет дела до психологии – будем ли мы вызывать «Скорую помощь» Норману Бейтсу или нет, – он просто наслаждается технической стороной кинематографа. «Требовать от рассказчика, чтобы он строго придерживался фактов жизни, столь же смешно, как настаивать на том, чтобы живописец сохранял верность натуре», – признавался Хичкок. И еще: «Меня привлекла и определила решение ставить фильм внезапность убийства в ванной. Вот и все».

Вот и все.

Не то чтобы успех фильма стал сюрпризом, но Хичкок явно этого не ожидал. Можно даже смело сказать: он был растерян. И то, что после выхода «Психо» его тотчас же наградили званиями «учителя», «пастыря» и «пророка», весьма показательно. А еще более показательно его отношение к молве – дескать, ну и пусть. Настоящие пророчества возникают стихийно – в его случае из духа кино.

ПОНЯТНО, ЧТО ХИЧКОК – ГЕНИЙ. ЭТО МОЖНО ПИСАТЬ БЕЗ КАКОГО-ЛИБО СТЕСНЕНИЯ БЫТЬ ПРИЗНАННЫМ КНЯЗЕМ ИЗБИТЫХ ФОРМУЛИРОВОК. А РАЗ ТАК, ТО КАЖДЫЙ ЕГО ФИЛЬМ ОПРАВДЫВАЕТ ПОСЛЕДУЮЩИХ ПОДРАЖАТЕЛЕЙ.

Комический ужастик «Нападение помидоров-убийц» (1978) начинался титрами: «Все смеялись, когда Хичкок в 1963 году показал, как птицы покорили человечество. Через несколько лет это произошло на самом деле». Разве это не пророчество? «Катастрофа окружает нас со всех сторон». Просто в фильме «Птицы» (1963) зло воплотилось в пернатой фауне. Не случайно на площадке была придумана шутливая формула: «Птицы всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих перьев».

Режиссер был абсолютно уверен: чтобы избавиться от страха, нужно его снять. Одно дело – смотреть на проезжающий поезд на определенном расстоянии, а другое – максимально близко. Кино должно «почти сбивать с ног» – для этого и существуют режиссерские приемы. А за философскими объяснениями уже можно обращаться к высоколобым интерпретаторам. Когда однажды внучка Хичкока попросила помочь ей написать эссе для школы по одному из его фильмов, итогом их совместных трудов стала «тройка». Режиссер извинился и сказал: «Лучше я не могу».

Кино и автор

«Я со спокойным сердцем ожидаю наступления 1968 года»

После окончания войны Европа мало-помалу начинала приходить в себя. С появлением первых супермаркетов и, соответственно, жадных, но покладистых потребителей появились и те, кто непослушно начал слушать рок и джаз. Взрослые отдыхали от бурного времени, желая личного покоя, молодежь скучала и требовала движения вперед. «Папино кино» детей уже не устраивало – скукота какая-то, да и жизнь давным-давно поменялась, сколько можно смотреть слащавые мелодрамы с вычурными сценами и приторно-театральными актрисами? Такие платья уже никто не носит: выйдите уже из своих удушливых павильонов на улицу, оглядитесь!

В Париже – бурная интеллектуальная жизнь. Режиссеры спят с актрисами, философы спят со своими студентками, а между тем собор Парижской Богоматери избавлен от многовековой пыли – наконец-то его помыли. Семидесятивосьмилетний президент республики Шарль де Голль восклицает: «Я со спокойным сердцем ожидаю наступления 1968 года».

Но, когда он наступил, стало понятно, что спокойной жизни уже не будет. Молодежная революция охватила страну. А в толпе с красным флагом в руках шел неравнодушный Жан-Люк Годар, икона «Новой французской волны».

Он был среди тех, кто стоял у истоков совершенно иного понимания кинематографа. Тоже, по большому счету, революционного. И ведь кто бы мог подумать тогда, еще в 1951 году, что несколько отчаянных журналистов, объединившихся в журнале «Кайе дю синема» (Годар пришел туда годом позже), смогут доказать миру, что у каждого фильма есть свой автор. И это не всесильный студийный босс, повелительно указывающий, какую сцену вырезать, а какую оставить, назначающий сценариста и режиссера (возможно, совершенно не знакомых друг другу, возможно, знакомых, но находящихся во взаимной вражде из-за непропорционально разделенного гонорара), – нет. Это Auteur (пишется намеренно по-французски ввиду национальной родословной этого термина).

Спросите досужего зрителя: на какое кино он собирается пойти? Он ответит: на боевик, комедию, мелодраму, ужастик. На худой конец он скажет: знаешь, этот фильм «от создателей…» И в этой формуле важны не сами создатели, а те известные фильмы, которые они сняли. Маркетинговый ход? Берите больше! Мифологическое сознание!

Скажем, древние тексты «Вавилонская теодицея» и «Эпос об Эрре» приписывались неким Эсагил-кин-а-Уббибу и Кабти-илани-Мардуку, но кто их знал? Никто. Известны они были потому, что входили в число почитаемых среди высоких господ книг. Авторство заменялось категорией авторитетности. «От создателей верховных богов Вавилона» – вот это чрезвычайно притягательный лозунг. А что, в Древней Греции было по-другому? До сих пор спорят о Гомере – реальный ли это был персонаж или череда безымянных певцов, присвоивших себе авторитетность создателя «Илиады» и «Одиссеи». Верно подметил культуролог Сергей Аверинцев: «Имя Эзопа выполняет ту же функцию в применении к басням, что и имя Соломона – в применении к притчам».

СЕМИДЕСЯТИ-ВОСЬМИЛЕТНИЙ ПРЕЗИДЕНТ РЕСПУБЛИКИ ШАРЛЬ ДЕ ГОЛЛЬ ВОСКЛИЦАЕТ: «Я СО СПОКОЙНЫМ СЕРДЦЕМ ОЖИДАЮ НАСТУПЛЕНИЯ 1968 ГОДА».

НО, КОГДА ОН НАСТУПИЛ, СТАЛО ПОНЯТНО, ЧТО СПОКОЙНОЙ ЖИЗНИ УЖЕ НЕ БУДЕТ.

Даже в литературе нужно было пройти немалый исторический путь, чтобы найти то, что по-гречески именуется χαρακτηρ – индивидуальный стиль. Сказителей, певцов, писателей было как кошек при дворе Фараона. Но лишь про ту, что царапалась, не разрешала себя гладить против шерсти, своенравно себя вела, можно было сказать: да она с характером!

Недаром именно французам было уготовано судьбой открыть индивидуальный стиль в кино. Не только потому, что в послевоенном неспокойном Париже все только и делали, что читали о личных экзистенциальных переживаниях Сартра, пока его возлюбленная, самая независимая женщина в стране, Симона де Бовуар, сидя в Café de Flore, наслаждалась эксклюзивными напитками по неповторимому авторскому рецепту. И не только потому, что Гюстав Флобер когда-то во всеуслышание признался: «Мадам Бовари – это я», а Марсель Пруст, пребывая в поисках утраченного времени, не то напрасно это время тратил, не то искал собственное «я». А потому, что все вышеназванные личности стали небезразличны. Интересно, о чем они думают, чем занимаются в свободное время, каково их мировоззрение. И не будем юлить: знаменитый афоризм «Le style c’est l’homme» («стиль – это человек») как-никак принадлежит французскому писателю Бюффону.

Риторический вопрос: «Можно ли представить себе фильм Орсона Уэллса, снятый кем-либо, кроме Орсона Уэллса?» – это философская максима журнала «Кайе дю синема». Корреспонденты делают большое интервью с режиссером, и в нем угадывается эта заинтересованность, эта попытка разобраться в личности автора.

– Во всех ваших фильмах действительно царит дух благородства.

– Для меня это добродетель, – отвечает Уэллс. – Я выступаю против всех фанатиков, ненавижу политические и религиозные лозунги. Мне неприятен любой человек, пытающийся упразднить хотя бы ноту из «человеческой гаммы».

Ах вот он какой! Интересный, своеобразный, необычный. И разве можно после этого серьезно говорить о концепции «смерти автора»? Кто-нибудь помнит, кто ее придумал? Философ Ролан Барт – тоже, между прочим, француз! Ну, покуда все помнят, стало быть, концепция не работает. Ницше вот тоже пророчил «смерть Бога», но Бог бессмертен, как и его наместники на Земле – скромные творцы.

Искусство – живое дело, и заниматься похоронами как-то преждевременно, что ли. Это не Вьетнам, говоря словами из фильма братьев Коэн «Большой Лебовски» (1998), здесь, как в боулинге, есть правила. Вот Коэны – яркий пример авторского стиля, саркастического, иронического, не знающего моральных границ. Без черного юмора, ставшего визитной карточкой культового «Большого Лебовски», не было бы той остроты, с которой раскрывается тема «вьетнамского синдрома», мужской брутальной дружбы и, попросту говоря, разгильдяйства. Джеффри Лебовски поэтому и зовется Чуваком, или, как ему больше нравится, Ваше Чувачество, Чувакер или Эль Чувачино. Они с лучшим другом Уолтером даже не могут по-человечески развеять пепел их партнера по боулингу Донни.

ЕСЛИ ВДРУГ ТЕБЕ ПОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ТЫ ПРИБЛИЗИЛСЯ К ПОНИМАНИЮ СМЫСЛА, ТО ТЕБЕ ПОКАЗАЛОСЬ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, ДАБЫ НЕ ОСТАВАЛОСЬ СОМНЕНИЙ, СО СПЕЦИАЛЬНЫМ ЗАЯВЛЕНИЕМ ВЫСТУПИТ САМ ДЭВИД ЛИНЧ.

– Согласно твоему невысказанному желанию, предаем твои бренные останки в объятия Тихого океана. Ты так его любил. Спи спокойно, – говорит Уолтер и вытряхивает пепел прямо на лицо Чувака (тут еще, конечно, ветер постарался, но тем не менее).

А разве можно спутать парадоксальный почерк режиссера Дэвида Линча? Что в «Человеке-слоне» (1980), что в «Голове-ластике» (1977), что в «Синем бархате» (1986) или «Малхолланд Драйве» (1999) – всюду патологические отклонения (достаточно прочитать названия некоторых фильмов), психологические пропасти, загадки, отгадки на которые невозможно получить. А если вдруг тебе показалось, что ты приблизился к пониманию смысла, то тебе показалось. Во всяком случае, дабы не оставалось сомнений, со специальным заявлением выступит сам Дэвид Линч. Можно ли вообще рационально объяснить сюжетный ход в мистическом сериале «Твин Пикс», когда детектив Купер во сне узнает, кто убил Лору Палмер. Он ведь тотчас же по пробуждении договаривается о встрече. Говорит по телефону: «Я знаю, кто убил Лору Палмер». А на следующий день происходит такой диалог:

– Так кто же убил Лору Палмер?

– Я не помню, – невозмутимо отвечает детектив Купер.

Можно, конечно, это не понимать и категорически не принимать. Однако режиссеры авторского кино доказали свою состоятельность не только наградами на фестивалях, но и беспрестанно растущими армиями поклонников. А если вам что-то не нравится, так правильно в свое время сказала остроумная актриса Фаина Раневская, когда услышала критическое замечание в адрес картины Леонардо да Винчи: «Мона Лиза так велика, что сама выбирает, кому ей нравиться, а кому нет».

Один из знаменитых авторов «Кайе дю синема» Андре Базен писал в статье «Эволюция киноязыка»: «Я вовсе не собираюсь утверждать какое-то превосходство формы над содержанием. Проповедь «искусства для искусства» – нелепость, а для кино – в особенности. Но ведь новому содержанию нужна новая форма! Исследование способа выражения помогает лучше понять то, что выражено».

О новой форме писал и Франсуа Трюффо, тщась сравнить режиссеров с романистами, развивая мысль Александра Астрюка, теоретика кино, что Auteur пишет камерой, как писатель пишет авторучкой.

ЖАН-ЛЮК ГОДАР В ПЕРВОМ ЖЕ СВОЕМ ПОЛНОМЕТРАЖНОМ ФИЛЬМЕ «НА ПОСЛЕДНЕМ ДЫХАНИИ» (1960) НЕМЕДЛЕННО ДАЛ ПОНЯТЬ: ДА ПЛЕВАТЬ ОН ХОТЕЛ НА УСТОЯВШИЕСЯ ЖАНРОВЫЕ ЗАКОНЫ В ИНДУСТРИИ.

Вот и Жан-Люк Годар в неистовстве заявляет: «Когда Люмьер снимал прибытие поезда на станцию и выход рабочих из цехов, то звезд там не было… Как же получилось так, что крупный план позднее… стал делать «звезд», причем актеры и политики получались очень похожими друг на друга?»

«Папино кино» уж больно механистично, схематично, строится на избитых образах, подпитывается славой кинозвезд, созданной руками своей же индустрии. Заметьте, этот вид кинематографа никуда не делся и тоже живет в свое удовольствие: частенько же, смотря фильм, сделанный из сплошных клише и стереотипов, мы играем в предсказателей – «а вот сейчас они точно поцелуются… я же говорил!» Добавим еще музыку, искусственно создающую настроение, и получается «Красотка» (1990) с Джулией Робертс или «Дневник Бриджет Джонс» (2001) с Рене Зеллвегер.

Не удивительно, что кинокритики «Кайе дю синема» массово переквалифицировались в режиссеров. Они же, в общем, и в журналистике были auteurs с куртуазным слогом родом из XVIII века.

А уж когда творцы Новой волны вооружились легкими ручными камерами и, подражая советскому авангардному документалисту Дзиге Вертову – сейчас бы это назвали модным синефильским словом «оммаж», – начали снимать киноправду, похоже, произошла подлинная стилистическая революция. Новый стиль окрестили благозвучным галльским словосочетанием: cinéma vérité. И хотя «киноправда» Вертова, пусть и в формалистском смысле, увиденная проницательным «Кино-Глазом», являлась хроникальным аналогом большевистской газеты «Правда», его информационно-просветительский пыл и задор стал манифестом молодых кинематографистов:

Скажите всем. И передайте по наследству.

Кино-Глаз – не цель. Кино-Глаз – средство.

Показать без маски. Показать голыми

Тех, кто ставит с ног на голову, –

вопрос, который мы понимаем правильно:

Кино-Глаз не теченье левое или правое,

а движенье за киноправду.

Так, Жан-Люк Годар в первом же своем полнометражном фильме «На последнем дыхании» (1960) немедленно дал понять: да плевать он хотел на устоявшиеся в индустрии жанровые законы. Гангстерское кино о Мишеле Пуаккаре, похитителе автомобилей, на поверку оказалось саморазоблачительной пародией на фильмы нуар. Да еще и снята лента была нарочито бессюжетно: дескать, жизнь должна быть схвачена врасплох. «Не понимаю, зачем люди пишут сценарии», – разводил руками новоявленный режиссер. Поистине дерзновенно: негоже гоняться за выдуманными сюжетами! «Фото – это правда, а кино – это правда 24 раза в секунду». Впрочем, разрушив одни законы, Годар тотчас же стал законодателем других: сначала сделал звездой исполнителя главной роли в картине – Жана-Поля Бельмондо. А потом создал культ и вокруг актрисы Анны Карины, ставшей его женой.

Конечно, лента «Жить своей жизнью» (1962) хороша своей психологической проблематикой униженной и оскорбленной, одинокой и отчужденной женщины. Но что, если бы в картине не снялась Анна Карина? Стал бы зритель копаться в смыслах 12 сцен, снятых без сценария? Без харизматичной главной героини кашу не сваришь – кто бы еще согласился пробежаться по Лувру в компании странных молодых людей, как это сделала Карина в «Банде аутсайдеров» (1964). Ну разве что Ева Грин в «Мечтателях» (2003), и то исключительно в подражательных целях – тем самым она выразила свое почтение Годару и, вместе с тем, продемонстрировала свою кинематографическую харизму.

«Через полвека после Октябрьской революции в мире господствует американское кино», – пишет «Кайе дю синема». Нужно создавать нечто свое, противоположное устоявшейся моде. Пока режиссер Роже Вадим снимает свою обнаженную жену Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину» (1956), от которого американская публика утопает в восторге, пока Катрин Денёв (между прочим, и ей случится побывать супругой Роже Вадима) поет и плачет в мюзикле «Шербурские зонтики» (1964), отчего французский зритель запасается платками, авторский кинематограф интуитивно ищет свою аудиторию.

БЕЗ ЧЕРНОГО ЮМОРА, СТАВШЕГО ВИЗИТНОЙ КАРТОЧКОЙ КУЛЬТОВОГО «БОЛЬШОГО ЛЕБОВСКИ», НЕ БЫЛО БЫ ТОЙ ОСТРОТЫ, С КОТОРОЙ РАСКРЫВАЕТСЯ ТЕМА «ВЬЕТНАМСКОГО СИНДРОМА», МУЖСКОЙ БРУТАЛЬНОЙ ДРУЖБЫ И, ПОПРОСТУ ГОВОРЯ, РАЗГИЛЬДЯЙСТВА.

Она своеобразная. Со своим специфическим вкусом. Как, скажем, у героини Бьорк, эмигрантки из Чехословакии, которая в фильме датского режиссера Ларса фон Триера «Танцующая в темноте» (2000), излагает свое видение мюзиклов:

– Меня так раздражает самая последняя песня в фильме. Потому что и так понятно, что когда наступает самый напряжённый момент… и камера как будто взлетает к потолку, всё и заканчивается. Я терпеть этого не могу. Просто ненавижу! В Чехословакии, когда я была маленькой, я их всех обманывала. Я уходила из кино сразу после предпоследней песни. И тогда фильм для меня никогда не кончался.

У хитрого Триера, какое кино ни возьми, везде главная героиня женщина. Но не по-голливудски лощеная, а такая, как в жизни. Если уж она страдает, то пусть страдает в отсутствие надоедливых студийных парикмахеров. Ведь естественно быть лохматой, если уж на то пошло, а красота может и подождать. Вот и манифест «Догма-95», с помпой представленный на Каннском фестивале, под которым режиссер подписался, гласил: в фильме не должно быть никаких искусственных декораций, никакой закадровой музыки, никакой статичной камеры, никаких спецэффектов. В ленте «Догвилль» (2003) он нарочно переносит действие в павильон, в котором городские объекты обозначены нарисованными мелом линиями, – этот прием, конечно, из разряда «Получите!».

ВНЕЗАПНО ПОЯВИЛИСЬ РЕЖИССЕРЫ, КОТОРЫЕ ПАТЕТИЧЕСКИ ВОСКЛИКНУЛИ: ДЕНЬГИ НЕ ГЛАВНОЕ. ГЛАВНОЕ – САМОВЫРАЖЕНИЕ.

Путь дерзкого эксперимента – это третий путь, по которому пошел кинематограф, ранее развивавшийся в борьбе двух школ: Люмьеров и Мельеса. Несмотря на отличия – первые думали документировать жизнь, второй – ее театрально преображать с помощью павильонных спецэффектов, – их объединяло стремление на своем детище заработать. Но внезапно появились режиссеры, которые патетически воскликнули: деньги не главное. Главное – самовыражение.

Франсуа Трюффо и печаль от всякой мудрости

Французское кино не нуждается в адвокатах. Лишь неистовый безумец осмелится заявить о глубоком послевоенном кризисе – финансовом, идеологическом, каком угодно – и сложном его преодолении. Ценитель изящного прекрасно понимает и без неуклюжих авторских пояснений, что настоящее искусство не затоптать в асфальт немецкими сапогами. Однако не всякое время щедро дарует нам гениев, поэтому совсем не удивительно, что «золотой век» сменяется «серебряным», а старый кинематограф – новым. По крайней мере, его так назвали – «новым». И ярчайшей фигурой этого нового французского кинематографа стал Франсуа Трюффо, который родился 6 февраля 1932 года в Париже.

Кино стало для него важнее жизни, в сущности, потому, что и жизни-то у него не было. В самом деле, как средний человек представляет себе счастливое детство? Полноценная семья, школьная дружба, пирожки да сладости. Но биологического отца Франсуа не знал, школу прогуливал, уроки не любил. На дворе – война. Так что бросьте эти сентиментальные мысли! Об уюте и счастье думают только лишенные героических устремлений мещане. Трюффо не то чтобы с ранних лет «заболел» революционными идеями (хотя кто не помнит фразу: «кто в молодости не был революционером, у того нет сердца»?), просто характер был у него нараспашку. Человек с характером. Стало быть, видно было его, характер этот, выставленный напоказ.

Поэтому ежели игнорировал он общеобразовательную школу, то ради того, чтобы ходить в другую, узкоспециальную – часами сидеть перед экраном и смотреть кино. Безусловно, ни одно даже самое благое дело не может быть поводом для прогулов. Но в его случае было преступно «прогуливать» синематеку, в которой он практически поселился. От 10 до 15 картин в неделю – таков был его режим до ухода в армию. После армии, из которой он дезертировал и попал за это в тюрьму, – уже с меньшей интенсивностью, но с большим пониманием. Да и книжки пора было начинать читать. Полагаю, ни для кого не секрет: без литературного, философского бэкграунда о кино можно рассуждать лишь в формате видеоблогов для подростков. Разве можно серьезно воспринимать слова, лишенные подстраховки в виде цитаты из Жоржа Сименона или Жан-Поля Сартра?

Кинематограф, как уже было сказано выше без кичливой франкофонии, переживал не лучшие времена. «С 1950 по 1955 годы французское кино представляло собой всего лишь фотокопию, искусственное продолжение своих лучших достижений 1940-х годов», – признавался Трюффо. Совсем другое дело – кино американское. В послевоенное время оно наводнило кинотеатры и было столь популярным, что даже повлияло на французскую литературу (вспомним хотя бы остроумного Бориса Виана, пародировавшего в своих романах голливудские штампы криминальных драм).

Словом, и Трюффо жанр нуарного детектива весьма заворожил. Так что искать истоки его огромной любви к Хичкоку, с которым он, будучи критиком, сделал большое интервью и издал отдельной книгой, необходимо в детстве. Именно тогда, по словам Сименона, которого так любил цитировать режиссер, формируются жизненные предпочтения, да и вообще идеологический вектор.

Собственно, любовь к кино свела его со знаменитым критиком Андре Базеном, основателем синефильского журнала «Кайе дю синема». Как редко можно услышать во время просмотра того или иного фильма интересное мнение! Шутки, колкости, обсуждение личной жизни – да. Но действительно интересное мнение… Нет, Базену не позавидуешь. Трудно не испытать профессиональную неловкость, когда твои кинокритические мысли о сложных сюжетных поворотах и витиеватой прорисовке характера главной героини прерываются сермяжным возгласом из зала: «Да она просто ему не подходит!» И вдруг Трюффо – умный, начитанный, в меру самоотверженный. Как можно было не предложить ему работу? Откровения Трюффо порой резки, но не лишены истины: «В подавляющем большинстве случаев анализируемые нами фильмы сняты людьми, которые нас глупее и не больше нашего причастны к режиссуре» или «По-настоящему в девяти случаях из десяти следовало бы, набравшись мужества, написать: «Поскольку господин такой-то художником не является, то и фильм его произведением искусства считать нельзя». А мы вместо этого толчем воду в ступе, рассуждая о сценарии, музыке, актерах и всяких мелочах».

Кинокритиков частенько недолюбливают: дескать, болтать они горазды, а вот попробовали бы хоть что-нибудь снять! Первый же полнометражный фильм Франсуа Трюффо «400 ударов» (1959) принес ему славу и престижные награды на Каннском фестивале (в том числе «Лучшему режиссеру»).

ТРЮФФО ЖАНР НУАРНОГО ДЕТЕКТИВА ВЕСЬМА ЗАВОРОЖИЛ. ТАК ЧТО ИСКАТЬ ИСТОКИ ЕГО ОГРОМНОЙ ЛЮБВИ К ХИЧКОКУ, С КОТОРЫМ ОН, БУДУЧИ КРИТИКОМ, СДЕЛАЛ БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ И ИЗДАЛ ОТДЕЛЬНОЙ КНИГОЙ, НЕОБХОДИМО В ДЕТСТВЕ.

В известном смысле этот фильм стал открыткой: благодаря частичной автобиографичности его легко можно использовать в качестве иллюстрации трудного детства режиссера. Что-то в ленте совпадает с правдой жизни, что-то – чистый вымысел. Но при рассказе о молодых годах Трюффо невозможно не обратиться к этой картине как к документальной. Отождествить Франсуа с персонажем по имени Антуан Дуанель уж больно заманчиво. Антуану приходится пройти «тридцать три несчастья», или «огонь, воду и медные трубы», или, как говорят французы, «400 ударов», разочароваться в семейном благополучии и попасть в колонию для несовершеннолетних. Но если и брать во внимание реальные документальные подробности, то, пожалуй, следует выделить одну: воровство Дуанелем афиши из кинотеатра. Это то, что было и в жизни самого Трюффо. И это то, что характеризует его в целом как человека, выбравшего «вместо жизни» искусство кино.

Взглянуть на эту картину с точки зрения психоанализа было бы слишком легким путем. В каком-то смысле, шарлатанством кинокритики. Учитывая то, какие отношения сложились между режиссером и юным актером Ж. П. Лео, взрослевшим на съемочной площадке нескольких фильмов Трюффо, можно сказать, что в «400 ударах» предстает перед нами не столько альтер эго Франсуа, сколько как бы его младший брат. Другой момент, что этакое перенесение ответственности на плечи брата очень уж выдает страхи самого Трюффо. Но это мы опять начинаем спекулировать на запретную тему психоанализа…

ДЛЯ ТРЮФФО ВАЖНО БЫЛО СОХРАНИТЬ НАСТРОЕНИЕ НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ, ДУХ ИСТОРИИ, ПОЭТОМУ РАЗГОВОР МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ ДОЛЖЕН БЫЛ РОЖДАТЬСЯ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.

Есть и другой соблазн – приравнять картину к высокой, прежде всего литературной, традиции изображать страдания ребенка. «Это же Гюго!», «Это ж вылитый Диккенс!». Но Трюффо избегал подобной клишированности, отвечая аналитикам французской поговоркой: «Кто слушает лишь один колокол – слышит только один звук».

После столь блестящего успеха, позволим-таки себе избитое клише, режиссер проснулся знаменитым. Ко второй его картине уже не могли относиться снисходительно. Ее с нетерпением ждали. Но, похоже, «Стреляйте в пианиста» (1960) мало кого по-настоящему удивил. И это несмотря на то что в главной роли снялся сам Шарль Азнавур. «Вы только и умеете, что изображать свою жизнь. Однако, как только взялись за чужую, тотчас же потерпели крах», – язвили борзописцы, позабыв в запальчивости о главных доктринах искусства: второе произведение художника чаще всего уступает первому.

А что сказать о третьем? Лента «Жюль и Джим» (1962) оказалась в меру провокационной и в меру экспериментаторской. Главное здесь – «в меру». Потому как делать фильм, придумывая диалоги накануне съемок, – необычно, но не ново. Тем более вряд ли это заметит даже самый проницательный зритель, если история выстроена органично. Для Трюффо важно было сохранить настроение на съемочной площадке, дух истории, поэтому разговор между персонажами должен был рождаться здесь и сейчас. С другой стороны, легче сокращать материал, когда записано столько бессмысленных диалогов. Как говорил режиссер, «лучше заставить зрителей скучать полтора часа, чем целых два».

Провокационность же темы заключалась в том, что в центре сюжета был так называемый любовный треугольник (ménage à trois). Конечно, это был не первый фильм, в котором девушка не может остановить свой выбор на одном мужчине, любя одновременно обоих. В 1927 году, например, в Советском Союзе вышла лента «Третья Мещанская», сюжет которой в революционном порыве бросал вызов старым бытовым порядкам. Режиссер Абрам Роом ничего нового не придумывал, ведь на слуху у всех была любовная связь поэта Владимира Маяковского с семьей Бриков. Впрочем, как и масса других. Двадцатые годы были не только «сравнительно вегетарианскими», но и весьма вольными в сексуальном плане.

Для 1962 года контекст был другой, но посыл не отличался – прочь буржуазную мораль и ее ценности. Любовь превыше предрассудков. Но и здесь нужно было соблюсти меру: мало ли как отнесется зритель к главной героине (ее сыграла Жанна Моро). Она не должна была быть ни слишком уж несносной, ни больно очаровательной. Красивой – да. Но этого и не отнимешь у актрисы. Природа посвятила ее в тайны красоты. А режиссер посвятил этот фильм ей. И уж апогеем их творческого союза стал детектив «Невеста была в трауре» (1967), где главная героиня, лишившаяся своего жениха прямо возле церкви, поочередно – хладнокровно и невозмутимо – расправляется с пятью подозреваемыми. Способы убийства самые изощренные: захочет – сбросит с балкона, захочет – закроет в небольшой комнатушке под лестницей, лишив воздуха, захочет – пронзит стрелой из лука в облике богини Дианы. Причем во всех случаях – совершенно не беспокоясь об алиби. Излишние опасения как будто, по сюжету, и не нужны. Она же – «черная невеста», мститель судьбы, прототип всех обиженных женщин, готовых расправиться со своими врагами, вычеркнув их имена из своей тетради смерти. Невзирая на тьму свидетелей, неудобство обстоятельств и элементарные огрехи сценаристов. А для пущего эффекта можно и, будучи Умой Турман, наказать своего обидчика самурайским мечом, способным разрезать на куски самого Будду!

В 1966 году Трюффо снял экранизацию знаменитого романа Рея Брэдбери об обществе, в котором книги находятся под запретом: лучший способ спасти книгу от сожжения – это ее запомнить. В наше время подобную функцию выполняет кинематограф – и не нужно быть наблюдательным Сэлинджером, чтобы считать экранизацию удобным способом знакомства с содержанием книги Homo Piger, Человеку Ленивому. Поэтому дорогой читатель, заметивший небрежность автора, не указавшего по всем правилам академического этикета название романа, с легкостью вспомнит его самостоятельно.

ПЕРВЫЙ ЖЕ ПОЛНОМЕТРАЖНЫЙ ФИЛЬМ ФРАНСУА ТРЮФФО «400 УДАРОВ» (1959) ПРИНЕС ЕМУ СЛАВУ И ПРЕСТИЖНЫЕ НАГРАДЫ НА КАННСКОМ ФЕСТИВАЛЕ.

Подсказка: «451° по Фаренгейту» (при этой температуре на бумаге литературный язык уступает место языкам пламени).

Другой картине было суждено войти в историю. «Американская ночь» (1973) получила премию «Оскар». И как бы пренебрежительно ни относиться к американской награде и вкусам тамошних академиков – все-таки это, главным образом, национальная награда, а не международная, – тем не менее известность картина получила гигантскую. Хотя она не легче для восприятия, чем, скажем, картина «Восемь с половиной» Федерико Феллини на ту же тему – режиссерские мытарства на съемочной площадке. Режиссер Ферран (его играет сам Трюффо) снимает фильм «Знакомьтесь, Памела», вместе с тем переживая и наблюдая всевозможные личные проблемы на площадке. Что ни говори, это образцовая картина о том, как снимается кино. По большому счету, при большом желании его также можно использовать в качестве документальной иллюстрации к режиссерской работе Франсуа Трюффо (многие на телевидении так и делают), как и первую картину «400 ударов» для изображения его детства.

Впрочем, рано или поздно нужно было остепениться и по-французски проявить здравомыслие. Сколько уже можно философствовать, изобретать киноязык, если есть классические образцы? Вот в «Истории Адели» (1975) режиссер не стал шить новый костюм, а нарядил своих героев в одежды XIX века. Главная героиня – дочка писателя Виктора Гюго, вынужденного жить в Англии после провозглашения Наполеона III императором Франции. И если писатель за все время пребывания (целых 19 лет) так и не адаптировался и даже не удосужился выучить английский язык – он говорил: «Когда Англия пожелает общаться со мной, она научится говорить по-французски», – то дочка удачно закрутила роман с английским офицером.

НЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ПОЗДНЕЕ ТВОРЧЕСТВО ТРЮФФО ПЕССИМИСТИЧНО, ПРОСТО ОНО МНОГОГРАННО. И ВБИРАЕТ В СЕБЯ КАК ДЕТЕКТИВНЫЕ СЮЖЕТЫ, РОМАНТИЧЕСКИЕ ФИЛЬМЫ, ТАК И ФИЛОСОФСКИЕ.

Вообще говоря, не стоит Трюффо пытаться приписать к определенной школе. Конечно, для систематизации и упорядочивания наших знаний проще всего приклеить к нему ярлык. Это свойство ума, не более того, причем не столько упрощающее, сколько делающее общую картину ясной. Да, Трюффо – автор интеллектуального кино, но он никогда не пренебрегал жанровыми картинами и, более того, не отказывался в них сниматься. В американской картине Стивена Спилберга «Близкие контакты» (1977) ему предложили роль ученого (кстати, о ярлыках – а кого еще, спрашивается, играть интеллектуалу?). Этот популярный фильм про инопланетян, не потерявший своей свежести и в наши суеверные дни, смотрится как наивная сказка про контакты с внеземной цивилизацией. Не каждый уважающий себя критик возьмет эту ленту в свою уникальную подборку, но, право, Франсуа Трюффо осветил ее своим присутствием. Исследователь НЛО Клод Лакомб, которого он играет, представляет то рефлексирующее начало, без которого колдовство фильма воспринималось бы как чистая игра голливудской фантазии. Поэтому для достоверности всегда в фантастике присутствует научный элемент. Такую репутацию, разумеется, нужно было заслужить – и не только актерской игрой.

«Последнее метро» (1980), к слову, сделало не меньше для репутации режиссера, чем «400 ударов». Трюффо снял картину о театре во времена фашистской оккупации Парижа. Тема безупречная для режиссерского маневра: даже если актеры будут переигрывать, а обстоятельства не соответствовать правде, можно сослаться на сознательную театральность. Впрочем, так и вышло – действие ленты разворачивается в удушливых камерных декорациях театра Монмартр. Неуютно и режиссеру Люке Штайнеру, который, будучи евреем, вынужден прятаться в подвале от нацистов. Суровые дни военного непостоянства – повод для размашистых раздумий, а их отображение на экране – антидиетический путь к скорейшему обретению веса. Да и поработать с актерским дуэтом (Катрин Денев и Жерар Депардье) многого стоит!

В «Соседке» (1981) к Жерару Депардье добавилась Фанни Ардан, стяжавшая славу во многом благодаря этой ленте. Неуемную жажду любви ей удалось передать так удачно, что ей поддался даже сам Трюффо – в 1983-м у них родилась дочь Жозефина, и нельзя придумать более занимательного факта, отражающего плодотворность их сотрудничества.

ДА, ТРЮФФО – АВТОР ИНТЕЛЛЕКТУ-АЛЬНОГО КИНО, НО ОН НИКОГДА НЕ ПРЕНЕБРЕГАЛ ЖАНРОВЫМИ КАРТИНАМИ И, БОЛЕЕ ТОГО, НЕ ОТКАЗЫВАЛСЯ В НИХ СНИМАТЬСЯ.

Другую страсть можно увидеть в фильме «Зеленая комната» (1978). Если, пользуясь терминологией доктора Фрейда, эрос – это стремление к жизни, то танатос – это стремление к смерти. Последнему явлению дать объяснение сложнее, даже будучи известным австрийским психоаналитиком. Такое уж оно сложное. И возникает оно, как показывает опыт, у людей сложных – например, у писателей. Главный герой Жюльен Давенн живет прошлым – память об ушедшей в иной мир жене и друзьях не дает ему покоя. Впрочем, его страсть не столько эмоциональная, сколько рациональная. Подобно коллекционеру, одержимому манией собирательства старых артефактов, герой Трюффо (здесь он не только режиссер, но и исполнитель главной роли) сакрализует смерть, видя в ней символическое напоминание. Жизнь без осознания смерти, как писал Плутарх, «побуждает нас лишь к питью и наслаждениям». Даже древние египтяне на пир приносили скелет в знак того, что все удовольствия мимолетны и кратковременны. А надо, дескать, тянуться к взаимной любви и уважению! Как говорится, череп вам в руки, господин Гамлет!

Не сказать, что позднее творчество Трюффо пессимистично, просто оно многогранно. И вбирает в себя как детективные сюжеты, романтические фильмы, так и философские. Последнее слово, конечно, стало настолько истертым, что используется везде и всюду, даже по отношению к искрометному бреду бродяги. Но у французского режиссера нельзя отнять того, что было ему внутренне присуще. Бояться уронить слово «гений» – значит трусливо сторониться очевидности.

Кино и Новый Голливуд

«Мой бедный желудок… думаю, мне лучше уйти»

Любой сомнительный факт, нуждающийся в авторитетном подтверждении, обыкновенно аттестуется привлекательной фразой: «Британские ученые доказали». Имена этих ученых остаются в тайне, зато национальность на подсознательном уровне обладает академическим весом. А вот другая национальность отчего-то попала в немилость. Про то, что все плохое кино идет из Голливуда, стали говорить едва ли не с самого его появления. Тогдашние безымянные «британские ученые» доказали, что американские фильмы однозначно оглупляют зрителей. Статистики особой не приводилось – а скорее всего, такой без еще не изобретенного измерителя глупости просто не было, – да и как-то никто не брал в расчет, что, вообще-то, американские фильмы смотрят и американцы тоже, а значит, по логике, оглупляют самих себя.

Философ Людвиг Витгенштейн писал: «Не могу представить никакого другого подходящего мне вида отдыха для ума, кроме просмотра американского кино. То, что я вижу, а также музыка создают блаженное ощущение, возможно и инфантильное, но от этого не менее мощное».

Однако с ростом числа кинотеатров картина не могла заметно не поменяться. К 1960-м годам в Америке мест, где можно посмотреть кино, насчитывалось до 400 – и зрители, разумеется, хотели смотреть разное: не только искать отдыха для ума, но и свой ум закалять. Кино стало, если угодно, новой религией для молодого поколения, его критической философией. Да и подросло новое поколение режиссеров, которым надоело, отсиживаясь от армии, попусту протирать штаны в киношколах и хотелось делать бесшабашные фильмы.

Старый Голливуд не сразу заметил эти изменения, продолжая конвейерно производить развлекательную продукцию. А ведь зарабатывать можно было и на так называемой высоколобой публике. Film generation, как назвал это поколение американский критик Стэнли Кауффман, вышло на историческую арену, и такого прихотливого заказчика непростительно было не заметить. Бизнес встрепенулся. Выяснилось, что можно делать независимое кино – без лоска и искусственной красоты, а про настоящее, порой и очень неприглядное. Появились кинотеатры, демонстрирующие насилие и сексуальные сцены, именуемые грайндхаусами. Иные, обратившись к опыту европейской кинематографии, показывали лучшее фестивальное кино, с важностью окрестив себя артхаусом. На рекламных афишах французская актриса Брижит Бардо олицетворяла европейскую независимость и смелость. Когда вместе с Сержем Генсбуром она пела «Я люблю тебя… Я тебя тоже нет», помимо эпатажа прочитывалась еще и самостоятельность, обладание той свободой, о которой мечтала молодежь. А уж после исполнения песни «Бонни и Клайд» о знаменитой парочке американских грабителей никаких сомнений не осталось: нужно не бояться своих желаний. К черту голливудскую цензуру и моральные диктаты. «Они говорят, мы хладнокровные убийцы», – поет Брижит Бардо. «Это не забава, у нас просто не было выбора», – подхватывает Генсбур.

С кинофильма «Бонни и Клайд» (1967) началась новая эпоха: хулиганство – это не стиль, а возмутительное пренебрежение кодексным «нельзя». Под лозунгом «Запрещено запрещать» шли те, для кого «секс, наркотики, рок-н-ролл» были не ругательными словами. А еще джаз, свобода и поток сознания. И кто бы мог подумать, что во всем виноват Джеймс Джойс.

НАГЛЯДНО ПОВЕДЕНИЕ БИТНИКОВ, АПОСТОЛОВ РЕЛИГИИ БЕЗ РЕЛИГИИ, ЗАНИМАЮЩИХСЯ «СВЯТЫМ ШУТОВСТВОМ». ОНИ ВЫСМЕИВАЮТ АМЕРИКАНСКИЕ ЦЕННОСТИ, ВЫСМЕИВАЮТ КОСНУЮ МОРАЛЬ И ВЫСМЕИВАЮТ САМИХ СЕБЯ – КУДА БЕЗ ЭТОГО? СТОЯТЬ НА МЕСТЕ – ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

Да, с легкой руки ирландского писателя в искусстве появился принцип быть принципиально беспринципным. Ну кто бы мог подумать, что в литературном тексте могут отсутствовать знаки препинания? А почему нет? Джойс в романе «Улисс», пропитанном аллюзиями на гомеровскую «Одиссею», кажется, отнюдь не беспокоился, что его не поймут. Его герой Леопольд Блум блуждает по Дублину в течение одного дня – 16 июня 1904 года (этот день, День Блума, по популярности и по количеству выпитых спиртных напитков может потягаться с Днем святого Патрика). И блуждает так долго, мучительно и бессобытийно, что книга осталась в истории как одна из самых известных непрочитанных книг. Ну и ладно. Такой вот поток сознания.

Когда Джойс встретился за ужином со своим коллегой по цеху заумных писателей Марселем Прустом, состоялся следующий разговор: «У меня каждый день головные боли. А глаза просто ужасные», – сказал ирландец. Француз ответил: «Мой бедный желудок… Просто не знаю, что делать. Это убийственно. Думаю, мне лучше уйти». Так и поговорили. Литературу и ее принципы они не обсуждали – это дело критиков, а не творцов. Не нужно ничего разгадывать, пусть этим занимается наука – химия, например, – художник же, подобно алхимику, все вокруг заколдовывает. Потому, по всей видимости, американские интеллектуалы принялись страстно путешествовать по стране – важны перемены как духовные, так и географические. Не думать, а делать. Сменить Родину, сменить цивилизацию, сменить авторитеты. Это, конечно, не означало выбросить старые книги и повально закупиться антикапиталистическими трудами Герберта Маркузе, агрессивно обвинявшего американское общество в потреблении, одномерности и сексуальной репрессивности. Хиппи, эти простодушные дети цветов, конечно, заслуживают уважения своим пассивным сопротивлением, но «у цветов нет власти». Главное – движение, так ярко проявившееся в революционном киножанре роуд-муви.

Улисс (или, говоря по-древнегречески, Одиссей) все никак не мог остановиться, плыл и плыл, преодолевая коллизии судьбы, хотя мог бы хрюкать в хлеву на острове волшебницы Цирцеи. Нет, он предпочел уходить от погонь, проплывать между чудовищ, взяв себе в беседе с Циклопом имя Никто. В фильме Джима Джармуша «Мертвец» (1995) герой Джонни Деппа, Уильям Блэйк, после смертельного ранения отправляется в странствие с индейцем, представляющимся:

С КИНОФИЛЬМА «БОННИ И КЛАЙД» (1967) НАЧАЛАСЬ НОВАЯ ЭПОХА: ХУЛИГАНСТВО – ЭТО НЕ СТИЛЬ, А ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ КОДЕКСНЫМ «НЕЛЬЗЯ».

– Меня зовут Никто. Тот, кто говорит много, не говоря ничего.

Отправляясь в никуда, очевидно, другого спутника он иметь не мог. На вопрос «Кто с тобой путешествует?» медленно умирающий Блейк отвечает: «Никто».

Наглядно поведение битников, апостолов религии без религии, занимающихся «святым шутовством». Они высмеивают американские ценности, высмеивают косную мораль и высмеивают самих себя – куда без этого? Стоять на месте – преступление. Герой романа Джека Керуака «На дороге» – путешествующий Дин Мориарти – был «сыном алкаша, одного из самых запойных бродяг». Не удивительно, что для него и его друга Сала Парадайза автомобиль становится вторым домом, а фраза «Мы ехали дальше» – жизненным кредо. «Проехали» – так еще говорят, когда разговор зашел в тупик и никак не двигается вперед. А надо бы!

В 2012 году режиссер Уолтер Саллес попытался передать дух книги в экранизации, но не сказать чтобы удачно. Виртуозно отснятые живописные американские пейзажи скорее манят выйти из кинотеатра и задуматься: а что я еще здесь делаю? Зато Саллесу удалось на славу роуд-муви про аргентинского революционера Че Гевару в фильме «Дневники мотоциклиста» (2004) – когда он еще не был одержим идеей повсеместной партизанской войны, а ездил на мотоцикле по Латинской Америке и мало-помалу проникался мыслью, что так жить нельзя.

В кинокартине «Убей своих любимых» (2013), повествующей о разгульной жизни битников (необходимо убить себя, чтобы родиться заново), молодой поэт Аллан Гинзберг (Дэниел Рэдклифф) спрашивает у писателя Люсьена Карра (Дэйн ДеХаан): «Как так вышло, что ты не на вечеринке?» И тот замечает: «Только людям, совсем не умеющим веселиться, нужно место, специально отведенное для веселья».

Как только кинематографисты приняли эту максиму, началась эра Нового Голливуда. «Беспечный ездок» (1969) – дебютная лента о байкерах – тотчас же по выходе поразил публику легкостью и, простите за тавтологию, беспечностью. Никакого сценария, спонтанные диалоги. И конечно же, музыка. С тех самых пор роуд-муви неизменно сопровождается запоминающимися саундтреками. «Заводи мотор, выжми из него максимум в поисках приключений, что бы ни встретилось нам на пути», – поется у рок-группы Steppenwolf в Born To Be Wild, ставшей байкерским гимном того времени.

В ленте Дэвида Линча «Дикие сердцем» (1990) Лола вместе с только что отсидевшим срок Сэйлором удирает на машине куда подальше. Их отношения полны противоречий – это ясно как божий день. Но какая дорожная романтика… По радио играет Wicked Game Криса Айзека, повторяется припев: «Нет, я не хочу влюбляться в тебя… Эта девушка разобьет твое сердце». А между тем происходит диалог:

– Знаешь, Лола, я никогда тебе не рассказывал, чем занимался до нашей встречи.

– Наверное, ты был мистер Крутой.

Не совсем так, но какое это имеет значение?

А как не вспомнить, что происходило с героем Джонни Деппа, Раулем Дюком, в культовой картине Терри Гиллиама «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»? Под психоделическую песню Somebody To Love рок-группы Jefferson Airplane он отправлялся в путешествие, которое можно назвать путешествием сознания. Наркотики сделали свое дело. Впрочем, они делают свое зловредное дело на протяжении всего фильма – изюминка в том, что, будучи журналистом, Дюк приехал в Лас-Вегас, чтобы обозревать гонки, а вместо этого, кажется, обозревал свой внутренний мир. «Начинаешь вести себя как деревенский пьяница из старинных ирландских романов. Полная потеря основных двигательных функций, размытое зрение, деревянный язык, мозг в ужасе, теряет способность управлять позвоночником. Интересное состояние: когда все видишь, но не в силах что-либо контролировать», – исповедуется он про себя.

ЗАКОНОМЕРНО, ЧТО ЛЕНТА, СТАВШАЯ СИМВОЛОМ НЕЗАВИСИМОГО КИНО, И НАЗЫВАЕТСЯ НЕ МЕНЕЕ СИМВОЛИЧЕСКИ: «КРИМИНАЛЬНОЕ ЧТИВО» (1994) КВЕНТИНА ТАРАНТИНО. НЕЗАТЕЙЛИВАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬ-НОСТЬ.

И смешно, и грустно. Для кого-то это довод в пользу трезвого образа жизни (хорошо, что я лучше этого парня), а для кого-то – повод поворчать (нет, как можно вообще такое показывать?) В этом смысле независимое кино независимо не только от агрессивного продюсерского давления, но и от зрительского мнения. «Я вижу сценарные недостатки», – дежурные слова человека, во‐первых, не читавшего сценария, а во‐вторых, опирающегося на вкусовые шаблоны. Разберись сначала в себе, дружище, прежде чем судить или уж тем более осуждать. У тебя же есть выбор: смотреть бесшабашную комедию Дэнни Бойла «На игле» (1995) про беззаботную жизнь шотландских наркоманов или совсем иную, трагическую историю о разрушительном воздействии подобного образа жизни в «Реквиеме по мечте» (2000) Дарена Аронофски.

В самом деле, наблюдается некоторый журнализм, превращающий художественное произведение в криминальную сводку. Но надо же в кинотеатре хоть раз в неделю снимать розовые 3D-очки, отвлекаясь от дивного блокбастера в пользу жизни как она есть. Закономерно, что лента, ставшая символом независимого кино, и называется не менее символически: «Криминальное чтиво» (1994) Квентина Тарантино. Незатейливая американская действительность, легкомысленные диалоги главных героев, никакого «человек – это звучит гордо». Давайте не будем придавать значения событиям, природа которых – спонтанность и случайность.

– Как тебя зовут?

– Бутч.

– А что значит твое имя?

– Я американец. У нас имена не значат ничего.

Рваные джинсы – вот что действительно важно. Одиссей – не герой, а обыкновенный бродяга, как в картине Вима Вендерса «Париж, Техас» (1984). А Пенелопа совсем не идеальная жена и мать и вообще работает в эротическом пип-шоу.

«Звездами» Нового Голливуда стали те режиссеры, чьи фильмы по-битниковски перечеркнули канонические правила. Для режиссера Мартина Скорсезе любимый город Нью-Йорк не место для карнавальных песен, а боксерский ринг. Только на улице, только без правил, только среди гангстеров. Среди зрителей – алкоголики, проститутки и наркоманы. А убийства – часть повседневности. «Ничего личного. Это только бизнес», как говорил итальянский мафиози Аль Капоне, державший в страхе весь Чикаго. Либо ты жертва, либо принимаешь «предложение, от которого невозможно отказаться». Вот почему и для режиссера Фрэнсиса Форда Копполы жизнь семьи Корлеоне из романа Марио Пьюзо «Крестный отец» интереснее чопорной английской саги о Форсайтах или наследственно деградирующей французской фамилии Ругон-Маккаров. Романы Джона Голсуорси и Эмиля Золя рисовали другое общество. В городских же реалиях американских городов мафия не просто становится символом новой семьи, она и есть семья (в переводе с итальянского).

Казалось бы, зачем нам это смотреть? Оказывается, только это смотреть и надо! Если говорить о пресловутых списках лучших фильмов в истории кино, то именно творения режиссеров Нового Голливуда занимают прочные первые позиции. «Крестный отец» (1972) открыл внутренний мир гангстеров, «Пролетая над гнездом кукушки» (1975) Милоша Формана – внутренний мир душевнобольных. Актеры Джек Николсон, Аль Пачино, Роберт Де Ниро, Дастин Хоффман и другие открывают списки лучших актеров.

Барбара Стрейзанд, Дайан Китон, Джейн Фонда и другие – лучших актрис.

Лучшие везде. Они нравятся одновременно и массовому зрителю, и самой взыскательной публике.

Ведь подумайте только, один и тот же человек ухитряется снять как контркультурный заводной фильм, так и высокобюджетную картину о космическом путешествии!

Стэнли Кубрик и любовь к психоанализу

Если говорить о крупных киностудиях, то они с усмешкой относятся к независимым режиссерам. Пусть балуются себе в удовольствие. Все равно «большой стиль» за нами. Эти сумасброды, дескать, могут быть сколько угодно талантливыми, но их непредсказуемые творческие идеи частенько идут вразрез со зрительскими ожиданиями. Они так и норовят исправить сложившийся канон, плюнуть в лицо продюсерам, сделать все по-своему. Им нельзя верить: они пообещают принять правила игры, понять рынок, а в результате с небрежением обойдут все цензурные запреты. Впрочем, смельчаков много, а успешных из них – единицы. И мир, если бы к нему были применимы категории сентиментальности, томно ожидает рождения таких талантов. И дождался-таки того дня, когда на свет появился Стэнли Кубрик, который родился 26 июля 1928 года в Нью-Йорке.

Учитывая число экранизаций американского режиссера, можно было бы предположить, что в детстве Кубрик много читал. И любой склонный к анализу биограф скрупулезно отыскал бы парочку фактов, подтверждающих величие гения, в его детских увлечениях. Но все люди одинаковые – «двуногие и без перьев», как чутко заметил философ Платон. И рождаются они не с премиями в кармане. С книгами у Кубрика были сложные отношения, как и с учебой вообще. Школе он предпочитал посещение кинотеатров, в которых и получил свое высшее образование.

Видимо, и в кино он поначалу ценил не столько сценарную составляющую, сколько визуальную. Не случайно он сразу увлекся фотографией. Похоже, отец Кубрика был трезвым реалистом: ну зачем мучить мальчугана математикой и природоведением, подталкивать его на путь экономиста или врача, если можно просто подарить ему фотоаппарат? Пусть себе резвится. А книги подождут. Их время еще придет. Так, будучи семнадцатилетним любителем, Стэнли проводил много времени на улицах в поисках красивого кадра. «Красивое» каждый воспринимает по-своему: для кого-то это может быть фотография еды или собственной личности на фоне моря. В этом, несомненно, предел человеческого великодушия, ведь надо иметь смелость, обладать известным смирением, чтобы фотографироваться на фоне достопримечательностей и своим ничтожеством подчеркивать величие окружающих объектов. А вот для Кубрика красота таилась в разнообразном внешнем мире, причем даже в детях-попрошайках. Он вообще не чурался снимать улицы со всеми присущими им запачканными подробностями. В 1945 году ему удалось снять понурого продавца газет (тогда вышли известия о смерти Франклина Рузвельта). И кто бы мог подумать, что эстетические представления молодого фотографа совпадут с репортажными требованиями журнала Look? Мало того, что у него купили эту фотографию, так еще и предложили штатную работу. Заниматься любимым делом и получать еще за это деньги – это ли не мечта любого человека? По этой формуле Кубрик впоследствии не только наснимал еще сотни фотографий, но и создавал все свои фильмы.

СМЕЛЬЧАКОВ МНОГО, А УСПЕШНЫХ ИЗ НИХ – ЕДИНИЦЫ. И МИР, ЕСЛИ БЫ К НЕМУ БЫЛИ ПРИМЕНИМЫ КАТЕГОРИИ СЕНТИМЕНТАЛЬ-НОСТИ, ТОМНО ОЖИДАЕТ РОЖДЕНИЯ ТАКИХ ТАЛАНТОВ. И ДОЖДАЛСЯ-ТАКИ ТОГО ДНЯ, КОГДА НА СВЕТ ПОЯВИЛСЯ СТЭНЛИ КУБРИК.

Его профессиональный вес не требовал диет. Хотите фотографию со спортивного мероприятия? Пожалуйста. Портрет селебрити? Без проблем. Стоит ли говорить, что его тщеславные интересы уже не могли ограничиваться только фотографией?

1950-е годы становятся успешными: съемки первых фильмов, снятых на долговые деньги, участие в телепроектах в качестве второго оператора (фильм «Мистер Линкольн»). Всем этим он занимался охотно и с известной долей самоотверженности – во всяком случае, едва ли он помышлял о прогулах, подкрепляя их фальшивыми справками от врача. Если было нужно, он мог взять камеру в аренду за свои деньги, особенно когда речь касалась интересных проектов. Так, например, он взялся снимать документальный фильм о боксере Уолтере Картье, еще и с фанатичной преданностью. Фанатичность, кстати, проявилась и в том, что он пригласил своего друга Александра Сингера сняться вместе с ним в роли болельщиков. Что и говорить, Кубрик любил бокс – и как человек, и как режиссер. Один из первых игровых фильмов «Поцелуй убийцы» (1954) тоже, к слову, о боксере. Правда, не о его технических характеристиках или биографических коллизиях, а о том, в какие неприятности можно попасть из-за женщин. Даже боксеру, знаете ли, предписаны человеческие слабости: как порой хочется любви, а ведь приходится идти на жертвы!

Человек – даже если он не спортсмен – всегда жертва обстоятельств. Нельзя быть свободным, когда вокруг так много «надо». Порой даже пересечь государственную границу нельзя без понимания того, что ты – гражданин страны. А как быть, если ты еще и солдат? Антивоенную ленту «Тропы славы» (1957), которая, по сути, проложила тропу славы для самого режиссера, Кубрик начал снимать в 1957 году. После картины об ограблении банка «Убийство» (1956) он мог позволить себе ногой открывать двери в студийные офисы. Отныне перед ним стояла задача снять масштабную ленту по роману Хамфри Кобба не с неизвестными актерами, а со звездным Кирком Дугласом в главной роли.

Работать со звездой без головной боли нельзя. Известный актер на площадке главнее режиссера, если это Голливуд. Большие боссы могли скорее расстаться с капризным постановщиком, нежели со знаменитостью, способной обеспечить необходимую кассу. Поэтому Кубрику пришлось непросто. Да, он был знаком лично с Дугласом, что сыграло немаловажную роль при выборе режиссера фильма, но что такое шапочное знакомство по сравнению с прихотливыми актерскими идеалами?

Впрочем, поначалу все было хорошо, во всяком случае титул «говнюк» Кубрик получил не сразу. Зато уже много позже Дуглас добавил к титулу заслуженный эпитет «талантливый», признав свою неправоту. «Талантливый говнюк» кропотливо работал над сценарием, переписывая его раз за разом. «Тропы славы» снимались по одноименному роману, в котором рассказывалось о военной операции во время Первой мировой войны, в которой пятеро французских солдат отказались выполнять заведомо абсурдный приказ.

– Я приказал атаковать, а ваши войска отказались!

– Мои войска атаковали, но им не удалось выдвинуться вперед… – отчитывается герой Кирка Дугласа.

– Многие остались в окопах. Я видел!

– Был сильный обстрел, из-за которого погибла треть моих людей…

– Не уворачивайтесь, полковник, треть ваших людей осталась в окопах! 10 человек из каждого вашего подраздеения будут казнены. За трусость! У них в жилах течет не кровь, а обезжиренное молоко.

Наступление должно было произойти любой ценой, даже ценой смерти. «Чья-то смерть – лучше стимулирующих действий». Но группа солдат тем не менее останавливается. Нужно ли современному человеку объяснять, почему они это сделали? Однако вещи, очевидные для наших дней, не всегда были таковыми. Времена бывают разными: когда-то и гильотина являлась лучшим лекарством от головной боли. Времена бывают суровыми: пытки «испанским сапогом» заменяли остроумные беседы. Времена, как писал поэт Александр Кушнер, не выбирают, в них живут и умирают. Расстрел солдат, как показалось французскому правительству, очернял образ французского офицерства, из-за чего «Тропы славы» были запрещены на 20 лет. В Америке же фильм тоже имел свои проблемы, но вместе с тем принес Кубрику большой успех. Его кино не было статичным; так войну еще никто не снимал. Думается, и Кирк Дуглас в известном смысле был шокирован новизной изобразительных решений, иначе просто не стал бы вновь работать с режиссером на уже более внушительном проекте о восстании Спартака.

ЧЕЛОВЕК – ДАЖЕ ЕСЛИ ОН НЕ СПОРТСМЕН – ВСЕГДА ЖЕРТВА ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. НЕЛЬЗЯ БЫТЬ СВОБОДНЫМ, КОГДА ВОКРУГ ТАК МНОГО «НАДО». ПОРОЙ ДАЖЕ ПЕРЕСЕЧЬ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ГРАНИЦУ НЕЛЬЗЯ БЕЗ ПОНИМАНИЯ ТОГО, ЧТО ТЫ – ГРАЖДАНИН СТРАНЫ.

Голливуд любил древние сюжеты. Они масштабны, они кровавы, и, в конце концов, они просто зрелищны. Сколько бы жанр ни сковывал режиссеров, зрителям он, напротив, предоставляет шанс легко вздохнуть: не нужно вникать в авторскую мысль, жанр говорит сам за себя. Так появился и пеплум – специфический жанр с присущими ему размашистыми историческими картинами. Но порой несколько глуповатыми. Это понимал и Кубрик, однако большей глупостью было бы отказаться от такого крупного фильма.

«Спартак» (1960) был необычным фильмом. Как правило, когда действие происходило в Древнем Риме, непременно появлялась фигура Христа – из назидательных ли, метафорических ли, просто исторических причин, не так существенно. Но Рим без Христа в кино как бы не существовал. А в «Спартаке» взял и появился.

«ЛОЛИТА», ПОПАВШАЯ ПОД ЦЕНЗУРНЫЙ ГНЕВ, ЭТО БЫЛА ДРУГАЯ, НЕ НАБОКОВСКАЯ «ЛОЛИТА», ХОТЯ ХАРАКТЕР НАПАДОК НА ОБА ПРОИЗВЕДЕНИЯ БЫЛ ОДИН – ХАНЖЕСТВО. ВЕДЬ, КАК ИЗВЕСТНО, ЧЕМ БОГАЧЕ СТРАСТНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ ЦЕНЗОРА, ТЕМ СИЛЬНЕЕ ЕГО ЗАПРЕТЫ.

Роль мученика досталась самому Спартаку, незаконно поднявшему восстание рабов (а государственные устои, вообще-то, уважать надо!) и распятому за это прегрешение. Дуглас сделал своего героя очень христианским. Это не Геракл, способный без единой эмоции одолеть тысячу врагов, это очень человечный персонаж (давайте вспомним, что он проигрывает сопернику во время гладиаторского поединка). Где мы видели такого героя? Кажется, только в христианских хрониках. Потому что христианский героизм не в победе тела, а в победе духа над телом, какими бы ни были страдания. Должно быть, по этой причине в фильме так много жестокости, из-за которой у ленты возникли проблемы. Столько крови не видел ни один пеплум. Многие сцены были отредактированы, а самые возмутительные – сокращены. Но, похоже, это только сыграло на руку режиссеру. Запретный плод и в кинопрокате не теряет своей искушающей ценности.

Кубрик неоднократно признавался, что совершал ошибки. Причем признавался не перед священником, а публично, во всеуслышание. Трудно сказать, было ли это кокетством (признавать свою неправоту) или истошным воплем отчаяния. Однако, помимо «Спартака», в разряд «ошибок» попала и его «Лолита» (1962). Фильм действительно можно было назвать режиссерским: во‐первых, Кубрик снимал его в Англии, где к тому моменту поселился, а во‐вторых, делал это по классической традиции – «сценаристу слова не давали». Писателю Владимиру Набокову, к слову, было на что обидеться: мало того, что он был автором скандального романа, по которому ставилась картина, так он еще и дал себе сизифов труд написать отдельный сценарий к фильму. Кое-что он переработал, некоторые сцены даже добавил (благо Набоков был не из консервативных кругов, считающих, что гениальное литературное произведение по определению должно стать гениальным фильмом). Но от 400-страничного сценария, по меткому замечанию писателя, осталась лишь «горстка обрезков».

Тут можно было бы сделать фундаментальное отступление и содержательно поговорить о том, как при экранизации сохранить дух книги. Но оставим высокие разглагольствования (мы уже прошлись по данной теме прежде); практика показывает, что режиссеры чихать хотели на святые первоисточники. Кубрик не желал делиться авторством ни с кем – и это при том, что экранизации были его коньком. И «Лолита», попавшая под цензурный гнев, это была другая, не набоковская «Лолита», хотя характер нападок на оба произведения был один – ханжество. Ведь, как известно, чем богаче страстное воображение цензора, тем сильнее его запреты. А в «Лолите» было где воображению разгуляться!

Представьте только: хрупкая голая ножка нимфетки, ласкаемая мужской профессорской рукой. Вместе они образуют эстетическое единство, подобно тому, как на фреске Микеланджело «Сотворение мира» его образуют кисти Адама и Творца. Мужчина неторопливо, легкими, поглаживающими движениями красит лаком ногти на ее ноге. И это только начальные кадры во время титров. Какая нежная картина для искусствоведа, и какое мерзкое извращение для цензора. Нужно ли говорить, что американский режиссер остался недоволен результатом? «Я бы усилил эротический компонент их отношений», – невозмутимо признавался он.

Отношения педофила и нимфетки американское общество могло принять лишь в одном случае: если бы он не был педофилом, а она – нимфеткой. Но единственное послабление, которое снисходительно позволил себе Кубрик, свелось к тому, что 12-летнюю героиню он превратил в 14-летнюю. Кому-нибудь стало от этого легче? Вот и главному герою, ранимому профессору Гумберту, не стало, особенно когда он узнал, что был не первым ее любовником.

Консервативным критикам Кубрик ответил своим следующим фильмом – «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» (1963). Не то чтобы в каждом первом запретителе Кубрик видел потенциального фашиста, но почему бы не увидеть его в каждом втором? Получилось смешно. Если некоторым и приходилось усиленно находить в «Лолите» критику американского общества, то уж в «Стрейнджлаве» ее можно было разглядеть без особенного усердия. Один распоясавшийся американский генерал дает приказ произвести ядерный удар по Советскому Союзу, другой, распухший от свалившейся дипломатической миссии по урегулированию конфликта американский президент, срочно созывает совет. И в то время как происходит сумбурный обмен благоглупостями, своего часа ждет нацистский ученый Стрейнджлав. Он безумен, как безумны многие герои Кубрика. Он властен, как втайне властен каждый из нас. Но лишь он один прикован к инвалидному креслу и лишь он обладает загадочной черной перчаткой, заставляющей его руку подниматься в узнаваемом нацистском жесте. И конечно же, именно перчатке принадлежит инициатива объявления войны между сверхдержавами.

«ТРОПЫ СЛАВЫ» БЫЛИ ЗАПРЕЩЕНЫ НА 20 ЛЕТ. В АМЕРИКЕ ЖЕ ФИЛЬМ ТОЖЕ ИМЕЛ СВОИ ПРОБЛЕМЫ, НО ВМЕСТЕ С ТЕМ ПРИНЕС КУБРИКУ БОЛЬШОЙ УСПЕХ.

В следующей его ленте «2001 год: Космическая одиссея» (1968) ироничная режиссерская улыбка сменилась гримасой серьезности. Тема космоса занимала лучшие научные умы: иные цивилизации, внеземной разум, отсутствие мыслимых границ и возможность найти ответы на вечные вопросы человечества. Наконец-то появилась возможность рассеять вековые заблуждения. Первый в истории космонавт Юрий Гагарин, как говаривали, в космос летал, но Бога не видел. Но иные прозорливые умы отвечали: зато Бог его видел и благословил.

Впрочем, шутили все-таки осторожно – кто знает, чего ждать от новых открытий? С прошлым все было ясно – его можно героизировать, мифологизировать и сочинять убойные фэнтези. Другое дело – фантастика. Ее повествование обращено в будущее, неизвестное в своей сущности. Конечно, время «Чужих» и прочих космических тварей еще не настало, но страх мог концентрироваться и на других объектах. Фантаст Артур Кларк, написавший сценарий для «Одиссеи», как видно, побаивался научно-технического прогресса. Но не в абстрактных его возможностях, как это делают нынче: дескать, как плохо, что все сидят в социальных сетях! А в практических: ужасен человек, если дать ему доступ к социальным сетям (опять же, используя пример из сегодняшнего дня). Да, человек полетел в космос, да, он сделал множество открытий, да, он даже создал искусственный интеллект. Но разве он перестал быть скотиной?

«ЗАВОДНОЙ АПЕЛЬСИН» (1971) – ЭКРАНИЗАЦИЯ ХУЛИГАНСКОГО РОМАНА ЭНТОНИ БЁРДЖЕССА – БЫЛ ПОПЫТКОЙ РАССКАЗАТЬ О НАСИЛИИ В ЖИВЫХ, ШУТЛИВЫХ ТОНАХ.

«Космическая одиссея» Кубрика начинается с рассказа о том, как обезьяноподобный человек обрел разум благодаря насилию. Через какое-то время с броском палки, орудием насилия, действие переносится сразу на несколько веков вперед – в будущее, где космос для человека стал чем-то, чем было море для древних греков. Потому и характер одиссеи поменялся – неизвестность царит не там, где живут Сцилла и Харибда да пригорюнился циклоп Полифем, а там, где обитают инопланетяне. Или просто загадочные черные монолиты.

Если чем-то и отличается у Кубрика человек будущего от своего волосатого предка, так это демонстративной бесстрастностью. Во всяком случае, желание потанцевать вокруг костра явно отсутствует. Но бесстрастность – качество цивилизационное, и появилось оно благодаря общественному требованию перестать ныть и портить другим настроение. Агрессия запряталась глубоко внутри. И сколько бы интеллект не тщился управлять хтонической эмоциональностью, испорченный продукт под названием «человек» уже не спасти. Все, что он создает, также отмечено печатью несовершенства. Компьютер ХЭЛ – высшее проявление искусственного интеллекта – берет в заложники экипаж, как это сделал его менее эрудированный одноглазый предшественник, циклоп. И что, в сущности, дает пресловутое высшее образование, если насилие в каком-то смысле и есть сама жизнь?

– Знаю, у меня были кое-какие неполадки, – юлит ХЭЛ, силясь убедить Дейва, члена экипажа, не выключать его. – Заверяю тебя со всей ответственностью, что теперь все будет хорошо. Мне уже гораздо лучше, правда. Послушай, Дейв. Вижу, ты очень расстроен. Полагаю, тебе сейчас следует сесть, принять успокоительное и все обдумать не торопясь.

При всем наличии ницшеанских, фрейдистских и прочих философских смыслов, которые, разумеется, говорят не столько об эрудиции режиссера, сколько об эрудиции зрителя, фильм получился столь же длинным, как и межпланетный полет. И стоит ли вспоминать, что недовольство, главным образом, проявлялось в скуке и тоске?

«Заводной апельсин» (1971) – экранизация хулиганского романа Энтони Бёрджесса – был попыткой рассказать о насилии в живых, шутливых тонах. Помпезная музыка Штрауса, использованная в «Одиссее» («Так говорил Заратустра»), сменилась Бетховеном и его симфонией № 9. Лондонский озорник Алекс склонен к уличному насилию и любви к классической музыке. Не то чтобы эти вещи как-то связаны, но когда Алекс оказывается в руках полиции, над ним решают поставить эксперимент – и эти вещи (музыку с насилием), как ни странно, связать. С помощью новейших психологических инструментов внушения Алекса не только отучают от насилия, но и разлучают с Бетховеном, причем главному герою становится физически неприятно слушать его музыку.

Насилие можно искоренять только насилием – избитая формулировка для тех, у кого хотя бы раз в день чешутся кулаки. Но и понять эту неприхотливую мысль, судя по всему, тоже можно лишь насильственным путем. Только так можно объяснить безжалостное отношение Стэнли Кубрика к своему главному актеру, Малькольму Макдауэллу, которого на съемках он заставил хорошенько помучиться. Результат: сломанное ребро и поврежденный глаз. И это еще не считая тех мук, которые актеру пришлось терпеть на съемках. В общем, тема насилия была раскрыта прямо на съемочной площадке.

Зрителя картина впечатлила, цензоров возмутила, Бёрджесса расстроила. Но к писательскому гневу, как и гневу цензуры, Кубрику, право слово, было не привыкать.

После «Барри Линдона» (1975), в котором наглядно проявилась режиссерская любовь к месту или не к месту вставлять классическую музыку – на этот раз за душу берет «Сарабанда» Генделя, – Кубрик решил взяться за книгу в другом жанре. Экранизация романа Теккерея, конечно, была необычна – во всяком случае, мало кто осмелился бы снимать уличные сцены без использования искусственного света (а ведь в XIX веке люди как-то жили без электричества!). Но, видимо, режиссеру недоставало той злободневной остроты, которая выливалась в неизбежные ссоры с авторами книг. А поскольку мертвому Теккерею нечего было возразить, помимо глубокомысленного потустороннего молчания, Кубрик решился на рискованный шаг: сотрудничество с «королем ужасов» Стивеном Кингом.

ЕСЛИ ЧЕМ-ТО И ОТЛИЧАЕТСЯ У КУБРИКА ЧЕЛОВЕК БУДУЩЕГО ОТ СВОЕГО ВОЛОСАТОГО ПРЕДКА, ТАК ЭТО ДЕМОНСТРАТИВНОЙ БЕССТРАСТНОСТЬЮ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, ЖЕЛАНИЕ ПОТАНЦЕВАТЬ ВОКРУГ КОСТРА ЯВНО ОТСУТСТВУЕТ.

Знаменитый писатель, разумеется, понимал, что разногласия неизбежны, но тщеславие сыграло решающую роль. Глупо отказываться от возможности перенести сюжет книги «Сияние» на экран. Но Кубрик с самых первых дней сотрудничества силился доказать, кто здесь главный. И никаких советов (вроде того, что не нужно брать Джека Николсона на роль сумасшедшего отца, возжелавшего убить свою семью, ведь Джек уже был известен своей ролью безумца в «Пролетая над гнездом кукушки»), никаких сценариев (черновой вариант Кинга режиссер сразу отбросил), никаких попыток повлиять на его творчество. Кубрик хотел сделать свое «Сияние» (1980), историю о сверхъестественном, которое проникает в наш мир незаметно, в форме безумия. Мальчик Дэнни тоже весьма странный персонаж, у него есть дар видеть прошлое и будущее, который проявляется в виде того самого «сияния». Во время разговора со своим отцом ему все уже заранее известно, но он продолжает сидеть у него на коленях, отчего зрителя бросает в дрожь.

НА ЖУРНА-ЛИСТСКОЕ «ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ХОТЕЛ БЫ УВИДЕТЬ МИСТЕРА КУБРИКА» РЕЖИССЕР ОТВЕЧАЛ: «ЕГО НЕТ ДОМА», И ОТПРАВЛЯЛ НАЗОЙЛИВОГО КОРРЕСПОНДЕНТА ВОСВОЯСИ – ТОТ НЕВОЗМУТИМО ПОВОРАЧИВАЛСЯ СПИНОЙ К МЭТРУ И УХОДИЛ, ТАК ЕГО И НЕ УЗНАВ.

– Пап, ты же не обидишь нас с мамой?

– Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, – отвечает герой Джека Николсона, чье выражение лица уже предвещает будущую роль Джокера. Это и без «сияния» понятно.

И тем не менее где грань между тем, что существуют призраки, призывающие отца к насилию, и тем, что отец просто помешался? В фильме ответ намеренно размыт. Картина, напротив, лишь запутывает зрителя, погружая его в мрачный лабиринт фобий. Не случайно именно в лабиринте оказывается отец, где безнадежно замерзает. У человека с богатым воображением и интеллектуальным бэкграундом эта сцена не может не вызвать ассоциаций с психическими поисками себя, психологическими копаниями и, разумеется, лабиринтом Минотавра, в котором в античности было сосредоточено кровавое зло, требовавшее жертвоприношений.

Впрочем, о реальном жертвоприношении Кубрик снял другую ленту – «Цельнометаллическую оболочку» (1987). Она повествует о войне во Вьетнаме и в то же время о людях, рожденных убивать и умирать. Пацифистский пафос имеет реальную силу лишь тогда, когда объект его критики показан в самых жестких проявлениях. Если война, то бессмысленная и беспощадная. Если люди на войне, то униженные и оскорбленные. Потому что иначе быть не может – иначе это было бы не жертвоприношение.

Однажды швейцарский психотерапевт Карл Юнг признался: дескать, читая Джойса, он засыпал по дороге, так как такие произведения имеют гипнотический эффект. Австрийский писатель Артур Шницлер как раз славился своими гипнотическими произведениями, но если многих они вгоняли в тоску, то Кубрику, безусловно приходились по вкусу. Особенно рассказ «Traumnovelle», права на который он приобрел в 1968 году и задумывал идею экранизации аж 30 лет. Ему очень хотелось снять мягкую порнографию о супругах, чьи отношения подорвали необъяснимые сновидения. В главных ролях должны были быть звезды первой величины, но долгое время информация о них находилась в строжайшем секрете. Итоговый выбор пал на Тома Круза и Николь Кидман, которые на тот момент являлись реальными супругами. Впрочем, семейные конфликты мистическим образом начали происходить между ними прямо на площадке. А вскоре после выхода фильма «С широко закрытыми глазами» (1999) они вообще развелись.

РЕЖИССЕР ДОКАЗАЛ, ЧТО МОЖНО ОСТАВАТЬСЯ НЕЗАВИСИМЫМ, БУДУЧИ АМЕРИКАНСКИМ РЕЖИССЕРОМ. А ЭТО ЗНАЧИТ ПОЛНОСТЬЮ КОНТРОЛИРОВАТЬ ПРОЦЕСС СЪЕМКИ.

И не удивительно, ведь картина рассказывает, что у любой счастливой пары всегда есть оборотная сторона отношений. Но лучше всего ее никому не знать. Пусть самые потаенные, самые дикие желания остаются во снах и не перебираются в реальность.

Что до самого Кубрика, то если он своим творчеством и угадал чьи-то желания, то не на короткой, а на длинной дистанции. На журналистское «Здравствуйте, я хотел бы увидеть мистера Кубрика» режиссер отвечал: «Его нет дома», и отправлял назойливого корреспондента восвояси – тот невозмутимо поворачивался спиной к мэтру и уходил, так его и не узнав.

При жизни фильмы Кубрика встречали по-разному, но сейчас лишь безумец, похожий на персонажа Джека Николсона, или пострадавший от экранизаций писатель способны метнуть в него критическую стрелу. Режиссер доказал, что можно оставаться независимым, будучи американским режиссером. А это значит полностью контролировать процесс съемки. Это значит делать кино по своему вкусу. Кино Стэнли Кубрика.

Кино и его обратная сторона

«Лучшее воспоминание о работе с Кроуфорд – то, как я столкнула ее с лестницы»

Лишь счастливчикам удается не провалиться в засасывающее болото киноиндустрии – никаких рецептов нет, либо повезло, либо не повезло. Конечно, нужно еще воспользоваться случаем и проявить все свои таланты, но порой этого момента нужно ждать всю жизнь. Остальным же достается рутина. Голливуд, нагляднее всех иллюстрирующий работу внутренних органов индустрии – просто потому, что он большой, разросшийся и могущественный гигант, – безжалостен к слабым. Никакой благотворительности, только бизнес. Покуда ты здоров, красив и молод, тебе открыта дорога в большой мир с бесконечными красными ковровыми дорожками, светскими интрижками, вниманием ненасытной прессы, а вот ежели ты… скажем, постарел, то о тебе мгновенно забывают.

Театр, для сравнения, гораздо милостивее: вот, допустим, не сходит со сцены пьеса «Ромео и Джульетта» целых 15 лет, и все эти годы один и тот же авторитетный актер из первого состава играет влюбленного юношу. И пусть за это время он потучнел, облысел, огрубел – в общем, совсем перестал быть похожим на субтильного мальчика из Вероны, он все равно будет продолжать играть. Свою роль он категорически не отдаст. Возраст на сцене – понятие относительное. Смотря как свет поставишь.

А в хищной индустрии кино с человеком могут сразу попрощаться. Как? Просто никуда не приглашать. Забыть. Его молодость и красоту заберет экран и будет вечно хранить их в себе. Звучит зловеще, по-уайльдовски, как неотвратимый приговор изменчивой жизни.

Драматическая картина Билли Уайлдера «Сансет бульвар» (1950) о вышедшей в тираж актрисе Норме Десмонд очень наглядна: если героиня у кого-то еще и вызывает интерес, то лишь у погрязшего в долгах неудачника-сценариста. Как ей не сопереживать? В мечтах она видит себя Саломеей, тогда как мир давным-давно перестал носить туники и покрывала.

Студийные начальники продают мечты и идеалы, и нет смысла хранить стареющую звезду, как бутылку вина в погребе, – она, актриса, с возрастом лучше не станет.

И потому вдвойне удивительно, что в 1962 году был снят ставший затем знаменитым триллер с участием не молодых Мэрилин Монро или Одри Хепберн, а уже пожилых звезд Бетт Дейвис и Джоан Кроуфорд. Хотя, конечно, тут с сюжетом подфартило. Все-таки нужно было играть сумасбродных женщин преклонных лет.

«Лучшее воспоминание о работе с Кроуфорд – то, как я столкнула ее с лестницы на съемках «Что случилось с Бэби Джейн?» – призналась однажды Дейвис.

Режиссер Роберт Олдрич тоже ведь любил обнаженную женскую грудь больше любых драматических кривляний. Зачем ему эти Дейвис и Кроуфорд, раз они даже не разденутся на экране? Однако настоящие взаимоотношения голливудских див уж больно совпадали со сценарными коллизиями. Бетт Дейвис нужно было сыграть заглавную героиню, издевающуюся над своей прикованной к инвалидной коляске сестрой. Добавим безуминку, белый грим и яркую помаду – и вот вам первый образ Джокера в истории кино! А теперь не обойдем вниманием важный факт: Дейвис яростно ненавидела Кроуфорд. Каких только реплик она не отпускала в ее адрес…

В ХИЩНОЙ ИНДУСТРИИ КИНО С ЧЕЛОВЕКОМ МОГУТ СРАЗУ ПОПРОЩАТЬСЯ. КАК? ПРОСТО НИКУДА НЕ ПРИГЛАШАТЬ. ЗАБЫТЬ. ЕГО МОЛОДОСТЬ И КРАСОТУ ЗАБЕРЕТ ЭКРАН И БУДЕТ ВЕЧНО ХРАНИТЬ ИХ В СЕБЕ.

«Я бы даже не пописала на Джоан Кроуфорд, если бы она горела».

«Она переспала со всеми звездами кинокомпании MGM, кроме собаки Лесси».

Обе были в свое время конкурентками. Обе – обладательницами «Оскара». Обе и поныне считаются величайшими актрисами американского кино.

Кроуфорд, узнав о том, что в новой картине будет сниматься Дейвис, выпалила: «Я ее по экрану размажу».

Получилась вражда библейских масштабов. На съемочной площадке Дейвис разбила голову Кроуфорд. Перестаралась? Еще бы! Та, в свою очередь, набрала вес, дабы утяжелить Дейвис задачу с переносом немощной сестры на кровать. Нелегкой оказалась и участь самой актрисы, она травмировала себе спину.

Не то их намеренно стравливали голливудские продюсеры, не то это происходило само собой, но, как бы то ни было, фильм получился. И даже оказался в номинации на «Лучшую актрису», где его представляла Девис. А как же Кроуфорд? Где справедливость? А справедливость, по всей видимости, воплотились в решении академиков вручить «Оскар» другому номинанту, так что в противостоянии актрис никто не победил.

Зато победило, по обыкновению, кино. Сформировался особенный жанр – фильмы про пожилых, чаще всего безумных женщин. Можно возразить: в чем, собственно, победа? В том, что вдруг стало возможно эксплуатировать превратный образ старушек? Ну, в общем, да. Именно в этом. Если, разумеется, оставить мораль за скобками.

Говорили же адепты строгого воспитания: не ходите в кино, там один разврат и насилие. И были, конечно, не правы. Разврат и насилие, на которые так соблазнительно указывали борцы за нравственную чистоту, нужно еще было поискать. Но после «Психо» Альфреда Хичкока картины с кровавой резней начали массово выпускаться. На мораль денег можно пожалеть, а на краску или томатную пасту, из которой делалась кровь, создатели ничуть не скупились.

Рецепт успешного кино? Эксплуатация самых низменных инстинктов. В начале XX века театр ужасов «Гран Гиньоль» первым начал прямо на сцене демонстрировать отрубленные конечности и жестокое изнасилование. Он породил моду на всякого рода извращения. И вот уже режиссеры, не испытывая страха и волнения, дерзко берутся за создание эксплуатационных фильмов.

За, казалось бы, постными сюжетами прячется взрывоопасная сексуальность. В фильме «Быстрее, кошечка! Убей, убей!» (1965) вызывает интерес не то, как три героини приезжают на ферму к богатому старику, чтобы его ограбить, а то, что героини эти – стриптизерши. В «Доме большой куклы» (1971) полуобнаженных заключенных красавиц в тюрьме на Филиппинах пытают надзирательницы-садистки. В ленте «Девочки-свингеры из команды поддержки» (1974) героини ради победы своей команды решают переспать с соперниками, дабы обессилить их.

И везде в центре внимания – красивые, сексапильные девушки. Преимущественно обнаженные. Сошедшие со страниц романов маркиза де Сада.

Палку, впрочем, можно и перегнуть. Так, итальянский режиссер Руджеро Деодато решил снять фильм «Ад каннибалов» (1979), эксплуатируя тему каннибализма, – тоже очень популярную в среде так называемого «мусорного кино» (или попросту треша). Азартных журналистов, решивших изучить нравы южноамериканских народов, по кровожадному сюжету, кровожадно же и съедают. Причем настолько натуралистично, что Деодато попал под суд. Его актеров, подписавших договор, по которому после съемок они должны были исчезнуть на год, нужно было срочно найти. Достать из-под земли. А то вдруг режиссер их действительно убил прямо во время съемок? Поди докажи свою невиновность.

РЕЖИССЕР ТОММИ ВАЙСО НЕ МЕНЕЕ ИЗВЕСТНЫЙ ПЕРСОНАЖ В МИРЕ КИНО, НЕЖЕЛИ ЭД ВУД. ВАЙСО, ВОЗМОЖНО, УДАЛОСЬ БОЛЬШЕЕ: СНЯТЬ ХУДШИЙ ФИЛЬМ В ИСТОРИИ.

Надпись «основано на реальных событиях» лишь разжигает любопытство. Хотя, как правило, это всего лишь кокетливое заигрывание с аудиторией.

Историей крутить можно как душе угодно: хочешь – отправь на Фермопильское сражение в составе персидской армии демонов и чудищ на битву со спартанцами, как в фэнтезийном фильме «300 спартанцев» (2006), а хочешь – заставь президента Линкольна убивать вампиров, как в треш-боевике «Президент Линкольн: Охотник на вампиров». На худой конец, можно взяться за классику и экранизировать ее, добавив ходячих мертвецов – «Гордость и предубеждение и зомби» (2015).

Многие из лент провалились в прокате. Правда, не очень понятно, рассчитывали ли на них вообще что-либо заработать или создавали забавы ради. К режиссеру боевика «Ковбои против пришельцев» (2011) Джону Фавро, человеку неглупому и весьма ироничному, по-прежнему остаются вопросы: зачем он это снял? И для чего?

Впрочем, чаще всего вопросы эти из разряда риторических. Даже худшие режиссеры в истории кино не смогут объяснить, зачем они вообще пошли в профессию. Тим Бертон, например, попытался разобраться в ситуации, сняв комедию «Эд Вуд» (1994) об одном из самых бездарных творцов дешевых ужастиков. Фильмы режиссера Эда Вуда в самом деле можно смотреть как комедии, столь безобразно они сделаны. Да и как иначе? Этот энтузиаст уж очень хотел снимать ужастики. И отсутствие приличного бюджета, подходящих декораций и реквизита его отнюдь не смущало. Ну, как-нибудь справимся. Да, получится, как сказано у Бертона, «срань». И даже если пригласить кинозвезду, ничего не изменится. Получится «срань с кинозвездой». Но попытка не пытка. Ну разве что для зрителя.

Режиссер Томми Вайсо не менее известный персонаж в мире кино, нежели Эд Вуд. Вайсо, возможно, удалось большее: снять худший фильм в истории. «Возможно» – потому что могут быть разночтения, о вкусах же не спорят. Но почетный титул все же приклеился к его ленте «Комната» (2003). Доселе неизвестно, откуда он взял деньги на съемки, – получил по наследству, украл или выиграл в казино. Но он их нашел и на собственные средства и согласно собственному представлению об изящном экранизировал собственную же пьесу. Все актеры во главе с Вайсо (да, он еще и сыграл главную роль) жутко переигрывают, надрывают пупки, лихорадочно жестикулируют, срывают голоса. Члены съемочной группы параллельно занимали по две, по три должности. А Вайсо ходил с патетической задумчивостью по площадке и вынашивал шекспировские планы по созданию высокохудожественного продукта.

РЕЦЕПТ УСПЕШНОГО КИНО? ЭКСПЛУАТАЦИЯ САМЫХ НИЗМЕННЫХ ИНСТИНКТОВ. В НАЧАЛЕ XX ВЕКА ТЕАТР УЖАСОВ «ГРАН ГИНЬОЛЬ» ПЕРВЫМ НАЧАЛ ПРЯМО НА СЦЕНЕ ДЕМОНСТРИРОВАТЬ ОТРУБЛЕННЫЕ КОНЕЧНОСТИ И ЖЕСТОКОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ.

И когда состоялась премьера картины, зал надрывал животы от смеха. И, как ни странно, это был успех.

Оказаться среди самых худших – тоже способ стать частью истории. Запомниться. А кроме того, академикам на досуге вечно нечем заняться, так почему бы не подкинуть им работенки? Эксплуатационное кино ведь какое-то время имело свою – пусть и довольно специфическую – публику. А потом ее потеряло. Кровь и насилие оказались приватизированы Голливудом, как только ему открыли глаза на иной способ быстрого заработка. И вот тогда-то встрепенулись кинокритики! Ага, вот было время, вот была эпоха. Занесем-ка ее в учебники. А еще канонизируем нескольких режиссеров, которые снимали настолько плохо, что уже и хорошо. Даже мы не смогли о них умолчать. И правильно поступили.

По слухам, у Цезаря был раб, который все время напоминал ему о том, что он смертен. Даже во время триумфального шествия он мог проговорить: «Цезарь, ты тоже смертен». Таким образом он предостерегал правителя от ошибок. Никогда нельзя зазнаваться. Никогда нельзя расслабляться. Сегодня тебя смотрят миллионы, а завтра тебя ни во что не ставят, предпочитая эстетское кино итальянского неореализма.

Федерико Феллини и цирковые номера в кино

Сколько бы фильмов ни создавалось о гордом прославлении войны, а вот сама война в истории ничем полезным кинематографу не ответила. Экономический спад, застой производства, легкое увядание индустрии. Старушка Европа неоднократно переживала падения, но возрождалась благодаря своим музейным ценностям и любви к искусству. Но с кино произошла иная история – это искусство не способно храниться на полке и нуждается в ежедневном обновлении. Но где же взять деньги, если Вторая мировая война потрясла мир настолько, что после такого культурологического апокалипсиса даже заикаться о материальных вложениях в сферу, связанную с человеческими ценностями, как-то не комильфо. Человек, провозглашенный итальянской культурой Возрождения венцом творения, словно предал самого себя. Перестал быть равен себе. И особенно этот моральный кризис ощутила на себе как раз Италия: идеи Леонардо да Винчи погибли в костре неуемного блюстителя чистоты Савонаролы. А что делать дальше? Начинать все сначала. С самых, казалось бы, простых, но ведущих свою историю еще с Древнего Рима вещей: цирка и пантомимы. Нужно было хорошо знать, в чем артистическая сила мимики и запальчивая страсть народной смеховой культуры, чтобы стать символом кинематографической Италии. Нужно было болеть своим делом. Но для начала, разумеется, нужно было родиться. 20 января 1920 года в Римини на свет появился Федерико Феллини.

Этого было достаточно для истории. Конечно, нельзя забывать о домашнем воспитании, и школе как факторе психологического становления, и разгуле фашизма за окном. Но, похоже, главное влияние было отнюдь не социальное, а на уровень выше, где-то в метафизических областях. И не надо недоверчиво жмуриться! Сам Феллини допускал мистическую игру ума – вероятно, в ней есть что-то от искусства. Поэтому достаточно было родиться. А остальное происходило само собой.

Увидел бродячий цирк? Сбежал из дома! Не любил латынь и греческий в школе? Убегал на пляж смотреть на танцы тучной проститутки Сарагины. Из этих хулиганских выходок складывалась его биография. Это не значит, что только из них, – однажды, например, он уронил во время процессии свечу и искренне разрыдался, испугавшись не то обиды Христовой, не то его недовольства, но «вопреки» играло бо́льшую роль в многоликой событийности, чем «благодаря».

Да, в общем, и в кино он пришел затейливым путем: проработав карикатуристом, журналистом и сценаристом. И всюду чувствовался его вкус с озорству. Недаром он так мечтал работать в римском юмористическом журнале «Марк Аврелий» – собственно, держать-то его в руках было занятием рискованным: ощущалось нечто непозволительно кощунственное.

СТАРУШКА ЕВРОПА НЕОДНОКРАТНО ПЕРЕЖИВАЛА ПАДЕНИЯ, НО ВОЗРОЖДАЛАСЬ БЛАГОДАРЯ СВОИМ МУЗЕЙНЫМ ЦЕННОСТЯМ И ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ. НО С КИНО ПРОИЗОШЛА ИНАЯ ИСТОРИЯ – ЭТО ИСКУССТВО НЕ СПОСОБНО ХРАНИТЬСЯ НА ПОЛКЕ И НУЖДАЕТСЯ В ЕЖЕДНЕВНОМ ОБНОВЛЕНИИ.

Поэтому последующая тамошняя работа стала одним из «таинственных и запретных подарков». Сотни статей, бесценный опыт и полезные знакомства. В эти годы он женился на парадоксальной Джульетте Мазине, а также приобрел репутацию не менее парадоксального писателя. В жизни мужчины частенько такое случается – профессиональный успех приходит вместе с личным. Более того, зиждется на нем. И вот тогда-то заработало волшебное «благодаря». Ему предлагают писать сценарии – и, разумеется, ключевым из них становится тот, по которому был снят знаменитый фильм Роберто Росселлини «Рим – открытый город» (1945). Кто бы мог тогда подумать, что впоследствии художественные произведения так называемого итальянского неореализма будут сравнивать с его этаким отцом-основателем? Неореализм, в сущности, и есть открытый город – в смысле художественного пространства, в смысле раскрепощенности идей и, разумеется, уличных съемок. Оказывается, от съемок можно получать удовольствие – да, да, для Феллини того времени это было отнюдь не очевидно. Впрочем, и сейчас данная максима не является всеобщим законом. Со стороны кажется: как это так, режиссер, занимающийся высоким искусством, может быть в чем-то ограничен? Однако киноиндустрия не сводится исключительно к режиссерской воле, и время от времени диктует свои правила именно она, а не авторские причуды. Например, американское кино, захватившее итальянский рынок (без агрессивной коннотации, просто по факту), как известно, существовало именно по таким законам: ковбои и гангстеры беспрестанно перестреливались и, очевидно, не очень-то и желали обращаться с экрана к зрителю по поводу актуальных жизненных проблем. Напротив, они зазывали в свой мир, «закрытый город». И, право слово, зрители охотно отправлялись в кинематографическую эмиграцию, стараясь уйти от обрыдлой реальности. Росселлини же своим фильмом отрезвлял людей. И, по всей видимости, отрезвил самого Феллини.

Первой режиссерской работой Федерико стала картина «Белый шейх» (1952). По степени абсурдности происходящего на экране фильм можно сравнить с творениями Вуди Аллена – и не случайно, кстати, американский режиссер позаимствовал этот сюжет для своих «Римских приключений» (2012). Молодожены приезжают в столицу Италии: муж хочет встретиться с дядей из Ватикана, а жена только и думает, как бы встретиться со своим кумиром – Белым шейхом, и для этого готова на все, даже тайно сбежать от заснувшего в номере мужа. В «Маменькинах сынках» (1953) без иронического взгляда тоже не обошлось: трагикомедия повествует о пятерых прожигающих жизнь молодых людях: не то чтобы им нужно срочно повзрослеть, просто само положение (или, как это претенциозно называют в театре, «предлагаемые обстоятельства») не предвещает ничего хорошего – время замерло. Зато Феллини определенно повзрослел – и благодаря фильму, и благодаря громкой международной реакции на него.

«Вот это стиль!» – привычный одобрительный крик из мира высокой моды вполне употребим и в ситуации с признанием итальянского режиссера. А своей картиной «Дорога» (1954) он лишь его упрочил. Здесь как раз время стремительно побежало вперед – в конце-то концов, не нужно приводить излишнюю цитату из авторитетного интеллектуала, чтобы прозорливо углядеть за словом «дорога» метафору движения. И пребывают в этом движении два главных героя – клоунеса Джельсомина и силач Дзампано. Они путешествуют из одного места в другое, развлекая ротозеев. Они – циркачи, но каждый сам по себе, ибо их сотрудничество скорее вынужденное, нежели добровольное. Неказистую Джельсомину продали своему будущему коллеге, но она даже как-то привыкла к нему. Впрочем, это не история про лихую и безмятежную жизнь циркачей и не автобиографическая исповедь (еще раз освежим в памяти легенду о его детском побеге из дома с бродячим цирком) – все это было бы на руку ленивым толкователям, предпочитающим в любом творчестве видеть детские травмы и неврозы. И сексуальные, что ужасно, тоже. Пожалуй, для содержательного вывода нужно бы сделать остановку – а вот этого художественный мир Феллини просто не допускает. Дорога потому и ассоциируется с судьбой, что переживается без логических оснований.

Впрочем, нужна ли логика, когда имеешь дело с материей жизни? Можно ли, скажем, доказать, что проститутка бывает кроткой и великодушной? А Феллини взял да и показал такую в «Ночах Кабирии» (1957). Почему? Да потому что, по словам режиссера, мир развивается не по законам некоего сверхразума – «мир летит кувырком».

Вот и «Сладкая жизнь» (1960) тому очередной пример. Есть ли правила в светском обществе? Говорят: этикет, мораль, осанка, голос. Словом, то, о чем пишут модные журналы. «Нет уж», – срезает словоохотливых говорунов Феллини. Никакие журналы не смогут проиллюстрировать этот кичливый самообман. В фильме журналист Марчелло Рубини, пишущий о скромном обаянии богемы, из наблюдателя превращается в участника событий. И не сказать, что это выглядит отвратительно… Впрочем, да, это выглядит весьма отвратительно. Только вряд ли Феллини стремился к, говоря марксистским языком, критике буржуазного общества. Так получилось. Тем и отличается мастер, что умеет посмотреть на все издалека. Помните: чем выше забирается по дереву обезьяна, тем лучше виден ее красный зад. Расстояние, знаете ли.

РОССЕЛЛИНИ СВОИМ ФИЛЬМОМ ОТРЕЗВЛЯЛ ЛЮДЕЙ. И, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ОТРЕЗВИЛ САМОГО ФЕЛЛИНИ.

Невольная пощечина общественному вкусу, она задела многих критиков. Зрители свистели, называли главного героя коммунистом (неужели потому, что герой Марчелло Мастроянни предпочитает свободные сексуальные отношения, изменяя жене с несколькими любовницами?). Даже католическая церковь отозвалась негативно, причем не из-за наличия эротических сцен (фильм заканчивается оргией), а из-за скрытой критики религии! И что бы вы думали? Да: картина удостоилась «Золотой пальмовой ветви» на Каннском фестивале. Символично.

ВПРОЧЕМ, НУЖНА ЛИ ЛОГИКА, КОГДА ИМЕЕШЬ ДЕЛО С МАТЕРИЕЙ ЖИЗНИ? МОЖНО ЛИ, СКАЖЕМ, ДОКАЗАТЬ, ЧТО ПРОСТИТУТКА БЫВАЕТ КРОТКОЙ И ВЕЛИКОДУШНОЙ? А ФЕЛЛИНИ ВЗЯЛ ДА И ПОКАЗАЛ ТАКУЮ В «НОЧАХ КАБИРИИ» (1957).

Еще символичнее, что фамилия одного из героев, настойчивого фотографа Папараццо, стала нарицательной. Что ж, для истории культуры обычное дело по-тертуллиански восклицать: ценно то, что абсурдно!

Не этим ли иррациональным порывом были одержимы режиссеры сборника киноновелл «Боккаччо 70» (1962), взявшие на себя ответственность создать «Декамерон» современности? Да, у Витторио Де Сика, Лукино Висконти, Марио Моничелли и Федерико Феллини непохожие стили, но тем не менее их много чего роднит – они смелые, открытые и, попросту говоря, они итальянцы. Горестно вестись на стереотипы, но кому еще просвещать зрителей в сфере интимных отношений, открывать глаза на их скрытые эротические желания? Не Фрейду же! Именно Античность подарила нам легкомысленного «Золотого осла» и «Сатирикон», именно древнеримские комедии высмеяли высокоморальный консерватизм и показную моду на ханжество. А Джованни Боккаччо, этот итальянский гуманист, образцово конвертировал античную традицию в легкое романное повествование. Люди не меняются. И их пороки тоже. В фильме женщина легко может выставить свое тело в качестве приза победителю соревнования, а муж – заплатить своей жене за проведенную в постели ночь. И как бы абсурдно это ни звучало, человеческая сексуальность порой способна спровоцировать самые немыслимые фантазии. Между прочим, и «Казанова Феллини» (1976) из той же пикантной оперы.

Кстати, в 1969 году Феллини экранизирует «Сатирикон» (1969) – вольнодумное сочинение античного писателя Петрония, «арбитра вкуса», как он себя называл. Режиссер честно признавался, что школа, заставлявшая восхищаться латинскими и древнегреческими трактатами, лишь раздражала своим патетическими напором. Но Петроний, в сущности, совсем другое дело. Перефразируя Пушкина, можно сказать: в те дни, когда в садах Лицея он безмятежно расцветал, читал Петрония охотно, а Цицерона не читал. Художники и философы, роскошные пиры, любовь без преград – римская жизнь во всей ее цивилизационной наивности. Одно досадно: сочинение дошло до наших дней не полностью. Но для Феллини это стало интеллектуальным вызовом, сродни литературной игре «вставь нужное слово». Он ведь и в школе так делал: когда звучала строчка из утерянного текста одного поэта «Я пью, опершись на длинное копье», Федерико с легкостью придумывал различные варианты продолжений. Так он досочинил и «Сатирикон».

Ведь что такое, в конце концов, режиссер? Творец неповторимого мира. Однако мир этот в своих деталях частенько повторяет реальный. В общем, углубляться в сложный творческий процесс – дело тупиковое. Об этом, собственно, и фильм «8 с половиной» (1963), название которого родилось из подсчета снятых режиссером к тому моменту картин. Итак, Феллини захотел снять ленту о внутреннем мире человека. Какую бы взять профессию? Журналист? Был. Инженер? Попахивает соцреализмом. Может быть, повар? Странная мысль, больная, даже есть захотелось. Что делать? Феллини лихорадочно разбрасывается мыслями, находясь на съемочной площадке, где уже отснята часть сцен. Но портрет героя так и не определен. И тут: члены съемочной группы, пройдите, пожалуйста, в павильон на бокал шампанского – там отмечает день рождения машинист Гаспарино. «Это будет великий фильм!» – произносит тост именинник. Все сомнения тотчас же улетучились: как вообще можно томиться в сомнениях, когда члены команды так оптимистически настроены! А он еще думал все отменить! Нет. Такая загадочная душа и должна стать объектом анализа. Фильм будет о режиссере!

Два «Оскара», победитель Московского кинофестиваля и обладатель еще массы наград, он создал моду на саморефлексивное кино. В «Джульетте и духах» (1965) он изучает внутренних демонов своей жены. А в «Трех шагах к бреду» (1968) – сборнике трех киноновелл по мотивам произведений Эдгара По – вместо того, чтобы передать собственно внешнюю, ужасную сторону событий рассказа «Никогда не закладывай черту свою голову», Феллини вновь берется за отвлеченные мудрствования. Главный герой Тоби Даммит («он был изрядная собака и умер собачьей смертью» и все пороки его, согласно писателю, были обусловлены тем, что его мама была левшой, а «лучше совсем не пороть детей, чем пороть их левой рукой») у режиссера стал современником, поглощенным светскими удовольствиями киноактером. Вышла этакая «Светская жизнь» с готическим привкусом. Или лучше это назвать гротеском?

САМАЯ ЯРКАЯ МЕТАФОРА В КИНЕМАТОГРА-ФИИ ФЕЛЛИНИ БЫЛА ЯВЛЕНА В «РЕПЕТИЦИИ ОРКЕСТРА» (1978). НЕКОТОРЫМ КРИТИКАМ ОНА НЕ ПОНРАВИЛАСЬ: КАК ЖЕ МОЖНО ОБЩЕСТВО УПОДОБЛЯТЬ ОРКЕСТРУ?

Писатель Виктор Шкловский называл такой прием в искусстве остранением. Это умение посмотреть на окружающую действительность под странным углом – непривычным для замыленного взгляда. Конечно, теорией Шкловского можно обосновать что угодно – даже в самых нелепых вещах легко при желании усмотреть намеренную странность, – но какое еще сравнение употребить в разговоре о стиле Феллини для пущей убедительности? Вот Феллини снимает фильм «Рим» (1972). Что показал бы заурядный режиссер? Ну, ясно что: взял бы справочник да экранизировал его. А что делает Феллини? Ну, например, показывает самых разных проституток. Странно? Вот-вот. И ведь это не попытка исказить городской образ, специально ужаснуть – просто любой аспект бытия должен быть зафиксирован, иначе какая же это документальная точность?

Из сценария:

«Голос за кадром: Этот народный воскресный публичный дом находился в квартале с кинотеатрами. Если в кино было слишком много народу, то шли в бордель…

Благоговейная тишина ожидания.

Мужчины стоят, уставившись в пол, прислушиваясь, не сойдет ли какая-нибудь девушка.

ФЕДЕРИКО С ЛЕГКОСТЬЮ ПРИДУМЫВАЛ РАЗЛИЧНЫЕ ВАРИАНТЫ ПРОДОЛЖЕНИЙ. ТАК ОН ДОСОЧИНИЛ И «САТИРИКОН».

ВЕДЬ ЧТО ТАКОЕ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, РЕЖИССЕР? ТВОРЕЦ НЕПОВТОРИМОГО МИРА.

У многих покаянные выражения лиц, как в церкви.

Где-то наверху приоткрывается дверь. Пытаясь подражать римской интонации, проститутка кричит грубым, хриплым голосом с северным акцентом.

Проститутка: Кармели! Принесешь ты мне когда-нибудь этот чертов кофе?»

Не стоит смущаться истинным ревнителям морали. Проститутки – это лишь пример. Конечно же, народная жизнь не сводится к грязи (давайте назовем это так, дабы не ссориться с поборниками нравственной чистоты в кино). В «Клоунах» (1970) представлена другая сторона жизни – цирковая. Она и настоящая, и иносказательная. Все люди немножко клоуны, правда ведь? С такой легкомысленной метафорой легче согласиться, чем с предыдущей?

Но, вероятно, самая яркая метафора в кинематографии Феллини была явлена в «Репетиции оркестра» (1978). Некоторым критикам, к слову, она не понравилась: как же можно общество уподоблять оркестру? Разве людям нужен дирижер для организованности? Не будем, впрочем, своими выводами и рассуждениями направлять логику читателя в ту или иную сторону, дабы не прослыть этим самым дирижером, но с точки зрения эстетики репетиция оркестра, происходящая в суете, болтовне и непрестанных склоках, имеет совершенно четкую коннотацию: музыканты поступают некрасиво. Потому что красиво – это когда есть порядок. И у Феллини на съемочной площадке, в отличие от оркестра в фильме, порядок был всегда.

Федерико делал красивое кино. И, наверное, он не обиделся бы, если бы его назвали дирижером. Хотя если бы назвали клоуном, он тоже бы не возражал.

Кино и неореализм

«Многие люди не являются ни извращенцами, ни садистами – они просто ужасно и ужасающе нормальные»

XX век без лишней скромности вывел человека из своей уютной пещеры в бескрайний внешний мир. И это не связано лишь с тем, что в 1961 году впервые в космос полетел Юрий Гагарин. Здесь сыграло много факторов. Все, за что бы ни бралось человечество, принимало либо масштабные формы, либо, наоборот, точечные. Поэтому научный интерес подогревался к изучению одновременно как планет Солнечной системы, так и микроскопического квантового мира. Эту полярность можно заметить и в громких исторических событиях: нет, пожалуй, ничего глобальнее по своим разрушительным последствиям сброса ядерной бомбы на Хиросиму и Нагасаки, и нет скандальнее процесса над одним-единственным человеком по имени Адольф Эйхман, породившим с легкой руки философа Ханны Арендт понятие банальности зла.

Кинематограф тоже ведь не могли обойти стороной подобные тенденции. О производстве мировых смыслов голливудскими студиями говорилось неоднократно – думается, урок уже выучен, не нужно давать домашних заданий, а вот за тем, чтобы та самая банальность зла оказалась на экране, проследить любопытно. Что же имела в виду Ханна Арендт, когда писала свою книгу о суде над нацистским подполковником Эйхманом? А то, что он был не зверским мучителем, а просто выполнял свой долг, исполнял закон. С невозмутимой констатацией, что «многие люди не являются ни извращенцами, ни садистами – они просто ужасно и ужасающе нормальные», мучительно не хочется соглашаться. Но, присмотревшись к окружающей действительности, временами невольно признаешь: действительно, не так страшна патология, как норма. Оставим безумных профессоров в фантазии немецких романтиков, приглядимся к простым людям вокруг.

Вот нормой – или рутиной жизни – и стал заниматься итальянский неореализм, к которому примыкал Феллини с компанией почетных небожителей. В принципе, сегодня любого режиссера, работающего с проблемами повседневности и задевающего общественный нерв, можно охарактеризовать фразой: «В его изысканной манере есть нечто от философского стиля Бертолуччи, иносказательности Пазолини, сложнейшего психологизма Антониони и утонченного вкуса Висконти». И все это будет правдой. «Кино морального беспокойства» твердо стоит на вышеназванных китах.

Любые термины очень условны и в известной мере ненадежны, но от них никуда не деться. Неореализм – что это за зверь такой? А был ли реализм в кино, покуда затем появился «нео»? И почему он именно итальянский? Хотя стилистически и французское кино можно было бы так назвать, но назвали же по-другому: Французской новой волной. Скажем, знаменитую эпоху Возрождения – время расцвета наук и искусств по образцу античной мысли – тоже еще попробуй определи: не было же, в конце концов, Возрождения в Японии или Китае. Да, страшно признаться, оно-то и было, что в Италии (невольно перекинувшись на северные страны), и вспоминается при упоминании знаменитых художников – Леонардо да Винчи, Рафаэля, Микеланджело.

Так и неореализм – это прежде всего имена, а потом уже стиль. Считается, что слово пришло в голову монтажеру фильма «Одержимость» (1943) Марио Серандреи. Это был дебют режиссера Лукино Висконти, причем настолько оглушительный, что вошел в историю кино как один из лучших. И как же у него получилось из детективного романа Джеймса Кейна «Почтальон всегда звонит дважды», который был взят за основу, создать впечатляющую фреску с изображением итальянской жизни? Перенести место действия из США в Италию – дело нехитрое. А вот из нуара об убийстве мужа его женой и молодым любовником выбросить излишний пафос и добавить правдивых жизненных деталей – на это способен не каждый.

ПОНЯТНО ЖЕ, ПОЧЕМУ ЭТИ СЛОВА ВЗЯЛ В ЭПИГРАФ ВЕЛИКИЙ ХЕМИНГУЭЙ К СВОЕМУ РОМАНУ «ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ»? ОНИ СВОЕГО РОДА КВИНТЭССЕНЦИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РЕЖИССУРЫ.

Это только кажется, что нищету легко показать на экране. Взял камеру и снимай «чернуху». И вот тебе уже артхаус. Но задача режиссера не только изобразить, но и передать ощущения – так, чтобы запах немытых тарелок распространялся по всему зрительному залу, чтобы зрителю непосредственно передавались чувства отчаяния и усталости героев.

В ленте Джузеппе Де Сантиса «Рим в 11 часов» (1952) рассказан реальный случай, произошедший в Италии, когда около двухсот женщин откликнулись на газетное объявление о вакансии машинистки. Безработица подталкивает найти хоть какую-нибудь работу, тут не до капризов, будь ты артистка или проститутка. Однако лестница из-за большого скопления людей обваливается, и происходит страшная трагедия.

Разумеется, это кино про то, к чему приводит тотальное безденежье. Каким становится человек в плену материальной зависимости. У Витторио де Сика в фильме «Похитители велосипедов» (1948) столица Италии тоже изображена безрадостно: главный герой Антонио Риччи усиленно пытается найти работу и, когда ее находит, лишается своего велосипеда. Его бесстыдно крадут. Ну, время, знаете, такое. Надобно быть начеку. А ведь ему, расклейщику афиш, по городу передвигаться больше не на чем! Казалось бы, это сюжет для комедии – чего только не крали у Чарли Чаплина и как смехотворно он силился украденное найти. Но в том-то и дело, что помимо «типического героя» есть «типические обстоятельства», описанные так, что у зрителя не остается никаких иллюзий по поводу происходящего: никому бы не хотелось оказаться на место героя и в его положении. Это даже не бальзаковские реалии, когда он описывает алчный Париж с его блеском и нищетой куртизанок, покинутыми женщинами и утраченными иллюзиями. Здесь нет намеренного плана изобразить картину нравов – сама жизнь заставляет режиссеров брать камеру и ее снимать.

В фильме Микеланджело Антониони «Профессия: Репортер» (1975) главный герой, журналист, оказавшийся в Африке, при всем желании занять объективную позицию, на это не способен. Когда ты в центре событий, ты не ницшеанский сверхчеловек, находящийся по ту сторону добра и зла, ты живой неравнодушный свидетель агрессивно сменяющихся событий. «Не нужно никакой чрезмерной увлеченности, восторгов и интеллектуальных причуд; что нужно действительно уметь – так это смотреть в лицо фактам, не отводя взгляда», – говорил Антониони.

И режиссеры, поднимающие остросоциальные проблемы, конечно, не могут оставаться безразличными. Это видно и по тем фильмам, которые получают главные фестивальные призы, несмотря на порой несовершенную операторскую работу и отсутствие монтажной пышности. А ведь картинка все равно остается красивой – не нарядной, но красивой.

Практически любой авторский фильм – уже и не важно, какой страны, – можно упрекнуть в некой тенденциозности: мол, ну как же, вы намеренно показываете проституток, наркоманов, алкоголиков и дочек алкоголиков, чтобы искусственно вызвать симпатии анонимных экспертов, а также напроситься вымолить «золотую ветку» или «золотого медведя». Может, оно и так – не будем делать пристрастных заключений, – однако нельзя не отметить тот факт, что режиссеры сознательно обращают внимание на те проблемы, о которых по тем или иным причинам другие не говорят. Или просто умалчивают.

Разве нарушают моральное табу братья Дарденн, когда в «Розетте» (1999) рассказывают о трудном положении 18-летней девочки, вынужденной в одиночку искать работу, пока ее мать пропивает последние деньги? Или когда в фильме «Два дня, одна ночь» (2014) режиссеры помещают героиню в ситуацию, где ей нужно за короткий срок уговорить своих коллег по работе отказаться от премии, дабы ее не уволили. Нет, они провоцируют на размышление, на социальную позицию. В конце концов, сколько можно считать, что человек сам по себе, а общество само по себе? Впрочем, не будем скатываться в проповедь, а лучше процитируем немецкого пастора Мартина Нимёллера (а ему по статусу положено проповедовать), который произнес знаменитые слова:

«НЕ НУЖНО НИКАКОЙ ЧРЕЗМЕРНОЙ УВЛЕЧЕННОСТИ, ВОСТОРГОВ И ИНТЕЛЛЕКТУ-АЛЬНЫХ ПРИЧУД; ЧТО НУЖНО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО УМЕТЬ – ТАК ЭТО СМОТРЕТЬ В ЛИЦО ФАКТАМ, НЕ ОТВОДЯ ВЗГЛЯДА», – ГОВОРИЛ АНТОНИОНИ.

«Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом.

Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом.

Когда они хватали профсоюзных активистов, я молчал: я не был членом профсоюза.

Когда они пришли за мной – уже некому было заступиться за меня».

Другой священник, английский поэт XVII века Джон Донн, написал:

«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Понятно же, почему эти слова взял в эпиграф великий Хемингуэй к своему роману «По ком звонит колокол»? Они своего рода квинтэссенция социальной режиссуры.

Вот в 1962 году итальянец Пьер Паоло Пазолини снимает историю матери-проститутки и ее сложных отношений со своим сыном. Фильм «Мама Рома» – это классика неореализма.

А в 1978 году немец Райнер Вернер Фассбиндер снимает историю женщины, оставшейся из-за войны без мужа (хотя он потом и объявляется), вынужденной пробивать дорогу в жизнь самым циничным, самым беспринципным способом. И повернется ли язык сказать, что фильм «Замужество Марии Браун» не продолжает заложенные итальянским неореализмом традиции?

– Вчера вечером я была Мария Браун, которая хотела с вами переспать, сегодня я Мария Браун, которая хочет работать на вас, – говорит она своему новому любовнику в ответ на его заигрывания. Работа в любые времена легко не достается.

Поведение женщин, пожалуй, нельзя описать ни одной наукой, не слушайте психологов. Не зря же их не пускали играть театральные роли в древности – там нужно было изобразить один характер, а женщины вмещают в себя сразу несколько. Но сколько можно было оставаться бесправными? Закономерно, что во многих остросоциальных картинах на передний план выходит женщина. Ее проблемы – это проблемы всех нас. Перефразируя слова Карла Маркса: «Женщине нечего терять, кроме своих цепей».

Эти проблемы волнуют режиссеров сегодня – вспомним Михаэля Ханеке и его «Пианистку» (2001) или Пола Верховена с фильмом «Она» (2016), все они рассказывают о проблеме подавленной сексуальности, – как волновали и итальянских классиков. Достаточно вспомнить, что Бернардо Бертолуччи снял свои две самые известные ленты – «Последнее танго в Париже» (1972) и «Мечтателей» (2003), – как раз исследуя сексуальность, правда иного типа, сексуальность кипящую, бушующую.

И в самом деле, хватит уже умозрительности и пресловутой художественности, хватит впустую наслаждаться итальянским небом, как это делает композитор Густав фон Ашенбах в фильме Лукино Висконти «Смерть в Венеции» (1971). Искать призрачную красоту, тщиться вернуть утраченное вдохновение… Нет, нужно оглянуться по сторонам. Открыть глаза. В Венеции – эпидемия холеры. И пора бы об этом рассказать, вместо того чтобы мучиться творческим бесплодием. Не это ли задача истинного художника?

Акира Куросава и открытие японского кинематографа

Несправедливость исторической науки заключается в том, что она уж больно европоцентрична. Любое открытие считается таковым, если его сделали представители высокоразвитой белой цивилизации. «Америку открыли» – да, но она существовала и до знакомства с европейцами. «О японском кино узнали…» – да, но о нем знали сами японцы и без высокомерного признания со стороны напыщенных носителей культуры. Как-то это обидно, что ли. И в этом благом ропоте нет ни капли антиглобалистского пафоса – обычная констатация, да и только. И тем не менее японское кино, как и литература, долгое время развивалось обособленно, не обращая ни на кого внимания. Признаться, оно и сейчас не сильно стремится это делать. А вот европейцы, однажды заразившись обаянием японского колорита, без него новый кинематограф уже представить не могли. Во многом произошло это благодаря одной фигуре – или, во всяком случае, так хочется думать, недаром мы так любим романтизировать «роль личности в истории». Эпоха безыскусных патриотических фильмов, восхваляющих боевой самурайский дух, быстро подошла к концу. Во-первых, закончилась Вторая мировая война и агитационное кино уже больше никому не было нужно. А во‐вторых, поменялись вкусы. Модным стало гуманистическое искусство. Модными стали поиски нового языка. И, похоже, нашел его именно Акира Куросава, появившийся на свет 23 марта 1910 года в Токио.

Все его детство будто объято искусством: он любил рисовать и делал это с жадностью. Любовался природой, поэтизировал ее – хотя кто в Японии хоть раз не воспел цветение сакуры с помощью изобретательного хокку? На показе одного фильма про собаку разрыдался. Правда, не из врожденной сентиментальности, а просто в силу возраста: он был ребенком как-никак. А видел ли кто-нибудь равнодушных детей на просмотре фильма «Хатико»?

Первым обратил внимание на талант мальчишки его учитель рисования. Прежде неприметный, безвидный ученик вдруг ни с того ни с сего создал шедевр. Ну, во всяком случае, с точки зрения учителя. Шедевр – понятие крайне субъективное. Может, молодой Куросава вообще от тоски намалевал картину. Так бывает: набросаешь произвольно красок, а потом тебе внезапно говорят: «В этом определенно что-то есть». Зато какая мотивация к самосовершенствованию! А главное – всевозрастающая уверенность в себе. Недаром впоследствии он организовывал выставки своих работ. Впрочем, без особого успеха.

А где еще его – успех – можно было найти? Не в кино же! Где там развернется дух свободного творчества? Немедленно упрекнут: преклоняешься перед Западом. Однако вопреки логике Куросава попал-таки в киноиндустрию. Ему повезло: режиссер Кадзиро Ямамото взял его своим помощником. Так, на студии «Тохо», известной зрителю прежде всего серией фильмов о Годзилле, появился будущий гений. С точки зрения бизнеса – удачное вложение! И нужно ли говорить, что Куросава тоже мечтал снять картину о гигантском монстре?..

МОДНЫМ СТАЛО ГУМАНИСТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО. МОДНЫМИ СТАЛИ ПОИСКИ НОВОГО ЯЗЫКА. И, ПОХОЖЕ, НАШЕЛ ЕГО ИМЕННО АКИРА КУРОСАВА.

Но если в чем-то и нужно было себя проявлять первое время, так это в смирении и безропотности. На дворе Вторая мировая война. Тут не до экспериментов.

Его первая картина «Гений дзюдо» (1943) посвящена единоборствам и, прямо скажем, отвечает запросам времени. Как можно остаться равнодушным к человеку, отважно простоявшему по горло в холодной воде всю ночь? У такого героя есть чему поучиться молодому поколению. Но Куросава, без сомнений, снял отнюдь не пропагандистский фильм – по крайней мере, повествование никак не соответствовало сложившемуся строгому канону. Более того, ленту по этим причинам хотели запретить. Впрочем, какие могут быть вопросы к дебютанту? Он всего лишь экранизировал роман Цунэо Томита «Сугата Сансиро» про войну двух школ: дзюдо и джиу-джитсу.

В фильме «Великолепное воскресенье» (1947) все уже было по-другому. Народ выдохнул: война закончилась. А во времена крушения больших идей – какими бы иллюзорными, опасными или угрожающими они не были – остается лишь вера в личное счастье. Вот тогда-то, по словам французского писателя Альфреда де Мюссе, который испытал разочарование после наполеоновских войн, на первое место выходит всепожирающая идея любви. Она тоже может ранить, убить, растоптать. Однако в своей позитивной программе – если, конечно, таковая имеется среди ее предвыборных документов – она вполне привлекательна: действительно, откуда еще черпать надежду, когда вокруг послевоенная разруха?

Несмотря на, казалось бы, популярную тему – во всяком случая, тема любви традиционно пользуется успехом, – Куросава долгое время не мог нащупать – нет, даже не стиля, а, если угодно, почвы. Он шел к своей цели, но как-то не твердо, не уверенно, без необходимой решительности. О том, как обретают эту уверенность разные режиссеры, можно написать отдельную книгу, но зачем «плодить сущности без необходимости»? В случае с Куросавой у нас есть совершенно точный факт: появление актера Тосиро Мифунэ. Можно говорить, что это всего лишь совпадение. Можно делать и другие выводы – на свой притязательный вкус. Но факт остается фактом: появление этого актера стало отправной точкой к покорению вершин Парнаса. Или как называется аналог этой горы в Японии? Фудзияма?

В «Пьяном ангеле» (1948) Мифунэ сыграл врача, помогающего, говоря языком Достоевского, «униженным и оскорбленным». Упоминание Достоевского, к слову, не хитрый киноведческий трюк, применяемый в качестве неуместной демонстрации эрудиции. В самом деле, тема Достоевского начинает звучать в его ранних работах, чтобы затем громко заявить о себе в экранизации его романа. Какие, в сущности, они – люди трущобы? Грубые, злые, недоверчивые. А если забраться в душу? Говорят, мол, что врачи лечат только тело, но по-настоящему хороший доктор – это духовидец. И когда к герою Тосиро Мифунэ попадает больной, он силится понять его всецело.

Фильмография актера поразительна своим разнообразием. В фильме «Тайная дуэль» (1949) он сыграл военного хирурга, в «Бездомном псе» (1949) – полицейского, в «Скандале» (1950) – художника. С одной стороны, не самые впечатляющие физические данные, но, с другой, какая харизма! Именно ее и отметили в Венеции, когда следующий фильм Куросавы и Мифунэ оказался там в конкурсе и – более того – завоевал «Золотого льва». Это получившая мировое признание лента «Расемон» (1950), о которой можно было бы рассказать с четырех разных позиций – режиссерской, синефильской, киноведческой и зрительской, но, дабы не снискать упреков в ангажированности или предвзятости, попробуем ограничиться лишь тезисами.

Тезис первый. «Расемон» – это экранизация двух новелл японского писателя Рюноскэ Акутагавы «Ворота Расемон» и «В чаще».

Тезис второй. В фильме стержневая история излагается с позиции четырех персон.

Тезис третий. Каждая из этих персон либо что-то недоговаривает, либо приукрашивает, отчего их повествования разнятся.

Тезис четвертый. Стартовое событие – убийство самурая разбойником в лесу.

Теперь перейдем к субъективному анализу (каковых существует также немалое число).

ЭКРАНИЗАЦИЯ РОМАНА ДОСТОЕВСКОГО «ИДИОТ» – ЭТО ЛИ НЕ ОЧЕРЕДНАЯ ПРИЧУДА РЕЖИССЕРА? ЯПОНСКИЕ АКТЕРЫ, ЯПОНСКИЙ АНТУРАЖ. СНЕГ ЗА ОКНОМ – ПОЖАЛУЙ, ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ДЕЛИКАТНО НАМЕКАЕТ НА РОССИЙСКУЮ ДЕЙСТВИТЕЛЬ-НОСТЬ.

Перед нами четыре разных свидетельства.

Свидетель первый – разбойник Тадзёмару. Его слова пропитаны ядом самодовольства и хвастовства. Несмотря на то что он завел в чащу наивного самурая, поверившего в существование спрятанного там древнего оружия, этика его поступка зиждется не на гуманистических принципах, а исключительно на боевых. По просьбе жены самурая он вступает с ним в бой и одерживает верх. А победителей не судят! Правда, просьба эта была продиктована желанием женщины уйти от позора: разбойник изнасиловал ее прямо на глазах мужа.

Свидетель второй – жена. Пафос ее повествования главным образом направлен на то, чтобы сохранить свое лицо. В этой истории она вела себя поистине достойно. Опять же, если говорить об этике (а как о ней не говорить, когда поругана женская честь!), то она сводится к формуле: даже если потеряно все, еще ничего не потеряно. После изнасилования она просит умертвить себя, но в результате дело оборачивается обмороком.

Свидетель третий – самурай. А что он скажет в данной ситуации? Он, конечно, умер, но разве это проблема для мистического японского сознания? Рассказывать историю будет его дух! Он свидетельствует: дескать, да, я проиграл бой, но сделал это героически.

КАКАЯ ХАРИЗМА! ИМЕННО ЕЕ И ОТМЕТИЛИ В ВЕНЕЦИИ, КОГДА СЛЕДУЮЩИЙ ФИЛЬМ КУРОСАВЫ И МИФУНЭ ОКАЗАЛСЯ ТАМ В КОНКУРСЕ И – БОЛЕЕ ТОГО – ЗАВОЕВАЛ «ЗОЛОТОГО ЛЬВА». ЭТО ПОЛУЧИВШАЯ МИРОВОЕ ПРИЗНАНИЕ ЛЕНТА «РАСЕМОН» (1950).

Очевидно, что каждый стремится выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Однако кто знает, что из себя представляет это «на самом деле»? Сколько героев, столько и версий. Но разве столь очевидная сентенция имела свое отражение в киноповествовании? Кто-нибудь задумывался, что в фильме история рассказывается от лица режиссера, априори субъективного и предвзятого? То-то же. Судя по всему, нужна была восточная мудрость, чтобы признать несостоятельность любого нарратива (а словечко-то западное!).

Свидетель четвертый – мы про него не забыли – дровосек, очевидец события. Он, простодушное создание, тоже рассказывает непохожую на предыдущие историю. Казалось бы, а зачем ему-то лгать? Но первые три рассказа научили зрителя главному: не верить никому. Между прочим, среди кинокритиков есть и те, кто считает именно дровосека убийцей. Стоит ли говорить, что им верить тоже отнюдь нельзя?

Куросава был раскритикован в Японии – в Венецию даже не поехал. Зачем? Лучше рыбалка. И вдруг новость: его фильм победил.

Что ж, раз такое дело, можно продолжать эксперименты.

Экранизация романа Достоевского «Идиот» – это ли не очередная причуда режиссера? Японские актеры, японский антураж (действие происходит в 1951 году на острове Хоккайдо). Снег за окном – пожалуй, единственное, что деликатно намекает на российскую действительность. «Идиот» (1951) необычен и в замысле, и в исполнении. Впрочем, поклонники Федора Михайловича едва ли испытают недовольство – любое произведение искусства про то, что счастье мира не стоит и слезинки ребенка, про душевные преступления и их последующие наказания судьбы будет встречено на ура.

Даже если Мышкин будет зваться Киндзи Камэдой, а Настасья Филипповна – Таэко Насу.

Увлеченность японского режиссера русской классикой вылилась еще в двух экранизациях. В фильме «Жить» (1952) он взял за основу повесть Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича» о постепенном угасании «маленького человека». По сюжету, он узнает, что жить ему из-за рака осталось всего 3 месяца. Снег, прилетевший не то из России, не то из «Идиота», символизирует бесстрастную холодность этого мира и равнодушие к его страданиям. В другом фильме «На дне» (1957), экранизации пьесы Горького, Куросава передал атмосферу еще большего отчаяния и пессимизма. Герои картины не могут найти себе места в безжизненном бараке и, как завещал нам Максим Горький, стоически переносят максимально горькое существование.

Совсем другим получилось кино «Семь самураев» (1954). Триумфальным среди зрителей и жизнеутверждающим по жанру. Никакого мрака, никакой депрессии. Самурайский вестерн – так можно охарактеризовать картину, повлиявшую на эволюцию этого чисто американского жанра. Семь воинов приходят на защиту крестьянской деревушки от грабительских атак бандитов. Характер каждого из бродячих воинов детально продуман, выстроен – весьма ценное, к слову, режиссерское решение в наше время, бесстыдно размножающее бесхребетные образы, за которыми, как правило, стоит пара-тройка стереотипов. Крестьяне нанимают бойцов с конкретной задачей, и, когда эта задача выполняется, им уже нет дела до пострадавших самураев – пришло время сажать рис. Такой жестокости позавидовал бы сам Тарантино. Впрочем, он и позавидовал – недаром фильм вошел в список его любимых.

Жестоким получился и «Трон в крови» (1957), снятый по мотивам «Макбета» Шекспира. Вновь действие перенесено в Японию, вновь сюжет адаптирован под иную ментальность, но сохранено главное, что есть в Шекспире, а именно беспощадная жестокость (даже «Ромео и Джульетта» – повесть печальная и в своей печали превосходящая остальных).

Пожалуй, особняком среди многих фильмов Куросавы стоит «Красная борода» (1965) – как по настроению, так и по исполнению. Кто-то воскликнет: это же очередное сочинение на тему «Доктор и бедняки»! И, разумеется, будет прав. Земля, на которой стоит человек, одна, но вот строить на ней города можно по-разному. Как-то раз Марк Твен, разочаровавшись в Европе, бросил фразу: «Неудивительно, что Колумбу захотелось открыть новый мир». И Куросава неоднократно такое желание демонстрировал. К примеру, о самураях он снял не менее значимую ленту «Кагемуся: Тень воина» (1980), получившую, между прочим, «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Разумеется, он не повторялся – просто создавал новые миры.

ПРИЗНАТЬСЯ, В КАКОЙ-ТО МОМЕНТ У КУРОСАВЫ РАЗЛАДИЛИСЬ ОТНОШЕНИЯ НА БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНОМ УРОВНЕ: ДИАЛОГ С ЖИЗНЬЮ ДАЛ ТРЕЩИНУ. ОН ПЫТАЛСЯ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ. НОВОСТЬ ИЗ ТОКИО ПОТРЯСЛА ВЕСЬ МИР. ОБОШЛОСЬ.

Кстати, как раз Америку режиссеру открыть не удалось. Не срослось. Сотрудничество с американскими кинокомпаниями не сделало его более свободным, а, напротив, обременило. Не заладилось с продюсерами. Куросава, привыкший самостоятельно принимать творческие решения, пойти на компромисс не мог. Хочешь ты, допустим, поставить философский фильм, а тебе намекают, что «философский» – это прилагательное, которым пугают молодых зрителей в качестве наказания. Что еще делать, как не психовать? «Поезд-беглец» так и не был снят – за него впоследствии взялся Андрей Кончаловский. Картину «Тора! Тора! Тора» об американо-японской войне грозились загубить на стадии монтажа, куда Куросаву не допустили бы. Словом, диалога не получилось.

Признаться, в какой-то момент у Куросавы разладились отношения на более серьезном уровне: диалог с жизнью дал трещину. Он пытался покончить с собой. Новость из Токио потрясла весь мир. Обошлось.

О ТОМ, КАК ОБРЕТАЮТ ЭТУ УВЕРЕННОСТЬ РАЗНЫЕ РЕЖИССЕРЫ, МОЖНО НАПИСАТЬ ОТДЕЛЬНУЮ КНИГУ – НО ЗАЧЕМ «ПЛОДИТЬ СУЩНОСТИ БЕЗ НЕОБХОДИМОСТИ»? В СЛУЧАЕ С КУРОСАВОЙ У НАС ЕСТЬ СОВЕРШЕННО ТОЧНЫЙ ФАКТ: ПОЯВЛЕНИЕ АКТЕРА ТОСИРО МИФУНЭ.

В итоге фильм «Дерсу Узала» (1975) стал весьма символическим – разумеется, даже не по своей воле. Покуда не вышло с американцами, выйдет с Советским Союзом. Как тут не узреть попытку начать все сначала? Ну, или, если угодно, попробовать что-то новое… Куросава едет в Москву снимать кино по книгам Владимира Арсеньева – путешественника по Тайге. Наконец не нужно при помощи снега создавать атмосферу России: вот она – перед глазами, в своей уссурийской наготе. Такие живописные декорации способна создать лишь природа, суровая, но податливая. Куросава не святой Франциск Ассизский, чтобы церемониться с ней, он из тех людей, что предпочитают укрощать. Даже дикий тигр, и тот подчинился на площадке.

Лента получила «Оскар» в 1976 году за лучший иностранный фильм, а в 1990 году Куросава лично получил специальную награду американской киноакадемии. Статуэтку вручили его преданные поклонники – Стивен Спилберг и Джордж Лукас. Остались ли еще вопросы, на кого повлиял Акира Куросава?

Кино и азия

«Чем больше пытаешься создать порядка, тем больше создаешь беспорядка»

Миновали те времена, когда за пределами Европы, по мнению ученых-фантазеров, жили самые разные и самые странные народы: с песьими головами, с одним глазом на лбу, со змеиными хвостами и лошадиными телами. Короче говоря, там, куда трудно было доплыть – а может, даже просто не хотелось из-за суеверного страха, – властвовала стихия хтонических существ. Поговаривали вот в древности, что индийцы добывают золото, похищая его у огромных, ростом с собаку, муравьев. Нужны ли комментарии?

Для рядового зрителя, воспитанного на европейском и американском кино, эта география, в общем, ничуть не отличается. Китай, Япония, Индия? Где они вообще находятся? На краю света? Там, где летают драконы и из океана время от времени выходят огромные рептилии?

Другой мир, другая логика, другое искусство, другая философия. Чужое всегда пугает. Даже в детстве не хочется сворачивать в соседний двор, так как там, очевидно, живут совсем иные, недобрые люди. Но если уж произошло знакомство, то шапочно, поверхностно. Ну как еще объяснить нынешнюю любовь европейцев предаваться йоге ради здоровья и верить в реинкарнацию души ради бесконечной жизни в этом мире (один раз порезвлюсь собачкой, другой раз – попрыгаю кузнечиком)? Сложные медитативные практики – это для фанатиков. А уж то, что реинкарнация – это материальная тюрьма, из кольца которой как раз-таки хорошо было бы выпрыгнуть, знать не очень хочется. Занудство, да и только.

В сущности, азиатский кинематограф стал продолжением азиатской литературы и живописи, да даже змеистой архитектуры, если угодно. И драматургия фильмов в этом смысле отнюдь не опирается на аристотелевскую рациональность, предпочитая стихийное, природное начало. Как сказал философ Лао Цзы в беседе с мудрым Конфуцием: «Чем больше пытаешься создать порядка, тем больше создаешь беспорядка».

Поэтому привычные иерархии тут не работают. Да и представления о том, какую ленту можно назвать хорошей, а какую – нет, по сути, тоже. Европейские награды или «Оскар» за лучший иностранный фильм – это все те же отзвуки англосаксонского высокомерия.

Не зря мудрый Конфуций все-таки удосужился спросить у Лао Цзы о том, что такое хорошо и что такое плохо. Однако получил типичный даосский ответ: «Определения создают путаницу».

И в самом деле, пока западные модернисты и реалисты, классики и романтики спорили до хрипоты о хорошем вкусе, презрительно избегая пошлости, над определением которой они тоже безгранично спорили, восточная мысль сказала: и ты, и ты прав. Можно ли, скажем, корейского режиссера Ким Ки Дука как-либо жанрово обозначить? Язык не повернется даже назвать его фильмы пресловутым артхаусом. Он просто снимает многоликое кино, которое как пользуется успехом у высоколобой публики, так и зарабатывает приличные деньги в прокате. Иными словами, нравится и тем и тем. А порой и отвращает. Своим фильмом «Остров» (2000) он напугал жеманную фестивальную общественность, неоправданно чувствительную к жестокости на экране (что, впрочем, странно, согласитесь, неужели они, без удержу нарядившись во все драгоценности, думали пойти на очередную сказочную историю о Золушке?). А что они, в сущности, увидели? Романтическую драму с элементами садомазохизма. А по-другому, знаете ли, любовь не возникает между ревнивой блудницей и отчаявшимся самоубийцей. Причем нарушать закон удобнее, находясь на «островках» с маленькими домиками посреди туманного озера. Сюда и в обычные дни приплывают не рыбу ловить, а пользоваться интимными услугами. Условия, конечно, не идеальные – даже нормального туалета нет: приходится либо ходить в дырку в полу, либо справлять нужду прямо в воду. А еще иногда ненасытные плотские забавы караются холодной и жестокой расправой. На Венецианском фестивале во время просмотра одна женщина даже потеряла сознание. Это вам не по красной ковровой дорожке щеголять, согреваясь вспышками фотокамер.

Впрочем, и японский кинематограф, несмотря на громадную популярность Куросавы, был вещью в себе. Что-то необычное, что-то экзотическое, что-то непонятное. При этом национальная индустрия не проявляла охоты свою необычность сделать понятной. А зачем? Если на немытого варвара пролить чистую воду, то вода немедленно станет грязной и лишится своих прежних свойств. Вероятно, поэтому Будда пошел на Восток – туда, где встает солнце истины. Он сам к ней потянулся.

И В САМОМ ДЕЛЕ, ПОКА ЗАПАДНЫЕ МОДЕРНИСТЫ И РЕАЛИСТЫ, КЛАССИКИ И РОМАНТИКИ СПОРИЛИ ДО ХРИПОТЫ О ХОРОШЕМ ВКУСЕ, ПРЕЗРИТЕЛЬНО ИЗБЕГАЯ ПОШЛОСТИ, НАД ОПРЕДЕЛЕНИЕМ КОТОРОЙ ОНИ ТОЖЕ БЕЗГРАНИЧНО СПОРИЛИ, ВОСТОЧНАЯ МЫСЛЬ СКАЗАЛА: И ТЫ, И ТЫ ПРАВ.

Так, о «боге кино», японском классике Ясудзиро Одзу, до 1970-х годов в Европе вообще никто не знал. А заниматься популяризацией японцы решительно отказывались. Это все равно что превращать обратно вино в воду. Изначальные смыслы будут кастрированы во имя мягкого и комфортного их потребления.

А ведь массовый зритель – то еще чудовище. На потеху ему даже мифологические гиганты кайдзю приобрели статус бойцов в супертяжелом весе. В поединке за звание чемпиона среди монстров пусть страдают Токио и Нью-Йорк, ничего-ничего, зато какое разрушительное зрелище! Годзилла против исполинской креветки Эбиры или против самого Кинг-Конга.

Когда в 1965 году приз жюри Каннского фестиваля получил фильм «Квайдан: Повествование о загадочном и ужасном» (1964), едва ли кто-то мог предположить, что японские фольклорные истории о связях с потусторонним миром породят жанр ужасов, в авангарде которого встанет «Звонок» (1998). Это ведь после него нескончаемым потоком полезли изо всех щелей мертвые девочки, невесты и сестры, наводящие страх своими исхудало-бледными лицами, закрытыми длинными черными волосами, на любителей острых ощущений.

Удивительно, почему еще китайских мифологических лисиц-оборотней массово не используют в хоррорах. А то все вампиры да зомби. Может, потому, что лисы эти, олицетворяя собой темную стихию, злом отнюдь не являются. На Востоке же нет четкой границы между злом и добром, она есть только между небом и землей. Вот и лисы, оборачиваясь красивыми девушками, тоже могут любить и страдать, хотя встреча с ними обычно ни к чему хорошему не приводила.

ИНДИЯ КАК РАЗ-ТАКИ ОКАЗАЛАСЬ УМНЕЕ ВСЕХ, ПОСТРОИВ СВОЙ БОЛЛИВУД. НЕ ОБРАЩАЯ НИ НА КОГО ВНИМАНИЯ, ОНИ ПРОДОЛЖАЮТ ПЕТЬ И ТАНЦЕВАТЬ, ПОДДЕРЖИВАЯ ТЕМ САМЫМ МИРОВУЮ ГАРМОНИЮ.

Просмотр азиатского фильма можно сравнить с медитацией: голова полностью отключается, улавливается лишь настроение. Зритель должен быть подобен философу Чжуан-цзы, который, увидев сон, что он беззаботно порхающая бабочка, задался вопросом: «А может быть, я – бабочка, которой снится, что она – Чжуан-цзы?» Ты уже не ты, когда смотришь историю других людей.

Скажем, у именитого тайского режиссера с труднопроизносимой фамилией – Апичатпонга Верасетакуна – время в кино длится нарочито неторопливо. Так, что успеваешь обдумать сотню мыслей одновременно и однозначно утвердиться во мнении, что твоя жизнь иллюзорна. В его ленте «Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни» (2010) показаны последние часы умирающего героя. Бунми окружают деревенские друзья и призраки, что, видимо, перед смертью в порядке вещей, а пропавший сын является в образе обезьяны, чтобы разделить с отцом трапезу – непринужденно так, по-свойски.

А ведь еще можно вспомнить филиппинского режиссера Лава Диаса, чьи гипнотические опусы бьют рекорды хронометража – 6 часов для него являются нормой. Вот уж действительно медитация. Выходишь из кинотеатра – а оказывается, уже полдня прошло.

Причем это может смущать лишь диких европейцев, вечно спешащих по своим делам. Ну, понятно, они и в кино ходят, чтобы газировку пить. А на экране-то жизнь как она есть. Например, у тайванца Цая Минляна в «Реке» (1997) молодой парень может мочиться три минуты экранного времени, и ничего – все остальное действие покорно останавливается: уже и неинтересно, почему его папа любит гей-сауны, а мама – порнодилера.

Китайский режиссер Вонг Кар Вай тем более не боится в своих картинах менять время, то растягивая его, то разрывая. А в ленте «2046» (2004) о путешествиях по воспоминаниям он вообще манипулирует и ритмом и темпом, как хочет. Действительно, лучше машины времени, нежели память, просто не найти.

ПРОСМОТР АЗИАТСКОГО ФИЛЬМА МОЖНО СРАВНИТЬ С МЕДИТАЦИЕЙ: ГОЛОВА ПОЛНОСТЬЮ ОТКЛЮЧАЕТСЯ, УЛАВЛИВАЕТСЯ ЛИШЬ НАСТРОЕНИЕ. ЗРИТЕЛЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ ПОДОБЕН ФИЛОСОФУ ЧЖУАН-ЦЗЫ, КОТОРЫЙ, УВИДЕВ СОН, ЧТО ОН БЕЗЗАБОТНО ПОРХАЮЩАЯ БАБОЧКА, ЗАДАЛСЯ ВОПРОСОМ: «А МОЖЕТ БЫТЬ, Я – БАБОЧКА, КОТОРОЙ СНИТСЯ, ЧТО ОНА – ЧЖУАН-ЦЗЫ?»

Восток – дело тонкое. Он возвышается тысячелетней глыбой и, кажется, не желает прогибаться под изменчивый мир.

А посмотрите на Индию. Вы думали, мы про нее забыли? Вот Индия как раз-таки оказалась умнее всех, построив свой Болливуд. Не обращая ни на кого внимания, они продолжают петь и танцевать, поддерживая тем самым мировую гармонию. Богоугодное дело еще и на экране смотрится весьма зрелищно! А заодно карма очищается.

Ингмар Бергман и безотрадные поиски бога

Пронзительному интеллектуалу не составит труда назвать несколько звездных имен из арсенала культурного наследия Скандинавии: это и Генрик Ибсен, и Кнут Гамсун, и Август Стриндберг, и Серен Кьеркегор. Каждый по-своему велик и каждый по-своему угрожает нестабильной психике фанатичных исследователей норманнского творчества. Не забудем: обвиненный в безумии Гамлет тоже из тех меланхолических мест! Именно ему принадлежат два совершенно противоположных определения человека: «краса вселенной» и «квинтэссенция праха». Не удивительно, что при такой амбивалентности восприятия герой никак не может разобраться с собой, с миром и, разумеется, с Богом. Диалог с Высшей Силой – это не прерогатива лишь проповедников или философов (хотя у вышеупомянутого Кьеркегора хорошо получалось). В кинематографе религиозное начало материальнее, нагляднее, ощутимее. И, пожалуй, заметнее всех приставил лестницу к небесам шведский режиссер Ингмар Бергман, родившийся 14 июля 1918 года в Уппсале.

Франсуа Трюффо писал: «Иногда я спрашиваю себя: действительно ли Ингмару Бергману жизнь представляется такой же безнадежной, какой он изображает ее в своих фильмах?»

Вопрос, конечно, риторический. И не нам на него отвечать. Но есть ли основания искать истоки художественного взгляда режиссера – назовем его «безнадежным» – в детстве? Жесткие правила, отлаженная система наказаний и вознаграждений, ограничения в повседневных удовольствиях. Кажется, что само по себе словосочетание «религиозное воспитание» звучит пугающе для светского уха. На самом деле не все так просто: и богоборчество не всегда продиктовано ненавистью – «нужно очень любить Бога, чтобы его отрицать», – и воспитание у Бергмана было не таким уж угловатым, даже если его за провинность и ставили в угол. Во всяком случае, в родительском доме театральные традиции были отнюдь не чужды. Мать Ингмара увлеченно ставила спектакли – в одном из таких он сыграл ответственную психологическую роль гриба лисички. Так что смелая театральная драматургия прививалась мальчику сызмальства.

Когда он познакомился с кинематографом? Откровенно говоря, это не столь важно, ибо знакомство не всегда приводит к любви – и тем более взаимной. По крайней мере, так считал сам Бергман, когда лениво вспоминал о своих первых впечатлениях: ну да, это было впечатляюще, интересно для шестилетнего зеваки, на экране была лошадь, еще там был пожар, а фильм назывался «Красавчик вороной». В общем, все.

А вот подлинное притяжение к кино пробудилось позже – и почувствовал это он через другие виды искусства: литературу и театр. Что ж, пути искусства тернисты, неисповедимы и, надо полагать, вымощены благими намерениями (если уж брать все вероятные клише о невероятных дорожных приключениях). Он ведь еще в студенческие годы проявил себя в качестве театрального режиссера: конечно, не нужно обладать находчивостью, чтобы вспомнить о Шекспире, но нужно иметь талант, чтобы его на сцене поставить! Дальше были театральные тексты, кинематографические сценарии (режиссер Альф Шёберг, полагаю, не пожалел о сотрудничестве с Бергманом, получив приз в Каннах за картину «Травля») и закономерный честолюбивый финиш – первый фильм в 1946 году «Кризис» о противостоянии матери и дочери в любовном приключении. И как бы ни привлекал «Кризис» зрительское внимание своей затравкой, все-таки он был прежде всего дебютом, и ценность его именно в этом историческом факте, а не в художественных достоинствах.

ФРАНСУА ТРЮФФО ПИСАЛ: «ИНОГДА Я СПРАШИВАЮ СЕБЯ: ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ИНГМАРУ БЕРГМАНУ ЖИЗНЬ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ТАКОЙ ЖЕ БЕЗНАДЕЖНОЙ, КАКОЙ ОН ИЗОБРАЖАЕТ ЕЕ В СВОИХ ФИЛЬМАХ?»

Впрочем, о настоящем кризисе – не декларативном, а сугубо интимном – рассказывается в других лентах: «Тюрьме» (1949), где отвлеченно-философские рассуждения о самоубийстве и ценности жизни выглядят ничтожными на фоне действительно нелегкой судьбы проститутки Бриджитт (как там обычно говорится: ох, и нелегка женская долюшка), или в «Жажде» (1949), когда возвращающиеся из Италии шведы Рут и Бертиль, будучи оторванными в своем купе от окружающей разрухи, открывают наедине друг с другом экзистенциальный ад (фразочка, конечно, на грани безвкусицы, но кто виноват, что к интеллектуальной семье человечества уютно присоседился Жан-Поль Сартр?).

При всей, как мы видим, астрофизической широте смыслов нельзя обойти вниманием и чисто визуальные вещи – как-никак мы имеем дело с кино. И Бергман, чьими идеями неоднократно беременел театр, был изобретателен во всех образных искусствах. В картине «Женщины идут» (1952) есть по-хичкоковски аккуратная длинная сцена в лифте – кстати говоря, вдохновленная личным казусом из жизни, когда, сломав ключи, он вместе с женой был вынужден провести ночь за пределами недосягаемой квартиры. Фильм «Вечер шутов» (1953) тоже напрашивается на стилистические ассоциации – бродячая труппа циркачей в центре сюжета в силу эстетического монополизма в этой сфере Федерико Феллини добавляет к любому фильму эпитет «по-феллиниевски». Да и сделана лента затейливо: все события компактно упакованы ровно в один день. И жовиально, и нетривиально, и, что важно, не затянуто. Пожалуй, уж один день из жизни героев прожить без вреда для здоровья способен каждый зритель. Ну, как прожить? Вернее, проглядеть.

А вот душеполезной – если, разумеется, уместно вводить подобную категорию в кино – можно окрестить самую известную картину Бергмана – «Седьмую печать» (1957). Не то чтобы кино приобщает зрителя к чему-то сакральному (хотя, наверное, и так можно сказать, учитывая то, как по-разному нарекают кино в среде интеллектуалов – и религией, и учением, и философией), не то чтобы оно открывает зрителям глаза (что, впрочем, тоже не бывает лишним), не то чтобы срывает печати, просто режиссеру удалось создать одновременно нечто вдумчивое и зрелищное. Посудите сами: рыцарь Антониус Блок, вернувшийся из крестового похода, встречается с самой смертью и решает сыграть с ней в шахматы. Диспозиция увлекательна, как и сама партия. Помимо игрового начала, так тонко встроенного в сюжет, мы наблюдаем и за умственными муками героя. В самом деле, играет ли Бог в кости, насколько судьба полноценно властвует над нами, способен ли Всемогущий Бог создать камень, который не сможет поднять?.. Похоже на софистический прием, схоластические мудрствования. Но они, право, возникают не на пустом месте: попробуйте сами столкнуться лицом к лицу со смертью – встретите и не такие средневековые загадки. «Вера – это тяжкое страдание», и для осознания всей ее тяжести не нужно быть рыцарем или, скажем, французским философом-экзистенциалистом. За судьбой скоморохов Юфа и Мии, их семейным счастьем, спасителем которого является Блок, прячется библейское счастье Иосифа и Марии. А в Библии каждая история несет в себе не только откровение, но и ответ на апокалиптический вопрос: «А как жить, глядя в глаза неустойчивости, ненадежности и, что более всего печалит, конечности мира?» В чем искать веру? Может, все-таки стоит обратиться за ответом к кому-нибудь компетентному?

Впрочем, иной раз компетентный источник молчит.

В фильме «Молчание» (1963) две сестры в поисках не то удовольствий, не то смысла жизни отправляются в путешествие. Неизвестная страна встречает их молчанием – ни язык, ни звуки не знакомы героиням. Уж очень хочется отчаяться, да не получается: все время ждешь какого-то прорыва – при большом желании даже чужестранец способен выучить другой язык. Так и просится навязчивая метафора про диалог с Богом. Или его отсутствие. Как посмотреть. Прав был Франсуа Трюффо: «Те из них (из отзывов критиков), которые не заканчиваются тирадой о глубоком пессимизме бергмановского творчества, завершаются утверждением о его оптимизме: все может показаться правдой, когда в слишком общих категориях рассуждают о тех творениях, которые автор – из любви к истине – не захотел ограничить какой-либо одной тенденцией». Для кого-то молчание – это равнодушие, а для кого-то и тот самый искомый ответ. Ведь в тишине, по меткому замечанию философа Пифагора, тоже есть своя музыка, просто мы отвыкли ее слышать.

ДЛЯ КОГО-ТО МОЛЧАНИЕ – ЭТО РАВНОДУШИЕ, А ДЛЯ КОГО-ТО И ТОТ САМЫЙ ИСКОМЫЙ ОТВЕТ. ВЕДЬ В ТИШИНЕ, ПО МЕТКОМУ ЗАМЕЧАНИЮ ФИЛОСОФА ПИФАГОРА, ТОЖЕ ЕСТЬ СВОЯ МУЗЫКА, ПРОСТО МЫ ОТВЫКЛИ ЕЕ СЛЫШАТЬ.

Сюжеты картин Ингмара Бергмана трудно пересказывать, потому что в них большой простор для недосказанности. С другой стороны, велико искушение все его работы окрестить богословскими, богоискательскими или просто, если отрешиться от навязчивых религиозных мотивов, философскими. Порой в любой более-менее клерикальной истории невольно проглядывает будущий сценарий для фильмов Бергмана: будь то запретная любовь философа-схоласта Пьера Абеляра к своей ученице Элоизе, строительство христианского храма на деньги атеиста Вольтера или годы учения роковой красавицы Лу Саломе, сидевшей поначалу на стуле возле пастора Гийо, а затем и на его коленках. «Хула великого мыслителя угоднее Богу, чем корыстная молитва пошляка», – эти слова Ренана можно было бы назначить эпиграфом к любому творению шведского режиссера.

ЧТО ОН ХОЧЕТ ДОНЕСТИ ДО ЗРИТЕЛЯ – ЭТОГО ОН НИКОГДА НИКОМУ НЕ СКАЖЕТ. НЕТ-НЕТ, НЕ ПОТОМУ, ЧТО НЕ ХОЧЕТ. ОН, ПРАВО, И НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ОТВЕТИТЬ: У ТЕБЯ, ДОРОГОЙ ЗРИТЕЛЬ, ЕСТЬ ГЛАЗА, СМОТРИ ФИЛЬМ, ДЕЛАЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ.

Вот, например, культовая «Земляничная поляна» (1957). В ней старый профессор Борг вспоминает свою юность, прошлое, поддается ненужной рефлексии и мукам совести – все-таки какие-то болячки никогда не проходят. Что это, как не метафизическая проблема? Она ведь не просто про жизнь, она – про смерть. Когда еще приходит время для подобных воспоминаний и переоценки ценностей, как не в минуты кризиса? А кризис – этот червяк сомнения – ведется очень вредно. Не удивительно, что идея этой ленты пришла Бергману, когда он находился в больнице: чем еще там заниматься? Не в шашки же играть с соседями по палате.

Вообще говоря, пышный веер толкований во многом обусловлен молчанием другого творца – собственно Ингмара Бергмана. Что он хочет донести до зрителя – этого он никогда никому не скажет. Нет-нет, не потому, что не хочет. Он, право, и не знает, что ответить: у тебя, дорогой зритель, есть глаза, смотри фильм, делай самостоятельные выводы. Зачем читать режиссерские манифесты и прислушиваться к их проповедям? В киноленте «Сквозь темное стекло» (1961) – довольно туманной для богословских интерпретаций, но достаточно ясной для получения «Оскара» за лучший иностранный фильм! – главная героиня Карин явно страдает психическим расстройством. Не то она вступает в диалог с Богом, не то просто валяет дурака, чем провоцирует приступы вдохновения у ее отца – успешного писателя. Творческим людям только и подавай, что странность и отклонение, – они своим пронзительным оком чего только там не узрят! Можно разбрасываться версиями и догадками, строить гипотезы и рисовать умозрительные карты мира шведского режиссера, но все это не имеет смысла. Потому что сам он… Ну просто приглядитесь к его ответу на глубокомысленный вопрос журналиста:

– В первые десять минут ты сообщаешь об отношениях персонажей между собой […] Для каждого из них ты выбираешь отдельный конкретный способ сказать о себе […] Ты с удивительной осознанностью показываешь отдельно каждый персонаж, их связи или недостаточную связь со средой, в которой они находятся.

– Но я делал это неосознанно, – ответил невозмутимый Ингмар.

Буквально: срезал разглагольствующего философа. Подобные комические ситуации, наверное, живописнее иллюстрируют творчество режиссера, чем любые разговоры о нем. Они возникают не на пустом месте – всюду, где присутствует пафос, лишь рассудочный смех позволяет трезво оценивать те или иные вещи. Ну разве не мило то, что ироничный Вуди Аллен, по своему признанию, однажды пошел в кино посмотреть на голую женскую грудь – и так впервые познакомился с творчеством Бергмана и влюбился в него. Здесь есть все: от пошлой шутки до демонстрации силы искусства.

Эта сила подобна магии Альберта Фоглера из фильма «Лицо» (1958) – по-гоголевски гротескной и по-воландовски разоблачительной. Тут Бергман увлекся историей и перенес нас на столетие в прошлое. Стокгольмская публика XIX века была не хуже и не лучше нынешней – и не только стокгольмской. Люди во все времена одинаковы – временами не понимают шуток, а временами с серьезным и напыщенным видом находят «осознанность» в тех или иных вещах. Вот и маг со своим «Магнетическим Целебным Театром доктора Фоглера» не главный герой картины, а герои – те, кто ведется, реагирует, следит за ним.

В самом деле, нет ничего страшнее дикости, о чем наглядно рассказано в другой его ленте «Девичий источник» (1960). Вновь историческая канва, Средневековье с его мифами и легендами, и рождение святого источника, который вдруг забил ключом на месте кровавых и жутких событий. Смерть юной девушки предваряется продолжительной 90-секундной сценой изнасилования – да, жестоко, даже подцензурно, но это только в рыцарских песнях принцессы никогда не умирают, томясь смертельной скукой всю жизнь. Жестокость не снимает с себя звериную шкуру и в христианские времена. Зато именно в христианские времена святым может стать и место убийства. Нужны ли еще какие-либо определения из энциклопедических словарей для слова «чудо»? Нет ничего наглядней этого сказания.

ЧТО УЖ ТОЧНО «ЧУДОМ» НЕ НАЗВАТЬ, ТАК ЭТО КОЛИЧЕСТВО ВСЕВОЗМОЖНЫХ КИНЕМАТОГРАФИ-ЧЕСКИХ НАГРАД, КОТОРЫХ УДОСТОИЛСЯ БЕРГМАН ЗА ВСЮ ЖИЗНЬ. «ЗАКОНОМЕРНО», «ЗАСЛУЖЕННО», «НЕ УДИВИТЕЛЬ-НО» – ДА КАК НИ НАЗОВИ: ДАЖЕ «ОСКАРОВ» У НЕГО БЫЛО ЦЕЛЫХ ЧЕТЫРЕ.

Что уж точно «чудом» не назвать, так это количество всевозможных кинематографических наград, которых удостоился Бергман за всю жизнь. «Закономерно», «заслуженно», «не удивительно» – да как ни назови: даже «Оскаров» у него было целых четыре. Один из них – как раз за «Девичий источник». Другой – за сестринские печали, в которых смолкают шепоты и крики (собственно, фильм 1972 года так и называется «Шепоты и крики»). А последний – за историческую семейную драму «Фанни и Александр» (1982). Причем на тот момент Бергман являлся изгнанником из-за налогового скандала со шведскими властями, знаменитым жителем острова Форё. И пусть ядовитые критики говорят, что премию могли дать просто «по совокупности заслуг», а не за художественные особенности масштабного психологического повествования… В сущности, это не важно. Важно то, что это «не удивительно» и «закономерно». Не так ли?

Сомнение – дело глубоко духовное, даже метафизическое. Вот главному герою фильма «Причастие» (1962), священнику, немудрено было исполниться сомнением: прихожанин, которого он ждал, взял и повесился. По правде сказать, служба его давным-давно превратилась в серую повседневность – где там испытывать духовный экстаз, где искать силы для веры? В картине трудно на что-то опереться, да и не надо. Достаточно в священнике увидеть простого человека – да, он такой же, как и все мы, только более ответственный, – но если снять одежды священника, то за ними будет «голый человек на голой земле». Вспомним поэта Гейне, говорившего: «Все мы ходим голые под своими одеждами».

Таким же одиноким странником стал Ингмар, поселившись на острове Форё. Он не искал публичности. Напротив, романтическое уединение стало его визитной карточкой. Форё нравился ему живописными пейзажами – здесь он снимал «Час волка», «Стыд», «Сквозь тусклое стекло» и небезызвестную «Персону» (1966).

Должно быть, именно в этой картине воплотились все его мысли о человеческой сущности. И конечно, отчасти о себе. Человек – это прежде всего личность. Та самая, какой она предстает в глазах общества. В известном смысле это маска, или, по-гречески, «персона». Но вопрос тут не в том, что человек лицемерит, притворяется, играет, нет, вопрос в том, что порой он сам не может признаться себе, кто он. Какая часть этой маски – хорошая или плохая. Вот и в фильме две девушки – болтливая медсестра и молчаливая пациентка – символизируют два лица одной личности. Героини Биби Андерсон и Лив Ульман проводят время рядом с морем. Они то сближаются, то расходятся, но, в сущности, становятся очень похожими друг на друга.

Персоной, безусловно, был и сам Бергман. И «закономерно» и «не удивительно», что две стороны человеческой личности в картине играют две женщины. Женское начало спонтанно, порывисто, стихийно. И эти прихотливые, капризные силы, конечно, сидели внутри великого режиссера. Но именно они и побуждали его к творчеству – во многом интуитивному, своенравному и потому великому.

Кино и вера

«Экран восстанавливает тепло вселенной»

Как известно, кино без души снимают только те режиссеры, которые заключили сделку с дьяволом. Не будем вдаваться в детали соглашения – ясно же, что контракт составлен с многочисленными примечаниями, написанными мелким шрифтом. Но есть в этом и вина режиссеров: о том, чтобы в первую очередь заботиться о создании хорошего кино, они едва ли подумали. Лишь бы обеспечить собственное счастье, а за остальное ответят продюсеры.

Дин Корсо, большой знаток древней литературы из фильма Романа Полански «Девятые врата» (1999), при всех своих искусствоведческих талантах превыше всего ставил деньги. А кто твой заказчик – не то что второй вопрос, какой там, вопрос двадцатый или тридцатый.

– Я вам полностью доверяю, мистер Корсо.

– Самые преданные люди – те, чью верность приобретают за наличный расчет, – отвечает герой Джонни Деппа.

И подкинула же судьба ему такое дельце: найти подлинное издание книги «Девять врат в царство призраков», написанной, согласно авторитетным поверьям, самим дьяволом. А там, как знать, быть может, и встретиться с ним лицом к лицу. В общем, тень Фауста всегда ходит где-то рядом с такими циничными персонажами. Это если вместо басенной морали заключить.

Душевному же кино приходится рождаться в муках. В 1952 году известный французский киновед Анри Ажель задался вопросом: «А есть ли у кино душа?» И сам же и ответил: дескать, а как же иначе, ведь кино позволяет увидеть привычные вещи под другим углом, на другой крупности – с фокусировкой, вызывающей рефлексию. Другими словами, одушевляет их. «Экран восстанавливает тепло Вселенной», – сказал он. А порой даже позволяет ощутить ее вибрацию!

А вот теперь о тонкостях. Поначалу никого не интересовали метафизические вопросы: сколько ангелов помещается на кончике иглы, будет ли дьявол спасен Богом или как все стало быть, что стало быть. Подобно тому, как христианство физически рождалось в мучительных страданиях и гонениях в Римской империи – к примеру, подвешивать над огнем вниз головой непослушных цезарю людей было обычным делом, или же без тени снисхождения бросать их на съедение диким зверям в клетку, – так и кино заговорило о духовности через жанр «страстей» – начиная от скандальных «Страстей Жанны д’Арк» (1928) режиссера Карла Теодора Дрейера и заканчивая не менее скандальными «Страстями Христовыми» (2004) режиссера Мэла Гибсона. И там и там изображена казнь, и там и там – плотские страдания, и там и там – жестокая слепота палачей к своей жертве (в Британии так вообще запретили к показу ленту об Орлеанской деве, так как английские солдаты были показаны на экране уж больно свирепыми и беспощадными). И все же, несмотря на муки главных героев, порой кровавые и невыносимые для зрителя, как у Мэла Гибсона, невзирая на неоднозначное отношение к этим лентам со стороны церкви, именно так пробивало себе путь наверх кино на религиозной тематики. Это было смело, это было всегда резонансно, не без острых дискуссий и суровой критики. А как еще Вселенной подавать знаки, нежели как через свет киноэкрана? Если человек, как говорил Пифагор, не слышит «музыку сфер», рождаемую в космосе, то лишь по той причине, что музыка эта стала привычной нашему уху. И, чтобы ее расслышать, нужно, если угодно, перенастроить слух. То же самое и с визуальным искусством: все зримое, как писал богослов Дионисий Ареопагит, есть символ «незримой, сокровенной и неопределимой» сущности Творца. Того, Кого нельзя увидеть. Или, если говорить языком низких материй, огорчительно приближенных к земле, то есть словами папы римского в исполнении Джуда Лоу из сериала «Молодой папа» (2016):

В 1952 ГОДУ ИЗВЕСТНЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ КИНОВЕД АНРИ АЖЕЛЬ ЗАДАЛСЯ ВОПРОСОМ: «А ЕСТЬ ЛИ У КИНО ДУША?» И САМ ЖЕ И ОТВЕТИЛ: ДЕСКАТЬ, А КАК ЖЕ ИНАЧЕ, ВЕДЬ КИНО ПОЗВОЛЯЕТ УВИДЕТЬ ПРИВЫЧНЫЕ ВЕЩИ ПОД ДРУГИМ УГЛОМ, НА ДРУГОЙ КРУПНОСТИ – С ФОКУСИРОВКОЙ, ВЫЗЫВАЮЩЕЙ РЕФЛЕКСИЮ.

– Кто наиболее значимый писатель за последние 20 лет? Сэлинджер. А самый значимый режиссер? Кубрик… Никто из них не позволял себя увидеть. Никто из них не позволял фотографировать себя.

– Но вы не артист, Святой Отец, Вы глава государства.

– Да, настолько малого, что оно не имеет выхода к морю, и, чтобы выжить, его лидер должен быть недоступен, как рок-звезда.

В темном кинотеатре есть лишь один источник света. И по своей символической нагрузке он ничем не уступает свету, который пробивается сквозь длинные витражные окна готических соборов. Ну, а что это означает, думается, очевидно и без специальной подсказки со стороны средневековых архитекторов.

Впрочем, длительное время экран считался дьявольским порождением: дескать, все это те же «хлеб и зрелища», только сбоку. Хлеб вот только заменен попкорном, но нас, бывалых знатоков символического толкования, не обманешь – значение-то сводится к одному: «пожрать». Так что не странно, что противники кино развертывали плакаты вроде «Билет на непристойный фильм – билет в ад». Не хватало лишь перед входом повесить цитату из Данте: «Оставь надежды, всяк сюда входящий».

Пожалуй, самый громкий скандал за всю историю XX века вызвал выход ленты Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» (1988). Американский режиссер знал, на что шел, – греческого писателя Никоса Казандзакиса, по роману которого поставили фильм, на родине отлучили от церкви и отказались по-христиански хоронить; в США перевод книги тоже встретили без энтузиазма.

– Господь любит меня, а я не выношу этой боли, – произносит Иисус в исполнении Уильяма Дэфо.

Этих слов вы не встретите в Библии, как и такого противоречивого, колеблющегося, в некотором смысле слабого, ранимого Христа. Поэтому и в кино его многие не хотели таким встречать. Лучше, конечно, устроить беспорядки, бросить режиссеру в лицо тридцать сребреников и вообще превратить жизнь создателей в сплошные страдания. А то, видите ли, веселятся они, поют и танцуют, а потом у них еще и выходит мюзикл «Иисус Христос – Суперзвезда» (1973). А ведь таких примеров тьма!

В КОНЦЕ КОНЦОВ, МЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕМ О МИРЕ И ЧЕРЕЗ КИНЕМАТОГРАФ ЛИШЬ ШАГ ЗА ШАГОМ РАЗГАДЫВАЕМ ВСЕЛЕННУЮ.

Когда увидел свет фильм Романа Полански «Ребенок Розмари» (1968), общественность пришла в неистовство: как режиссер додумался снять кино про женщину, рожающую дьявола? Да он, вестимо, сам сатанист!

Но была и другая сторона медали. Иной взгляд. Любое искусство «очищается» красотой. Скажем, поэт XIX столетия Стефан Малларме, говоря о греховном танце Саломеи, призывал делать акцент не на порочности персонажа, а на том поэтическом чувстве, что возникает при созерцании. Нужно «изображать не саму вещь, но впечатление, которое она производит», – писал он. В русском языке этика (наука извлекать полезный урок даже из самой безобразной метафоры) и эстетика (искусство видеть даже в бесполезном уроке красивую метафору) вообще родственны: на старославянском «добрóта» – это и есть красота. Впечатляющая наружность известной на все Афины гетеры Фрины, между прочим, когда-то послужила даже оправданием на суде – мол, она нарушила священный закон тем, что позировала для скульптора Праксителя, создавшего непозволительно обнаженную статую богини Афродиты. И когда публично перед ареопагом красавица сдернула с себя одежды, ее немедленно оправдали. Такая девушка не может быть виновна!

В самом деле, красиво же снята «Мама!» (2017) Даррена Аронофски? Безупречные операторские решения, полная погруженность в быт живущей в загородном доме молодой пары. Он – бесплодный писатель, она – беременная домохозяйка. И какая бы мерзость ни происходила на экране, вплоть до апокалиптических погромов на стихийно организованной вечеринке, во взаимоотношениях главных героев (Дженнифер Лоуренс и Хавьера Бардема) угадываются библейские мотивы – во всяком случае, кинокритики в своих многочисленных рецензиях постарались нас в этом убедить. Творчество – оно же вообще про дерзкое подражание Богу. Просто у мужчин это проявляется через инфантильное дуракаваляние, а у женщин – через материнскую заботу и уход.

У Ларса фон Триера в фильме «Рассекая волны» (1996) пусть и не так все красиво, и камера припадочно трясется в угоду реализму, однако в сюжете опять-таки нельзя не углядеть метафоричность. Наивная Бесс после того, как ее муж Ян становится калекой, впадает в фанатизм. Она начинает потворствовать самым безумным желаниям мужа: тот говорит, что если Бесс будет рассказывать ему о своих эротических похождениях, ему станет гораздо лучше. Что ж, приходится идти на поводу – слова мужа для покорной жены являются законом. Никакой логики, только вера. И ни единого сомнения в том, что муж может ошибаться. Он – законодатель. Он – ее мироустроитель.

Глупо? Возможно. Но здесь рисуется не столько правдивая картина, сколько картина символическая. В мире искусства все-таки мыслят не причинами и следствиями, а прецедентами и аналогиями.

Никто же не верит, что в жизни бывает так же, как в фильме Люка Бессона «Ангел-А» (2005)? Что к неудачнику может так просто прилететь ангел в теле длинноногой блондинки с сигаретой в зубах. Впрочем, и главный герой Андре не сразу в это верит.

– Я там живу – на небе. Я ангел, – говорит она ему.

– Ангел? Девушка, метр восемьдесят, суперкрасавица и дымит, как паровоз, не очень-то похожа на ангела.

Но где-то же необходимо черпать веру в себя: если внутренняя воля хромает, почему бы не прибегнуть к ее метафорическому внешнему выражению?

Человек – загадка. А решительно утверждать, что человек состоит из одних только сухожилий и нервов, может лишь самоуверенный болван либо квалифицированный врач.

В конце концов, мы ничего не знаем о мире и через кинематограф лишь шаг за шагом разгадываем вселенную.

Даже в шутливой комедии Кевина Смита «Догма» (1999) эта проблема заявлена – пусть и в виде пародии на апофатическое богословие. Что мы знаем о Боге? Ничего. А все наши представления, по существу, отражают лишь собственные земные стереотипы. Каким ты себе его ни представь, Он все равно шире нашего воображения.

В монашеских столовых, как говорят, и сейчас за трапезой вспоминают безобидный религиозный анекдот про то, как Ева, заскучав в райском саду, обратилась к Создателю.

– Хорошо, – отвечает Он, – чтобы ты не была одинока, я сотворю тебе мужчину. Но знай, что он будет глуповатым и лживым, тщеславным и самовлюбленным.

– И в чем же подвох? – спрашивает Ева.

– Он будет уверен в том, что был сотворен первым. Просто подчинись его прихоти. И поддерживай его веру. Это будет наш маленький женский секрет.

Андрей Тарковский, или Страсти по запечатленному времени

Не сказать что для художника бывают творческие времена благоприятные или неблагоприятные. Иной раз рождение гения бывает не «благодаря», а «вопреки». Послевоенное кино не только в Советском Союзе, но и во всем мире лихорадочно искало кумира. Былые культурные ориентиры разбиты войной, так кто же создаст новые? Однако на роль «пророка» мало кто желал претендовать: больно смело это, что ли, да и не дело это искусства – указывать путь. И пока весь мир разбирался, чем же в таком случае должно заниматься искусство и какую позицию в иерархии общественных ценностей занимать, родился человек, который, подобно Федору Достоевскому, увидел в творчестве возможность сказать о самом главном. Не о животе, красивых женщинах и пьяных вечеринках, а действительно главном (тут следовало бы последнее слово подчеркнуть, но в силу двойного повторения этой катафотической мысли, выражающей «главное» через отрицание «не то, не это», такая необходимость покажется редактору излишней). Им был Андрей Тарковский, который появился на свет 4 апреля 1932 года в селе Завражье Ивановской области.

Уход отца, поэта Арсения Тарковского, из семьи, разумеется, оставил свой отпечаток на психике ребенка. Это факт. А какой именно отпечаток – уже область домыслов. Пытаться здесь играть в психоаналитика так же бесперспективно, как в киноведа, тщась проанализировать фильм «Зеркало» (1974). Обыкновенно воспоминания о столь раннем возрасте носят несколько мистический, таинственный и даже религиозный характер. Не случайно одним из первых открывателей этого жанра был знаменитый духовный провидец из Китая, основатель даосизма Лао Цзы, который, по собственным словам, вообще просидел в утробе матери 72 года и родился очень мудрым человеком. Откуда он все это помнит? Тайна. Как тайной являлось и взросление Андрея Тарковского. Во всяком случае, набирался он мудрости в столь же ограниченных условиях. В 1934 году семья переехала в коммунальную квартиру, в которой жилось и в тесноте и в обиде. А по-другому не бывало. Даже русским мифологическим персонажам, по фантастической мысли писателя Абрама Терца, пришлось бы в то время нелегко. Колдуньи, скажем, наверняка нашли бы из-за чего поссориться. «Если средневековые ведьмы ездили верхом на волке, то ведьма из советской коммунальной квартиры совершает свои ночные полеты, оседлав унитаз», – писал автор в рассказе «Квартиранты».

Конечно, и улица призывала к себе своей безграничной вседозволенностью. Коммунальные стенки тут не имели власти. Как и строгие правила – улица не учит ни хорошему, ни плохому, она зовет играть. «Эна дуна рэс. Финтер минтер жес. Эна дуна раба. Финтер минтер жаба» – в этой детской считалочке тех лет столько же смысла, сколько в уличных приключениях. Андрей постигал жизнь во всей ее полноте и не гнушался самых разных обществ. И если уличное образование носило прозаический характер, то, например, школьное – вполне поэтический. В девятом классе вместе со своим другом Владимиром Куриленко в знак любви к поэзии Серебряного века он создал общество «Фиолетовые руки» («Фиолетовые руки/На эмалевой стене/Полусонно чертят звуки/В звонко-звучной тишине» (В. Брюсов). А в драмкружке ставил спектакли. Трудно сказать, сколько было в них художественной ценности, но девочки охотно приходили, да и любимую музыку можно было поставить под столь высоким предлогом. Звучали, между прочим, джазовые композиции, что, собственно, было довольно рискованно. Однако Андрея едва ли что-нибудь могло напугать – он вообще много чего рискованного делал, даже надевал привлекающий внимание желтый пиджак. Ну а что в этом плохого? Чувство прекрасного отражается и на внешнем виде человека. Как сказал Оскар Уайльд: «У тех, кто видит хотя бы малейшее различие между душой и телом, нет ни той, ни другого».

АНДРЕЯ ЕДВА ЛИ ЧТО-НИБУДЬ МОГЛО НАПУГАТЬ – ОН ВООБЩЕ МНОГО ЧЕГО РИСКОВАННОГО ДЕЛАЛ: ДАЖЕ НАДЕВАЛ ПРИВЛЕКАЮЩИЙ ВНИМАНИЕ ЖЕЛТЫЙ ПИДЖАК. НУ А ЧТО В ЭТОМ ПЛОХОГО? ЧУВСТВО ПРЕКРАСНОГО ОТРАЖАЕТСЯ И НА ВНЕШНЕМ ВИДЕ ЧЕЛОВЕКА.

Закономерно, что Тарковский в результате поступил во ВГИК – главный в стране институт, где учили кино понимать, ощущать и видеть. Было легко, потому что кассовые сборы картин ничего не значили и голосом массового зрителя легко можно было пренебречь. Но приходилось сталкиваться и со сложностями – например, мириться с существованием такого идеологического монстра, как соцреализм. Придумал историю про любовь мужчины и женщины – это психологическая драма. Придумал историю, где мужчина любит Родину, пренебрегая знаками внимания легкомысленных девиц, – это соцреализм. Впрочем, достаточно было добавить в картину фигуру Ленина, и она немедленно становилась образцовой.

В искусстве, разумеется, нет четких границ. Можно работать с навязанным содержанием во вполне искусных формах. Например, знаменитую ленту Михаила Ромма «Ленин в Октябре» (1937) не назвать пропагандистским кино – в нем есть и глубина, и повествовательная плотность, и художественная сила. Однако вряд ли в жизни страны не было любых других тем для осмысления. Но Ромм тем не менее сделал то, что захотел сам. И этим вошел в кино. И не только этим, а еще тем, что был и учеником Сергея Эйзенштейна, и учителем Андрея Тарковского! Под опекой Ромма много кто постигал таинства искусства. Нельзя не вспомнить и про Василия Шукшина. Они с Тарковским, что удивительно, совсем друг у друга не учились, зато учились друг с другом.

И вот уже в курсовом фильме Тарковского «Убийцы» (1956) они сошлись вместе: героя Оле Андресона, которого по немыслимым причинам желают убить, сыграл Шукшин. Тарковский поставил сцену в кафе, куда приходят убийцы в поисках заказанной жертвы. Основа сюжета – одноименный хлесткий рассказ Эрнеста Хемингуэя, в котором больше метких диалогов, чем ясности. Зачем эти убийцы ищут бывшего боксера Оле? «Нас попросил один знакомый. Просто дружеская услуга, понимаешь?» – это, конечно, не ответ. Но Хемингуэй и не любил прямых ответов. Он никогда не просился в пророки и уж тем более не претендовал на то, чтобы быть голосом совести. «Все, что писатель смеет сказать людям, он должен не говорить, а писать», – произнес писатель в нобелевской речи.

Не удивительно, что Тарковский взялся за экранизацию рассказа американского бунтаря. Хотя, чего уж там, его любил читать весь Советский Союз.

Дипломным фильмом Андрея Тарковского стал «Каток и скрипка» (1960). Разумеется, так и просится на язык мысль о том, что это притча о дружбе рабочего класса и интеллигенции. На молодого скрипача Сашу косо смотрят во дворе местные хулиганы. Мальчику бы нотную грамоту изучать да уроки в музыкальной школе не прогуливать, а тут такие жизненные барьеры. Что сказать? Спаситель нашелся – и стал им водитель катка Сергей. Интерпретации – дело неблагодарное. Всякий норовит присвоить себе главный смысл. То, что честный работяга заступается за умного мальчугана, для убежденного комсомольского кинокритика означает одно: вот оно – благородство пролетариата! Для многих же биографов режиссера, не менее отягощенных готовыми формулами, трактовка очевидна в другом: Сергей не столько спаситель, сколько образ отца, без которого рос Тарковский.

Впрочем, подобные толкования можно в массе своей найти и в первом большом фильме режиссера. Сценарий по рассказу Владимира Богомолова «Иван» счастливым образом попал в руки Тарковского – изначально картину, по замыслу «Мосфильма», должен был ставить Эдуард Абалов. Ничего особенного сценарий из себя не представлял: военная тематика, каковых было немало в советском кино, даже раскрытая сквозь призму детского восприятия, прямо скажем, никакой новизны в себе не таила. Да, война – это страшно. Да, война жестока, и лучше бы ее никогда не было. Однако эти слова не откровения, а химеры сознания. Что поделать, отечественная история научила плохому: то, что в словаре избитых метафор война чаще всего соседствует с безумием, говорит о кровавом опыте двадцатого века больше, чем о неоригинальной фантазии составителей этого словаря.

ПРО ФИЛЬМ «АНДРЕЙ РУБЛЕВ» (1966) МОЖНО БЫЛО БЫ ПРИВЕСТИ ЦИТАТЫ ИЗ ФИЛОСОФОВ ЛЮБОГО НАПРАВЛЕНИЯ – УЖ БОЛЬНО ГЛУБОКИМ ОН ВЫШЕЛ. ВСЕ БУДЕТ ОДНОВРЕМЕННО И ПРО ТО, И НЕ СОВСЕМ.

Для Тарковского между тем это была и возможность разобраться со своим детством. Перефразируя Шекспира, можно сказать, что жизнь – это повесть, рассказанная ребенком, в которой много шума и страстей, но мало смысла. А какой может быть смысл в смерти матери, гибели деревни, да и вообще кровавых расправах? Фильм «Иваново детство» (1962) не столько рассказывал о ненависти ребенка к окружающему миру, скрытой мести ему, сколько был режиссерским «откровением»: недаром его сны имеют такое значение в ленте. Конечно, без исполнившего главную роль Николая Бурляева получился бы совсем другой фильм. Но не будем лукавить: и без венецианского триумфа («Золотой лев» в 1962 году), и без отклика представителей думающей части человечества, право слово, фильм имел бы иную судьбу. Даже французскому философу Жан-Полю Сартру – должно быть, он оказался чрезвычайно впечатлительной натурой – не терпелось высказаться о нем. В судьбе Ивана – о счастье! – ему удалось найти явственное воплощение своих экзистенциальных идей. Помните его мантры: «Человек брошен в этот мир», «Человек – это проект самого себя», а также: «Если Бога нет, то все дозволено», приписанную им Достоевскому. Сартр высказался о фильме, словно желая в кратком изложении пересказать свою работу «Экзистенциализм – это гуманизм»:

МОЖНО НЕ СОГЛАШАТЬСЯ С ПОЗИЦИЕЙ РУБЛЕВА. С ДРУГОЙ СТОРОНЫ, И САМ ТАРКОВСКИЙ НЕ ЗНАЕТ, КАКИМ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ДОЛЖЕН БЫТЬ ХУДОЖНИК. ЕГО ЗАДАЧА – ПОКАЗАТЬ, КАКИМ ОН БЫТЬ НЕ ДОЛЖЕН, А ИМЕННО – СТАВИТЬ СЕБЯ ВЫШЕ НАРОДА.

«История так поступает с людьми: она их избирает, приводит их в движение и заставляет погибнуть под ее же тяжестью», – и ведь не поймешь, откуда эти слова, из отзыва на «Иваново детство» или его философской работы.

Про следующий фильм, «Андрей Рублев» (1966), можно было бы привести цитаты из философов любого направления – уж больно глубоким он вышел. Все будет одновременно и про то, и не совсем. Вообще, если по-хорошему, лента скорее заставляет зрителя надеть костюм философа и самостоятельно родить концептуальную мысль. Ибо если при просмотре картины вдруг заскучать, то ничего иного не останется, как осознать свое место в мире. «Андрей Рублев» не решает за зрителя, где нужно плакать и смеяться, не навязывает ему верное понимание происходящих событий – напротив, он приглашает к диалогу. Зритель, точно оказавшись за школьной партой, выбирает себе для сочинения следующие темы: «Художник и власть», «Художник и вера», «Художник и темный народ» и другие. Потому что по-другому никак. О самом иконописце XV века мало что известно. И портрет его может быть дан лишь на фоне эпохи, общества, времени. Верно написал Пастернак:

Не спи, не спи, художник,

Не поддавайся сну, –

Ты – вечности заложник

У времени в плену.

А в плену он был у времени дождливого, грязного, темного. Здесь между ангелом и дьяволом велась борьба не только за душу, но и за плоть, тело и мясо. Тарковского по выходе картины в чем только не обвиняли (это нормально – пытаться ущипнуть гения), но главный упрек был в натурализме. Зачем нужно было умерщвлять лошадь? Для чего поджигали корову? К чему все это беспросветное насилие? Не видно художника в фильме, не унимались критики. Зато видно Христа – как бы отвечал Тарковский, – ибо не там он, где все хорошо, а там, где плохо, где в нем нуждаются. Вера не существует сама по себе, она – в людях, в крови, в единстве. Можно не соглашаться с позицией Рублева. С другой стороны, и сам Тарковский не знает, каким по-настоящему должен быть художник. Его задача – показать, каким он быть не должен, а именно – ставить себя выше народа. Беззаботность – вот что отличает людей.

«Эти бедные селенья, эта скудная природа», как писал Тютчев, не отвращают людей от того, чтобы они собирались, «ристали и ржали, как кони, и делали скверну». В «Стоглаве» – сборнике решений Стоглавого собора 1551 года – так и говорилось: «Еще же мнози от неразумения простая чадь православных християн во градех и в селех творят еллинское бесование, различныя игры и плескание». Ирма Рауш в роли Дурочки – наглядный образ народного косноязычия, намеренного отказа от излишних умствований. А что уж говорить о скоморохе, которого мастерски сыграл Ролан Быков? Его роль, подобно философии фильма, сложилась самостоятельно. Быков сам ее продумал, сам написал музыку и разработал характер. Ах, как порой безжизненны сценарии! Народную же стихию ничем не унять. Такова жизнь, как она есть, – ясные, драматургически отточенные сюжеты создаются лишь с целью лукавой режиссерской манипуляции. Тарковский к зрителю относился, как Рублев к народу, – с любовью. Показательна сцена, когда во время народных языческих гуляний Рублева (Анатолия Солоницына) «хватают да вяжут», а простодушная Марфа (Нелли Снегина) говорит ему: «Вдруг дружину наведешь, монахов, насильно к своей вере приводить будете. Думаешь, легко вот так в страхе жить?»

В «ЗЕРКАЛЕ» (1974) ЭТО И ПРОИСХОДИТ, ПРИЧЕМ НА ПОЭТИЧЕСКОМ УРОВНЕ. КАК В СТИХАХ МЕТАФОРА ВАЖНЕЙ СЮЖЕТА, ТАК И В КАРТИНЕ ТАРКОВСКОГО ОБРАЗ ПЕРВИЧЕН ПО ОТНОШЕНИЮ К ПРОИСХОДЯЩИМ НА ЭКРАНЕ СОБЫТИЯМ.

А Андрей отвечает: «А вот и страх кругом потому, что либо совсем без любви, либо срамная она да скотская. Одна плоть без души, а любовь братской должна быть».

В следующем его фильме «Солярис» (1972), этом, как называл его фантаст Станислав Лем, «Преступлении и наказании» в космосе, тема любви поднимается тоже – только уже в ином разрезе: способен ли человек полюбить плод своей фантазии? А может ли фантом человеческого сознания, в свою очередь, любить и вообще испытывать подлинные чувства? Такая смелая заявка посильнее историй об однополой любви или любви между человеком и чудовищем! У Лема, автора одноименного романа, Солярис, этакий разумный океан, создавал у космической экспедиции галлюцинации, воздействовал на сознание. Подобное галлюциногенное средство явно запретили бы на Земле, но в космосе нет законов. Из трех ученых на станции лишь у Криса есть склонность к сентиментальности. И доктор Сарториус, и Снаут, в общем, преданны науке. Разумеется, коварный Солярис выбрал в качестве жертвы уязвимого Криса, послав ему призрак умершей жены Хари. И ладно бы она была покладистой, кроткой, ан нет – ей человеческие страдания не чужды. Смотрит вот она на картину Брейгеля в библиотеке корабля и тоскует: нет, не видать ей столь живописных снежных пространств, резвящихся людей, жизнелюбивых птиц. Закована она сознанием Криса – и, глупышка, не понимает, что временами воображение сильнее реальности.

БРАТЬЯ СТРУГАЦКИЕ, НАПИСАВШИЕ ПОВЕСТЬ «ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ», А ЗАТЕМ И СЦЕНАРИЙ ПО НЕЙ, ЕДВА ЛИ МОГЛИ ОЖИДАТЬ, ЧТО ИХ ТВОРЕНИЕ В ИТОГЕ ПРЕОБРАЗУЕТСЯ В РЕЛИГИОЗНУЮ ПРИТЧУ. НО ТАРКОВСКИЙ НИКОГДА И НЕ СТРЕМИЛСЯ УГОЖДАТЬ ЧЬИМ-ТО ЖЕЛАНИЯМ, КАК И КОМУ-ЛИБО ПОНРАВИТЬСЯ.

А как бывают сильны слова перед этой беззащитной реальностью? «В начале было слово» – это ведь цитата не только из романа Умберто Эко, как мы помним. Словами мы думаем, создавая будущее. Словами же вспоминаем, освежая прошлое. В «Зеркале» (1974) это и происходит, причем на поэтическом уровне. Как в стихах метафора важней сюжета, так и в картине Тарковского образ первичен по отношению к происходящим на экране событиям. Но если он первичен, это еще отнюдь не значит, что он должен восприниматься отдельно. Тело является зеркалом души, материальный мир – зеркалом духовного, и одно без другого не существует. Зеркало – связующее звено. Так и фильм Андрея Тарковского – зеркало стихов его отца. Первоначально название фильма как раз состояло из первой строчки стихотворения: «Белый белый день».

«Белый-белый день ‹…›

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя,

Как был переполнен блаженством

Этот райский сад».

На съемочной площадке Андрей Тарковский от беспомощности найти подходящее название даже выставил ящик шампанского – ну, сочините уже дельное название хоть кто-нибудь! Выбрали «Зеркало». Вполне исповедально. Ведь лента рассказывала о детстве Тарковского, о его доме, о его потерянном рае. По словам Борхеса, именно потерянный рай является наиболее подлинным. Потому что его уже невозможно потерять. А из утрат и состоит полнота жизни. Кстати, о жизни: актриса Маргарита Терехова, сыгравшая в фильме и мать, и жену, призналась, что Тарковский разделил ее жизнь на «до» и «после». Право слово, в этом смысле она совсем не одинока!

Фильм «Сталкер» (1979) в какой-то мере стал «антизеркалом»: главный герой в исполнении Александра Кайдановского – простой дурачок, юродивый. Несмотря на то что у него есть свой дом, он довольно регулярно вынужден его покидать, отправляясь в «зону». Причинно-следственной связи между его уходами из семейного гнезда, где его в томлении ожидает жена, и врожденной глуповатостью, разумеется, нет – но Тарковский никогда к логике и не апеллировал. Может, связь и есть. Во всяком случае, «зона», в которую он время от времени водит любопытствующих особ, никакого уюта в себе не содержит, да и, вообще говоря, ничуть не впечатляет. Индустриальные пейзажи, обожаемые Тарковским, в деталях вызывают интерес, но в целом лишь склоняют к зевоте. Что за зона такая? Свалка? И не лишает ли она рассудка, раз единственным проводником в нее является безумец?

Братья Стругацкие, написавшие повесть «Пикник на обочине», а затем и сценарий по ней, едва ли могли ожидать, что их творение в итоге преобразуется в религиозную притчу. Но Тарковский никогда и не стремился угождать чьим-то желаниям, как и кому-либо понравиться.

Зона в фильме соблазнительна комнатой, где исполняются желания. Вот уж что производит впечатление на всех без исключений! Вместе со Сталкером туда отправляются профессор и писатель. На вопрос Профессора «далеко ли идти до комнаты?» Сталкер простодушно отвечает: «По прямой – метров двести, да только здесь не бывает прямых, вот в чем беда».

Тарковский создал свой антиутопический мир, где люди проходят проверку на веру. Однако ни меркантильные интересы, ни чистое любопытство алчущих добраться до комнаты не открывают истинный путь. Иными словами, по поисковому запросу «Как достичь Дао» ты однозначно его не обретешь. Потому Сталкер и говорит в отчаянии: «Как я устал! Одному Богу известно… Еще называют себя интеллигентами!.. Эти писатели! Учители! Они же не верят ни во что…»

АПОКАЛИПТИ-ЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ЖИЗНИ ЕЩЕ ЯРЧЕ ОТРАЗИЛОСЬ В ЛЕНТЕ «ЖЕРТВОПРИНО-ШЕНИЕ» (1986). В НЕЙ ТОЖЕ ЕСТЬ ДОМ: ЭТАКОЕ УКРЫТИЕ ОТ СТРАСТЕЙ ВНЕШНЕГО МИРА. НО АСКЕТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ, ПО МЫСЛИ РЕЖИССЕРА, НЕ ВЫХОД.

Кстати, о писателях и интеллигентах… Как часто в их произведениях встречается слово «ностальгия»! Похоже, что все равняются на Пруста в своих поисках утраченного времени. А между тем ностальгия – это тоска не по времени, а по конкретному месту, Родине. Путаница стала уже привычным делом: уж если и писатели пребывают в таком заблуждении, стало быть, ложное определение узаконено. А Тарковский вот в своей «Ностальгии» (1983) с понятиями не играл. Его фильм – именно про то самое обостренное чувство, возникающее при разлуке с родимым домом. Только «потерянным раем» в данном случае мыслится большая Родина, страна, говорящая на едином языке с Тарковским. Вообще, оказавшись в Италии и встретившись с причудами западной жизни, режиссер почувствовал себя не в своей тарелке. Тут отчего-то каждый съемочный час имел свою цену и надо было вечно торопиться-торопиться-торопиться. Таков уж прогрессивный образ жизни. Страшное это слово – прогресс. Иное дело, когда страна застыла в своем первозданном состоянии, когда историю можно изучать не по книгам, а воочию. И герой фильма Горчаков испытывает схожие чувства.

ТАРКОВСКИЙ СОЗДАЛ СВОЙ АНТИУТОПИЧЕСКИЙ МИР, ГДЕ ЛЮДИ ПРОХОДЯТ ПРОВЕРКУ НА ВЕРУ. ОДНАКО НИ МЕРКАНТИЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ, НИ ЧИСТОЕ ЛЮБОПЫТСТВО АЛЧУЩИХ ДОБРАТЬСЯ ДО КОМНАТЫ НЕ ОТКРЫВАЮТ ИСТИННЫЙ ПУТЬ.

Апокалиптическое восприятие жизни еще ярче отразилось в следующей ленте – «Жертвоприношении» (1986). В ней тоже есть дом: этакое укрытие от страстей внешнего мира. Но аскетический отказ, по мысли режиссера, не выход. Александер понимает, насколько безумна действительность, но не менее безумно думать, что можно от нее где-нибудь спрятаться. В результате он поджигает свой дом и символическим огнем очищает мир от пагубных обывательских представлений. Сознание маленького человека нужно приносить в жертву: ведь если, как сказал Вольтер, каждый будет возделывать свой сад, никто Вольтером, думающим о правильном устройстве вселенной этих садов, не станет. И данная философская мысль оказалась итоговой в творческой биографии режиссера.

Конечно, были планы поставить «Гамлета» и «Гофманиаду», но они остались невоплощенными мечтами, которые поселились в доме под названием «потерянный рай». Время не остановилось – время запечатлелось.

Кино и блокбастер «Кому интересно произведение, где технические достижения сами по себе стоят в центре внимания художника?»

XX век, посадивший кинематограф на вершину всех искусств, самоуверенно провозгласил тем самым торжество прогрессивно-технологического начала. Если сказать по-простому: кино оказалось созвучно эпохе, сделавшей стремительный прыжок от сохи к атомной бомбе. Ее конец случился не календарно, да и ни одну эпоху нельзя точно отмерить линейкой, XX век закончился так, как и начинался – с катастрофы голливудского масштаба.

Гибель «Титаника» в 1912 году стала предвестником страшных войн и революций. Тогда-то и начался век.

Теракт 11 сентября 2001 года, когда два самолета врезались в нью-йоркские башни-близнецы, ознаменовал окончание этого века. Началась борьба с терроризмом. И вместе с тем это событие напомнило многим интеллектуалам фильмы-катастрофы по типу «Дня независимости» (1996) или «Армагеддона» (1998), а философа Славоя Жижека натолкнуло на мысль, что блокбастеры сделали нашу реальность видимостью: всюду мы наблюдаем как бы инсценировку. Он так и назвал свое эссе: «Добро пожаловать в пустыню реального».

Блокбастер действительно стал ярким явлением мирового кинематографа, настолько мощным по своему воздействию, что многим просто заменил жизнь. Само слово «блокбастер» не лишено уничтожительных смыслов, так как произошло от названия авиабомб для разрушения городов во время Второй мировой войны. Того, к чему стремился кинематограф с ранних лет – вырваться из экрана в зрительный зал, он смог добиться лишь к концу XX века благодаря спецэффектам и технологиям 3d.

Еще Андрей Тарковский опасался столь агрессивного вторжения: «Кому интересно произведение, где технические достижения сами по себе стоят в центре внимания художника? Ведь искусство не может существовать вне человека, вне его нравственных проблем». Но, как оказалось, может – а зрителя даже не спросили, интересно ему или нет, его просто загипнотизировали и превратили в пассивного созерцателя.

Кино словно заявило: ты больше не заскучаешь, я буду вести тебя и управлять твоими эмоциями. Если нужно будет засмеяться, сыграет веселая музыка, если нужно будет поплакать – печальная. Глаз, как главный орган восприятия, сменяется ухом: экран же один, а колонок в зале должно быть много!

Когда на экраны вышел фильм ужасов Стивена Спилберга «Челюсти» (1975) о кровожадной акуле-убийце, пляжи тотчас же опустели, страх перед акулами достиг какого-то немыслимого градуса, и бедные защитники прав животных уже не могли восстановить честное имя оклеветанных острозубых братьев. И поскольку картина произвела эффект разорвавшейся бомбы, она и получила впервые статус блокбастера.

Потом были бесконечные продолжения «Челюстей», породившие моду на названия с цифрами – «Хищник 2», «Назад в будущее 3», «Рэмбо 4», «Рокки 5». Кресло режиссера частенько сменялось, а студии, несмотря ни на что, стремились выжать максимум из прибыльного проекта. Да и режиссер уже был не важен, окончательное слово на монтаже было за продюсерами. А уж они-то знали, как испортить авторский продукт, сделав из него зазывающий плакат.

XX ВЕК ЗАКОНЧИЛСЯ ТАК, КАК И НАЧИНАЛСЯ, – С КАТАСТРОФЫ ГОЛЛИВУДСКОГО МАСШТАБА.

ГИБЕЛЬ «ТИТАНИКА» В 1912 ГОДУ СТАЛА ПРЕДВЕСТНИКОМ СТРАШНЫХ ВОЙН И РЕВОЛЮЦИЙ. ТОГДА-ТО И НАЧАЛСЯ ВЕК.

Первая неделя кассовых сборов – вот новое мерило в искусстве. Кино, конечно, бизнес не самый благодарный – лучше, право слово, открыть мойку автомашин, – однако затягивающий. Интересно же поиграть в прорицателей. Впрочем, прогнозы кассовых сборов иногда оправдываются, а иногда предательски подводят. Казалось бы, все сделано по рецепту: есть актер-звезда (а лучше две), есть команда дипломированных сценаристов, есть даже парочка впечатляющих взрывов в кадре. А зритель все равно не идет в кинотеатр – даже элементарно пообниматься на последнем ряду.

Секрет успеха «Титаника» (1997) никто не объяснит – даже сам режиссер Джеймс Кэмерон, – он просто случился, как непредсказуемо в 1912 году случилась трагедия знаменитого лайнера. Быть может, причина в том, что это история любви? Так фильмов про любовь было за всю историю кино столько, что просто не сосчитать. Молодой Леонардо ДиКаприо? Так он снялся в 1996 году у База Лурмана в картине «Ромео + Джульетта» – тоже, кстати, о вечной любви, – но такого ошеломляющего успеха фильм не имел. Всему виной масштабы исторической трагедии? Ну полноте, давайте не забывать, что в 1958 году выходила американская лента о гибели «Титаника», и что? Лишь кассовые сборы фильма Джеймса Кэмерона ошеломляют: больше 2 миллиардов долларов чистой прибыли при бюджете в 200 миллионов.

– Кажется, вы покраснели, мистер Великий Художник. Я не могу представить краснеющего Моне, – говорит героиня Кейт Уинслет, позируя свежеиспеченному другу.

– Он писал пейзажи, – оправдывается герой Леонардо ДиКаприо и принимается рисовать обнаженную натуру (кстати, эти рисунки принадлежат самому режиссеру).

Вот кого совершенно нельзя представить краснеющим, так это Джеймса Кэмерона. Многие режиссеры довольствуются малым: дайте мне сценарий, и я сниму в меру своих возможностей. Но не таков Кэмерон – у него нет меры. Да и возможности, если надо, он найдет. Кинематограф для него – живое существо, с которым нужно быть нежным. Ведь начинал он, как все, с легкомысленных безделушек, даже первый «Терминатор» нельзя назвать больно зрелищным ввиду малобюджетности, а вот уже на вторую часть фильма были потраченные невиданные по тем временам средства – 180 млн долларов. Для Арнольда Шварценеггера, должно быть, это была и остается его главная роль в кино. Терминатор в исполнении «железного Арни» немногословен. Эмоции тоже не больно хлещут. Он – Машина. И каждое его движение должно передавать холодную угрозу. Ему достаточно и ста слов за весь фильм. Зато каких! «I’ll be back!» «Hasta la vista, baby!»

А что было до «Звездных войн» Джорджа Лукаса? Лишь студийные страхи: может, не надо космических приключений? Но режиссер был человеком упертым и проворным, в результате настоял на своем, и его самостоятельно сделанный проект мечты вышел 25 мая 1977 года. Конечно, был велик риск: а вдруг зрители не поймут? Новый придуманный мир, исключительные герои в исключительных обстоятельствах. Что это вообще такое? А это были всем знакомые мифологические архетипы: циничный авантюрист Хан Соло, идеалист Люк Скайокер и, безусловно, женский образ (куда без него?) принцессы Леи. Тут вам и «Одиссея» с «Илиадой» Гомера, и легенды о рыцарях Круглого стола. Борьба добра со злом, а уж в облике Дарта Вейдера воплотилось все мировое зло и кинозлодейство.

Это был фильм с молодыми актерами и для молодой аудитории. И все они стали звездами, а малоизвестный Харрисон Форд вообще обрел мировую славу. Молодежь, впрочем, и сегодня главный потребитель в кино. Подлинный блокбастер не может позволить себе выйти с возрастным ограничением «18+». Взрослые себе на уме, мнят себя всезнайками, способны к критическому мышлению, а детям можно рассказывать сказки, мифы и легенды, написанные на новый лад.

Не секрет, что у Америки нет национальной мифологии. Скандинавский Тор, древнегреческий Геракл, египетский Осирис были искусственно заменены Бэтменом и Человеком-пауком. Новые герои с приставкой «супер», простите за ханжество, стали кумирами молодежи, которая – ай-яй-яй – охотно «проглотила» заново выдуманную мифологию. Темы, впрочем, не изменились: по-прежнему в центре внимания противостояние добра со злом и удалые песни «о доблестях, о подвигах, о славе…».

СЕКРЕТ УСПЕХА «ТИТАНИКА» (1997) НИКТО НЕ ОБЪЯСНИТ – ДАЖЕ САМ РЕЖИССЕР ДЖЕЙМС КЭМЕРОН, – ОН ПРОСТО СЛУЧИЛСЯ, КАК НЕПРЕДСКАЗУЕМО В 1912 ГОДУ СЛУЧИЛАСЬ ТРАГЕДИЯ ЗНАМЕНИТОГО ЛАЙНЕРА.

В мире блокбастеров, если подходить к нему с позиции высокомерного исследователя, все довольно шаблонно – но это, как ни странно, не повод отчаиваться; более того, сюжетная предсказуемость видится достоинством. По крайней мере для фанатов или так называемых «гиков». Импульсивность этих преданных адептов масскульта является источником жизни данных кинопродуктов. Во-первых, можно играть в игру «а давайте-ка угадаем дальнейший сюжетный поворот», ибо его действительно можно угадать при определенной смекалке, а во‐вторых, шаблонность вызывает смех, что для создателей является показателем успеха. Если зритель смеется – стало быть, фильм удался. Ирония в кино действительно позволяет уйти от ответственности за сюжетные прегрешения.

Странно, правда, что при всей любви к эпическим противостояниям, так полюбившимся алчным кинобоссам, вроде «Чужого против Хищника» (2004), «Фредди против Джейсона» (2003), «Бэтмена против Супермена» (2016), студии не обратились к литературной классике – например, поэме XVII века «Потерянный рай» Джона Мильтона, где описывается война небес и ада. Но, наверное, это в будущих планах крупных студий. Подвиг 300 спартанцев удалось же перенести на экран – с яркими спецэффектами, с виртуозными батальными сценами и, что примечательно, со страшными демонами и фантастическими существами в составе персидской армии.

Искусство утратило свою функцию подражания. Герой американской литературы, капитан Ахав, сумел покорить природную стихию в виде огромного кита Моби Дика. Он ведь такой страшный, такой белый – цвета смерти, как явствует из рассуждений писателя Германа Мелвилла. И с ним трудно поспорить, когда обретение мудрости сопровождается появлением седых волос.

Спецэффекты сделали человека невосприимчивым к природе, к окружающей действительности: когда, скажем, в книге встречаются длинные томительные описания, читатель наскоро их перелистывает. Такая примета времени.

Прав был римский поэт Гораций, сказав в «Искусстве поэзии»: «Decipitnur specie recti» – «Мы, честные люди, обманываемся видимостью правды».

И кино ею стало – видимостью правды. Не всякое, разумеется. Но благодаря быстро развивающимся технологиям именно блокбастеры имеют возможность полностью изменить реальность. Прогресс ведь зиждется на человеческих пороках. Как писал Жан-Жак Руссо, астрономия родилась из суеверий; красноречие – из честолюбия, ненависти, лести, лжи; геометрия – из скупости; физика – из праздного любопытства. А спецэффекты в кино, добавим мы, появились благодаря человеческой сонливости. Нужно сделать все, чтобы зритель не уснул.

И зритель, по всей видимости, больше не уснет, ведь кинематограф XXI века сделался ярче любых сновидений.

* * *

Content

Николай Никулин
От братьев Люмьер до голливудских блокбастеров. Главное в истории кинематографа

Начало кино «Мистер Уотсон, идите сюда»

Братья Люмьер и изобретение кинематографа

Кино и трюки «К моему глубокому сожалению, самые простые трюки производят наибольший эффект»

Сергей Эйзенштейн И монтажный план его жизнетворчества

Кино и эксперименты «Природа щедро наградила нас стремлениями, но обделила умом…»

Фриц Ланг и фаустианская гримаса немецкого кинематографа

Кино и ужасы «Вы срываете покров святости с истины, господин Ремарк!»

Чарли Чаплин и его невероятные трюки в кино

Кино и комедия «И жизнь, и смерть, я знаю, мне равны»

Луис Бунюэль и неразгаданная наука сновидений

Кино и государство «Ты обманул меня, Мартин! Это же настоящая арийка»

Орсон Уэллс, или Почему все-таки весь мир, по мнению Шекспира, это театр

Кино и литература «Почему у меня есть все, о чем лишь можно мечтать, и почему я так глубоко несчастен?»

Альфред Хичкок и страхи, которыми он научился управлять

Кино и автор «Я со спокойным сердцем ожидаю наступления 1968 года»

Франсуа Трюффо и печаль от всякой мудрости

Кино и Новый Голливуд «Мой бедный желудок… думаю, мне лучше уйти»

Стэнли Кубрик и любовь к психоанализу

Кино и его обратная сторона «Лучшее воспоминание о работе с Кроуфорд – то, как я столкнула ее с лестницы»

Федерико Феллини и цирковые номера в кино

Кино и неореализм «Многие люди не являются ни извращенцами, ни садистами – они просто ужасно и ужасающе нормальные»

Акира Куросава и открытие японского кинематографа

Кино и азия «Чем больше пытаешься создать порядка, тем больше создаешь беспорядка»

Ингмар Бергман и безотрадные поиски бога

Кино и вера «Экран восстанавливает тепло вселенной»

Андрей Тарковский, или Страсти по запечатленному времени

Кино и блокбастер «Кому интересно произведение, где технические достижения сами по себе стоят в центре внимания художника?»