Тиффани Дженкинс

Чистый кайф: я отчаянно пыталась сбежать из этого мира, но выбрала жизнь

Моим родителям, Тине и Фредди. Если бы не вы, меня бы здесь сегодня не было. Буквально и фигурально. Скучаю по вам обоим и надеюсь, что вы можете мною гордиться.

Tiffany Jenkins

HIGH ACHIEVER: The Incredible True Story of One Addict’s Double Life

This translation published by arrangement with Harmony Books

© Мельник Э.И., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Примечание автора

Просто чтоб вы знали: я изменила имена людей, так же как и многие личные дет али, некоторые места действия. И к тому же опустила наиболее скучные подробности судебного процесса ради более динамичного повествования. Все описываемые события произошли до того, как я вышла замуж, поэтому моя девичья фамилия – Джонсон – используется на протяжении всей истории.

1

– Раз, два, три!

Свет вспышки был ослепительно-ярким. Мне приказали снять очки для фото, и некоторое время я ничего не видела. Я не мыла голову трое суток, и, поскольку меня арестовали, разбудив и вытащив прямо из постели, тот снимок, который вскоре появится во всех газетах и местных новостных телепрограммах, вероятно, будет таким же ужасным, как и преступления, с которых началась вся эта драма.

– Я сниму с вас наручники – ненадолго, чтобы вы смогли снять украшения и сложить их в этот пакет. Потом вы войдете вот в эту камеру, да, прямо в эту, – служащая полиции ткнула пальцем в нужном направлении, – и переоденетесь. Похоже, размер у вас большой, так что вот, берите эти, – проговорила она, протягивая мне брюки и блузу из полиэстера. Потом сунула руку в ближайшую корзину и выудила оттуда пару резиновых шлепанцев.

– Это ваша новая обувь. Носить ее нужно постоянно, в том числе когда будете принимать душ. Не потеряйте. – Она сунула шлепанцы в охапку вещей, которые уже были у меня в руках, и подтолкнула к камере. Я изо всех сил старалась не думать о чужих ногах, уже носивших эту резину, но, несмотря на все старания, мысль о том, сколько разнообразных видов бактерий вскоре поселится на коже между моими пальцами, неотвязно преследовала меня.

Я подпрыгнула от испуга, когда металлическая дверь с грохотом захлопнулась за спиной. В этом помещении было темно, и острый запах мочи буквально сбивал с ног. Я задержала дыхание и быстро сбросила свою одежду, прежде чем натянуть выданный форменный костюм. Сразу возникло ощущение, будто я нарядилась в картон. Женщина-полицейский наблюдала через окошко и открыла дверь, как только я оделась.

– Сложите свои вещи сюда. – Она протянула коричневый бумажный пакет, и я, бросая внутрь свои пожитки, провожала их взглядом. У меня упало сердце, когда она закрыла пакет и передала его другой помощнице. Моя одежда перестала мне принадлежать; теперь она в собственности округа. – Идемте, вас ждет встреча с медсестрой, она возьмет кровь на анализ и проведет тест на беременность.

Я взмолилась о том, чтобы оказаться беременной. Может быть, тогда они отпустят меня домой.

Домой. Я даже не знала, где теперь мой дом. И уж точно не могла вернуться туда, где прежде жила. Более того, к этому моменту мои вещи были, вероятнее всего, уже собраны и выставлены за дверь.

Сидя на холодном металлическом стуле напротив медсестры, я вдруг поняла, как погано себя чувствую – физически. Сиденье было ледяным, однако я почему-то обливалась потом. Кости начало ломить, а глаза непроизвольно слезились. Мне было плохо.

– Итак, мисссс… Джонсон. Я сейчас возьму пару анализов, но вначале задам вам ряд вопросов, – сказала медсестра, беря в руки планшет. – Имя?

– Тиффани Джонсон.

– Возраст?

– Двадцать семь лет.

– Вес?

– Кхм… Наверное, около восьмидесяти?

– Какие-нибудь лекарства в настоящее время принимаете?

Я замешкалась. Она глянула на меня и повторила вопрос:

– Какие-нибудь лекарства в настоящее время принимаете? Да или нет?

– Да.

– Какие лекарства?

Я поглубже вдохнула и начала:

Домой. Я даже не знала, где теперь мой дом.

– Дилаудид, оксикодон, оксиконтин, ксанакс, перкосет, лортаб, викодин и марихуану. Не уверена, что последнее можно считать лекарством, но…

– Хорошо. И скажите, назвали бы преступления, в которых вас обвиняют, «шокирующими по своей природе»?

– Да. Да, назвала бы.

Она посмотрела на меня поверх очков, опустила ручку и оперлась спиной на спинку кресла.

– Ладно, обычно я этого не делаю, но вы разожгли мой интерес. Не могли бы вы сказать мне, почему считаете свои преступления столь шокирующими по своей природе?

Рассказывая о случившемся, я видела, как выражение ее лица менялось – растерянность перешла в потрясение, которое сменило отвращение, потом снова растерянность, – и она наклонилась вперед, чтобы перепроверить что-то в своем планшете.

– Так, ладно, я сказала бы, что это определенно можно считать шокирующим по своей природе… – пробормотала она, силясь снова сосредоточиться.

Потом откашлялась и нервно глянула на меня, набрасывая заметки.

– Хорошо, поскольку вам явно предстоит острая реакция отмены опиатов, мы пару дней подержим вас в медчасти, прежде чем переводить в общий блок тюрьмы. Там мы сможем отслеживать ваше состояние, чтобы убедиться, что вы проходите безопасную детоксикацию. Я сейчас только быстро возьму анализы, а потом вас отведут вниз.

Я пристально смотрела, как она готовила шприц, и мой желудок при виде этого зрелища сложился вдвое. Ладони вспотели, и внезапно мне показалось, что я вот-вот лопну. По коже бегали мурашки, ноги пустились в пляс. Прошло всего двадцать часов после моего последнего «прихода», а я уже чувствовала себя дерьмово. А будет еще дерьмовее.

Женщина-полицейский не сказала ни слова, ведя меня в камеру. Она отодвинула тяжелую металлическую створку и захлопнула ее за мной, отчего я снова подскочила на месте. Подумалось, что я вряд ли когда-нибудь смогу к этому привыкнуть. Я обернулась, чтобы спросить ее, когда мне предоставят положенный телефонный звонок, – как показывают в кино, – но она уже ушла. Тогда я отвернулась от двери и провела инвентаризацию своей крохотной камеры. Там был металлический унитаз, металлическая раковина, рулон туалетной бумаги и большая пластиковая лохань на полу; по всей видимости, я должна была положить тот пластиковый матрац, который свернутым держала в руках, внутрь лохани и спать в ней.

Вдруг что-то мазнуло меня по ноге, и от испуга я испустила дикий вопль, прозвучавший так, будто кого-то убивали. И только тогда заметила, что я не одна. На полу слева от меня стояла другая лохань, и она была занята. Женщина, лежавшая в ней, была с головы до ног закутана в шерстяное одеяло, укрыта им полностью. Видны были только очертания ее тела.

Прошло всего двадцать часов после моего последнего «прихода», а я уже чувствовала себя дерьмово. А будет еще дерьмовее.

Я молча положила свой матрас в лохань рядом с этой таинственной личностью и улеглась. Абстиненцию мне предстояло пережить в тюрьме, и осознание, что я на самом деле стала заключенной, начало потихоньку проникать в разум. Я пялилась на очертания тела своей сокамерницы, казалось, целую вечность, пытаясь представить себе, с какой именно преступницей меня заперли в одном крохотном помещении. Процесс размышлений был прерван громким щелком, и дверь нашей камеры отворилась. Заключенная в форме в красную полоску толчком пустила к нам по полу два подноса и торопливо захлопнула дверь. Я не успела даже рассмотреть, что там лежало на подносе, как шерстяное одеяло отлетело в сторону. Моя сокамерница резко села и уставилась на меня.

Ох ты ж дерьмо, оно проснулось. Не паниковать, подумала я, стесненно улыбнувшись.

– Ты ужин свой лопать буш? – спросила она, свирепым взглядом прожигая дыру в моей душе.

– Ой, э-э… привет. Я Тиффани. Не знаю… В смысле я не настолько проголо… Да я еще и не думала об этом, а что? – пробормотала я, пытаясь заставить голос звучать хладнокровно и скрыть ужасную панику.

Я была напугана до ужаса и пересмотрела на своем веку достаточно фильмов, чтобы понимать, что тюремные драки – явление такое же частое, как грязь.

– Патамушта если ты не буш, я тада шъем, – договорила она, не разрывая визуального контакта. Мы могли бы быть близнецами, если бы не тот факт, что у нее не осталось ни одного зуба, зато были струпья по всему лицу. Мое сердце бешено заколотилось, когда я заметила татуировку у нее на шее. Она была похожа на какой-то символ, возможно, знак принадлежности к банде. Вот дерьмо, меня заперли в одной камере с бандиткой. Это уже слишком!

– А, ну ладно, – нервно проговорила я. – Конечно, пожалуйста, я так-то не голодная. На самом деле я не большая любительница поесть, так что…

Ни секунды не медля, она метнулась за подносами и уволокла их в свое гнездо, словно дикий зверь. Желая избежать неловкости, я легла в свою пластиковую лохань и сомкнула веки. Было ясно, что уснуть не получится; слишком уж мне было плохо. Заняться было абсолютно нечем, поэтому я то закрывала глаза, то просто смотрела в потолок. Лежала и прислушивалась к омерзительным звукам, с которыми соседка пожирала мой ужин. В какой-то момент они прекратились.

– Дай-ка позырить на сиськи.

Я вытаращила глаза и повернулась, чтобы посмотреть, с кем она разговаривает. Она пристально смотрела на меня.

– Прости, что ты сказала? – переспросила я. Наверное, я не расслышала – может быть, она сказала «сосиски»… А что, вдруг тут есть сосиски? Пожалуйста, пусть тут будут сосиски!

– Твои сиськи, дай мне на них позырить, – сказала она с каменным лицом, глядя прямо мне в глаза.

И вот будь вы на моем месте, что бы вы сказали? Да пошла ты? Ни за что? Ты, чокнутая, оставь меня в покое? Однако я была напугана до ужаса и пересмотрела на своем веку достаточно фильмов, чтобы понимать, что тюремные драки – явление такое же частое, как грязь, и не собиралась позволять надрать себе задницу в первый же день в тюрьме.

– Ты это серьезно или нет? – нервно уточнила я.

– Похоже, что я это серьезно? – спросила она с самым серьезным видом.

– Ладно, это что, такое правило? Это что, здесь все делают? Это типа посвящение или еще что? Мне как-то не хочется в банду. Я просто…

– Давай, леди, сиськи покажь. Скока раз еще говорить!

Руки у меня тряслись, когда я ухватилась за нижний край блузы и задрала ее. Постояла с обнаженной грудью около трех секунд, потом одернула рубаху. Снова устроилась на матрасе, ожидая дальнейших распоряжений, но соседка не сказала ни слова. Только продолжала чистить апельсин. Я сидела молча, пытаясь найти на ее лице хоть какие-то подсказки насчет того, что здесь происходит, но оно оставалось каменно-спокойным. Соседка смотрела на меня как на телевизор, без всякого выражения. Она покончила со своим апельсином, толкнула подносы по полу обратно к двери и еще с минуту продолжала глядеть на меня. Я улыбнулась, потому что не представляла, что еще можно сделать.

– Завтрак в шесть, скажешь мне, будешь жрать или нет.

Она натянула одеяло на голову и снова улеглась на матрац.

Я сидела в тишине, снова глядя на очертания ее тела под одеялом. Что, теперь так и будет? Я здесь всего три часа, а уже успела остаться без еды и посветить сиськами. Абстиненция только начиналась, и я все еще не получила разрешения позвонить. Оказалась заперта в камере два с половиной на три метра с лесбиянкой-зверенышем, и никто так и не рассказал мне, в чем конкретно меня обвиняют, когда выпустят или что будет дальше. Слезы покатились по щекам, когда эта неопределенность начала подавлять меня. Чувства одиночества и растерянности снедали меня, и я понимала, что лучше бы отрастить шкуру потолще, да сделать это побыстрее. Впереди меня ждало немало странных, некомфортных, пугающих ситуаций, и это было только начало.

2

Когда теплое солнышко обволокло меня своими согревающими лучами, я еще глубже зарылась пальцами ног в мелкий сыпучий песочек. Закрыла глаза и глубоко вдохнула солоноватый океанский воздух, слыша, как волны плещутся о берег. Я слушала, как они шипели и отбегали, потом возвращались снова, чтобы поприветствовать песок любовным объятием. Это было мое счастливое место. Я никогда не пользовалась своим преимуществом – тем, что жила всего в пяти минутах от этого рая. Всегда была либо «слишком занята», либо «слишком устала». Надо будет завести привычку проводить здесь больше времени; ведь это единственное место, где я чувствую умиротворение.

Когда я снова наполнила легкие теплым океанским воздухом, этот момент безмятежности был внезапно прерван громким «бамс!». Мои глаза распахнулись, я попыталась определить источник звука, но ничего не увидела, кроме сверкающего песка, воды и ярко-голубых небес. Наверное, кто-то вдалеке захлопнул багажник машины, подумала я, снова закрывая глаза, и потянулась за горстью песка. Второе «бамс!» было оглушительным.

* * *

Меня подбросило, как пружиной, я распахнула глаза и поняла, что никакого пляжа нет и в помине. Осознание, где я нахожусь, сильно ударило по мне. Я была в холодной, темной тюремной камере. Я – заключенная. Волна стыда, смущения и вины поднялась из глубин моего существа и поглотила меня. Казалось, что вокруг тела обернулась анаконда, и с каждым проходящим мгновением она сжимала свои кольца все туже и туже.

С эмоциональной болью, которую я ощутила в тот момент, могла сравниться только физическая, которую я теперь вдруг почувствовала. Мне до зарезу нужно было встать и сходить в туалет, но я не могла заставить себя вылезти из-под теплого одеяла. Казалось, что каждая косточка в теле зажата в тиски, еще чуть-чуть – и переломится. Невыносимо! Обычно в этот момент я была готова на что угодно и всё разом, только бы добыть наркотики, но теперь об этом не могло быть и речи. Не оставалось иного выбора, кроме как прочувствовать каждое мгновение боли, которую была способна причинить моя зависимость.

Я оказалась в ловушке – и в окружении охранников. В ловушке этой камеры, этого сломанного тела и этого искореженного разума. Мне было некуда деться. Здесь не было часов, поэтому невозможно было судить, как долго я уже здесь. Мой мир стал серым, полностью выцветшим. Словно тюремное начальство хотело лишить нас любых напоминаний о внешнем мире.

Вчера я смотрела «Доктора Фила» и вместе со своим щенком ела мороженое на диване. Сегодня я заперта в темном помещении с незнакомкой, на глазах у которой мне придется – и очень скоро – опорожнять кишечник. Каждый проползавший мимо миг казался вечностью, и я решила попытаться поспать, чтобы как-то убить время. Мне удалось кое-как уплыть в дремоту, но надолго ее не хватило. Боль в теле была нестерпимой – постоянное напоминание о чудовищной реальности, которую я сама для себя создала. Интересно, я уже попала в выпуски новостей? – мелькнула мысль.

Я была в холодной, темной тюремной камере. Я – заключенная. Волна стыда, смущения и вины поднялась из глубин моего существа и поглотила меня.

Я выглянула из-под одеяла, чтобы оглядеть комнату, и в шоке обнаружила ступни своей соседки по камере в каком-нибудь дюйме от собственного лица. Это еще что за хрень? Мой взгляд побежал вверх по ее ногам и выше, вплоть до лица. Она смотрела на меня сверху вниз и улыбалась. Кажется пыталась убить меня во сне!

– Йоу, звиняй, чувиха, твоя койка прям под окном. Я не хотела будить тебя, но мой парень только что вернулся с работы, – сказала она.

Я наморщила лоб, силясь осмыслить то, что она только что сказала.

– Э-э, прости, это ты о чем? – переспросила я, ощущая себя так, словно попала в сумеречную зону. Ее парень? Работа?

Я села и, пятясь, выползла из-под нее, потом отступила назад, чтобы получше разглядеть, что происходит. Она стояла у окна и, насколько я поняла, разговаривала с кем-то на языке жестов. Ее руки мелькали со скоростью света. Она делала паузу – посмеивалась, бормотала что-то, к примеру: «парень, да ты спятил», – а потом вновь принималась семафорить руками.

– Я тоже тебя люблю! – сказала она непонятно кому, припадая поцелуем к окну.

Потом развернулась и увидела меня, завернувшуюся в одеяло наподобие буррито, уставившуюся на нее, как на сумасшедшую.

– У меня мужик вон там, – весело сообщила она, хлопнув в ладоши.

– Вон там – это где? – не поняла я.

Она ткнула пальцем в окно:

– Хватит! – оборвал меня охранник. – Из окон не выглядывать. Вы здесь новенькая, поэтому я выношу вам предупреждение, но только один раз.

– Вон прям там! Че, не видишь, во‑он то здание!

Я подалась к окну, чтобы понять, о чем она, черт возьми, говорит. Прищурилась, приподнялась на цыпочки и, наконец, увидела «во-он то» здание. И в эту секунду дверь в камеру распахнулась.

– ЗАКЛЮЧЕННАЯ ДЖОНСОН!

Я повернулась и широко раскрытыми глазами уставилась на охранника, не понимая, почему он так кричит.

– Убирайтесь от окна НЕМЕДЛЕННО! Какого черта вы делаете? – рявкнул он, входя в камеру. Я в поисках поддержки бросила взгляд на сокамерницу, но у нее явно возникла внезапная потребность заправить свою постель, и теперь она стояла к нам спиной.

– Ой, я… э-э… Я просто хотела посмотреть… наверное… потому что там так красиво… прошу прощения, а что, это плохо? Мне не следовало смотреть в окно? Я думала, что для того окна и существуют…

– Хватит! – оборвал меня охранник. – Из окон не выглядывать. Вы здесь новенькая, поэтому я выношу вам предупреждение, но только один раз. К окнам не подходить! – сердито бросил он, разворачиваясь к выходу.

Когда дверь за ним захлопнулась, я повернулась к предательнице.

– Э-э… во‑первых, спасибо за то, что подставила меня! А во‑вторых, на кой хер здесь нужны окна, если в них нельзя смотреть?

Она повернулась и села на постель, испустив тяжкий вздох.

– Слышь, звиняй! У меня одиннадцать-двадцать-девять, я больше не могу рисковать. Нас с моим мужиком закрыли вместе, и единственное время, когда я могу его увидеть, – когда он возвращается с работы. Он в трудовом блоке. Поэтому мы разговариваем на языке жестов. Но это не разрешается, так что приходится быть осторожными.

– Что значит одиннадцать-двадцать-девять? – спросила я.

– Одиннадцать-двадцать-девять – это одиннадцать месяцев и двадцать девять дней. Если тебя приговаривают к году или больше, ты отправляешься в федеральную тюрьму. Иногда дают на день меньше года, тогда можно мотать срок в окружной тюряге, – пояснила она.

Что за фигня! Целый год? Я как раз начала гадать, что такого сделала эта женщина, когда дверь снова распахнулась.

– Кладите свой матрац на пол, пока мы не найдем вам переносную койку, – сказал охранник, запуская в нашу камеру, где и так было шагу негде ступить, еще одну заключенную.

– Можешь не беспокоиться искать мне это клятое корыто, ты, свинья! Я выйду отсюда через десять гребаных минут! – выкрикнула женщина через плечо в сторону закрывающейся двери. Она явно была пьяна. Передвигалась она на костылях, и я подумала, что у нее, возможно, перелом, но потом перевела взгляд на ее ноги, и мне показалось, что чего-то там не хватает. Одна штанина тюремных штанов болталась на сквозняке там, где положено быть ноге. Она перехватила мой взгляд.

– Хера ли ты пялишься, четырехглазая? – Она прислонилась к стене, пытаясь удержать равновесие. – У меня гребаный диабет, усекла? Эй! Прошу прощения, девочка. Не ты, четырехглазая, другая. – И она указала пальцем на мою сокамерницу.

– Рошель я, че те надо? – отозвалась та.

– Можно тайну тебе рассказать? – спросила Айрин. (Мы будем называть ее Айрин, поскольку настоящего имени я не знаю.)

– Чего? – буркнула Рошель.

– Ну, я буду просить тебя, потому что эта ботанка очкастая наверняка настучит, но ты, похоже, умеешь хранить секреты. Поди сюда. – Она поманила к себе Рошель. Та встала и подошла к Айрин, которая жестом попросила ее придвинуться поближе и что-то зашептала на ухо.

– Ты чё, серьезно? – удивленно воскликнула Рошель.

– Серьезнее только инфаркт. Мне просто нужна помощь.

– Если наебешь, я те и другую ногу отрежу – поняла меня?

– Четко и ясно, – проговорила Айрин, по ее лицу все шире расплывалась улыбка. Они обе оглянулись на меня, и мой пульс участился. Я умру. Вот так вот. Они только что спланировали мое убийство.

– Эй, Джонсон, нам нужно, чтобы ты постояла на стреме. Если увидишь, что кто-то идет, кашляни, ладно? – сказала Рошель.

– На стреме? Для чего? Я не хочу никаких неприятностей, – ответила я и сама себе показалась мелкой сучкой.

– Я в курсах, подруга, потому-то мы тебя и не впутываем… Чего не увидишь – того и не узнаешь. Просто стой лицом к двери и не поворачивайся, пока мы не скажем. Как увидишь, что кто-то идет, дай знать – заметано?

– Ну… наверное, – промямлила я, вставая и поворачиваясь лицом к двери, точно наказанная пятилетняя девочка.

Рошель за моей спиной спросила:

– Готова?

Айрин отозвалась:

– Давай.

Раздался стон, и любопытство – что, черт побери, происходит за моей спиной? – стало нестерпимым. Как тут было не посмотреть!

Я стала медленно поворачивать голову, пока мой взгляд не упал на двух женщин. Увиденное будет преследовать меня до конца моих дней.

Я в шоке отвернулась и уставилась на коридор за окошком, пытаясь осмыслить то, что только что видела. Жизнь превратилась в полный абсурд. Должно быть, это какой-то розыгрыш. Проверка. Я участвую в шоу со скрытой камерой; это было единственное объяснение, имевшее хоть какой-то смысл. Рошель засунула весь кулак в зад этой одноногой женщине!

Я в своей жизни много всякого повидала, но по какой-то причине это зрелище – два совершенно незнакомых друг с другом человека, которые встретились меньше пяти минут назад, и теперь одна шарила во внутренностях у другой – возглавило мой список «вещей, которые я хотела бы стереть из памяти на веки вечные».

– Есть! – возбужденно шепнула Рошель, и Айрин засмеялась.

– Проклятье, да-а! Молодец, девочка. Теперь поди сполосни поскорее.

– Простите, можно мне уже повернуться? – спросила я. Я просила разрешения повернуться; во что, черт возьми, превратилась моя жизнь?!

– Да, но если ты кому что вякнешь, я из тебя тормоза вышибу. Дошло? – пригрозила Рошель, и мне снова стало страшно.

– Дошло, – ответила я, борясь с тошнотой.

Я села на койку и попыталась понять, что происходит. Обе мои соседки сидели друг напротив друга на постели, торопливо ровняя две дорожки вещества, только что добытого из зада этой женщины. Потом по очереди занюхали это, чем бы оно ни было, и меня вдруг одолела зависть.

– Что это у вас там? – спросила я.

Рошель оглянулась на меня, с силой втягивая остатки вещества из ноздри глубоко в носовую полость.

– Это мет, – ответила она. – Хошь понюшку?

3

Я пробовала мет только раз. Одна понюшка – и я его возненавидела. Однако если ты наркоманка и кто-то предлагает тебе наркотики – любого типа, ты не отказываешься. Не успела я открыть рот, чтобы выдохнуть «еще бы!», как эта заноза-в-заднице (и если бы только заноза!) Айрин закатила истерику.

Она рыкнула:

– Слышь, наркота-то не твоя, чтобы ею разбрасываться! Я только тебе дала, потому что ты залезла туда и достала. У меня слишком мало, чтобы раздавать всем подряд, – сорян, четырехглазка!

Сказать, что я была разочарована, – значит сильно преуменьшить. Нет ничего хуже, чем когда тебя поманят «приходом», а потом обломают – особенно если у тебя третьи сутки абстяги. Меня снедала ярость. Я уже подумывала прикончить их обеих и забрать наркотик себе, но под рукой не оказалось никакого оружия, поэтому пришлось придумывать другой план. У меня возникло несколько идей, все одинаково абсурдные. К примеру, когда они лягут подремать, спуститься по веревке с потолка и вытащить дурь из кармана. Однако я – не Том Круз, а это не «Миссия невыполнима», так что этот план пришлось отвергнуть. Внезапно раздавшийся из интеркома женский голос прервал мои коварные замыслы:

– Джонсон – скатывай манатки, переходишь в «общак».

Я бросила озадаченный взгляд на соседок:

– Э-э, это сейчас по-английски было или?.. Че за фигню она сказала?

Рошель посмеялась над моим невежеством и пояснила, что эта женщина велела мне собрать свои вещи, потому что меня переводят к основному населению тюрьмы, в общий блок – синоним понятия «одно большое помещение с гребаной толпой преступниц».

Я старалась вести себя хладнокровно, типа – подумаешь, ну и что, что я вот-вот войду в берлогу хищных зверей на разных стадиях ломки, многие из которых имеют недиагностированные психические заболевания и проблемы с контролем ярости! Внутри же меня всю трясло.

Я скатала матрац и одеяло и встала у входа, дожидаясь, пока меня выпустят. Когда охранник открыл дверь, обернулась и улыбнулась своим сокамерницам.

– Приятно было познакомиться, девочки! – жизнерадостно сказала я, но они были слишком заняты, стараясь не встретиться глазами с охранником, чтобы попрощаться со мной хотя бы взглядом. Честное слово, здесь следовало бы вести курсы этикета. Пожалуй, напишу-ка я кому-нибудь об этом письмо.

Охранник повел меня по длинному коридору, предварительно сковав руки и щиколотки. Металл врезался в ахиллово сухожилие, и боль была невероятная.

– Э-э, прошу прощения, офицер… – прошептала я.

– В коридорах молчать, – проворчал он.

– Хорошо, просто…

– НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ В КОРИДОРАХ!

– Ладно, – резко ответила я. Словно снова оказалась в начальной школе. Ходить молча, ровным строем и повиноваться приказам. Я чувствовала себя несмышленым ребенком, мать вашу! На прошлой неделе я была управляющей ресторана, а сегодня на меня орут за то, что я не вовремя заговорила.

– Итак, я сейчас сниму наручники и ножные браслеты и передам вас мисс Дэвис, – сказал охранник.

О-о, мисс Дэвис, как приятно звучит! Стоило ему снять с меня цепи, как щиколоткам сразу стало легче. Он открыл дверь в мрачную комнату, где меня прямым взглядом в лицо встретила женщина-охранница, не спускавшая руки с пистолета.

– Снимите одежду, пожалуйста, – потребовала мисс Дэвис.

– Но-но, мы только что познакомились, вроде как рановато, не надо…

Она оборвала меня прежде, чем я успела договорить неуклюжую шутку:

– Боже мой, ты миллионный человек, который мне это говорит! Снимай свою чертову одежду, руки на стену. Сейчас же!

Очевидно, мисс Дэвис шуток не понимала. Запомним.

Вначале она заставила меня принять душ с помощью душевой лейки на стене. Мне было очень некомфортно мыться на глазах у совершенно незнакомого человека, но после душа, когда она велела мне «нагнуться и расставить ноги», унижение достигло совершенно нового уровня.

– Надевай, – жестко велела она, кидая мне новый комплект формы. Потом вручила рулон туалетной бумаги и зубную щетку. – Мыло у нас кончилось, скажешь ночной охране, они принесут.

– Не проблема, – пробормотала я, понимая, что пройдет еще четыре дня, прежде чем я получу мыло. Оказалось, мой комфорт – не главный приоритет сотрудников тюрьмы. К осознанию этого – и многих других любопытных фактов, касающихся охранников, – я пришла со временем.

Дэвис подвела меня к широченной двери и бросила «готова» в рацию тому человеку, который отвечал за ее дистанционное открывание и закрывание.

Мне захотелось выхватить у нее рацию и завопить: «Погодите! Я! Я не готова!» – но я догадалась, что, вероятно, получу за это удар электрошокером.

Когда дверной замок щелкнул, она распахнула дверь и сказала:

– Ты в пятой, – а потом захлопнула ее за мной. И тут я услышала громкий рев тех самых диких женщин.

Впрочем, рев мгновенно прекратился. Воцарилась абсолютная тишина, и сотни женщин внезапно стали пожирать меня глазами. Я не знала, что делать, и неловко улыбнулась им. Одни рассмеялись, другие начали выкрикивать нецензурные комментарии, а одна завопила:

– Подсадная шлюшка!

Я не поняла, что это значит, но позднее выяснила, что если ты выглядишь не так, как тюремные завсегдатаи, другие заключенные считают тебя копом под прикрытием. Так что это хорошо.

Я нашла камеру номер пять и нерешительно ступила внутрь. Из шести металлических коек четыре были заняты матрацами, поэтому я двинулась к одной из пустых.

– Привет, я Тиффани. Вы не против, если я положу свой матрац сюда? – спросила я беззубую женщину, которая ковыряла ногти на ногах, сидя на верхней койке.

– Да мне нафрать ф выфокой колокольни, – отозвалась она, не отрывая взгляда от своих ног. Вежливая какая, подумала я, шмякнула матрац на койку и принялась заправлять постель.

Бо́льшую часть того дня я пролежала. Все тело так болело из-за абстиненции, что мне было трудно даже дышать. Сквозь решетку своей камеры я смотрела, как женщины сновали туда-сюда, смеясь и явно неплохо проводя время. Как они, черт возьми, могут смеяться? Они что, не понимают, что находятся в тюрьме? Многие из них казались вполне довольными жизнью. Я же думала, что счастья мне больше не видать никогда.

Депрессия и отчаяние придавили меня так сильно, что казалось, будто меня разбил паралич. Наконец до меня дошло, что я проведу в тюрьме очень много времени, и даже если выберусь отсюда, то до конца дней все окружающие будут меня презирать, и мне уже наверняка никогда не добиться уважения. Мрачные мысли о том, каким будет мое будущее, вламывались в сознание с грохотом. Я буду бездомной. Никто не захочет любить такую тварь, как я, особенно после того как узнает, как я поступила со своим последним бойфрендом.

Представлять себе дальнейшую жизнь с последствиями тех дел, что я натворила, было невозможно. У меня не было сил, чтобы жить дальше. И вдруг мне захотелось просто положить всему конец. Предвкушение неожиданного, ожидание и тревога – меня просто не хватило бы на это все. Казалось, я уже провела в тюрьме целую вечность, а пока еще даже не узнала, какие мне предъявлены обвинения. Ну не создана я быть взрослой; не написано мне на роду прожить полноценную жизнь. Я жалкая неудачница, думала я, и такой останусь навсегда. У меня нет выбора, нет другого пути. Сегодня, после того как все улягутся спать… я убью себя.

4

Пока все остальные ужинали в общей комнате, я смотрела в окно камеры. Аппетита не было; к тому же я не видела никакого смысла набивать желудок, поскольку знала, что всего пара часов отделяет меня от конца пребывания здесь, на земле.

Я посвятила некоторое время размышлениям о том, как реализовать свой план – это представляло определенные трудности, учитывая, что вариантов у меня было не так уж много. Тем, кто обдумывал самоубийство, задачу здесь не особенно облегчали, – полагаю, потому что число желающих воспользоваться таким преимуществом было бы астрономическим. Одной только ломки достаточно, чтобы побудить любого цивилизованного человека задуматься о прыжке с крыши. Но если добавить к этому те разрушения, которые я сеяла на своем пути, смерть оставалась единственным выходом.

Капли дождя появились на окне, когда мои мысли начали уходить в сторону. Я думала о своих родственниках, о том, как у них будет разрываться сердце, когда завтра они узнают новости. Я тут же выгнала эти мысли из головы, потому что мое желание умереть было намного сильнее любых забот о чьих-то там эмоциях. И я боялась, что, если буду слишком много думать о семье, это положение изменится. Я сожалела о том, что мне так и не придется узнать, каково это – выйти замуж и иметь детей. Из меня в любом случае получилась бы отвратная жена и мать, так что, право, я собиралась оказать миру большую услугу.

Одной только ломки достаточно, чтобы побудить любого цивилизованного человека задуматься о прыжке с крыши.

Я надеялась каким-то образом увидеться с мамой. Если по какой-то безумной причине существование рая в конце-то концов окажется правдой (что, по мне, было совершенно абсурдно), то она наверняка находится именно там. Но если даже это действительно так, то, вероятно, наши пути больше никогда не пересекутся. Говорят, что самоубийство – грех, и велика вероятность отправиться за него в ад. Но если и ад реален, то я уже в любом случае купила себе туда билет, вне зависимости от стратегии своего исхода. Так что пошло оно все нах!

Я так и пролежала все оставшееся время, пока не выключили свет. Сокамерницы меня не беспокоили, потому что видели, что у меня жестокая ломка. И я гневно зыркала на всех, кто пытался подойти ко мне или заглянуть в глаза.

Я ждала – терпеливо, тихо, тревожно, – пока все они заснут. Каждая из них издавала разные звуки, вдыхая ночной воздух. Одни женщины храпели, другие дышали тихо, но я выжидала до тех пор, пока не убедилась, что все как одна крепко спят. Когда последняя из моих соседок перестала вертеться с боку на бок и наконец затихла, найдя удобное положение, я поняла, что время пришло.

Я села на койке и осторожно спустила ступни на холодный бетонный пол. Встав на ноги, огляделась, чтобы удостовериться, что никто не шевелится. Нащупала уголок простыни и начала осторожно стаскивать ее с матраса. Когда вся она оказалась в руке, мои пальцы начали двигаться автоматически, словно были запрограммированы на вязание узлов. Мыслей не было, одно лишь бездумное скручивание и стягивание. Я не думала ни о чем, кроме того, как отчаянно хочу со всем этим покончить. Мне не хотелось задерживаться на этой земле ни единой лишней секунды, надо было уходить, и уходить сейчас же.

Я нервно бросила на камеру последний взгляд, убеждаясь, что все остальные по-прежнему крепко спят, и крепко привязала один конец простыни к углу койки над головой. Я была мысленно готова к тому, что соседка надо мной проснется, поскольку узел был завязан примерно в двух дюймах от ее ноги, но та не шелохнулась. Я еще раз поглубже вдохнула, оборачивая другой конец простыни вокруг шеи, и затянула его изо всех сил. Когда я делала этот последний вдох, не было ни слез, ни колебаний – и потом я усилием воли столкнула себя с койки.

Койка оказалась недостаточно высока, чтобы вытянуться в полный рост, поэтому я расслабила мышцы ног, позволяя весу собственного тела и земному притяжению выполнить всю работу. Я полулежала, подвешенная за шею, вытянув ноги перед собой. Сила давления на горло была ошеломляющей. Казалось, мой позвоночник отделяется от черепа. Я чувствовала, как лицо наливается жаром; оно словно раздулось от крови. Мое физическое тело до боли жаждало вскочить и дышать, но разум оказался сильнее. Теперь обратного пути уже не было.

Звуки окружающего мира начали слабеть, а периферийное зрение меркнуть; я словно заглядывала вниз, в темноту туннеля. Стены мрака смыкались вокруг, и мир постепенно затихал. От давления полопались сосуды в глазах, и мне казалось, что глазные яблоки вот-вот полностью вылезут из глазниц. Все почернело, и я поняла, что это конец. Вот и все. Впервые за очень долгое время я почувствовала себя… свободной.

Яркий свет, пролившийся откуда-то сверху, заставил меня вздрогнуть, и я поняла, что прохожу через какое-то другое измерение. Я улыбнулась, радуясь освобождению от своего исковерканного земного тела, тому, что отныне являюсь частью вселенной. Свет становился все ярче – почти ослепляя, – и я внезапно хватанула воздуху, ворвавшегося в легкие с громким сипением. Что за черт?! Я давилась, кашляла, не могла вдохнуть. Потом начала замечать мелькающие вспышки света и слышать прерывистые вопли – ко мне потихоньку возвращался слух. Я пару раз моргнула, и размытая картинка надо мной начала обретать форму. Лицо… Но то был не лик Божий – или дьявольский, а офицер Каш.

– Джонсон! Вы меня слышите? Тиффани! Очнитесь.

Жаркий гнев побежал по каждой жилке моего тела, когда я осознала, что происходит. Я принялась бешено махать руками и пинаться, отчаянно пытаясь отогнать их всех от себя.

– Зачем? – выкрикивала я. – Какого хера вы привели меня в чувство? Зачем?! Почему вы не дали мне уйти?!

От гнева и разочарования меня начали сотрясать непроизвольные рыдания. У меня же почти получилось! Я была так близка к возвращению домой, к матери, дедушке и бабушке, – а теперь снова вернулась прямиком в ад. Обратно в реальность, от которой так отчаянно пыталась сбежать.

5

Я бросила взгляд на своих соседок по камере, которые явно были в шоке и ужасе. Мне хотелось крикнуть им, что нечего разыгрывать здесь драму. Я хотела узнать, кто из них, черт возьми, обломал мои планы, уничтожил всякую надежду освободиться от этой говенной планеты. Но не успела сказать и слова, как охранница завела мне руки за спину и сковала наручниками. И сказала:

– Вставайте, мы отведем вас в медицинский блок.

Я поднялась с пола, и она потащила меня в сторону общего холла. Мне хотелось бежать; хотелось врезаться головой с разбегу в эту гребаную стену и закончить начатое. Но вместо этого я двигалась покорно, молча, потому что стоило выйти из камеры, как до меня дошло, что все светильники в блоке горят, и все до единой заключенные Западной женской тюрьмы стоят у дверей своих камер, глазея, как меня волокут прочь из блока с простыней, болтающейся на шее.

– Мне нужно еще снять с вас очки, мэм, – сказала охранница, протягивая руку к моему лицу.

– Но я ничего не вижу без очков, они мне нужны, – запротестовала я.

– Наша работа – позаботиться о том, чтобы вы были в безопасности под нашей охраной. Очки слишком легко превратить в оружие, и мы не станем полагаться на удачу.

Я поморщилась, когда она сдернула очки с моего лица, и мир вокруг мигом превратился в размытое пятно. У меня ужасно плохое зрение, и без очков я не смогла бы сказать, сколько пальцев мне показывают, даже если бы они были в дюйме от моего лица.

Я услышала, как за охранницей захлопнулась дверь камеры, и только поэтому догадалась, что она ушла, потому что совершенно точно не видела ее ухода. Меня поместили в камеру полного наблюдения. Эти камеры специально обустроены для заключенных с суицидальными наклонностями. Их делают особо защищенными. Люди, желающие свести счеты с жизнью, бывают весьма изобретательны, поэтому охрана принимает специальные меры предосторожности, чтобы любому заключенному было практически невозможно достичь своей цели.

В этой камере не было никаких выступающих деталей. Ни душевых головок, ни ограждения койки, ни окон. Мою тюремную форму заменили хламидой, которую можно описать как широченный, бесформенный мешок для картошки на липучках. Ни кусочка свободно болтавшейся ткани, так что даже если бы я захотела превратить еще какую-нибудь тряпку в смертельное оружие, мои усилия оказались бы тщетны.

Я была боса и слепа. Как будто этого мало, вся камера представляла собой сплошь стеклянные стены, так что любой проходящий мимо мог посмотреть на меня и удостовериться, что я все еще дышу. Охрана могла наблюдать за всем, что я делала в камере, включая пользование туалетом, с любой точки на 360 градусов вокруг.

Я чувствовала себя животным в зоопарке. Я видела нечеткие силуэты проходивших мимо охранников, которые периодически останавливались у стекла и отпускали глумливые комментарии. Большинство сотрудников коррекционной службы знали, почему я оказалась в тюрьме; у них был доступ к моему делу, где подробно излагалось, что и как я сделала с их собратом по оружию и синей полицейской форме. Нет нужды говорить, что каждый из них желал удостовериться, что я полностью осознаю, каким куском дерьма являюсь. Я слышала их реплики: «Знаешь, я не виню ее за попытку самоубийства, сама бы ее придушила. Ей грозит большой срок. Она слепа, как летучая мышь, так ей и надо».

Я была пристыжена, опозорена, и мне было негде спрятаться.

Хватило примерно семи часов в этом аквариуме, чтобы я начала терять свой гребаный рассудок. Я и до того чувствовала себя психически нестабильной, а нынешние условия явно не помогали. Чем дольше я сидела там – ослепленная и почти раздетая, – тем более нереальной казалась мне реальность. Я вошла в тюрьму как Тиффани, но в этот момент, в этой камере я стала чем-то иным. Животным в клетке, маньячкой-самоубийцей, лживой воровкой, заключенной. Старая «я» исчезла, и можно было с уверенностью сказать, что больше она не вернется.

Меня неоднократно рвало, поскольку наркотики выводились из организма. Бо́льшую часть времени я провела, скорчившись над унитазом, тяжело дыша и отчаянно пытаясь изгнать отраву из своего тела. Я опустила голову на холодный металл туалетного сиденья, и внезапно у меня появилась идея. Они тут приняли вроде бы все меры для предотвращения самоубийств, но я-то была умнее и собиралась завершить начатое.

Я натянула свой картофельный мешок на голову, чтобы скрыть от взглядов верхнюю половину тела. Спрятавшись от всех, скрестила руки, положив оба больших пальца на выступающую твердую область перед гортанью, и начала давить и жать изо всех сил. Я хотела сломать хрящи в горле – в надежде, что это заставит меня задохнуться. Я хотела смерти так, как никогда ничего прежде не желала. Она была мне необходима. Я знала, что если добьюсь успеха, то буду свободна. Мое земное тело функционировало плохо, и я не хотела продолжать жить внутри него.

Хрящи в горле оказались намного пластичнее, чем я ожидала. Вместо того чтобы сломаться в мощной хватке моих пальцев, они сдвинулись назад, вызвав у меня громкий сдавленный кашель. Я впилась пальцами в плоть и стала выкручивать хрящи и мышцы, но у меня ни хрена не получалось.

Я услышала, как в отдалении кто-то спокойно проговорил:

– Ну вот, опять, открывай номер четыре.

Через считаные секунды щелкнула, открываясь, дверь. Я почувствовала на плечах тяжелые ладони охранника, оттаскивавшего меня от унитаза. Я опрокинулась на спину, и он придавил меня к полу, упершись локтем мне в грудь.

– Прекратить немедленно! – прорычал он.

Я хотела смерти так, как никогда ничего прежде не желала. Она была мне необходима. Я знала, что если добьюсь успеха, то буду свободна.

– Да отпустите вы меня уже, мать вашу! – пронзительно вскрикнула я. – Какого дьявола вы просто не оставите меня в покое?! Это моя гребаная жизнь! – выкрикивая эти слова, я крутилась и вертелась на полу, а охранник пытался удержать меня. Я ничего не видела, из-за чего мне было трудно давать отпор. – Это не ваше дело, просто прекратите! Дайте мне закончить, пожалуйста! – выла я. – Пожалуйста, просто шарахните меня по голове дубинкой. Пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста, просто убейте меня! Я вас умоляю! Долбаните меня тазером, пожалуйста! Пожалуйста, – молила я. – Я хочу умереть.

– Я не стану тебя убивать, Джонсон, – сказал он. – Это целая куча гребаной бумажной работы, а у меня сегодня намечен романтический ужин с женой. Я сейчас встану и выйду из камеры. У тебя есть еще один шанс. Если ты снова выкинешь дерьмо вроде этого, мы незамедлительно закуем тебя по рукам и ногам. Жить станет совсем неудобно, если мы это сделаем, так что давай завязывай.

Отсутствие сострадания в его голосе было поразительным. Худший день в моей жизни для него был просто очередным рабочим днем.

В этот момент я примирилась с реальностью своей текущей ситуации. Этим людям на меня наплевать. Они просто дожидаются конца своей смены, надеясь, что во время нее все будет тихо и спокойно. Им наплевать, что я когда-то была капитаном команды болельщиц или избранным клоуном для своих одноклассников. Им не важно, что я была сестрой и дочерью или что однажды выиграла роллер-дерби. Им было все равно, что в старших классах меня как-то раз избрали королевой бала в Валентинов день или что я три года руководила рестораном. Ничто из этого не имело значения, я больше не была прежним человеком. Я была заключенной номер 4012342 – и ничем бо́льшим.

После того как в изоляции миновала целая вечность, раздался тихий стук в дверь моей камеры.

– Можно войти? – услышала я мягкий голос с другой стороны двери.

– Да мне похрен, – буркнула я, скорчившись в углу камеры и поджав колени к груди. Я услышала, как щелкнула дверь, но не увидела стоявшего рядом с ней человека. Однако по силуэту догадалась, что это не охранница.

– Я хотела бы подойти ближе, но мне нужно знать, что вы не навредите мне… Могу я быть в этом уверена? – спокойно проговорила женщина.

– Навредить вам? С чего бы мне вам вредить? Я не стану этого делать. Я, черт побери, даже не знаю, кто вы, потому что ни черта не вижу, – сказала я.

– Ну, меня зовут доктор Лашанс, и я хотела бы поговорить с вами.

Я вдохнула поглубже и уставилась в пол:

– Не обижайтесь, но мне в данный момент совершенно не хочется ни с кем разговаривать.

– Что ж, конечно же, я вас не виню; вы сидите в стеклянном ящике, почти обнаженная, лишенная зрения… Вот что я вам скажу. Если мне удастся убедить охрану вернуть вам очки, могли бы вы пообещать мне, что не попытаетесь навредить себе с их помощью? – спросила моя собеседница.

Мое сердце замерло. Способность видеть, что происходит вокруг, определенно помогла бы мне понять свое окружение, и я была бы лучше готова справляться с текущей ситуацией.

– О боже мой, да! Пожалуйста! Я клянусь жизнью своей матери, что буду использовать очки только по их прямому назначению. Пожалуйста, вы можете это сделать? Вы сможете их добыть? – с жаром забросала я ее вопросами.

По голосу собеседницы я догадалась, что она улыбается.

– О, вы явно воспрянули духом, правда? Подождите меня всего минуточку.

Она вышла из камеры, и где-то глубоко внутри меня вспыхнула искорка надежды.

Я воспринимала возможность четко видеть как нечто само собой разумеющееся, и, когда у меня ее отобрали, до меня дошло, насколько она была важна. Я с нетерпением ждала возвращения этой таинственной спасительницы – казалось, ожидание длится долгие часы, – и расхаживала по камере взад-вперед. Потом в мою душу закрались сомнения. Я вдруг поняла, что она не вернется. Мне стало ясно, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. С тех пор как я попала сюда, мне еще не встретился ни один сотрудник тюрьмы, который разговаривал бы со мной как с человеком. Зачем бы милой незнакомке вмешиваться и ни за что ни про что вознаграждать меня очками? Не-е, я просто окончательно спятила, и теперь у меня галлюцинации.

Сломленная этим осознанием, я уселась обратно в угол и прижалась подбородком к коленям. Неожиданно щелкнула дверь. Я подняла голову.

– Привет, Тиффани, это я. Можно войти? – спросила доктор Лашанс.

– Да, конечно! – Я слышала, как ее туфли цокали по бетонному полу, когда женщина вошла в камеру, но потом она остановилась. Все замерло в молчании.

Она хихикнула:

– Ой, я забыла! Вы же, наверное, меня не видите. Я протягиваю вам очки, – с этими словами она сунула их мне в правую руку. Слезы благодарности и облегчения покатились по моим щекам, когда я снова водрузила их на переносицу. У меня отпала челюсть, когда образ моего ангела-хранителя сфокусировался и стал четким. Я была с ней знакома! Как же это я не узнала ее голос? И мое лицо, верно, стало пунцовым от стыда, когда стало окончательно ясно, что это Кейти. Когда-то я была ее тренером в команде болельщиц.

6

Мне сразу же стало стыдно за то состояние, в котором она меня нашла. Когда мы с ней в последний раз виделись, я была яркой, полной кипучей энергии блондинистой тренершей команды болельщиц, которую она несколько лет считала примером для подражания. А что теперь? Она видела перед собой тошнотворную, бледную, потеющую наркоманку, скорчившуюся в углу тюремной камеры.

Она, должно быть, видела на моем лице всю смесь разнообразных эмоций, потому что мягко положила мне руку на колено и улыбнулась:

– Я знаю, о чем ты думаешь, и хочу, чтобы ты понимала, что человек, которым ты являешься сегодня, в эту минуту, – это не ты. Я знаю тебя настоящую. Ты – самая классная девчонка из всех, кого я знала и знаю по сей день. Я всегда равнялась на тебя, и это не изменилось.

Она попросила меня передвинуться к стене, и мы обе уселись на бетонный пол, прислонившись к стене спинами.

– Похоже, ты свернула не туда на жизненном пути, но я здесь не для того, чтобы судить тебя, Тиффани, а чтобы помочь. Я работаю здесь, в тюрьме, психотерапевтом и просто хочу с тобой поговорить. Ты станешь разговаривать со мной? – спросила она.

Следующие два часа мы с Кейти разговаривали – обо всем подряд. Я рассказывала ей о том, что случилось в моей жизни с тех пор, как я стала зависимой от наркотиков, а она сидела тихо и молча слушала. Время от времени Кейти подавала голос, но только для того, чтобы задать вопрос, который заставлял меня еще глубже вглядеться в свои мысли. Она словно пыталась заставить меня посмотреть на вещи с иной точки зрения. Как ни странно, у меня было такое ощущение, что мы снова вернулись в школу. Впервые за все время с момента ареста я почувствовала себя человеком.

Поговорив с ней, я почувствовала себя свободной. Словно очень долго таскала на себе гигантский мешок с камнями, а Кейти мягко отобрала его у меня, подарив возможность сосредоточиться на предстоящем пути.

– Я благодарна тебе за предельную откровенность. Я знаю, что ты не хочешь умирать, и думаю, ты сама это понимаешь. – Кейти наклоняла голову, пока не поймала мой взгляд. – Мне хотелось бы увидеться с тобой через неделю, как думаешь, это возможно?

Я понимала ее стратегию: она старалась поймать меня на крючок ответственности. Если бы я назначила встречу с ней через неделю, пришлось бы остаться в живых для того, чтобы эта встреча состоялась. Она пыталась получить гарантии, что я за это время не покончу с собой.

– С удовольствием, – сказала я с абсолютной искренностью.

– Я скажу охране, что ты готова вернуться в общий блок, договорились? – проговорила она, поднимаясь с пола и отряхивая подол юбки.

– Не знаю, – засомневалась я. – Все видели, что случилось, и мне будет очень неловко туда возвращаться.

– Можно дать тебе совет – неофициально? Посылай всех на хрен!

Она шагнула ко мне с распростертыми объятиями и крепко обняла. Как это приятно, когда тебя обнимают! До того как Кейти вошла в мою камеру, я была готова разбиться на тысячи осколков, но ее присутствие подарило мне проблеск надежды. Она напомнила мне, что я по-прежнему остаюсь человеком, а с этим ощущением у меня в последнее время было туго.

Я стояла перед входом в общий блок, дожидаясь, пока меня впустят внутрь, и сердце колотилось со скоростью света. Потные ладони пытались удержать выскальзывающий матрац, меня неудержимо колотила дрожь. Охранник смерил меня взглядом с ног до головы, и уголок его рта дернулся в усмешке. Он словно получал удовольствие при виде того, как меня корчило и плющило.

Дверь громко щелкнула и распахнулась, и уже привычный шум воплей и полного хаоса наполнил коридор.

– Заходите, – сказал охранник, кивая на дверь. Я вошла внутрь блока, и там разом стало настолько тихо, что упади булавка – ее было бы слышно. Я нашла глазами камеру, в которую меня направили, и пошла к ней по прямой, низко опустив голову.

Когда я переступила порог, миниатюрная, приятного вида блондинка подняла на меня взгляд от записной книжки, которую держала в руках. Я открыла было рот, чтобы представиться, но она перебила меня, вскочив на ноги и вскинув руки.

– О черт, не-ет! – завопила она и вылетела из камеры. Я сделала пару шагов назад, чтобы выглянуть за дверь и посмотреть, куда это она понеслась, и увидела, что она шагает прямиком к «той самой кнопке» у входа в блок.

«Та самая кнопка» использовалась для связи с охраной в чрезвычайных ситуациях. Ею разрешалось пользоваться только в самых крайних случаях. Я растерянно смотрела, как она дважды нажимает кнопку и скрещивает руки на груди с вызывающим выражением на хорошеньком личике.

– Что стряслось? – спросил охранник через интерком.

– Э-э, здрасте, э-э… В общем, кто-то подселил эту суицидницу-стукачку ко мне в камеру, и мне очень нужно, чтобы вы перевели ее куда-нибудь в другое место. Я ей точно морду набью, помяните мое слово, а мне не хочется в карцер, – протараторила она – и все время, пока говорила, сверлила во мне дырку взглядом.

Да что за хрень она несет?!

– Дэниелс, ты прекрасно знаешь, что мы не принимаем никаких просьб. Эта линия связи только для ЧП. Еще раз нажмешь кнопку – и в любом случае окажешься в карцере, – отрубил разозленный охранник.

Гребаная моя жизнь, легко-то явно не будет! Я смотрела, как Дэниелс топает, печатая шаг, к группе девушек и начинает что-то гневно говорить. Она то вскидывала руки к потолку, то время от времени молотила кулаком воздух, и все они по очереди оборачивались, чтобы прожечь меня взглядом. С чего вдруг эта телка на меня взъелась? Я пока не хотела стелить постель, потому что неясно было, чего ждать от этой мелкой психопатки. Я опасалась, что она сорвет с койки мой матрац и примется выбивать пыль из него и из меня, поэтому просто вынесла свои вещи в общую комнату и пристроилась за пустой стол.

Вам случалось видеть школьника-лузера, с которым никто не хочет водиться и который стеснительно садится за стол в столовой в полном вакууме? Это была я, один в один, разве что окружали меня матерые преступницы, а не ученики старших классов.

Брэнди показала мне, как здесь заказать шампунь, и поделилась своим ужином. Я даже пару раз от души рассмеялась – кажется, в последний раз это случилось со мной сто лет назад.

Я почувствовала на пояснице чью-то руку и дернулась, потому что подумала, что меня сейчас отделают.

– Привет, я Брэнди, – сказала девушка, сунув мне руку для рукопожатия. Я опасливо пожала ее ладонь, отметив попутно, как она красива. – Я слыхала, ты пыталась убить себя? Отстой полный, я сама пробовала. А еще я слышала, как та шлюшка жаловалась охраннику насчет тебя. Сочувствую. Я тут подумала, что тебе не помешает подруга. Ты как, в моей камере не хочешь поселиться? – И она улыбнулась.

У меня сердце чуть не лопнуло от благодарности.

– О боже мой, да, конечно! – отчаянно выпалила я.

– Пойдем-ка, наша вон там. – Она взяла меня за руку и повела к самой дальней камере в ряду. Моя койка оказалась рядом с ее, и я ощутила мгновенное облегчение, стоило мне оказаться там. Атмосфера здесь была отличная – и только потому, что Брэнди оказалась такой душевной девчонкой.

Остаток дня мы с ней разговаривали о жизни. Точнее, в основном говорила я, а она по большей части слушала. Иногда рассказывала мне истории о собственных безумных поступках, и казалось, что она делала это, только чтобы я приободрилась и перестала так париться из-за своих решений в прошлом. Брэнди показала мне, как здесь заказать шампунь, и поделилась своим ужином. Я даже пару раз от души рассмеялась – кажется, в последний раз это случилось со мной сто лет назад.

Когда пришла пора ложиться спать, Брэнди подошла ко мне и обняла.

– Я очень рада, что познакомилась с тобой; доброй тебе ночи и ангельских снов, увидимся завтра, – проговорила она и запрыгнула на свою койку.

Брэнди была первой подругой, появившейся у меня в тюрьме. Я смотрела, как она сворачивается клубочком, ища удобное положение, и улыбнулась, сознавая, что кому-то я все же небезразлична. Знай я тогда, что через неделю эта девушка будет мертва, возможно, тем вечером обняла бы ее покрепче.

7

Проведя два дня в общем блоке, я начала понемногу разбираться в местных порядках. Прежде всего там было расписание, причем отстойное.

Шесть утра. Свет включается, открываются, щелкая, двери, и нам дозволяется выйти из своих камер и построиться в очередь на завтрак. Женщины спускаются с верхнего и выходят из нижнего яруса камер, окружающих общую комнату. Заключенные из «трудового блока» подходят ко входу в наш блок и начинают сноровисто раздавать еду. Мне рассказали, что, когда подходит моя очередь, я должна назвать свою фамилию и номер камеры охраннику, и он поставит необходимую отметку. Так они отслеживают, кто на месте, а кого нет. Если часто пропускать кормежку, тебя отведут в медблок, сделав вывод, что ты пытаешься уморить себя голодом.

Строго говоря, места за столами не закрепляются за заключенными. Однако есть определенные люди, которые претендуют на конкретные места, и если новичок случайно сядет на одно из этих мест, его будут доставать до тех пор, пока он добровольно не пересядет (это я выяснила на собственном горьком опыте).

Шесть тридцать утра. Завтрак окончен, и все мы возвращаемся в свои камеры, за исключением тех заключенных, чьи камеры на этой неделе на уборочном дежурстве. Всех нас запирают до семи пятнадцати, чтобы охранники могли совершить обход и пересчитать нас. Очевидно, это делается для того, чтобы убедиться, что никто не спрятался в мусорном баке и не был вывезен отсюда к дьяволу во время завтрака.

Семь тридцать утра. Двери открываются, и мы свобо-о-одны! Женщины, как правило, тут же вылетают из своих камер, истосковавшись по возможности покинуть замкнутое пространство. Первые два дня по возвращении в общий блок я провела, наблюдая за своим окружением, и мне пришло в голову, что тюрьма напоминает этакий странный летний лагерь для отбросов общества. Здесь за одним столом могли сидеть 46-летняя женщина и 19-летняя девчонка, увлеченно раскрашивая картинки с сердечками и животными. В углу общей комнаты три девицы усаживались спиной друг к другу, и каждая из них плела косички той, что сидела впереди. Еще за одним столом две взрослые бабы играли в ладушки и хихикали, как семилетки. Прямо мороз по коже!

За столом в самой середине компания девиц вопила и хохотала, играя в карты, в то время как еще двое отрабатывали на лестничной площадке второго яруса танцевальные па. Я в изумлении оглядывалась по сторонам, дивясь поведению этих женщин. Они то ли напрочь забыли, где находятся, то ли обладали повышенной способностью к адаптации. Похоже, многим из них пришлось по сердцу то, что можно было сбросить с себя всякую ответственность, за исключением обязанности заправлять койку и менять одежду в прачечный день.

Это было одновременно захватывающе и пугающе. Я пыталась представить себя такой же беззаботной и получающей удовольствие от жизни здесь, в тюрьме, и мне это казалось нереальным. Я здесь была не в своей тарелке. Это место не соответствовало моему представлению об «удовольствии». Я тосковала по кофе, солнечному свету, тако и сериалу «Доктор Фил», по сну в уютной постели. Я тосковала по свободе, а ведь еще не прошло и недели.

Первые два дня по возвращении в общий блок я провела, наблюдая за своим окружением, и мне пришло в голову, что тюрьма напоминает этакий странный летний лагерь для отбросов общества.

Девять утра. Веселье прекращают охранники, входящие в блок и отдающие команду разойтись по камерам. Наступает пора очередного локдауна: нас запирают в камерах, чтобы охрана могла убедиться, что никто не просочился в канализацию через унитаз или слив в душевой. Потому что это буквально два единственных выхода отсюда, и воспользоваться ими невозможно физически. Ко второму дню тот факт, что охранники устраивают по сотне локдаунов в день, начал меня неимоверно злить. Мы оказываемся заперты в камерах еще на час.

Десять утра. Ланч! И снова женщины вырываются из своих камер, точно дикие животные, стоит только щелкнуть дверным замкам. Фамилия, номер камеры, сэндвичи с колбасой, распределение мест за столами, пятнадцать минут на еду – а потом обратно в камеры на час для «послеобеденной» переклички. Блин, это начинает раздражать.

С одиннадцати до половины четвертого дня – свободное время. Тот момент, когда открываются двери, вызывает ассоциации с выпущенным на свободу конским табуном. Женщины буквально топчут друг друга, спеша дорваться до телефона. Здесь шесть телефонных аппаратов и примерно сотня женщин, которые хотят позвонить своим близким, так что можете себе представить драму, которая разворачивается в ту же минуту, когда их выпускают из клеток. Это самый длинный промежуток между локдаунами и первый момент, когда нам разрешено пользоваться телефонами. Именно его я считала настоящим началом здешнего «дня». Ошиваясь в одной огроменной комнате и не имея в своем распоряжении ничего, кроме времени, заняться было особо нечем, так что приходилось проявлять творческую смекалку. Первые два дня я провела в дреме или просто лежа в постели. Ломка все еще продолжалась, но стало уже полегче.

Три часа дня. Локдаун и еще одна гребаная перекличка.

Четыре часа. Ужин. Это последняя кормежка, и к восьми я всегда снова умираю с голоду. Лучшими вечерами были те, когда давали корндоги (сосиски в кукурузном тесте, обжаренные в масле, подаются на шпажках). Насколько я успела заметить, к каждому ужину мы получали хлебный пудинг, апельсины и часто какую-нибудь слипшуюся пасту. Единственным способом перекусить не по расписанию было купить еду в тюремной лавке. Близкие заключенных могли класть деньги на счета, давая возможность покупать шампунь, кондиционер и закуски. Но моя семья меня ненавидела – так что в этом вопросе мне крупно не повезло.

Половина пятого вечера. Вы уже догадались: локдаун и перекличка.

После отбоя нам полагается спать, но заснуть в этом месте почти невозможно. Всю ночь громко шумят сливные бачки, мои сокамерницы храпят, как медведицы, а свет никогда по-настоящему не гаснет. Он остается включенным всю ночь.

С половины шестого до половины девятого – свободное время. Вот тогда-то все изощрялись, кто во что горазд. Женщины делали из мармеладок в пакетиках и растворимого кофе «смеси». Смешиваешь мармелад и кофе вместе и разминаешь, пока не получится такая… липучка. Потом плюхаешь кусочек на тыльную сторону ладони и слизываешь, снова и снова, пока не слижешь до конца. Вот клянусь, я не вру, и все так делают. Полагаю, это тюремный эквивалент веселого веселья и разгульного разгулья. Девчонки нюхают в своих камерах лекарства от головной боли и демонстрируют друг другу буфера через всю общую комнату. (Кстати говоря, я выяснила, что та безумная девица, которая заставила меня показать ей грудь в первый тюремный вечер, была буквально сумасшедшей, вечно приставала ко всем с требованием показать сиськи, и утихомирить ее удавалось только лошадиным транквилизатором.) Это был настоящий сумасшедший дом. Еще там была комната наблюдателей с восемью гигантскими окнами над общей комнатой, и в ней сидели охранники, следившие за каждым нашим движением. Время от времени они покрикивали через колонку, чтобы мы «черт возьми, успокоились», но по большей части никаких ограничений не было.

Восемь тридцать вечера. Заключительный локдаун. Мы заперты в камерах до следующего утра. Проводят финальную перекличку, после чего выключают свет. С этого момента и далее от нас требуют молчания. Если поймают за разговорами, всю камеру отправят в «лок», что на сленге означает одиночное заключение в карцере.

После отбоя нам полагается спать, но заснуть в этом месте почти невозможно. Всю ночь громко шумят сливные бачки, мои сокамерницы храпят, как медведицы, а свет никогда по-настоящему не гаснет. Он остается включенным всю ночь, и к этому не сразу привыкнешь.

Во второй вечер моего пребывания в общем блоке, в свободное время до отбоя мы с Брэнди разговаривали о своих школьных годах. Я упомянула о том, что когда-то была болельщицей, и она принялась истерически хохотать, говоря, что никак не могла бы представить меня за этим занятием. Я уже почти встала, чтобы показать ей кое-какие свои движения, когда выражение ее лица внезапно посерьезнело.

– Тиффани, если ты не обидишься на мой вопрос… что ты такого сделала, чтобы попасть сюда?

Вот оно. Я знала, что рано или поздно это случится, и поклялась себе, что не собираюсь никому говорить, в чем меня обвиняют, потому что мое дело еще не рассматривалось в суде. До меня доходили слухи, что надо быть осторожной с тем, что говоришь в тюрьме, потому что люди готовы почти на все ради сокращения сроков своих приговоров, в том числе и бегать к копам с инсайдерской информацией о твоем деле.

Но я доверяла Брэнди. Я очень хорошо умела читать людей и видела, что она – добрая душа. Она подружилась со мной, когда это было мне больше всего нужно, и я чувствовала себя обязанной. Я посмотрела ей в глаза и замешкалась всего на миг, пытаясь догадаться, действительно она хочет знать ответ или просто использует меня, чтобы выведать сюжет для свежих сплетен. Сделала долгий, нерешительный вдох… и начала рассказывать ей всё.

8

Брэнди сидела на своей койке и отбивала быструю чечетку по полу в ожидании моего рассказа.

– Когда пришли меня арестовывать, я была у себя дома. Этот дом я делила со своим парнем, а он полицейский в этом округе, – Брэнди изумленно приоткрыла рот и подвинулась на самый краешек койки. – Я «колесила» каждый день – два с половиной года, – он ничего не знал. Когда все стало совсем хреново…

Мой рассказ был внезапно прерван каким-то мельтешением, которое я заметила краем глаза. Повернув голову влево, я увидела, что все женщины разбегаются по своим камерам.

Наши сокамерницы влетели в ту, где сидели мы с Брэнди, и принялись суетливо заправлять свои постели; на их лицах отражался ужас.

– Кой хрен еще происходит? – пробормотала я, поднимаясь и окидывая взглядом свою постель: может быть, ее тоже нужно подправить?.. Брэнди выглянула в общую комнату, и ее лицо изменилось, отразив понимание ситуации.

– Эй, алё, мне кто-нибудь может сказать, что случилось? Чего это все так подорвались? – снова спросила я, поправляя уголки простыни. Брэнди рухнула на колени и принялась выравнивать содержимое корзины со своими вещами. Отвечая, она даже не подняла головы:

– Нокс.

– А? Нокс? Что, черт возьми, такое «нокс»? – не поняла я.

– Тебе что, никто не сказал?!

– Никто не сказал мне – что? Моя жизнь в опасности? Слушай, да что за херня творится-то?! – спросила я со смесью ужаса и растерянности в голосе.

Не успела она ответить, как грохнула, закрываясь, дверь общей комнаты, и весь наш блок замер в молчании. Я услышала звяканье связки ключей и мягкий топот кроссовок, когда их владелец бегом поднимался по лестнице. Присев на край койки, я стала наблюдать за сокамерницами. Они застыли, точно статуи, лица побелели от страха – словно только что сюда вошел президент Соединенных Штатов и вручную отбирает новобранцев на войну.

– Вы, грязные шмары, подмывали сегодня свои манды?! – завопил женский голос с верхнего яруса. – Уж я-то знаю, вонючие сучки, кое-кто из вас второй день не моется, мерзкие вы задницы!

Погодите-ка… что?!

– Эй! А не говорила я вам, бля, чтоб койки были заправлены, когда я вхожу? А-а-а, вы все думали, что сегодня смена Дэвис, так? Потому-то вы и сказали – «да ну нах!» – и побросали свое дерьмо как есть. Так вот, сюрприз, ублюдки тупорылые, сёння Нокс на хозяйстве!

Охранница обходила верхний ярус и внезапно появилась напротив нашей камеры. Я ожидала увидеть здоровенное чудовище, с громким топаньем выворачивающее за угол. На деле же эта дамочка была ростом метр с кепкой, но что-то подсказывало мне, что ее физические размеры не имеют значения.

Я смотрела, как она быстро двигается вдоль камер, анализируя внешний вид каждой. Потом начала спускаться по лестнице, направляясь с решительным видом прямо к нашей камере. И мне вдруг показалось, что я вот-вот наложу в штаны.

Она мельком оглядела нашу камеру и двинулась было дальше, но потом я услышала, как взвизгнули ее кроссовки, когда она резко развернулась и пошла обратно. Снова заглянула в нашу камеру и начала тихонько посмеиваться, отцепляя с ремня ключи и открывая дверь.

Я чувствовала, как мои глаза наливаются слезами, и изо всех сил напряглась, чтобы не дать им покатиться по щекам. Удержаться было невозможно – меня никогда так не унижали.

Входя, она смеялась и качала головой, потом остановилась прямо передо мной. Уставилась мне в глаза таким взглядом… ну, так только мать смотрит, когда собирается взять хворостину и надрать тебе задницу.

– Так-так-так – что это тут у нас? Ты, должно быть, новенькая. Детки, какое безобразие, вы что, не подготовили ее, а? Вы ничего не сказали ей насчет Нокс, как же так? – пропела она, обводя взглядом моих сокамерниц. – Что ж, значит, мне просто придется представиться самой. Так вот, нарколыга, я – Нокс, и я заставлю тебя пожалеть о том, что ты попала в мою тюрьму!

Она шагнула ко мне и отпихнула в сторону, направляясь к моей койке. Потом содрала с нее всю постель вместе с матрацем и вышвырнула на середину общей комнаты. Я почувствовала, что все взгляды сосредоточились на мне, и мое лицо запылало от стыда.

– Щас я тя научу, как койку-то заправлять. Топай давай. – Она вышла в общую комнату и встала там, скрестив руки на груди, дожидаясь, пока я выйду из камеры.

Я подошла к ней и встала над своим матрацем, не понимая, в чем дело.

– Что я должна?..

Не успела я договорить, как она подскочила ко мне, оказавшись со мной практически нос к носу, и принялась орать во всю мочь легких, сверля меня взглядом:

– Я что, мать твою, просила тебя разговаривать, мерзавка? Нет, не просила! Не смей, мать твою, говорить ни слова, если не хочешь, чтобы я засунула твой мерзкий зад в карцер! А теперь захлопни пасть и заправляй свою постель, бля! – прооравшись, она отступила, чтобы освободить мне место.

Я чувствовала, как мои глаза наливаются слезами, и изо всех сил напряглась, чтобы не дать им покатиться по щекам. Удержаться было невозможно – меня никогда так не унижали.

Я начала всхлипывать, опустившись на четвереньки на глазах у всех женщин блока, и стала возиться с одеялом и простыней. Это было необыкновенно унизительно – когда тебя заставляют ползать по полу, как ребенка, и показательно заправлять постель перед всеми товарищами по несчастью. Я втайне надеялась, что Нокс даст мне передышку как новенькой. Она поступила с точностью до наоборот.

– Ох ты божечки ты мой! Гляньте-ка на это. Эй вы, все! Ну-ка быстро посмотрели все сюда! Эта деваха тут ревет, потому что постельку приходится заправлять!

Я услышала смешки нескольких женщин и поморщилась, думая о том, что мне придется провести с этими людьми бог знает сколько времени, а теперь все они прекрасно знают, какая я тряпка.

– Эта сучка, видать, не привыкла домашними делами-то заниматься, – продолжала тем временем Нокс. – Слишком занята была тем, чтобы кайф ловить да члены сосать по переулкам, где уж тут время-то найти постель заправить дома! – Она наклонилась и уперлась руками в колени, так чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с моим, и грозно уставилась, казалось, прямо в мою душу. – Так вот, теперь ты у меня дома, сука, – прошипела она.

– Пусть эта слезливая нарколыжка послужит уроком для всех вас, – продолжила она, выпрямившись. – Вы, сучки, можете сколько угодно выпендриваться там, в городе, но, находясь здесь, вы дерьма не стоите. А сейчас я хочу, чтобы все вы сняли простыни со своих гребаных постелей и застелили их идеально – вы ж знаете, как я люблю, да? Как закончите, опять снимете и перестелете заново. Остановиться сможете тогда, когда заключенная Джонсон заправит свою постель как следует. Я потом приду и проверю. Из камер не выходить, пока не закончите!

Заключенные застонали на разные голоса и принялись стаскивать с постелей простыни, сыпля проклятиями и вслух мечтая надрать мне задницу, когда отопрут двери. Нокс уже почти вышла из блока, но у порога снова остановилась. Развернулась и неторопливо пошла ко мне. В блоке опять повисла тишина. Я почувствовала, как все мое тело подобралось, когда она низко склонилась надо мной, едва не прижимаясь губами к моему уху.

– Я знаю, что ты сделала, Джонсон. Элиот – мой хороший друг. Тебе не следовало так подставлять его, ведь он любил тебя. Можешь мне поверить, я уж позабочусь о том, чтобы ты сполна заплатила за то, что сделала. – Она грубо похлопала меня по спине и снова направилась к двери. – И еще одно! – крикнула она через плечо всем, выходя из блока. – Будьте любезны, когда откроются двери и вас выпустят, дать этой крале понять, как вы благодарны ей за то, что она заставила вас снова и снова заправлять свои койки!

Она расхохоталась, и дверь за ней захлопнулась.

9

Следующие сорок пять минут я заправляла и снова перезаправляла свою постель. Краем глаза я видела, что Нокс стоит на платформе наблюдателей и смотрит на меня. Каждый раз, сделав это идеально (ну, на мой взгляд), я умоляюще поднимала на нее глаза в надежде, что теперь-то уж она удовлетворена. Моя судьба зависела от ее вердикта, потому что каждый раз, как мне приходилось начинать все заново, остальные заключенные блока должны были делать то же самое.

Лаконичное «не-а» по интеркому эхом разносилось по общей комнате, на что все женщины отзывались дружным разочарованным стоном. Скоро с меня уже градом лился пот – и не столько от тяжести самой задачи, сколько от давления ситуации.

Когда мне наконец каким-то образом удалось сделать все правильно (я совершенно уверена, что внешний вид постели в этот раз ничем не отличался от предыдущих), все население нашего блока разразилось саркастическими аплодисментами. Я вздохнула с облегчением и побрела к своей камере, сопровождаемая выкриками:

– Ну, наконец-то!

– Еще чуть-чуть, и я бы не выдержала!

– Одна тупая сука койку не может заправить, а все остальные страдай!

– Повезло четырехглазке, что я в карцер не хочу, а то сшибла бы очочки-то с ее уродской хари!

Я стояла у камеры, как мне показалось, целую вечность, дожидаясь, когда откроется дверь. Мне хотелось заползти в свою идеально заправленную постель и проспать все время, которое осталось провести здесь. Я не могла знать, что будет, когда откроются двери, но представляла себе, что меня как минимум ждут злобные взгляды и полные ненависти комментарии.

– Не боись, ни хрена тебе не сделают, – сказала Брэнди, видя мое обеспокоенное лицо. – Дерьма-то много наговорят, но карцера каждая ссыт. Худшее, что будет, – словесный понос, клянусь тебе. А если еще что-то попробуют сделать, я им гребаные глотки-то заткну.

– Это чем же? – хмыкнула я.

– А вот этим! – ответила она, выхватывая из своей корзины женскую прокладку. Мы обе истерически расхохотались. Мне нужно было как-то отвлечься от смеси эмоций, которые я испытывала, и этот взрыв хохота дал славную передышку после драматического напряжения минувшего часа.

Обычно, ощутив приближение любых негативных эмоций, я со всех ног бежала за наркотиками. Я притупляла эти чувства в тот же момент, когда они давали о себе знать. Теперь у меня не было выбора, кроме как ощущать их, и я обнаружила, что не слишком хорошо с ними справляюсь.

Обычно, ощутив приближение любых негативных эмоций, я со всех ног бежала за наркотиками. Я притупляла эти чувства в тот же момент, когда они давали о себе знать.

Я натянула одеяло на голову и улеглась в постель. Едва начала задремывать, как защелкали, открываясь, двери. Я даже не стала обращать внимания. Если кто-то желает надрать мне задницу – что ж, так и быть. Надеюсь, им удастся избить меня до потери сознания, и тогда мне не придется разбираться с этим дерьмом. Брэнди вместе с Шэрон, лесбиянкой-буч из нашей «ба2нки» (так называют соседку по камере в тюрьме, это короче, чем «сокамерница»), пообещали приглядывать за камерой, пока я сплю.

Вскоре я проснулась, потому что услышала свое имя. Открыв глаза, я инстинктивно соскочила с койки, выглянула в общую комнату и осознала, что все глаза направлены на меня. Одна телка, которая, должно быть, состояла в какой-то банде, поскольку у нее на лице были татуировки, и выглядела она так, точно хотела меня прикончить, пристально смотрела мне в лицо.

– Тебе письмо, estupido, – обронила она. Хоть я и не говорю по-испански, у меня не было сомнений в том, что она обозвала меня тупицей. Должно быть, большинство людей на моем месте стали бы задираться. Да только я – та еще тряпка.

– Ой, спасибо большое! – пролепетала я, улыбаясь, и быстрым шагом, опустив голову, посеменила к охраннице, чтобы забрать почту.

Возвращаясь в камеру, я рассматривала конверт, и похоже было, что это какое-то официальное письмо. По моим предположениям, его прислал мой адвокат. На воле я тратила все свои деньги на наркотики и сигареты, поэтому нанимать дорогого адвоката было не по средствам. Если ты не можешь позволить себе адвоката, штат назначает общественного защитника. У нас в тюрьме был специальный телефон, который называли «телефоном общественного защитника». Это был единственный аппарат в блоке, который принимал входящие звонки, и, когда он звонил, женщины сшибали друг друга с ног, чтобы первыми добраться до трубки и ответить.

Причина заключалась в том, что, если ты ответила на звонок, и это случайно оказался твой поверенный – даже если он звонил не тебе, а кому-то другому, – тебе дозволялось задать ему вопрос по своему делу. Я со своим поверенным еще не разговаривала, поэтому мне не терпелось посмотреть, что там, в конверте.

– Брэнди! – воскликнула я, подбегая к ней с письмом в руке. – Смотри, я только что это получила! Как думаешь, что это значит? – возбужденно спросила я подругу, сунув письмо ей в руки.

Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что это такое (по всей видимости, она уже не раз получала подобные письма).

– А-а, здесь просто написано, кто будет твоим поверенным, и… Ой, фу-у-у, это Джеймс! Этот гад хуже всех. Полный отстой, чувиха! – посочувствовала она, возвращая мне письмо. – Нет, погоди-ка… – спохватилась она, снова забрала у меня письмо и быстро просмотрела: – Ни хрена себе, да у тебя суд завтра!

На следующее утро я и семеро других женщин теснились в одной камере, дожидаясь, пока нас вызовут судьи. Я пролежала на холодном бетонном полу, должно быть, часа три. Мои запястья и ступни были скованы и пристегнуты цепями к талии, а подушкой служил рулон туалетной бумаги.

Миллион мыслей пронесся в моем сознании в этот момент, но я понимала, что выбора у меня нет. Настала пора ответить за то, что я сделала.

Наконец в камере остались только я и еще одна женщина; все остальные предстали перед судьей и ответили на обвинения. Страх перед неизвестностью сеял хаос в моем теле и разуме. Тревога терзала меня с того момента, как я узнала, что должна сегодня быть здесь. Соседки помогли мне примерно представить, чего ожидать, но это не помогало. Нет на свете двух одинаковых дел, как и двух одинаковых судей. Мне наконец удалось коротко переговорить с адвокатом – в коридоре по пути в зал суда. Он извинился за то, что не позвонил, мол, был уверен, что уже разговаривал со мной. По сути дела, меня бросили во все это вслепую; ни адвокат, ни кто-либо другой не позаботился дать хотя бы мало-мальских инструкций.

– Джонсон, следующая! – сказала охранница, заглянув в дверь. Я узнала ее. Эту девушку звали Тарой, и я была на ее свадьбе. Садясь, я на миг задумалась, помнит ли она, как я заблевала весь танцпол во время песенки Cha Cha Slide. Надеюсь, что нет.

Я перекатилась по полу со скованными руками и ногами, пытаясь подняться на ноги. Наверное, при этом я была похожа на моржа, и девушка, которая оставалась в камере со мной, сделала вид, что ничего не видит. Наконец мне удалось встать, и я направилась к двери, где ждала меня Тара. Я робко ей улыбнулась, не зная, как вести себя в такой ситуации. Она на меня даже не взглянула. Только бросила – «идем», ухватилась за цепь между моими запястьями и повела в зал суда. Супернеловко.

Пока мы стояли у двери, дожидаясь, когда Таре дадут распоряжение ввести меня, мое сердце колотилось так, будто вбивало клинья в грудную клетку. Ладони потели, зубы стучали, и я тряслась не переставая.

– Ты как, в обморок не хлопнешься? – спросила она, смерив меня взглядом, полным презрения.

– Я в порядке, – солгала я, пытаясь казаться хладнокровной.

Кто-то неразборчиво буркнул что-то в динамике рации, она открыла дверь. Кондиционированный холодный воздух зала суда ударил мне в лицо, и я увидела, что все места забиты зрителями.

Мне хотелось развернуться и сбежать; я жалела, что не могу исчезнуть. Миллион мыслей пронесся в моем сознании в этот момент, но я понимала, что выбора у меня нет. Настала пора ответить за то, что я сделала. В зале было так тихо, что муха пролетит – услышишь. Единственным внятным звуком был звон цепей на моих кандалах, болтавшихся при каждом шаге, пока я шла к трибуне для дачи показаний перед скамьей судьи. Подведя меня к ней, Тара прикрыла рукой микрофон, шепнула мне:

– Ничего не говори, пока к тебе не обратятся, – и отошла.

Странно было видеть такое обращение со стороны женщины, которая некогда была моей подругой. Она словно щелкнула переключателем, который стер любые воспоминания о нашем общем прошлом. Теперь я была просто еще одной безымянной преступницей, сопровождение которых входило в ее обязанности.

Молодая женщина со светлыми волосами, в туфлях на очень высоком каблуке прошла передо мной и протянула судье папку. Потом повернулась лицом ко мне и залу суда и сказала:

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет вам Бог?

– Клянусь, – сказала я в микрофон и на долю секунды задумалась, действительно ли мне полагалось это сказать, или так говорят только на свадьбах.

– Тогда начнем. Обвинения против Тиффани Джонсон заключаются в следующем:

восемь эпизодов участия в краже собственности;

восемь эпизодов обмана служащих ломбарда;

один эпизод кражи в особо крупных размерах;

три эпизода кражи в особо крупных размерах – украдено огнестрельное оружие.

Жертвами вышеупомянутых преступлений стали ее любовник, Элиот Райт, на момент событий исполнявший обязанности помощника шерифа округа, а также его мать и отец, Линда и Дэррил Райт. На протяжении года подсудимая воровала, а затем закладывала многочисленные предметы, принадлежавшие жертвам, в нескольких ломбардах в разных районах города. Затем она предположительно инсценировала кражу со взломом в доме, где жила вместе с Элиотом Райтом, и украла его бумажник, в котором лежали двести долларов и его полицейский значок. Мы назначили для расследования этого преступления множество служащих полиции. Во время расследования мисс Джонсон была допрошена по поводу кражи, случившейся якобы после того, как она уехала на работу.

Во время допроса она также призналась, что украла у бойфренда три единицы огнестрельного оружия, одной из которых был его внеслужебный пистолет, и обменяла их на наркотики у местного наркоторговца.

Судья, пытаясь сохранить хладнокровие, хлопнул папкой о стол перед собой и снял очки.

– Мисс Джонсон, что вы скажете на эти обвинения?

– Виновна, ваша честь.

– Вас принуждал признать вину ваш общественный защитник или какое-либо иное лицо?

– Нет, ваша честь.

– Почему вы сегодня признаете свою вину?

– Потому что я все это сделала.

10

Со стороны зрителей донеслось внятное «ах!», когда я созналась в совершении преступлений.

Я старалась не оглядываться на окружавших меня полицейских, но видеть их не требовалось, чтобы понять, что они злобно сверлят меня взглядами. Я это чувствовала.

Люди ерзали на сиденьях и перешептывались, пока судья листал папку. В ней содержалась вся информация, имевшая отношение к моему делу. Человек, которым я была до того, как все это случилось, больше не имел никакого значения. Нигде в этой папке не было сказано: «Подсудимая однажды спасла свою подругу на пляже, не дав ей утонуть», «мисс Джонсон одно время училась на «отлично» и была президентом комитета учащихся» или «подсудимая однажды на десять минут остановила дорожное движение, чтобы спасти черепашку».

Ни одно из моих добрых дел больше не имело значения. Человек, которым я стала, был сведен к нескольким страницам текста в папке на столе судьи.

Я не представляла, что будет дальше. Когда-то пересмотрела несчетное число серий «Закона и порядка» и полагала, что сейчас настал тот самый момент, когда судья ударит своим молотком и приговорит меня к пожизненному тюремному заключению.

Он еще раз взглянул на меня и сказал:

– Следующая, – потом сдвинул мою папку в сторону и сцепил руки перед собой.

Охранник-мужчина ухватился за мои наручники неожиданно для меня.

Ни одно из моих добрых дел больше не имело значения. Человек, которым я стала, был сведен к нескольким страницам текста в папке на столе судьи.

– Идем, – ворчливо бросил он, направляя меня к той самой двери, через которую я вошла.

– Что за?..

Это что – всё?

– Простите, сэр. Э-э, разве со мной уже закончили? Я имею в виду, разве судья не должен был вынести мне приговор или еще что? – оторопев, пробормотала я.

– Нет, – коротко ответил охранник, глядя прямо перед собой. К этому времени я уже усвоила, что одно мое существование раздражало полицейских, поэтому научилась понимать, когда следовало заткнуться. Я чувствовала, что они видят во мне отброс общества – что-то вроде паршивой псины, больной бешенством. Они никогда не смотрели мне в глаза, и на лицах неизменно появлялось презрительное выражение, когда им приходилось через силу признавать мое существование. Пытаться добиться от них ответа даже на самый простой вопрос было все равно, что рвать зуб без анестезии, так что я прекратила попытки.

В тюрьму меня вернули только семь часов спустя. Я была обессилена и умирала с голоду. Нас ни разу не покормили за все время отсутствия, а к моменту возвращения ужин мы пропустили.

Я не могла дождаться возможности поговорить с Брэнди. У меня были вопросы, на которые, как я знала, она могла ответить, а еще мне не помешала бы дружеская поддержка. Неопределенность всего происходящего словно увеличила мой вес на сотню фунтов. Мне как будто плюхнули на грудь кирпич, который невозможно было сбросить, и из-за этого было трудно дышать.

Я знала Брэнди совсем недолго, но дружба в тюрьме – совсем другое дело в отличие от свободы. Один день здесь стоит месяца времяпрепровождения с друзьями в обычной жизни.

Войдя в камеру, я обежала ее глазами, остановив взгляд на койке Брэнди. Она была пуста.

– Что за фигня, где Брэнди? – спросила я у Шарлотты, проститутки, которую подселили к нам два дня назад. У нее была жуткая ломка, и она почти не вылезала из-под одеяла, а если все же вылезала, то только для того, чтобы поесть или сходить в туалет. Я не могла не обратить внимания на ошеломительное число мелких язвочек, покрывавших все ее тело. Было очевидно, что она побирается по помойкам.

– А нет ее, – буркнула Шарлотта, выглядывая из-под одеяла, чтобы заценить мою реакцию.

– Что ты имеешь в виду – нет ее?! – спросила я, и мой голос панически сорвался.

– Не знаю, подруга, ей велели собрать манатки. Кто-то ее выкупил. – Она снова натянула одеяло на голову и повернулась лицом к стене.

И я зарыдала.

Неудержимыми, выворачивающими нутро рыданиями. Рухнула на койку и закрыла лицо. Я знала Брэнди совсем недолго, но дружба в тюрьме – совсем другое дело в отличие от свободы. С этими людьми ты проводишь каждую минуту каждого дня. Один день здесь стоит месяца времяпрепровождения с друзьями в обычной жизни.

Ее внезапное отсутствие разбило мне сердце.

Я услышала знакомый щелчок, с которым здесь выключался свет. Настало время отбоя, после которого говорить нам больше не разрешалось. Я молча сидела в темноте, проникаясь осознанием того, что моя единственная здешняя настоящая подруга внезапно и неожиданно… исчезла. Я была одна, меня терзал голод, и всем было на это плевать. В тюрьме люди не заботятся о чувствах друг друга. Все мы в одной лодке. Это единственное известное мне место, где слезы никого не волнуют, и считается, что ты должна самостоятельно справляться со своими эмоциями. Эмоции мне были внове. Я не знала, как себя вести, ощущая гнев или печаль. Мне казалось, что я теряю контроль над собой, словно мысли и чувства пожирали меня заживо, и никаких копинг-механизмов у меня не было. Раньше я была слишком занята погоней за кайфом и притуплением ощущений, вместо того чтобы прорабатывать все это дерьмо.

Когда настало время завтрака и распахнулись двери камер, я попыталась открыть глаза и поняла, что они распухли после вчерашних слез: плакала, пока не уснула. Я так давно в последний раз испытывала настоящие чувства, что стоило слезам покатиться из глаз, как остановить их было уже невозможно.

– Ну и дерьмовый у тебя видок, – промолвил незнакомый мне голос. Я повернула голову влево и увидела, что койку Брэнди заняла новая квартирантка. Должно быть, ее привели среди ночи. Я не могла поверить, что даже не услышала этого.

Я села в постели и уставилась на новенькую. У нее были всклокоченные светлые волосы и ярко-зеленые глаза. Я попыталась понять, с кем имею дело, потому что если она всерьез вознамерилась с ходу оскорблять меня, то я была готова вцепиться ей в горло. Оставалось только надеяться, что она пыталась так пошутить, потому что я была слишком обессилена, чтобы ввязываться в свою первую тюремную драку, хотя в тот момент чувствовала, что весь тот гнев, который во мне накопился, вполне способен убить человека.

– Слышь, я просто стебусь над тобой, подруга. Я Джесси, – сказала девушка, улыбаясь. У нее была очень приятная улыбка, от глаз разбегались веселые морщинки, а идеально белые зубы были прекрасны. – С тобой все в порядке? Похоже, ночка выдалась та еще.

– Ага, так и есть. Моя лучшая подруга вышла из тюрьмы, когда меня здесь не было, и я не смогла с ней попрощаться. Наверное, я больше никогда ее не увижу, и от этого мне чертовски тоскливо.

Она сочувственно надула губы и спрыгнула с койки. Я никак этого не ожидала, но она подсела на мою постель, настолько близко, что наши бедра соприкасались. Разглядывая ее, я увидела, что у нее выбриты виски, а за ухом набита татуировка в виде кастета.

– О, печалька, это да! Я до сих пор помню, как уходила из тюрьмы моя первая подруга. Потом становится легче. Давай, пошли, добудем себе еды. На меня после слез всегда жор нападает. А еще я совершенно уверена, что там сегодня французские тосты, а это такая вкуснятина!

Джесси энергично поднялась и подставила мне локоть, чтобы помочь встать. Я на миг замешкалась, потому что, как бы отчаянно ни хотелось остаться в постели, французские тосты – это настоящая бомба, а я была зверски голодна. Я подхватила новую знакомую под руку и заставила себя встать.

Идя вслед за Джесси в общую комнату, я обратила внимание на ее походку. Это была не обычная девичья походка, а почти мужская. Встав в конец очереди, она повернулась, проверяя, не отстала ли я, и довольно ухмыльнулась.

– Какое у тебя любимое животное? – спросила она, пока мы крохотными шажками продвигались к раздаче.

– Чего? – не поняла я.

– Какое у тебя любимое животное? У меня – обезьяна. Иногда я жалею, что сама не мартышка, так-то, подруга! Представляешь, как круто было бы целый день качаться на деревьях и жевать бананы? – говоря это, она принялась прыгать туда-сюда, изображая обезьяну.

– Ну, во‑первых, то, что обезьяны питаются бананами, – это миф. В основном они едят листья, цветы и птичьи яйца. Некоторые действительно едят и бананы, но это не единственная их еда… А во‑вторых, какого хера ты меня об этом спрашиваешь?

– Эй-эй, «Энциклопедия Браун» [1], полегче, не кипятись! Я просто пытаюсь вести светскую беседу чтобы капельку тебя развеселить. Мне печально видеть, что ты грустишь, и, кроме того, нам ведь предстоит некоторое время спать рядом. Вот я и подумала, что хорошо бы узнать друг друга. – Тут она слегка тряхнула волосами, напомнив мне Джастина Бибера. Я не могла не рассмеяться.

– И что тут такого смешного? – спросила она, шутливо тыкая меня пальцем в бок.

– Эй, перестань! – воскликнула я. Наверное, никто на свете так не боится щекотки, как я. – Да нет, ничего. Просто ты немного… ты так характерно откинула волосы. Это напомнило мне…

– Следующая! – рявкнула охранница на Джесси, прерывая наш разговор.

Получив свой поднос, она отошла в сторонку и стала ждать меня. Очевидно, подразумевалось, что теперь мне предстояло сидеть с ней. Мы с Брэнди раньше сидели вместе, и меня очень раздражало то, что эта телка пытается занять ее место, чтобы поднять мне настроение – или как там она сказала.

Джесси уселась за столик в углу, и я неохотно заняла стул напротив нее. Я только начала ковырять свой французский тост, и тут незнакомая роскошная девица подошла к нашему столу и коснулась плеча Джесси. У нее была сияющая черная шевелюра, что смотрелось очень странно, потому что у большинства девушек здесь волосы были тусклые и посекшиеся, слипшиеся от пота в результате ломки, и особой чистоплотностью они не отличались. А эта девица выглядела как чертова супермодель.

– Привет, Джесси, давно не виделись! А тебе здесь как медом намазано, верно? – сказала она, улыбаясь. Голос у нее был как у долбаной сотрудницы «секса по телефону». Я пыталась игнорировать их разговор, но Джесси представила меня этой новоявленной Анджелине Джоли, как раз когда я запихивала в рот гигантский кусок хлеба.

– Шона, знакомься, это… Погоди-ка, блин, я еще даже твое имя не спросила! Как тебя зовут? – воскликнула Джесси.

– Тффн, – пробубнила я с набитым ртом.

Джесси рассмеялась и указала на меня рукой:

– Это моя новая подруга Тиффани.

Я улыбнулась в ответ с полными щеками еды, как гребаный бурундук, и улыбка на личике Шоны поблекла, сменившись раздраженным выражением.

Мы с Брэнди раньше сидели вместе, и меня очень раздражало то, что эта телка пытается занять ее место, чтобы поднять мне настроение – или как там она сказала.

Она растянула губы в неискренней улыбке и быстро бросила «привет», смерив меня взглядом с ног до головы.

– Кстати, Джесси… приходи потом в мою камеру. У меня есть кое-что, что я хочу тебе показать, – сказала она, подмигнула и удалилась.

Я глянула на Джесси, подняв брови.

– Я в курсе, что она грубиянка. Не обращай внимания. Она всегда ревнует, когда я разговариваю с девушками.

Я наблюдала за Джесси, которая с хлюпаньем прихлебывала апельсиновый сок из чашки, совершенно растерявшись.

– А с чего бы ей ревновать? Это как-то странно, – сказала я.

– Ага. Она – моя бывшая. Мы встречались сто лет назад, и она так и не смогла смириться. Я сильно действую на дамочек, – ответила Джесси, подмигивая мне.

Это подмигивание… у меня аж завибрировало всё.

– А! Дошло. Ты – лесбиянка. Поняла. Не, это круто. Я целиком и полностью поддерживаю геев. У меня есть друзья геи, так что… да, отпад.

Я как можно скорее сунула в рот яйцо, чтобы больше не пришлось ничего говорить. Наверняка выглядела настоящей долбаной идиоткой. Но я, черт возьми, действительно не знала, что еще сказать.

Джесси аж оторопела, а потом расхохоталась до слез.

– Да иди ты на хер, подруга! – рассмеялась я в ответ.

– О боже мой! Ничего лучше в жизни не слышала! «У меня есть друзья-геи». О господи! – никак не могла успокоиться Джесси. – Прости! Ффухх… Да, я лесбиянка. Я считаю, что женщины – самые чудесные создания на земле. Их глаза, их груди, их смех, всё в них сводит меня с ума.

Я неловко кивала, пока она говорила, изо всех сил стараясь казаться дружелюбной.

– Но не парься, – добавила она. – Я не собираюсь наброситься на тебя, когда ты будешь спать, или что-то в таком духе. В смысле… если только ты сама не захочешь, – договорила она с дьявольской усмешкой.

Вот опять что-то внутри екнуло! Что, блин, со мной творится?

Я начала бессознательно поправлять волосы и ерзать, стараясь сесть прямее. Не знаю, что на меня нашло, но вдруг, ни с того ни с сего, мои чувства к Джесси начали… меняться. Я смотрела, как она ест свой французский тост, и не могла не ощущать некоторый… интерес, что ли? Не могу объяснить, что я чувствовала, особенно учитывая, что все эмоции теперь были в новинку. Единственное, что было ясно, – это что я чувствовала себя польщенной, когда узнала, что Джесси влечет к женщинам, и особенно после того как она была так добра и заботлива по отношению ко мне.

Она поймала мой взгляд, и я тут же уставилась в свою тарелку.

– Что? – спросила Джесси с усмешкой.

Иисусе! У меня начало покалывать внутреннюю поверхность бедер. Да что тут такое происходит?!

– Жираф, – сказала я, глядя на нее через стол.

– Чего? – переспросила она с растерянным видом.

– Жираф. Жирафы – мои любимые животные.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки, и осознала… что внезапно впервые в жизни втрескалась в девушку.

11

– Доброе утро, красавица! С Рождеством!

Я поежилась, когда она произнесла эти слова. Я лежала без сна уже несколько часов, тупо пялясь на нижнюю сторону койки своей соседки. Этим утром депрессия оплела меня своими кольцами, точно змея. Я чувствовала себя парализованной.

Рождество всегда было моим любимым праздником, но в этом году оно стало душераздирающим напоминанием о том, что моей привычной жизни больше не существует. Я закрыла глаза и мысленно перенеслась в прошлое Рождество. Элиот разбудил меня, принеся в постель чашку горячего кофе. Ему полагалось быть на дежурстве, но он сказал, что подготовил для меня сюрприз и не сможет дождаться вечера. Он положил на подушку рядом с моей головой маленькую квадратную коробочку и удовлетворенно улыбнулся.

– Открывай, – потребовал он, садясь рядом.

Я сонно улыбнулась и села в постели. Потерла глаза, прогоняя сон, и начала снимать сверкающую серебряную оберточную бумагу. Тут мой мозг наконец проснулся, и я резко остановилась, не вскрыв до конца подарок.

– Погоди, мне очень-очень срочно нужно пойти пописать! – протараторила я, отдергивая одеяло и на цыпочках бросаясь в ванную.

До меня дошло, что сейчас придется изображать волнение и благодарность за подарок, лежавший в коробочке, каким бы он ни был, и одна мысль об этом лишила меня сил. В ванной я пустила воду и торопливо вытащила пакетик с таблетками и шприц из коробки с тампонами, стоявшей под столешницей.

Мне пришлось делать это быстрее, чем обычно, поскольку Элиот буквально ждал меня под дверью. Я спешила, подготавливая все необходимое, стараясь не звякнуть ложкой о столешницу, отложив ее в сторону.

– Поторопись, детка, мне пора на работу, – окликнул он меня.

– Иду! Я зубы чищу, не хочу пугать тебя запахом изо рта, когда буду целовать! – крикнула я, оборачивая ремень вокруг бицепса и туго его затягивая. Я знала, что за это мне уготовано место в аду. А теперь даже не могла начать взаимодействовать с другими людьми, пока не уколюсь наркотиком. Я ненавидела себя и то, чем стала, – но не могла остановиться. Не знала как.

– Алло-о-о-о! Земля вызывает Тиффани, прием! Я говорю – с Рождеством тебя! – проговорила Джесси, махая ладонью у меня перед носом и выдергивая из грез наяву.

– Ой, привет! Да, прости. Сегодня у меня какой-то странный день, – ответила я.

– Еще бы! Рождество в тюрьме – это отстой. Но есть и положительная сторона, – начала она с присущим ей оптимизмом. – С минуты на минуту должны прийти дамочки из церкви, они раздадут нам носки и шоколад. Так что день не совсем потерян. – Она улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать меня. Я обхватила ее затылок и притянула ближе. Сегодня мне была нужна любовь. Хоть я и была окружена людьми постоянно, чувствовала себя такой… одинокой. Мое сердце замерло, когда она обвила мой язык своим и мягко нажала на основание моей шеи.

Я не могла начать взаимодействовать с другими людьми, пока не уколюсь наркотиком. Я ненавидела себя и то, чем стала, – но не могла остановиться. Не знала, как.

Мы с Джесси встретились только пару недель назад, но неделя в тюрьме кажется целой жизнью.

Она ненадолго оторвалась от моих губ и заглянула прямо в глаза. Мое сердце тут же принялось безудержно колотиться, и, когда она сграбастала меня за затылок и притянула к себе для еще одного поцелуя, я заметила, что ее дыхание стало намного более тяжелым.

Джесси выпустила мою шею и медленно переместила ладонь на грудь. По внутренней поверхности моих бедер побежали огненные мурашки, когда она начала потирать и нежно мять ее в ладони. Потом она толкнула меня обратно на койку и легла сверху. Мне до боли хотелось, чтобы она потрогала меня между ног.

Должно быть, Джесси прочла мои мысли, потому что прижалась своей грудью к моей и приподняла таз, создавая пространство, чтобы скользнуть рукой под мои штаны. Но, прежде чем она успела меня коснуться, металлический лязг дверей заставил ее отпрянуть от меня со скоростью света и встать навытяжку. Я, тяжело дыша, бросила взгляд на дверь и увидела, что в блок вошел охранник.

Блядь! Не знаю, то ли дело было в праздничном дне, то ли в моей сверхэмоциональности, но я была возбуждена сильнее, чем когда-либо в жизни. И, честно говоря, испытывала неподдельную ярость из-за этого копа-кайфоломщика.

У меня никогда прежде не было отношений с девушкой. Я имею в виду, так-то меня тянуло к девушкам, потому что… ну, очевидно же, что женщины – красивые создания. Однако я никогда раньше не пыталась реализовать эти чувства. Обычно это были лишь мимолетные мысли, когда я проходила мимо какой-нибудь красотки на улице. Когда Джесси меня поцеловала, внутри у меня все перевернулось. Моя подруга Трина, женщина, которая некоторое время любилась с женщинами, говорила, что я из «вынужденных геев» и что это обычное дело, когда девушки-натуралки начинают интересоваться другими женщинами, будучи очень надолго оторванными от мужчин. Но с Джесси это ощущалось иначе. У нас был контакт – настоящий, на более глубоком уровне.

Охранники заперли двери камер для проведения переклички, и Джесси решила закончить начатое. Помимо того факта, что теперь в камере помимо нас было еще три человека, у меня еще и настроение пропало. Меня охватило глубокое уныние. Я не могла не думать о том, чем сегодня занимается моя семья.

У меня не было денег на счете, поэтому я не могла никому позвонить. Полная изоляция от внешнего мира. Я была уверена, что сегодня сестра приедет навестить отца. Наша мать скончалась три года назад, и папа остался единственным родственником в этом городе.

На самом дальнем от двери телеэкране маячила какая-то фигура, и, едва догадавшись, кто это, я прижала ладонь ко рту и начала всхлипывать. Это был мой отец.

Какая-то девушка из камеры на втором ярусе начала петь Silent Night. У нее был ангельский голосок, долетавший до самых дальних углов блока. Слезы вдруг хлынули у меня из глаз, словно кто-то отвернул кран. Нам не было позволено иметь радиоприемники, так что после месяца без музыки это пение показалось мне самым прекрасным и трогательным звуковым наслаждением в жизни.

Прежде я ни разу не была настолько безутешна. Я скучала по маме, по сестре и отцу. Я скучала по своему детству и по всем замечательным праздникам Рождества, которые мы отмечали вчетвером, – до развода, смерти, зависимости и алкоголизма, которые опустошили и разлучили нас.

Я закрыла глаза, слушая, как прекрасная ностальгическая мелодия разносится по тюрьме. Представила, как мы с сестрой просыпаемся в рождественское утро и хихикаем от возбуждения, сбегая по лестнице, и обе ахаем, не веря своим глазам, при виде разноцветного вороха подарков, которые оставил нам под елкой Санта. Я что угодно отдала бы, чтобы вернуться в этот момент. Я сделала бы все совершенно иначе.

Путешествие в страну воспоминаний было прервано голосом моей главной врагини.

– Эй, кто-нибудь, скажите этой гребаной стукачке, что к ней посетитель. Наверное, такой же коп. Пришел за свеженьким отчетом! – прокричала Дэниелс, и группа девушек грохнула хохотом.

У Дэниелс был на меня зуб с первого же дня, когда меня пытались подселить в ее камеру. Еще в нескольких случаях она грозилась «отпинать мою задницу», но так этого и не сделала.

– Джонсон, время твоего свидания уже пошло. Поторапливайся, у тебя только двадцать минут, – сказала в интерком моей камеры охранница Дэвис.

Что за чертовщина? Она что, и вправду произнесла слово «свидание»?

Тюремная комната для свиданий находилась на противоположной стороне блока. Она состояла из трех телеэкранов, соединенных с другой комнатой в отдельном здании, куда должны были приходить близкие, чтобы пообщаться с нами. Посещения следовало заранее вносить в онлайн-расписание. Кого там принесло, интересно?

Я со всех ног бросилась в комнату свиданий, игнорируя комментарии других девушек по поводу моего веса – мол, «все здание трясется», когда я бегу. Распахнула дверь и попыталась перевести дух. На самом дальнем от двери телеэкране маячила какая-то фигура, и, едва догадавшись, кто это, я прижала ладонь ко рту и начала всхлипывать. Это был мой отец.

Папа пришел, чтобы навестить меня в Рождество! У меня дрожали руки, когда я взяла телефонную трубку и приложила ее к уху.

– Привет, пап, – только и успела сказать я, разражаясь безудержными рыданиями. Нет слов, способных описать, как чудесно было увидеть папино лицо.

– Привет, малышка моя, – сказал папа, и голос его сорвался; он старался не заплакать. Начал что-то говорить и оборвал себя. Его подбородок задрожал, когда он поднял вверх палец, показав мне – держись, дочка.

Я, икая, стерла слезы с лица и попыталась восстановить дыхание, дожидаясь его слов.

– Моя малышка! Это так… трудно… разговаривать с тобой через экран. Мне очень, очень жаль, – проговорил он дрожащим голосом. Я не могла вымолвить ни слова. Я захлебывалась эмоциями; он был так близко – и при этом так далеко.

– Нет, это мне жаль, папа. Мне жаль, что тебе приходится навещать меня в тюрьме. Мне жаль, что я лгала тебе, всем. Мне жаль, что я такая бестолочь. Я очень сильно тебя люблю и больше всего на свете хочу обнять, прямо сейчас, – проговорила я, прикладывая ладонь к экрану.

– Твоя сестра в машине, это она привезла меня сюда. Она пока не готова прийти, – чуть смущенно пояснил он.

Я кивнула.

– Я все понимаю. Пожалуйста, скажи ей, что я люблю ее и молюсь о том, чтобы она когда-нибудь смогла меня простить. Пожалуйста, скажи ей, что я поздравляю ее с Рождеством, пап, – быстро проговорила я, косясь на таймер. – У нас осталось только десять минут, папа. Боже, как это время может лететь так быстро?!

– Послушай, малышка, я хочу кое-что тебе сказать, прежде чем наше время выйдет, ладно? – сказал он.

– Конечно, – кивнула я.

– Элиот написал письмо судье с просьбой сократить пункты обвинений против тебя, – начал он, и голос его снова звучал надтреснуто. – Он не хочет, чтобы ты сидела здесь. Он связался с твоей сестрой и отдал ей все твои вещи. Он совсем расклеился, – говорил отец.

Его слова вонзились в меня, точно нож. Я уничтожила Элиота. Я взяла его сердце и порвала в клочки, и все его коллеги в полиции были в курсе кровавых подробностей. Бедняга!

– У вас осталось пять минут, – проговорил в трубке механический голос.

– А еще я подумал, что тебе нужно знать, что на сегодняшний день я уже сорок пять дней как воздерживаюсь, – сказал он.

«Я буду поддерживать тебя до тех пор, пока ты не научишься снова ходить сама, и даже тогда я продолжу держать тебя за руку, чтобы ты уж точно не упала».

– Что? Ты серьезно?

Отец был алкоголиком всю мою жизнь. В детстве я проводила с ним выходные, и бо́льшая часть этих выходных прошла в баре. В то время мне казалось, что это весело. Мы с сестрой заводили музыкальный автомат и пили вишневую колу из винных бокалов. Только много позже до меня дошло, какое это извращение – тащить с собой на пьянку собственных детей, шести и семи лет от роду.

– О боже мой, папа, это же потрясающе!

Он улыбнулся и кивнул, но я видела, что что-то не так. Он не лучился от гордости так, как подобало бы человеку, полтора месяца соблюдавшему трезвость.

– Ну да, это неплохо. Я чувствую себя по-настоящему хорошо, впервые за все время, сколько себя помню. Может быть, когда ты отсюда выйдешь, мы сможем ходить на встречи вместе, – сказал он (имеются в виду встречи обществ Анонимных Наркоманов и Анонимных Алкоголиков).

– О, папа, это было бы великолепно. Я так горжусь тобой! Мне было сегодня очень хреново, но то, что ты пришел, буквально перевернуло всё! Честное слово, знание, что ты по-прежнему меня любишь, несмотря на все дерьмо, которое я сотворила, вдохнуло в меня сегодня новую жизнь. Мне это было очень-очень нужно!

– Малыш, ты не можешь сделать ничего такого, что заставило бы меня перестать любить тебя. Я взял тебя на руки в тот момент, когда ты пришла в этот мир, и носил на руках еще многие годы; я буду поддерживать тебя до тех пор, пока ты не научишься снова ходить сама, и даже тогда я продолжу держать тебя за руку, чтобы ты уж точно не упала.

Из моих глаз снова покатились слезы.

– Осталась одна минута.

– Тифф, прежде чем нас разъединят, я должен еще кое-что сказать. Это важно.

– Ну? Что такое? – поторопила я.

– Мне очень не хочется сообщать тебе плохие новости сейчас, когда ты здесь, но тебе нужно знать, что происходит. Причина, по которой я бросил пить, это… – Он замешкался, как будто все еще спорил с собой, не зная, стоит ли говорить об этом. – Я бросил пить, потому что врач сказал мне, что я должен это сделать. У меня рак, Тифф. Он распространился в печень, и…

Автоматический голос разъединил нас:

– Время вышло. До свидания.

Его лицо исчезло с экрана.

12

Не знаю, сколько еще времени я неверящим взглядом смотрела в пустой экран. Наверное, к тому моменту как я очнулась, отец уже собрал вещи и направлялся к машине через парковку. Я воображала его походку, его лицо, шутку, которую он наверняка отпустит, когда сядет в машину к сестре, чтобы ослабить напряжение, в котором она, наверное, находится…

Его слова снова и снова звучали в моей голове, пока я продолжала тупо смотреть в экран, по-прежнему прижимая к уху телефонную трубку. «У меня рак… Он распространился в печень, и…» Точно испорченная пластинка, они повторялись снова и снова. Я боялась положить трубку, потому что это означало бы, что я должна встать, выйти отсюда и продолжать жить, как будто не получила только что самое катастрофическое известие в своей жизни.

Рак забрал троих из моих четверых бабушек и дедушек. Три года назад из-за рака я лишилась матери. А теперь эта гребаная болезнь снова вернулась, чтобы отнять жизнь у моего отца. Человека, который держал меня на руках и укачивал по ночам. Который приставлял наши матрацы к стенам, чтобы мы могли скатываться с них, как с горки. Человека, который каждое утро вез меня и сестру вниз по лестнице на собственной спине и плюхал на диван – смотреть диснеевские мультики, пока он расчесывал нам волосы и собирал в школу.

У этого человека был чудовищный недуг, изничтожавший его внутренности, а я не могла ни черта с этим поделать. Я застряла здесь. Застряла в клетке с сотней бессердечных женщин, которым было ровным счетом наплевать на то, что у меня сердце разрывается, а мой мир постепенно рушится. Мне нужно было, чтобы кто-то меня обнял. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, что все будет хорошо. Мне нужно было вмазаться. Я с грохотом швырнула трубку на рычажок и испустила первобытный вопль.

Зачем?! Зачем я загнала себя в такое положение, что не могу быть со своим папой, когда больше всего нужна ему? Я ненавидела себя за это – за это и за многое другое. Какого хрена я не могла просто быть нормальной? Почему я не могла пойти учиться в колледж, как все мои прежние подруги, наслаждаться студенческой жизнью и получать образование? Почему я непременно должна была взять ту, самую первую таблетку?

Я поднялась со стула, и мои колени подломились. Я рухнула на пол и завыла, мой голос заполнил каждый дюйм пространства этой комнаты. Но никто не пришел, всем было наплевать, и я слышала смешки и видела тени, когда все по очереди подходили посмотреть, что там на сей раз учудила суицидница-психопатка. Я сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки, и двинулась к двери. Опустила голову и быстро пошла к своей камере. Мне не хотелось случайных визуальных контактов ни с кем, так же как не хотелось и вынужденных разговоров.

Я застряла здесь. Застряла в клетке с сотней бессердечных женщин, которым было ровным счетом наплевать на то, что у меня сердце разрывается, а мой мир постепенно рушится.

Но очевидно, у вселенной были на меня другие планы. Я была в двух футах от своей камеры, когда услышала, как заключенная Дэниелс в отдалении снова обзывает меня подсадной шлюхой. Бешенство охватило меня. Я резко затормозила и немедленно развернулась к ней. Ноги несли меня быстрее, чем поспевал за событиями разум; в тот момент я даже не понимала, куда иду. Я шла на ее голос, как лев, готовый прыгнуть на добычу. В моих планах было раполосовать ее гребаную рожу.

Я заметила ее, встающую из-за стола, за которым она и две другие девушки играли в карты. Дэниелс явно увидела, как я несусь к ней через всю общую комнату, и решила занять оборонительную позицию, чтобы подготовиться к тому, что будет дальше. А я и сама не знала, что будет дальше. Я утратила всякий контроль над собой. Мой разум стал просто беспомощным пассажиром, а за рулем сидел гнев.

Когда я приблизилась к ней, слова полетели словно снаряды.

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ ОТПИЗДИТЬ МЕНЯ СЕГОДНЯ, СУКА? БОГОМ КЛЯНУСЬ, Я ТЕБЯ, МАТЬ ТВОЮ, УБЬЮ НА ХЕР! – заорала я ей прямо в лицо. Ухватила за ворот тюремной робы и рывком подтащила к себе. Увидела, как в ее глазах мелькнул страх, и поняла, что она шокирована и не понимает, что делать. – Давай, назови меня еще раз подсадной шлюхой, ты, сука! СКАЖИ ЭТО СЕЙЧАС! – выплевывала я слова ей в лицо.

Если бы не Трина, которая оторвала меня от Дэниелс, и не очки, слетевшие с моего лица, я месила бы ее рожу кулаком до тех пор, пока она не перестала бы шевелиться.

Боль и му2ка, смешанные с осознанием того, что я надолго застряла в тюрьме, и страшной новостью, сообщенной отцом, довели меня до точки кипения. А ее злой язык сорвал с этого котла крышку, выпустив наружу недели тревожности и стресса в форме свирепой ярости.

Я шарила рукой по полу, пока не нащупала очки, и тут же нацепила их на нос, стараясь как можно скорее развернуться в полной готовности к удару, который Дэниелс могла мне нанести. Но ее рядом не оказалось. Я села и обвела взглядом комнату. Все молча смотрели на меня. Лица выражали смесь потрясения и веселья. Дэниелс нигде не было видно.

– Давай-ка подбирай свою задницу и тащи ее в камеру, пока сюда не пришли охранники, – сказала Трина, глядя на меня поверх очков. – Тебе повезло, что я оттащила тебя раньше, чем они вошли и шарахнули по тебе тазером.

Я вскочила на ноги, нервно огляделась и направилась к камере. Должно быть, сокамерницы Дэниелс утащили ее в камеру, чтобы уберечь от карцера.

Джесси стояла у входа в нашу камеру, следя за мной. Я прошмыгнула мимо нее и запрыгнула на свою койку.

– Ты это сейчас серьезно? – спросила она и изумленно приоткрыла рот.

– Что? Серьезно насчет чего? – не поняла я.

– Ну, когда ты схватила Дэниелс за шкирку и пригрозила грохнуть ее? Типа – что, правда?! Нет, это было сексуально, не пойми меня неправильно, но… Я и не знала, что ты такая. Что с тобой случилось? – спросила Джесси.

Я подхватилась с места и принялась расхаживать по камере. Сидеть спокойно было просто невозможно.

– Подруга, только что во время свидания мне сообщили плохие новости, и я просто…

– Так, леди! Разошлись по камерам! – крикнула охранница Вудс, входя в блок.

– Блин! Что, у меня проблемы? Меня запрут в карцер, да? Надо было хоть по шее ей дать, что ли. Тогда было бы не так обидно, – проворчала я, выглядывая в дверь, чтобы понять, по мою ли душу пришла охранница. Вудс придерживала открытую входную дверь блока ногой, и я увидела, как через порог переступила какая-то девушка с матрацем в руках.

– Свеженькое мясцо! – крикнула одна из заключенных с верхнего яруса.

Черт, о да, дело не во мне, просто привели новеньких. Спасибо, Иисусе!

– Проклятье, я и не знала, что сегодня проститутская облава на кладбище! Отлично выглядите, сучки! – завопила заключенная по имени Куки, заставив весь блок грохнуть хохотом. Когда я увидела последнюю из входивших девушек, мое сердце воспарило в небеса.

– Брэнди! – заорала я, подбегая к двери и хватаясь за решетку руками. Моя лучшая подруга! Она вернулась! Ее лицо заставило меня на мгновение забыть все сегодняшние драматические события. Вселенная словно догадалась, что мне сейчас срочно нужен друг.

– Брэнди! Сюда! – кричала я, махая ей, как школьница.

– Джонсон! Заткнулась, твою мать, и села, это тебе не гребаная встреча одноклассников! – крикнула Вудс от входа.

Вудс была рослой лесбиянкой. Все девицы были поголовно в нее влюблены. Когда во время переклички она проходила мимо камер, большинство свистели и улюлюкали ей вслед. Наказаний за это никогда не было: думаю, ей льстило такое внимание.

Я закатила глаза и вздохнула, направляясь к своей койке. Охрана предпочитала, чтобы все сидели по камерам в тот момент, кода они приводили новеньких. Тогда всех можно было точно пересчитать.

В ту же секунду как закончилась перекличка и открылись двери, я рванула прямо к камере Брэнди. К сожалению, она оказалась рядом с камерой Дэниелс, но мне было насрать. Я хотела видеть свою подругу!

– Брэнди! – позвала я, входя в камеру, но стоило мне бросить взгляд на ее лицо, как застыла на месте, точно вкопанная. Подруга отсутствовала всего-то неделю или две, но теперь казалась совершенно другим человеком. Она сильно исхудала, а ее лицо было покрыто свежими корочками. Приблизившись и заглянув в ее гигантские зрачки, я поняла, что она в угаре.

– О боже, Тифф! Я по тебе скучала! – воскликнула она, обвивая руками мою шею. – Чувиха, я, мать твою, поверить не могу, что снова оказалась в этой гребаной заднице. Они там что-то лепечут, мол, я сексом торговала или еще какое дерьмо, – она говорила так быстро, что едва удавалось разобрать слова. – Тифф, боже мой, у меня есть очень важное дело, которое мне нужно очень быстро тебе рассказать, – тараторила она, расхаживая по камере и расчесывая ногтями голову.

Я никак не могла поверить, что это та же красивая девушка, с которой я познакомилась, когда попала в тюрьму. Она теперь выглядела на десять лет старше. Глаза Брэнди запали, а под ними залегли темные круги.

Вудс была рослой лесбиянкой. Все девицы были поголовно в нее влюблены. Думаю, ей льстило такое внимание.

– С тобой все в порядке? – спросила я, пристально глядя на нее. Зная, что нет, не в порядке.

– Мне хорошо, мне о-о-очень хорошо. Я как раз заправлялась метом, когда приперлись копы, так что мне – паф! – пришлось делать все быстро. – Она руками изобразила процесс инъекции. А я даже не знала, что мет можно колоть.

– Я знала, что они все равно потащат меня в тюрьму, верно же, и подумала: да какого черта, если помирать, так с музыкой! Ха-ха!

Я следила за ней растерянным взглядом, а она продолжала выстреливать, точно поливальная установка водой, нерегулярными порциями слипшихся между собой слов.

– Но, блин, чётта я перевозбудилась малек, – проговорила она, нервно оглядываясь по сторонам и привставая на цыпочки.

Зависть и жажда захлестнули меня, когда я представила себе ощущения от укола. При виде того, как моей подруге хорошо, у меня разнылась каждая клетка в теле. Я хотела это почувствовать – и изводилась от тревожности, понимая, что это невозможно. Мне нужно было смыться отсюда как можно быстрее, пока я не взорвалась.

– Эй, ты хотела мне что-то сказать? – напомнила я, вставая и готовясь уйти. – Знаешь, я ужасно устала, и мне надо пойти вздремнуть.

– Да! Тс-с-с, заходи и садись. Об этом громко нельзя… – прошептала она.

Я неохотно снова опустилась на ее незастеленную койку. Казалось, всю кровь в моем теле заменили мелкими муравьями. Под кожей словно кто-то ползал. Мне так отчаянно хотелось «прихода», что это желание причиняло физическую боль.

– Так вот, слушай. Помнишь, ты говорила мне о том, что тебе предъявили обвинение в… ну, что ты продала тому наркодилеру, как там его… Лазарусу… пистолеты или что-то такое? – начала Брэнди.

– Э-э, да, но, пожалуйста, помалкивай на эту тему. Ты единственная, кто об этом знает, – пробормотала я, быстро оглядываясь по сторонам.

– Ладно-ладно, я понимаю, прости. Тс-с-с… Итак, слушай. Ну, я виделась с его корешком, Тре, и он сказал, что Лазарус уж-ж-ж-жасно зол из-за того, что ты его заложила. Понимаешь, в его доме был обыск и все такое. Так что, в общем, мне кажется, Лазарус хочет тебя прибить. Ну, не в смысле «убить», а типа причинить вред тебе или твоим родным или сделать еще что-то очень нехорошее, и…

– Погоди-ка, – перебила я. – Притормози. Ты меня что, блин, разыгрываешь? У него дома был обыск? – Я подскочила и начала расхаживать по камере вместе с Брэнди. – Сукин сын!

После моего ареста дела явно пошли вразнос.

– Да-а-а, нет, в общем, все ужасно, вроде как там троих арестовали и изъяли все-е-е наркотики и все такое, – тянула слова Брэнди. – Повезло еще, что его самого дома не было.

Ага, повезло. Только теперь он на свободе и хочет угробить мою семью.

– Ладно, это все так, ерунда, а вот угадай, что самое невероятное?! – прошептала Брэнди. Казалось, ее глаза вот-вот вылезут из глазниц. – У Лазаруса есть жена, она мамочка его сыночка, и… – она заговорила еще тише, – она сидит здесь, во‑он там. – Брэнди ткнула пальцем куда-то мне за спину. Я медленно повернула голову, следя за ее пальцем, и, когда увидела, на кого она указывает, кровь застыла у меня в жилах.

Это была Дэниелс.

Я снова повернулась к Брэнди и не успела еще ничего сказать, как увидела, что на ее лице вдруг появилась растерянная гримаса. Рука ее потянулась к сердцу, она что-то пробормотала, но я не смогла разобрать слов. Все случилось слишком быстро. Ее глаза закатились, и она безвольной куклой рухнула на пол. Голова с треском ударилась о бетонный пол и подскочила от удара. Тело Брэнди начали бить конвульсии, и я инстинктивно упала на колени рядом, удерживая ее. Когда до меня дошло, что нужно позвать на помощь, я снова вскочила на ноги и побежала к интеркому. Ударив по металлической кнопке на стене, торопливо оглянулась и поняла, что судороги у нее прекратились.

Ее руки безвольно упали по бокам, ноги перекрутились в неестественном положении, а веки расслабились, но не закрылись. Глаза смотрели прямо на меня, но в них не было жизни. Меня колотило от паники, я снова и снова жала на кнопку экстренного вызова, чтобы оповестить охрану.

– Да? – спокойно ответил женский голос.

– Пожалуйста, скорее, мне нужна помощь! Моя подруга… кажется, она только что умерла.

13

– Детка, проснись, детективы хотят поговорить с тобой, – говорил мой бойфренд, пробуждая меня от чудесного сна. В тот день ему полагалось быть на дежурстве; какого черта он меня будит? Он ведь знает меня. Я терпеть не могу утра, а накануне вечером не могла уснуть целую вечность. А еще я терпеть не могла, когда он будил меня до того, как звонил будильник.

– Какого черта? Я уже разговаривала с детективами, когда они приходили вчера, – проворчала я из-под одеяла.

Мой бойфренд был помощником шерифа округа. Пару дней назад кто-то вломился к нам в дом. Кто-то проник через заднюю дверь и украл его значок и двести долларов из бумажника. А еще взял три единицы огнестрельного оружия из его оружейного сейфа, включая пистолет, который не был служебным. Вчера полиция провела в нашем доме целый день, снимая отпечатки пальцев и засыпая нас вопросами. Так какого же хрена они опять приперлись ни свет ни заря?

– Пожалуйста, тебе нужно встать и одеться. У них просто есть еще пара вопросов, – сказал он, мягко положив руку мне на спину.

Я почувствовала, как из глубин моей души поднимается гнев. Внезапно мне стало жарко от ярости.

– Вот проклятье! Что происходит? – рыкнула я, сбрасывая с себя одеяло пинками и подбегая к шкафу. – Зачем понадобилось снова меня допрашивать? Я уже рассказала им все, что знала, – пробормотала я, срывая с вешалки блузу и сердито натягивая ее через голову.

Что-то было не так. Он мне не ответил.

– Алё! Я с тобой разговариваю, не? Через четыре часа я должна быть на работе, а я всю ночь глаз не сомкнула; было бы неплохо предупредить, что они собираются приехать. Почему ты так странно себя ведешь? – спрашивала я, натягивая на бедра брюки. Элиот не проронил ни слова. Я увидела, как по его щеке скатилась единственная слеза и замерла на месте.

Меня окатила волна паники.

– Ты плачешь? – прошептала я, подступая к нему. Он поднял руки, прося меня не приближаться. – Какого черта, Элиот? – спросила я. – Почему ты не реагируешь на м… – распахнувшаяся дверь спальни оборвала меня на полуслове. В проеме внезапно возник мужчина.

Он предъявил значок, держа другую руку на рукояти пистолета. Полицейский смотрел мне прямо в глаза, и я поняла, что что-то случилось. Обычно друзья моего парня из офиса шерифа смотрели на меня не так.

– Мне нужно, чтобы вы вышли в гостиную, мисс Джонсон. Сейчас же, – сказал он, держа дверь открытой и отступая в сторону, чтобы дать мне пройти.

Я посмотрела на Элиота, который уставился в пол, избегая моего взгляда. Какого хера? Я вышла из спальни в гостиную, и ко мне подбежал наш щенок, виляя хвостиком и приветствуя меня. Элиот перехватил его, взял на руки, унес в спальню и закрыл за собой дверь. Он просто… бросил меня здесь?

Тут я заметила, что в нашем доме было еще пятеро помощников шерифа, не считая того, который стоял у двери, и все они смотрели на меня.

– Присядьте, пожалуйста, – сказал тот, первый, указывая мне на диван. – Я – детектив Каллин. Я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы не против.

– Валяйте, – небрежно разрешила я, не сразу поняв, что неудачно выбрала слово.

– На самом деле, если вы не против, я хотел бы сделать это на улице. Сегодня прекрасная погода, а у вас такая красивая веранда. – Он улыбнулся мне. Какое ему дело до моей веранды? – подумала я, медленно поднимаясь с дивана.

– Э-э… да, ладно. Можно и так, – неохотно сказала я.

Я вышла на веранду и краем глаза заметила мужчину, стоявшего сбоку от входной двери. Он метнулся ко мне в тот же момент, когда моя нога коснулась земли снаружи дома, схватил за руки и завел их мне за спину. Я почувствовала, как тяжелые металлические браслеты охватили мои запястья, и в ужасе обвела их всех взглядом.

– Да что это за дурацкие шутки такие!

Я проигрывала в памяти день своего ареста с тех пор, как попала сюда, снова и снова, тысячу раз. Я думала о моменте, когда на меня надели наручники, и о том, как моя внутренняя прирожденная манипуляторша даже тогда верила, что мне удастся хитростью из них выбраться.

Я так долго скрывала свою зависимость! Я совершала такое множество невероятных поступков – и все они сходили мне с рук. Я считала себя неуязвимой, неприкосновенной, поскольку мой любовник был копом.

Этим утром нам сообщили, что Брэнди умерла, пролежав двое суток в больнице. Вот буквально только что она была здесь, ходила и разговаривала, а теперь… стала безжизненной кучей кожи и костей, скончавшись от инфаркта. Ей было всего двадцать девять лет, на два года больше, чем мне, и ее сердце просто… остановилось.

Она была первым знакомым мне человеком, умершим из-за зависимости, и тот факт, что на ее месте могла с легкостью оказаться я, преследовал меня весь день. Прежде я тихо кипела: мол, как это несправедливо, что меня унизили и бросили в клетку, когда на самом деле мне была нужна психологическая помощь.

Но сегодня мне в голову закралась мысль, что, возможно, арест был именно тем, что необходимо мне для спасения своей жизни. Я никогда раньше так не думала. Жизнь мимолетна, и, может быть, вселенная знала, что я иду прямиком к тому, чтобы стать бесформенной кучей на полу, – и в тот день послала полицейских спасти меня.

Бо́льшую часть дня я пролежала на койке, перетряхивая все свое существование и гадая, что меня ждет в будущем. Зазвонил телефон общественных адвокатов. Как обычно, девушки ринулись к нему, сбивая друг друга с ног в надежде, что это именно их защитник.

– Ага, пять сек подождите, – услышала я разочарованный голос Джеммы; я подозревала в ней члена одной женской группировки мексиканской мафии. – Джонсон! Это тебя.

Я потащилась к телефону, внутренне дергаясь и не зная, чего ожидать.

– Алло, это Тиффани.

– Да, слушайте! У меня мало времени. Поэтому я говорю, вы слушаете.

– О, хорошо, э-э…

– В общем, я разговаривал с прокурорскими. Они расширили ваш протокол и хотят предложить вам пятнадцать лет.

Я втянула в себя, казалось, весь воздух из окружающего пространства.

– Это шутка такая, да?

Сегодня мне в голову закралась мысль, что, возможно, арест был именно тем, что необходимо мне для спасения своей жизни.

– Тихо вы! У нас слушание в следующий понедельник, где вам будет вынесен приговор. У вас есть право отказаться от их предложения. Однако хочу вас предупредить, что они не любят этого, потому что увеличивается количество бумажной работы. Велика вероятность, что во второй раз срок будет еще больше, так что просто подумайте об этом. Договорились?

– Э-э, да. Итак, значит, вы говорите, что, если я…

– Послушайте, у меня назначена встреча. Я должен идти, поговорим на следующей неделе.

Щелк.

Вокруг меня собралась стайка девушек, которым явно было скучно, и они надеялись получить свежую тему для сплетен. Должно быть, по выражению моего лица они поняли, что все не очень хорошо.

– Что он сказал? – спросила моя подруга Ребекка.

У меня было ощущение, будто мозги сунули в блендер. Несмотря на все усилия собрать воедино слова адвоката, мне трудно было осмыслить услышанное.

– Кто твой поверенный? – спросила девушка по имени Дженни.

– Мартин, – ответила я, уставившись в пустоту, пытаясь представить себе, сколько мне будет лет, когда я выйду из тюрьмы. Сорок два. Мне будет сорок два года.

– Фу, ненавижу этого лысого хрена Мартина! Он был моим поверенным, когда я попала сюда в прошлый раз.

– С ним разговаривать – все равно что зуб рвать, – поддержала Ребекка. – Так что он сказал?

Я не ответила. Не смогла. Если бы я произнесла это вслух, сказанное стало бы реальностью. Я проигнорировала жадно уставившиеся на меня десять пар глаз и пошла прочь. Мне нужно было, чтобы Джесси обняла меня и сказала, что все будет хорошо. Она умела сделать так, чтобы даже самые темные дни казались чуточку ярче.

– Что такое, детка? – спросила она, садясь рядом со мной на постель и обнимая одной рукой. – Это ты из-за Брэнди?

Я помотала головой и со слезами пересказала ей слова моего говнюка-поверенного. Когда я договорила, она обхватила мое лицо ладонями и заглянула прямо мне в глаза.

– Слушай меня. Ты не сядешь в тюрьму на пятнадцать лет. Ты меня слышишь? Не сядешь. Первое предложение всегда бывает абсурдным – они пытаются запугать. Клянусь тебе! Без толку переживать о том, что случится на следующей неделе. Договорились? Это тебе срок не скостит, результата не изменит, просто сделает тебя гребаным психом. Так что прекращай давай. С тобой все будет в порядке, – проговорила она, улыбаясь. И я поверила ей. Обняла ее крепко, как никогда. Я была так благодарна Джесси за то, что она со мной! Что помогает мне в самых дерьмовых трудностях.

– Спасибо тебе, мне и вправду намного лучше, – проговорила я, шмыгая носом и чуть расслабляя зажатые мышцы.

– Обращайся, Тифф. Я серьезно. Хочу, чтобы ты кое-что знала… – начала Джесси, потом набрала побольше воздуху и продолжила: – Я люблю тебя. Типа очень люблю, поняла? И очень хочу сделать тебя своей женой, когда мы выберемся отсюда.

Мое лицо исказилось от растерянности, и я бессознательно отпрянула.

– Слышь, ты не пугайся. Я знаю, что ты никогда раньше не была с женщиной, так что, наверное, тебя это ошарашило. Но мне кажется, что это… настоящее. И я знаю, что ты тоже это чувствуешь, – сказала Джесси, отводя назад мои руки.

Я вывернулась из ее хватки и встала.

– Эй, притормози-ка! Давай не будем торопиться, Джесси, ладно? Я имею в виду – ну, ради бога! Я только что узнала, что пробуду в тюрьме лет до ста четырех, а ты тут выбираешь свадебные торты и имена для наших детей? И как это понимать?

А еще я думала: Да как она вообще может меня любить? Еще и двух месяцев не прошло. Она не знает, как я выгляжу в нормальной одежде. Она никогда не видела меня с макияжем. Она не знает, какие телепрограммы я люблю или какую музыку включаю, когда еду в машине. Какая тут любовь?

– Малышка, иди сюда. Присядь, – позвала она.

Я непримиримо скрестила руки на груди, внезапно остро ощутив дискомфорт. В смысле Джесси мне нравилась, не поймите меня неправильно. Очень нравилась. Но брак?..

– Я в порядке. Я тут минутку постою, подумаю обо всем этом, – мотнула я головой.

Она встала с койки, и я заметила, что ее лицо вдруг вспыхнуло румянцем.

– Тифф, я знаю, что у тебя тяжелый день, ясно? Жена человека, у которого на тебя большой такой зуб, сидит в двух камерах от тебя. Мы только что узнали о Брэнди. Потом тебя перепугал поверенный. Так что я понимаю, что у тебя сильный стресс, детка. Не позволяй всему этому отвлекать тебя от настоящего. Сейчас я нужна тебе, как никогда раньше. – Джесси придвинулась ближе. – Я поняла, что люблю тебя, в тот же миг, как увидела, сразу. И я знаю, что ты тоже меня любишь, так что… – Тут она замолчала и потянулась поцеловать меня. Я повторила трюк из «Матрицы» и отклонилась назад, чтобы избежать поцелуя.

Это ее разозлило. Она выбросила вперед руку, сграбастала меня за затылок и принудила поцеловаться с ней. Прижала мое лицо к своему так сильно, что наши зубы заскрипели друг о друга. Я, ошарашенная, охваченная отвращением, оттолкнула ее от себя и исподлобья смотрела, как она улыбается и отирает губы.

– Я дам тебе время, чтобы ты вернула на место свои клятые мозги, – бросила она, выходя из камеры.

Я некоторое время стояла в шоке, чувствуя себя совершенно уничтоженной. Я была уверена в том, что то, что она сделала, было в какой-то мере формой изнасилования. И внезапно мне стало ясно, что я больше не хочу жить с ней в одной камере. Я не хотела оставаться рядом с пугающей и свирепой лесбиянкой-насильницей. Ощутив приток адреналина, я решила нажать кнопку и рассказать охране о том, что она сделала.

Развернулась, чтобы подойти к кнопке, и с размаху врезалась в кого-то, стоявшего прямо за моей спиной. Мне даже не верилось, что эта психопатка так скоро вернулась. Я опустила взгляд, рассчитывая увидеть перед собой Джесси.

А вместо этого оказалась лицом к лицу с Дэниелс.

– Приветик, сука! – сказала она и неожиданно заехала мне кулаком в челюсть.

14

Я за всю свою жизнь только раз участвовала в драке (если не считать бесконечных ежедневных потасовок в детстве с младшей сестрой). Но что касается физического противостояния с незнакомым человеком, это случилось лишь однажды. Меня избили, я защищала честь младшей сестренки в баре… это долгая история.

Как бы там ни было, хоть Дэниелс и была миниатюрной, вмазала она мне знатно! Более того, настолько, что все вокруг мгновенно потемнело. Я слышала все, что происходило вокруг меня, но на краткий миг полностью лишилась зрения. Да к тому же и ударила она меня не раз: воспользовавшись моей временной слепотой, нанесла еще три удара, пока не вернулось зрение и я не включилась в происходящее.

В том-то и дело. Говоря «включилась в происходящее», на самом деле я имею в виду, что толкнула ее на пол и схватила первый попавшийся под руку предмет, чтобы было чем бить. Мои руки двигались быстрее, чем поспевал соображать мозг, и, увы, моим оружием оказалась… подушка.

Вот, ей-ей, не вру! Без моего ведома тело приняло единоличное решение схватить эту гребаную подушку и ударить Дэниелс этим снарядом. Не прошло и двух секунд, как я превратила битву титанов в бой подушками. Посреди процесса избиения до меня дошло, насколько абсурдно это выглядит и как, должно быть, растерялась моя противница. Но было слишком поздно, я уже вошла во вкус. Уверена, я выкрикивала что-то вроде «да, сука, это отучит тебя бить исподтишка!».

Дэниелс внезапно вывернулась из-под меня и вскочила на ноги. Я и глазом не моргнула. Только изо всех сил сжала подушку, готовясь к ответному удару.

– Да ты чокнутая, что ли?! – крикнула она, тяжело дыша, потом развернулась и выбежала из камеры.

Не прошло и двух секунд, как я превратила битву титанов в бой подушками. Посреди процесса избиения до меня дошло, насколько абсурдно это выглядит.

Это был очень хороший вопрос.

Я задыхалась, словно только что пробежала марафон, и руки мои неудержимо дрожали. Усевшись на койку, я попыталась всё осмыслить, и, когда адреналин схлынул, постепенно начали проявляться болевые ощущения. Над правой бровью я чувствовала тупую, постоянную боль. Я пощупала это место рукой – и действительно, там начинал формироваться желвак. Внезапно меня накрыло осознание того, что я только что сделала.

Я ударила эту суку подушкой, и не раз. Подушкой! Гребаной подушкой. И вот как мне теперь хвастаться этим достижением, а? «Эх, сука, ты б видел, как я махала этой подушкой! Только перья летели, да и хлопок наволочки – это тебе не шутки, бро, ей наверняка было больно. Пусть никто даже не думает ко мне сунуться – я моментом всем подушкой наваляю, чува-ак!»

Проклятье.

– Все по койкам, живо! – в общую комнату влетела Нокс, за ней по пятам еще четверо охранников с весьма решительным видом. Я плюхнулась на койку, медленно натянула одеяло до самой шеи и притворилась спящей. (Я так всегда делала, когда мама в гневе поднималась на второй этаж после того, как мы с сестрицей творили какие-нибудь глупости. Так что вполне естественно, что это и сейчас показалось мне хорошей идеей.)

Я слышала скрип их кроссовок по полу и звяканье связок ключей на поясах. Попыталась было прислушаться и определить, в каком направлении они движутся, но в этот момент у меня в голове стартовала пульсирующая боль, и сосредоточиваться было мучительно неприятно.

– Кто, бля, здесь только что дрался? – проорала Нокс из центральной части блока.

Дерьмо-дерьмо-дерьмо. Я попала. Мне кранты. Я прислушалась, ожидая, что кто-нибудь да заложит меня. Но пока было тихо.

– Я спрашиваю, кто здесь, к дьяволу, дрался? Не испытывайте мое терпение!

Тишина.

– Ладно, по-хорошему не хотите? Отлично. Открыть камеру номер пять! – крикнула она.

Это в смысле мою камеру.

Дверь распахнулась, и я услышала, что Нокс подходит все ближе и ближе. Я боялась, что она увидит, как у меня колотится сердце, даже сквозь одеяло. Ее шаги внезапно затихли, и я всей кожей ощутила ее демоническое присутствие в нашей камере. Почти нестерпимо захотелось в туалет.

– Ну что, потаскухи, теперь в молчанку решили поиграть? – От ее слов у меня встали дыбом волосы на загривке. – То есть вы тут сидите, помалкиваете, притворяетесь спящими, да? Но вам и невдомек, что я тут не первый день. А теперь смотрите: ЭЙ! Ты, под одеялом, просыпайся, пока я тебя тазером не разбудила, шлюха!

Да, вот теперь ясно, она определенно обращалась ко мне. Я медленно стянула с себя одеяло, и наши взгляды встретились.

– И че ж ты прячешься-то, а?

– Я – нет, я… не пряталась. Я просто…

– Заткнулась, мать твою, и встала быстро!

– Хорошо, – пробормотала я, вскакивая.

– Кто с кем дрался? – задавая вопрос, она, казалось, пронзала меня взглядом насквозь.

– Э-э-э, дрался? Я не думаю, что…

– Богом клянусь, если ты мне врешь, то это будет последнее, что ты сделаешь, – процедила она сквозь стиснутые зубы, подходя ближе. – У твоей камеры собралась толпа. Толпа собирается только тогда, когда есть драка. Так что я еще раз тебя спрашиваю: КТО, БЛЯ, ЗДЕСЬ ДРАЛСЯ?!

Только я открыла рот, чтобы признаться, как влезла Джесси:

– Мисс Нокс, никто не дрался. Тиффани показывала нам, как она делает «червя», и все столпились вокруг, потому что… это было весело.

Нокс, немного растерявшись, склонила голову набок, в то время как я пыталась понять, чего мне больше хочется – то ли дать Джесси по морде, то ли расцеловать.

– Какого еще, на хрен, червя? И кто, на хрен, такая Тиффани? – наконец спросила она.

Я вдохнула поглубже, гадая, к чему это все приведет. Услышала хмыканье нескольких женщин и стала нервно ждать, что кто-нибудь заложит Нокс ложь Джесси. Никто этого не сделал. Никто не хотел получить ярлык доносчицы, а прихлебалы Дэниелс, очевидно, не хотели, чтобы она попала в карцер. Черт побери! Никто не сказал ни слова.

– Ну, Тиффани – это вот она, – сказала Джесси, указывая на меня пальцем, – а «червь» – это… фигура танца, – договорила она небрежно. Шейла, одна из наших сокамерниц, изо всех сил старалась не прыснуть, но я слышала, как она, приоткрыв рот, с присвистом дышит.

Нокс повернулась ко мне, и мое лицо вспыхнуло от стыда.

– Ты что себе тут возомнила? Здесь тебе что – лучшая танцевальная группа в Америке? И ты будешь показывать эти свои движения, как только в голову взбредет? Это не прослушивание на «Соул Трейн», это тюрьма![2]

Я только кивнула.

– Кстати, раз уж ты так любишь танцы, почему бы тебе не показать это мне? Ага, давай-давай, иди сюда, – велела Нокс, выходя в общую комнату.

Да этого, бля, быть не может! Нет-нет, она этого не сделает. Я бы лучше отправилась в карцер. Или выдержала удар тазером. Да пусть Дэниелс даст мне еще десяток оплеух. Пожалуйста, боже, только не это!

– Давай, двигай сюда, – повторила она, подзывая меня к себе в общую комнату.

Если бы взглядом можно было убить, Джесси уже была бы трупом. Я и так успела возненавидеть ее, а сейчас моя ненависть увеличилась вдвое. Как только Нокс отсюда уберется, я возьму свою подушку смерти и придушу ею Джесси.

– Покажи нам, что ты там умеешь, – повторила Нокс, скрестив руки на груди.

Я никогда не делала «червя». Мне хотелось умереть. Сильно. Такие сцены – они же только в кино бывают, нет? Я не могла поверить, что это происходит на самом деле.

Я выдохнула и подбодрила саму себя. Шестьдесят дней в карцере за драку – или «червь» на глазах у всех. Просто сделай это. Не успеешь опомниться, как все уже кончится.

Я набрала побольше воздуха и медленно опустила руки на пол, одновременно лягнув пространство обеими ногами и перекатываясь вниз. Вокруг меня грохнул взрыв хохота, когда о бетон грянулись сперва мои груди, а за ними живот и таз. Я оттолкнулась руками и продолжила цикл перекатов и отталкиваний.

Вот не совру, я справилась с этим лучше, чем сама ожидала. Типа даже получилось вполне себе неплохо.

Пройдя «червем» добрых двадцать футов, я поднялась на ноги и отряхнулась. Медленно подошла к Нокс, которая качала головой и силилась не рассмеяться.

– Возвращайся в свою чертову камеру, и не дай тебе бог, чтобы я еще раз тебя за этим поймала… – фыркнула она. – Ужас какой!

О!..

– Ох уж эти белые! – Нокс снова покачала головой и вышла из блока.

15

– Поговори со мной, пожалуйста! – канючила Джесси, бродя за мной по камере, пока я пыталась привести себя в порядок.

– Неохота. – Я рывком дернула дешевую пластиковую тюремную расческу, продирая ею волосы и пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь презентабельный вид.

– Но почему? Это из-за того поцелуя?

Я закатила глаза и ушла от нее на другую сторону камеры. Если не считать того, что она чуть не раскрошила мне зубы, а потом опозорила перед всем блоком, я бесилась не по этой причине.

Проблема пребывания в тюрьме заключается в том, что, если ты оказалась в одной камере с психопаткой, которая не желает оставить тебя в покое, спасения нет нигде. Можно только какое-то время бегать от нее кругами.

– Слушай, Тифф, прости меня! Мне сменили лекарства, и я была малость не в себе. Я не хотела…

От ее голоса меня тошнило.

– Ладно. Слушай, Джесси, меня меньше чем через час приговорят к пятнадцати годам тюрьмы, а мне придется идти туда с фингалом под глазом, так что, при всем моем уважении, ты сейчас – наименьшая из моих проблем!

Я закончила готовиться и направилась к выходу из камеры, чтобы встать в строй тех, кто отправлялся в суд. Остановилась у двери и развернулась лицом к Джесси.

Проблема пребывания в тюрьме заключается в том, что, если ты оказалась в одной камере с психопаткой, которая не желает оставить тебя в покое, спасения нет нигде.

– И, между прочим, я видела, как ты нюхала ксанакс, который эта грязная беззубая проститутка сюда приволокла. Ты – идиотка! – припечатала я и вышла вон прежде, чем она успела ответить.

Я случайно услышала, как заключенные говорили о том, что какая-то девица пронесла в тюрьму ксанакс в своей… э-э… в укромном месте. Это случалось постоянно, и, честно говоря, знай я, как это просто, вероятно, сама бы так сделала. У меня дома был целый мешок с таблетками в тот день, когда меня арестовали. Я часто думала об этом мешке, переполняясь жаждой и гневом из-за того, что он там пропадает зря. Интересно, Элиот хотя бы нашел его?

– Джонсон! Дербик! Смит! Лэнгдон! Построились! У вас сегодня суд!

Дэвис выкрикивала фамилии, читая их со своего планшета, и одна за другой девушки вставали позади меня. Одни были взволнованы, другие помалкивали, а я была практически готова наложить в штаны.

Все мы выстроились лицом к стене, расставив ноги и подняв руки. Нам сковали руки наручниками, защелкнув их спереди, сковали вместе ноги, потом пристегнули цепи, соединив между собой обе пары кандалов.

Пока мы, позвякивая, брели по тюремному коридору во двор к автобусу, я не могла не вспоминать все те фильмы о закованных заключенных, которые пересмотрела за свою жизнь. Никогда не думала, что стану одной из них.

Войдя внутрь автобуса, я вытаращила глаза, увидев, что задние четыре ряда заполнены мужчинами. Другими заключенными. Вот чертовщина! Я в глаза не видела мужчины около двух месяцев (охранники не в счет). Они разулыбались, когда мы вошли в автобус, и я тут же потянулась поправить волосы, внезапно застеснявшись. И выглядела при этом как полная дура, когда непонятная сила дернула мою руку обратно к поясу. Я забыла, что на мне кандалы. Проклятье!

– Итак, ехать нам пятнадцать минут. Если вздумаете заговорить, заработаете карцер. Леди, если повернетесь, заработаете карцер! Все ясно? – спросила Дэвис. Раздался нестройный хор из «да» и «ага», и автобус рванул вперед.

Я смотрела в окно, провожая взглядом проносившиеся мимо деревья. Упивалась каждым видом, каждой краской, каждым звуком. Потому что не знала, будет ли у меня шанс еще когда-нибудь увидеть внешний мир.

Невозможно себе представить, сколь многое изо дня в день воспринимается как нечто само собой разумеющееся, пока ты не лишишься этих вещей. Мы проехали мимо «Макдоналдса», и я вспомнила, сколько раз родители водили туда обедать нас с сестрой. В тот момент я бы душу продала за бигмак!

Мы строем вошли в здание суда, и все, кто встречался нам по дороге, бросали свои дела, чтобы поглазеть на закованных преступников.

Я видела, что они изучают нас, мерят взглядом, пытаются представить, что мы за люди и какие, должно быть, ужасные поступки совершили. Я смотрела прямо перед собой, стараясь ни с кем не вступать в визуальный контакт.

Я смотрела в окно, провожая взглядом проносившиеся мимо деревья. Упивалась каждым видом, каждой краской, каждым звуком. Потому что не знала, будет ли у меня шанс еще когда-нибудь увидеть внешний мир.

Когда-то и я носила дорогую одежду, как эти люди; когда-то и я ходила с портфелем; когда-то и у меня была настоящая работа. Наркотики в мгновение ока перебросили меня на другую, темную сторону.

– Так, все остаются здесь. Кроме тебя, Джонсон, – ты идешь первая.

Ну, пипец теперь!

Меня повели в зал суда, тот же, что и в прошлый раз. Мой адвокат уже ждал меня за трибуной, и это означало, что мы с ним не сможем переговорить о том, что, черт возьми, происходит.

Когда я подошла к трибуне, он наклонился ко мне и заговорил вполголоса:

– У них есть для вас два варианта: шесть месяцев тюрьмы и три года пробации (форма условного осуждения, при которой осужденный находится под постоянным наблюдением сотрудника службы пробации. В случае нарушения условий условный срок превращается в реальный) или четыре месяца тюрьмы, шесть месяцев стационарного лечения, три года пробации. Что выбираете?

Адвокат сообщил мне это для того, чтобы, когда судья представит мои варианты, я уже знала, что выбрать. Я была совершенно уверена, что ему полагалось рассказать мне об этом дерьме заранее, чтобы у меня было время подумать. Однако я все равно испытала облегчение от того, что каким-то образом пятнадцать лет сократились до этих вариантов.

– У вас есть около тридцати секунд, – сказал адвокат, бросая взгляд на часы.

Мне не нужны были эти тридцать секунд. Я знала, чего хочу. Я могла освободиться из тюрьмы через четыре месяца. Я могла вернуться в реальный мир, снова жить своей жизнью. Вот только если бы я не стала проходить реабилитацию, то мгновенно оказалась бы снова в той же тюремной робе, и кто-то другой решал бы, что мне есть и пить и когда. Снова пришлось бы пользоваться туалетом на глазах у шести женщин. Мне невыносимо было даже думать о том, что придется делать это снова.

Мне нужно было починить свои свихнувшиеся мозги. Мне необходима была помощь. Передо мной лежали два пути, и мой выбор в результате мог привести к двум совершенно разным вариантам развития будущего.

– Я хочу пройти реабилитацию.

– Вы уверены, что…

– Я уверена, я хочу ее пройти. Я готова.

Вид у моего поверенного был удивленный. Полагаю, это потому что большинство людей на моем месте предпочли бы как можно скорее оказаться на воле; они выбрали бы свободу. Но хотя мой выбор означал, что мне еще восемь месяцев будут указывать, что и когда я должна делать, для меня это и была свобода. Это была моя единственная надежда освободиться от зависимости.

Суд предложил мне два варианта, как и предупреждал адвокат. Он сам огласил мой выбор; судья ответил: «Ладно, очень хорошо», – и меня вывели из зала. Вот и всё. Окончательное решение. Можно больше не беспокоиться о своей судьбе.

Впервые за долгое время я могла просто расслабиться. Мне больше не нужно было переживать насчет будущего, молиться о том, чтобы наконец позвонил адвокат, или расспрашивать других девушек об их опыте и о том, чего мне следует ожидать.

Я могла просто присутствовать в текущем моменте и провести еще шестьдесят дней в тюрьме, прежде чем на шесть месяцев отправиться на реабилитацию. Теперь все решало только время.

Вот тогда-то и началось настоящее веселье.

16

Сегодня был новый день. Невероятное ощущение – обратный отсчет до освобождения.

Когда я попала сюда, у меня было так много вопросов без ответов! Я понятия не имела, как здесь все устроено, включая судебные процедуры, поэтому приходилось опираться на опыт других женщин, предполагая, чего ожидать и что может со мной случиться.

Женщины в тюрьме не всегда бывают надежным источником информации, поэтому было трудно принимать за чистую монету любой совет, который они мне давали. В итоге все обернулось лучше, чем я надеялась; и, уверена, многим казалось, что я легко отделалась.

По крайней мере, так казалось охраннице Бернс, и она пользовалась любой возможностью дать мне это понять. На обратном пути из суда я ощущала облегчение и благодарность. От всего этого не осталось и следа, когда Бернс начала меня расковывать.

– Руки на стену, Джонсон, – велела она, пинком раздвигая мои ступни, и начала обыскивать меня, чтобы убедиться в том, что я не припрятала на себе ни скрепок, ни кнопок, прихваченных в зале суда.

– Слышала я про твой приговор, – сказала она, пока ее руки перемещались по сторонам моей талии. Я не ответила, потому что это был не вопрос. Мне давно стало ясно, что подавать голос стоит только тогда, когда к тебе обращаются, а поскольку я сейчас не знала, что сказать, то ничего и не говорила.

– Сто двадцать и реабилитация, а?

– Да, мэм.

– Иисусе, ты передала целый арсенал оружия в руки известных наркобарыг! Кусков дерьма, которых волнуют только деньги и которые готовы на всё, только бы смыться от неприятностей, – в том числе и пристрелить меня или невинного гражданского. А тебя за это, в сущности, просто по руке шлепнули! – прошептала она.

Она была права. Я не подумала о потенциальных последствиях передачи наркоторговцу оружия; я думала только о кайфе. И когда я попала в допросную и один из членов спецподразделения SWAT, который отправлялся забирать это оружие, наклонился, остановившись в дюйме от моего лица, и сказал: «Если я сегодня умру, кровь будет на твоих руках», – лишь тогда я осознала всю тяжесть содеянного.

Я ничего не ответила Бернс. Решила дать ей спустить пар. Элиот был ее другом, в конце-то концов, и я могла понять, почему она воспринимает это как личную обиду.

– Надеюсь, ты понимаешь, что, когда выйдешь отсюда, свободной ты не будешь, – прошипела она. – Выйдя из реабилитационного центра, свободной ты не будешь, и если тебе удастся успешно завершить свою пробацию – что крайне маловероятно, – ты тоже свободной не будешь. Весь департамент шерифа знает, что ты сделала с Элиотом, и я говорю не только о воровстве!

Она развернула меня и начала прощупывать переднюю поверхность моих ног. Я закатила глаза. Она обыскивала меня тщательнее, чем кто угодно другой, я в этом совершенно уверена. И продолжала не торопясь делать это, чтобы закончить свою мысль:

Я не подумала о потенциальных последствиях передачи наркоторговцу оружия; я думала только о кайфе.

– Коллегам приходится похлопывать его по спине, когда он плачет при мысли о тебе. Всем нам приходится помогать ему взять себя в руки, и если бы наказание тебе выбирали мы, оно было бы намного более жестким. Это наш друг, наш брат, а ты его сломала. Тебе придется жить с этим до конца твоих дней.

Она грубо оттащила меня от стены и подтолкнула к входу в блок. Я так сильно стиснула зубы, что у меня заболели десны. Мне отчаянно хотелось вызвериться в ответ, рявкнуть, что ей никак не понять мою жизнь, потому что у нее-то зависимости никогда не было. Я не хотела причинить ему боль. Я не хотела лгать, воровать и манипулировать. Мне пришлось! По крайней мере, мне так казалось. Я знала, что любая попытка огрызнуться пропадет втуне. Вся власть была в ее руках, а я была пустым местом.

Я вошла в блок, и меня встретила сотня нетерпеливых взглядов. Те, кто отслеживал мой путь и помогал не оступиться, – и любопытные сучки, которым просто хотелось знать, приговорят ли меня к пожизненному.

Не так давно я сблизилась с девушкой примерно своего возраста. Ее звали Сарой. И я ощутила облегчение, когда она подбежала ко мне и обняла, за что немедленно получила замечание через интерком:

– Никаких прикосновений, леди, вы знаете правила!

– Да пошел ты, – пробормотала себе под нос Сара, улыбаясь мне и сверкая заинтересованными глазами. – Ну?..

Я кивнула в сторону своей камеры, и она пошла за мной. Мне не хотелось тешить любопытство девиц, которым на самом деле было все равно. Мне нужно было поговорить наедине, причем с настоящим другом.

Я рассказала Саре обо всем, включая инцидент с Бернс.

– Итак, во‑первых – ура! Это такая славная новость! Тифф, ты же думала, что будешь сидеть вечно! А во‑вторых, пошла она на хер, эта Бернс, тупая п***а, пусть ей небо будет с овчинку. Ее, наверное, дразнили в школе за жирный зад, и теперь она вымещает агрессию на тебе. Не позволяй этой суке испортить тебе всю малину. Я люблю тебя и так рада!

Ее радость оказалась заразительной, и я почувствовала, как во мне снова поднимается волна благодарности. Мне хотелось позвонить папе и сообщить ему эту новость. Я знала, что он будет гордиться мной, потому что я выбрала реабилитацию. Он каждый божий день присылал мне открытки. Порой они были информативными – о событиях, которые происходили во внешнем мире; на нескольких он просто рисовал какие-нибудь картинки, а иногда просто присылал мои детские фото. Последние всегда вызывали во мне бурю эмоций. Они были напоминанием о человеке, которым я была до зависимости, о человеке, которым я хотела стать снова.

– Давай праздновать! – предложила Сара, спрыгивая с койки и выдергивая меня из мира грез. – У меня есть идея: давай сделаем друг другу красивые прически, подщипаем брови, накрасимся и приготовим торт! Сейчас вернусь! – пообещала она, убегая в свою камеру.

Она даже не стала дожидаться моей реакции – потому, вероятно, что знала, что я отвечу «нет». Ничто из предложенного меня не вдохновляло. Торт – еще туда-сюда (на самом деле тортом здесь называли раскрошенное печенье с арахисовым маслом, переслоенное конфетами и политое глазурью из растворимого какао и воды). Но не прически и макияж.

Сара вернулась со всем необходимым и вывалила свое добро на койку.

– Итак, у нас есть двадцать четыре минуты до локдауна, надо поторопиться!

Она наклонилась, стащила с ноги носок и начала протыкать его карандашом. Я поняла, к чему идет дело, и передернулась от страха.

Сара проделала в носке дырочку и принялась теребить ее, пока не удалось высвободить кусок нитки. Потом взялась за концы нити и связала их вместе.

– Ложись на спину, – сказала она, нажимая мне на лоб и укладывая на подушку. И начала выдергивать волоски из моих бровей, медленно закручивая нитку на манер цифры 8. Я знала, что это считается приятным девичьим времяпрепровождением, но мне раза четыре, не меньше, пришлось буквально хватать себя за руки, чтобы не съездить ей по шее.

Сара закончила издеваться над моим лицом и перешла к волосам.

– А где Джесси? – спросила я, вдруг осознав, что не видела ее с момента возвращения. Сара медленно выпустила из рук мою голову, но продолжала молчать. Я развернулась, чтобы увидеть выражение ее лица, и поняла, что что-то случилось. – Что такое? – спросила я.

– Э-э, она вышла под залог.

– Правда? – произнесла я, пытаясь разобраться в собственных эмоциях.

– Она просила попрощаться за нее с тобой и сказала, что тебе, наверное, будет все равно. Э-э, вообще она сказала, что оставалась здесь только ради тебя, но я догадываюсь, что у вас вроде как вышла ссора, и тогда она позвонила своему поставщику. А еще тебе следовало бы знать, что она была… э-э… с Тоней. Здесь, – добавила Сара, пряча глаза.

– Что ты имеешь в виду – «с Тоней»?

Она покривила губы, потому что ей было неловко мне об этом говорить.

– Они занимались этим самым, – выпалила она.

– Занимались чем?

– О-о-о господи! Они занимались этим самым, ну, ты понимаешь, занимались сексом. Здесь, прямо на том месте, где я сижу. Их прикрывало одеяло, но всё было слышно. Это было отвратно, Тоня такая шл…

– Стоп, – перебила я, поднимая руку. Я больше не хотела ничего слышать. И почему это я испытываю такую ревность?

Сара разобрала мои волосы и начала плести косички на одной стороне. Она стала рассказывать мне о том, как ее приходил навестить бойфренд, но я могла думать только о Джесси. Я как раз собиралась расспросить Сару о том, что именно произошло, но она вдруг умолкла на середине фразы. Взяла одну косичку, приподняла ее, потянула, а потом отбросила в сторону.

– ГОСПОДИ ТЫ БОЖЕ МОЙ, ВОТ ДЕРЬМО-ТО! – взвизгнула она.

Сара кричала так громко, что в нашу камеру начали заглядывать любопытные.

– Что там? Что, черт возьми, случилось? Что там такое?! – заголосила я, начиная паниковать.

– Чувиха… у тебя голова, мать твою, ЗАРАЖЕНА вшами!

17

– Что?! Вшами? – прошептала я, пытаясь говорить как можно тише, потому что меньше всего мне было нужно, чтобы это услышали другие женщины.

Слишком поздно.

– Фу-у-у, черт, не-ет! Вы слышали, что только что сказала эта девка? У сучки вши! – проговорила Киша, поднимаясь из-за стола рядом с моей камерой и отходя подальше.

– Да ну! У кого это? – проговорила другая девушка, тут же начиная почесывать голову.

– Вон у этой, – пояснила Киша, указывая на меня.

А дальше воцарился ад.

Все разбегались в разные стороны, пытаясь защитить свои головы. Вши – большая проблема в тюрьме. Стоит им завестись у кого-то одного, как заражается множество других заключенных. Я помнила, как обращались заключенные с той девушкой, у которой их нашли в прошлый раз, и сейчас была в ужасе от перспективы столкнуться с тем же отношением.

Все вернулись в камеры и принялись проверять волосы друг у друга. Некоторые напоказ чесали головы, говоря, что у них все свербит, и в мою сторону полетело немало бранных слов и угроз.

Сказать, что я испытала унижение, – значит ничего не сказать. Мне хотелось заползти в какую-нибудь нору и исчезнуть, но деваться было некуда.

– Эй, не переживай ты из-за этого, Тифф, – проговорила Сара, пытаясь меня подбодрить. – Я сообщу охране, и они обо всем позаботятся. Ладно?

Она была хорошей подругой. Могла ведь сбежать, как все остальные, но осталась.

В этот момент дверь блока распахнулась, и влетела Нокс.

– У кого из вас, мерзкие сучки, завелись гниды в волосах?!

Очевидно, кто-то уже ее предупредил.

– В пятой камере. У дылды очкастой. Уберите ее отсюда, мисс Нокс, вши никому не нужны.

Все девушки смотрели на меня с отвращением на лицах, включая саму Нокс.

– Идем. Не приближайся ко мне, просто иди к двери, – велела она, указывая на выход. Все видели меня, все знали, что происходит, и все были чертовски из-за этого злы.

Отсутствие сострадания шокировало; они обращались со мной, как с бешеной собакой.

Когда Сара пошла вслед за мной к выходу, Нокс выкрикнула за ее спиной:

– Не знаю, куда это ты направилась, Карнвелл, но здесь приятелей нет! Тащи-ка свою задницу к себе в камеру.

То, что на это сказала Сара, заставило меня споткнуться на ровном месте:

– У меня тоже вши, мисс Нокс. Меня тоже нужно лечить.

У меня было такое ощущение, что сердце сейчас взорвется. Эта девушка только что выдала себя перед всеми, чтобы прийти мне на выручку. Я лишилась дара речи.

– О дьявол, нет! Идите! Поторапливайтесь, быстро вон отсюда! Силва отведет вас в медицинский блок, – сказала Нокс, с отвращением передергиваясь и рефлекторно почесывая голову. – Из-за вас, мерзких сучек, и мне захотелось пойти провериться.

Мы с Сарой вошли в медблок, и несколько охранников встретили нас презрительными взглядами.

– Не заводи их сюда, гони прямо во временную камеру номер два, – сказал кто-то Силве, имея в виду нас. Я слышала, как они переговариваются: строят версии насчет того, как мы обе могли заразиться вшами, какие мы омерзительные, и, мол, если бы мы не шлялись по улицам и не спали в придорожных канавах, то у нас не было бы таких проблем.

Как же мне хотелось сказать им: заткнитесь, мать вашу! я была здесь два месяца, и, должно быть, вшей принес с собой кто-то другой. Но обращение к охране в неуважительном тоне было прямой дорогой в карцер, а я скорее съела бы вошь, чем стала нарываться на одиночное заключение.

Когда за нами закрылась дверь, я улыбнулась Саре так широко, что у меня заболели щеки.

– Не могу поверить, что ты это сделала! У тебя же нет вшей, правда? – спросила я ее.

– Нет. Но я не могла отпустить тебя сюда одну. Кроме того, нынче День святого Валентина. Я подумала, что надо устроить нам двоим романтический выходной, – отшутилась она.

Я расхохоталась, но мой смех тут же прервался, когда кто-то застучал в окно.

– А ну, заткнулись там! Во вшах нет ничего смешного.

Я закатила глаза и снова повернулась к Саре:

– Святые угодники, что, правда, Валентинов день? Я совершенно об этом забыла. И только что поняла, что уже провела День благодарения, Рождество, Новый год, а теперь еще и Валентинов день за решеткой. Бля, чувиха, какой же это отстой!

Дверь распахнулась, охранница зашвырнула в нашу камеру две коробки средства от вшей и тут же захлопнула дверь снова. Наверное, боялась, что наши вши спрыгнут и набросятся на нее, если она хоть на секунду оставит ее открытой.

– Ну, Тифф, тут хорошо что? Что это последний праздник, который ты проведешь здесь, и я уже спланировала для нас чудесный денек. Мы начнем с того, что будем любовно выбирать гнид со скальпов друг друга. Затем взобьем в густую пену это крайне токсичное средство от вшей и намылимся им везде, после чего последует романтическое омовение из шланга, который будет держать какая-нибудь невезучая охранница; о, это будет невероятно! – пропела Сара, подбирая коробки с пола.

У меня давным-давно не было настоящей подруги. Такой, которая не стала бы использовать меня и не ожидала бы взамен ничего, кроме дружбы. Сара была хорошим другом, и в этот момент я чувствовала невероятную благодарность за то, что встретила ее.

У меня давным-давно не было настоящей подруги. Такой, которая не стала бы использовать меня и не ожидала бы взамен ничего, кроме дружбы.

После того как мы с Сарой разделись, обработались и были окачены водой из шланга, нас вернули в общий блок. Заключенные пялились на нас во все глаза и пятились, когда мы проходили мимо. Меня так и подмывало начать бегать по блоку, обнимать всех и трясти волосами, но я решила, что лучше этого не делать.

– Вшам капец, ребята, можете снова играть в карты и занюхивать таблетосы от головной боли. А здесь смотреть не на что, – отбрила соседок Сара, когда мы вошли в камеру.

– Эй, огромное тебе спасибо, что сделала это ради меня. Ты не была обязана. Это, правда, много значит, – поблагодарила я ее.

– О-о-о, да на здоровье! Я бы лучше каждый день выбирала вшей из твоих волос, чем тусить с этими потаскухами, – улыбаясь, ответила она.

– Кто такая Большая Ти? – завопила из общей комнаты Джейда, заключенная, которая освобождалась и снова садилась в тюрьму трижды с тех пор, как я сюда попала. Я навострила уши. Меня так называла моя подруга Кики, которая прежде находилась с нами, но потом была переведена в соседний блок усиленного режима.

– Есть здесь та, кто отзывается на погоняло Большая Ти? – снова спросила Джейда. Я подошла ко входу в камеру и выглянула наружу. Увидела, как она показывает какую-то бумажку другой девушке и говорит: – Не знаю, кто-то по имени Кики выпихнул это из-под двери блока строгого режима.

– Я тут! Наверное, это для меня, – помахала я рукой, подходя к ней. – Ты сказала, это от Кики?

– Ага! Так это ты – Большая Ти? Вот, держи, – ответила она, передавая мне листок бумаги. Я взяла его и пробежала глазами текст. Это оказалась записка в форме члена с яйцами, и она совершенно точно была от Кики. В ней было написано следующее:

«Превед, сучка, о-о-очень скучаю по тебе и твоим шуточкам, постараюсь скоро вернуться отсюда в наш блок. Здесь отстой. Ответь мне и сунь записку под дверь.

Люблю тебя!

Кики».

Группка девушек подошла взглянуть на записку, и все до единой решили, что ее форма – полный угар. Мы вели себя как шестилетки, которые никогда прежде не видели мужского члена. А я даже не знала, что здесь под дверь можно совать записки.

– Де-е-етка, лучше бы тебе спустить это дерьмо в туалет как можно скорее, пока тебя не засекли, – лениво проговорила Тоня. Она была последним человеком, от которого я стала бы принимать советы. Разлучница!

– Она права, Тифф, тебе следует избавиться от записки, – тихо сказала Сара.

– Ладно, Сара, так и сделаю, – сказала я, глядя в упор на Тоню. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто я это делаю по ее совету. – Однако я не сделала ничего плохого. Не будет же у меня неприятностей из-за получения записки? Я не просила ее писать, – сказала я Саре, отнесла записку в камеру и смыла в унитаз.

Я провожала листок взглядом, пока он кружился в сливе унитаза, и подскочила от неожиданности, когда двери блока распахнулись.

– ВСЕМ НА ПОЛ, ЖИВО!

С этим криком группа незнакомых охранников ворвалась в двери. Я упала на пол прямо возле унитаза и повернула голову, чтобы видеть, что происходит.

Они подошли к Джейде и завели ей руки за спину. Надели наручники и вытащили из блока. Потом двинулись к моей камере.

«В настоящее время ты в одиночном заключении. Тебе не будет разрешено звонить по телефону, принимать посетителей или получать почту от любых лиц, кроме адвоката».

Я не отрываясь смотрела на ботинки, которые подходили все ближе и ближе и остановились в дюйме от моей головы. А потом мне показалось, будто руки выдернули из плечевых суставов.

– Что ты смыла?! – рявкнула охранница.

– Что? Я…

– ЧТО ЗА ХЕРНЮ ТЫ СМЫЛА В УНИТАЗ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ?! Это были наркотики? – прорычала она, вздергивая меня на ноги за запястья и обхлопывая тело.

– Мы видели, как что-то принесли сюда из другого блока, вытащив из-под двери. Мы видели, как вы принесли это сюда, потом смыли в унитаз. Что это было?

– Записка! Записка в форме члена! Ничего особенного!

– Идем, – сказала охранница, выволакивая меня из блока.

– Обыщите эти камеры! – крикнула она через плечо оставшимся охранникам.

И все это из-за какой-то записки? Какого хрена?! Куда они меня ведут?

Мы спустились по лестнице на этаж, где я никогда прежде не была, и я увидела целую стену из дверей камер, выкрашенных в красный цвет. Охранница, которая привела меня, скомандовала кому-то открыть камеру номер один. Когда дверь открылась, втолкнула меня внутрь и захлопнула ее за мной.

– Руки в окошко, сейчас же, – скомандовала она.

Я развернулась, чтобы выставить руки в окошко на двери, и принялась оглядывать камеру, пока она снимала с меня наручники. Помещение было не больше шкафа. Там имелись унитаз, раковина и бетонная «койка» без матраца. Окон в камере не было, и я могла развести руки в стороны и коснуться сразу обеих стен.

Когда наручники были сняты, я повернулась лицом к охраннице.

– Где я и почему нахожусь здесь? – умоляюще спросила я.

– Получение и хранение контрабанды – прямое нарушение правил. В настоящее время ты в одиночном заключении. Тебе не будет разрешено звонить по телефону, принимать посетителей или получать почту от любых лиц, кроме адвоката. Тебя будут водить в душ по понедельникам, средам и пятницам, ты будешь получать один рулон туалетной бумаги в неделю – так что расходуй ее с умом.

– Что? За что?! За записку? И сколько мне здесь сидеть?

– Шестьдесят дней. Ты будешь отбывать остаток срока здесь. Скоро принесу тебе туалетную бумагу, постарайся не ходить в туалет до того, как я вернусь, – сказала она, захлопывая окошко и уходя.

18

Двести сорок шесть. Я пересчитывала как минимум тысячу раз. Двести сорок шесть бетонных блоков пошло на строительство стен подземелья, в котором я была вынуждена существовать. Не скажу – жить, потому что я не жила, а существовала. Мое тело физически было там, а сознания не было вовсе.

Я не смогла бы сказать вам, сколько дней там провела. Там не было часов, не было окон, только помигивающие, жужжащие флуоресцентные светильники. Дни и ночи сливались в непрерывный поток мучительной скуки.

В карцере не были разрешены никакие личные вещи; поэтому я не могла читать, писать или рисовать. Я не могла получать открытки, которые каждый день посылал мне папа, чтобы сообщать новости о своем лечении; не могла играть в карты, смеяться с друзьями или принять гребаный душ. Там была только я, мое сознание и порой, в отдалении, лязг дверей.

Время от времени звериные завывания оглашали эти коридоры. Поначалу я думала, что тот, кто издает такие звуки, должно быть, сумасшедший. Они и звучали-то нечеловечески. Однако со временем я начала понимать их и сопереживать тому, что чувствовал человек, их издававший. С каждым проходящим мгновением я ощущала, что все дальше и дальше ускользаю от реальности.

Я догадывалась, что должно было пройти как минимум пять дней, потому что вела учет кормежкам. Бо́льшую часть еды с подноса я смывала в туалет. Я сильно потеряла в весе, это было заметно по тому, что одежда теперь висела на мне мешком. Еда в карцере сильно отличалась от той, что в общем блоке. На завтрак давали кусок омерзительного хлебного пудинга, в котором были какие-то кусочки, похожие на фрукты, и пятнышки чего-то зеленого и прозрачного.

Аппетита у меня не было, да и обстановка была не лучшей для человека, склонного к депрессии. Я мысленно проигрывала, точно фильм, каждый момент своей жизни. Вспоминала все ужасные поступки, которые совершила, потому что вокруг не было ничего способного отвлечь от осознания того, во что превратилась моя жизнь.

Я была сыта по горло. Появились мысли о том, как долго я уже здесь и сколько дней осталось. О том, что я просижу здесь в безмолвии еще полтора месяца, и вообразить это было неимоверно тяжело.

Внезапно у меня началось обильное потоотделение. Я свернулась в комочек на полу, и мои ступни бешено затанцевали по бетонному полу. Я слышала, как с каждым ударом сердца кровь шумно бежит по венам. Мне становилось все труднее и труднее вдыхать кислород из окружающего пространства; воздух казался жарким и липким.

Неузнаваемый звук вырвался из моей глотки, и я с неожиданной для себя самой решимостью вскочила на ноги. Прижалась лицом к стеклу окошка в своей двери и зарычала, точно лев, пойманный в клетку.

Я не могла себя контролировать. У меня окончательно поехала крыша.

Я колотила по двери, пока у меня не заболели руки, и даже после этого не перестала молотить ими по металлу.

– КТО-НИБУДЬ, ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА К ГРЕБАНОЙ МАТЕРИ!

Никто не пришел. Ни души в обозримом пространстве. Я пыталась заплакать, но казалось, что рычаг, контролировавший мои эмоции, был в чьих-то чужих руках. Плач прекратился так же внезапно, как и начался, и его снова сменила неистовая ярость.

Я начала бросаться на дверь всем телом. Думала, что, если травмируюсь, им волей-неволей придется выпустить меня. Я бы ни перед чем не остановилась, чтобы выйти из этой камеры, пусть хотя бы на миг.

Мой разум куда-то канул, всякая логика улетучилась. Единственной целью стало освободиться из этой тюрьмы внутри тюрьмы. Я без колебаний принялась бить предплечьями о край раковины. Мне нужно было сломать руку. Тогда у них не будет иного выбора, кроме как доставить меня в больницу; я буду свободна.

Я и на мгновение не задумалась бы, выбирая между безумной болью и еще одной минутой пребывания здесь. Размахивала руками, точно рубила дрова, колотя ими по металлической поверхности. Прислушивалась, ожидая в любой момент услышать хруст кости, но его все не было. Разочарование мое росло, и я стала обшаривать взглядом камеру, ища другой способ.

Дверь внезапно распахнулась, и не успела я даже повернуть голову на шум, как передо мной оказался охранник.

– Какого черта вы делаете? – рявкнул он, хватая мою больную руку с невероятной силой.

– Пожалуйста, пожалуйста! Мне нужно выйти отсюда, я не в силах это терпеть!

Я пыталась заплакать, но казалось, что рычаг, контролировавший мои эмоции, был в чьих-то чужих руках. Плач прекратился так же внезапно, как и начался, и его снова сменила неистовая ярость.

Его брови хмурились, глаза вытаращились. Увиденное через окошко камеры явно потрясло его.

– Если вы попытаетесь здесь покончить с собой, нам придется перевести вас в наблюдательный аквариум, – сказал он, волоча меня к двери. Наблюдательный аквариум. Я там уже была. Там было так же плохо, как здесь, разве что еще вокруг сплошное стекло, и все могут видеть тебя голую, в мешке на липучках.

– Нет! Я не пытаюсь убить себя, прошу вас! Я не хочу умирать. В смысле да, это место вызывает некоторое желание умереть, но я не хочу, я правда не хочу! Уже много дней никто не приходит в мою камеру, кроме «примерных» заключенных, приносящих еду. Я около двух недель не чистила зубы. Мне все время говорят, что принесут зубную щетку, и не приносят. Сэр, я была в душе только один раз, а меня должны водить в душ трижды в неделю! У меня нет одеяла, мне его так и не дали. Послушайте, они меня ненавидят, и это невыносимо. Я теряю разум, боже мой! – хныкала я.

Складки на его лбу чуть разгладились, он отступил на шаг и ослабил хватку. Как раз в этот момент к нему подбежала другая охранница, и он повернулся к ней:

– Послушайте, скажите, пожалуйста, Родригесу, что я через пару минут подойду потолковать с ним; здесь все в порядке.

Женщина кивнула и вышла из камеры, а он снова повернулся ко мне и склонил голову набок.

– Все, что вы мне только что сказали, – это правда?

Он бросил взгляд на мое бетонное ложе и отметил, что на нем есть только простыня. Повернулся к раковине и увидел, что там нет ни зубной щетки, ни пасты.

Наконец мужчина выпустил мою руку и упер руки в бока.

– Да нет, это, черт возьми, розыгрыш какой-то! Подождите минуту, я вернусь, – сказал он мне, качая головой и выходя из камеры.

Я села на край постели, чувствуя, как постепенно замедляется дыхание. Наконец-то кто-то меня выслушал! Я молилась хотя бы о том, чтобы этот парень вернулся с зубной щеткой и пастой, потому что, пусть я почти ничего не ела, налет на моих зубах, казалось, превратился в камень. Волосы стали грязными и жирными, и от меня уже около недели несло, как от качка после тренировки.

Когда сердцебиение вернулось к норме и адреналин покинул мое тело, внезапно проявились болевые ощущения. Я бросила взгляд на свою руку и увидела, что все предплечье распухло и начало синеть. Я потянулась почесать его, и тут дверь снова открылась.

Тот офицер вернулся, но с пустыми руками. У меня упало сердце.

Он с секунду пристально смотрел на меня, потом сделал пару шагов ко мне.

– Послушайте, вы явно сами виноваты в этом всем, но я приношу извинения за то… э-э, за обстановку с того момента, как вы оказались здесь. Так быть не должно. Я поговорил с начальником о том, что происходит, и, когда он разобрался, за что вас сюда поместили, мы оба пришли к выводу, что вы более чем расплатились за последствия своих действий.

Я вскочила с койки, и он отступил на шаг, подняв перед собой руку, чтобы не дать мне подойти ближе.

– Простите, я просто разволновалась… наверное. О чем конкретно вы говорите? – спросила я, и мое сердце сильно забилось в предвкушении.

– Я говорю, что мы вернем вас в общий блок.

Я начала всхлипывать. Меня переполняли облегчение и благодарность, и, если бы не страх перед шокером, я напрыгнула бы на него и поцеловала в губы. Нет слов, способных описать то, что я чувствовала. Он в ответ только закатил глаза и направился к двери.

– Можете сидеть здесь и плакать, а можете пойти со мной. Вам решать.

Я вприпрыжку поскакала за ним к двери.

– Нет, только никаких скачков, – покачал он головой, поднимая руку.

– Нет, я понимаю, вы правы… Простите.

Надев на меня наручники, он двинулся в сторону общего блока. Нажал кнопку на своей рации и сказал:

– Один входящий, медблок.

Я не поняла. Это он обо мне говорит? Должно быть, он почувствовал мой взгляд, потому что повернулся ко мне:

– Вначале мы должны отвести вас к врачу, ваша рука очень плохо выглядит. Возможно, врач захочет провести обследование, прежде чем вернуть вас в общий блок, просто чтобы удостовериться, что вы не начнете снова вредить себе или еще кому-нибудь.

– О…

В этом определенно был смысл. Я даже не разозлилась. Я была благодарна за то, что меня выпустили из этого подземелья. Мы подошли к двери медблока, и, дожидаясь, пока она откроется, офицер повернулся ко мне с выражением сожаления на лице:

– Мне, право, очень жаль, что с вами такое случилось. Я планирую кое с кем поговорить, чтобы выяснить, в чем дело. Возможно, произошло какое-то недоразумение.

Ага, именно так!

Дверь медблока отворилась, и он подвел меня к камере номер семь.

– Берегите себя, – сказал он, запуская меня внутрь.

– Спасибо, постараюсь, – ответила я, улыбаясь ему, пока он закрывал за мной дверь. Повернулась, чтобы осмотреть свою новую камеру, и с удивлением увидела в ней еще одну заключенную. Я так давно не видела живой души, что испытала облегчение при мысли, что мне будет с кем поговорить.

Соседка спала на койке в уголке, и мне не хотелось ее будить, поэтому я на цыпочках подошла к койке напротив и тихонько улеглась. Повернула голову, чтобы посмотреть, кого мне бог послал в товарищи, и стоило моему взгляду упасть на ее лицо, как я мгновенно зажала себе рот, чтобы не вскрикнуть.

Гребаная Дэниелс.

19

Я не могла не рассмеяться про себя, честное слово! Вот надо же, чтобы из всех мест этой тюрьмы, куда могли меня засунуть, я оказалась запертой в одном закутке со своей главной врагиней!

Я с минуту смотрела на ее безмятежное лицо, отмечая, какой милой и спокойной она кажется, когда спит. Однако я понимала, что стоит ей открыть глаза, как это будет совсем другая история.

Вот и что мне, блин, делать? Она проснется и превратится в тасманского дьявола. И полетят клочки по закоулочкам. Я могла бы сейчас выбить из нее дерьмо, пользуясь своим преимуществом. Могла бы измолотить ее спящую, и к тому моменту как она очухалась бы и поняла, что происходит, было бы слишком поздно. Прибежали бы охранники и развели нас по разным камерам.

Хотя нет, они снова сунули бы меня в карцер. Пусть лучше тогда она проснется и убьет меня. Еще я могла бы свернуть цветочек из туалетной бумаги и, когда Дэниелс продерет глаза, улыбнуться, протянуть его ей и, такая вся: «Давай дружить?» А еще можно было бы просто спрятаться под одеялом и притвориться мертвой. В смысле разумный выход был только один.

Я натянула одеяло на голову и тут же поняла, насколько это глупая идея. Мало того что дышать под ним было просто невозможно, так я еще и втянула в нос ворс и чужие лобковые волосы.

Да на хер! Не буду прятаться, я этой девице ничего не сделала. Она заехала мне в челюсть на ровном месте, а все, что сделала в отместку я, – это стукнула ее гребаной подушкой. Нет, хватит строить из себя паиньку. Не хватало еще дергаться из-за этой мелкой собачонки.

Я встала с койки и подошла к Дэниелс. Торопливо протянула руку, не давая себе возможности передумать, и похлопала ее по плечу. Она начала было ворочаться, но натянула одеяло на голову и снова засопела.

Дерьмо! Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Я похлопала ее снова. На сей раз она неразборчиво выругалась из-под своего укрытия:

– Пошел на хер, приятель!

Я так нервничала, что у меня дрожали руки, но я уже не могла просто сидеть и переживать из-за того, что может случиться дальше. Пусть бы что-то уже случилось! Если драке быть, так пускай начнется и закончится.

– Эй, Дэниелс! Проснись. Это я, Джонсон, – сказала я, отступая на шаг назад, на случай, если она сразу взовьется с койки с занесенным кулаком.

– К черту, этого, блин, быть не может, – пробормотала она.

– Ага, я тоже так думала.

Она начала смеяться. Буквально – смеяться! Сомневаюсь, что ситуация реально показалась ей смешной. Да и на смех серийного убийцы перед тем, как содрать кожу с лица очередной жертвы и сшить из нее шляпку, это тоже не походило.

– Ну, в общем, так, – начала я. – Я тут подумала, что мы могли бы… э-э, просто решить этот вопрос раз и навсегда, раз уж мы обе здесь застряли. Я не хочу, чтобы меня без предупреждения лупасили во сне, это ясно?

Она села прямо – в смысле с совершенно прямой спиной. Вот только что лежала с головой под одеялом – и уже сидит! Словно я пробудила от дремоты вампира.

Дэниелс содрала с себя одеяло и покосилась на меня припухшими со сна глазами.

– Ладно, ну, и чего тебе надо-то? – проговорила она, вроде бы не демонстрируя желания вскакивать. Хороший знак.

– Ну, а тебе… чего надо? – огрызнулась я. Как-то у меня не очень с ответными репликами.

Она чуть наклонила голову и посмотрела на меня. В выражении ее лица не было угрозы, оно было… усталым.

– Хочешь услышать? Ладно. Вот что. Я буду говорить прямо, учти. Ты – причина, по которой мой двухлетний сын больше никогда не увидит своего папочку. Ты взяла и, сука, настучала на папочку моего малыша, и теперь он смылся – бог знает куда, но куда-то смылся. Потому что гребаная полиция его ищет – из-за тебя.

Она перевела взгляд на свои ноги, тряхнула головой, потом снова посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы. Она старалась не дрожать подбородком и отвернулась, пытаясь скрыть влажные дорожки, протянувшиеся по щекам.

Проклятье!

Мои мышцы немного расслабились, на душе стало тяжело. Хотя, строго говоря, я не заставляла этого чувака покупать оружие, отчасти ответственность за тот факт, что бедный малыш не будет знать своего отца, лежит на мне. Потому что, когда полиция наконец отловит Лазаруса, его упрячут в тюрьму очень и очень надолго.

Я подумала об этом маленьком мальчике, и ком подкатил к горлу.

Поступки, которые я совершала, когда сидела на наркоте, влияли не только на меня, моих жертв или родственников; они сказались на целой семье, о чьем существовании я и не подозревала.

– А знаешь, что самое ужасное? – продолжила она, глядя мимо меня, в стену.

Бр-р-р, неужели есть что-то еще хуже?

Она повернулась ко мне лицом, икая и давя рыдания:

– Я на пятом месяце беременности, и его не будет рядом, чтобы заботиться о дочери. Он не будет присутствовать при родах, не будет покупать подгузники, не будет помогать. Мне придется заниматься всем этим дерьмом одной. Из-за тебя. Так что – да, ты мне не нравишься. На самом деле я ненавижу твою гребаную задницу, но драться с тобой не буду. У меня есть проблемы и посерьезнее. А теперь, если ты не против, я хотела бы, бля, наконец поспать.

Я смотрела на нее в потрясенном молчании. Она снова легла и повернулась лицом к стене.

Моей первой мыслью было «слава богу, что я била ее только подушкой».

А второй – «ну вот, теперь я чувствую себя редкостной мерзавкой».

Поступки, которые я совершала, когда сидела на наркоте, влияли не только на меня, моих жертв или родственников; они сказались на целой семье, о чьем существовании я и не подозревала. Последствия моих действий гнали волны во все стороны, точно камень, брошенный в пруд.

Я какое-то время смотрела на очертания тела Дэниелс. Чувство вины было оглушительным. Эта женщина была матерью-одиночкой, да еще и зависимой притом. Я не могла себе представить, каково это – оставить дома ребенка, отбывая тюремный срок. Еще труднее было вообразить, как тяжко жить в этом аду – в тюрьме – с ребенком внутри.

– И какого черта я делаю? – пробормотала я себе под нос, подходя и садясь в изножье ее койки.

– Эй, Дэниелс, – позвала я, похлопав ее по ноге, – эй, на два слова, пока ты не уснула.

– Я уже уснула, бля, че ты притащилась на мою койку? – проворчала она, таращась на меня, как на сумасшедшую.

Я поглубже вдохнула и начала говорить. Мне не удалось сдержать эмоции, когда слова полились с моих губ, точно вода через край засорившейся раковины:

– Мне нужно, чтобы ты знала. Мне очень жаль, честно…

Она закатила глаза.

– Правда, мне действительно очень жаль. У меня нет детей, так что я и представить себе не могу, как трудно, должно быть, их воспитывать. Но я знаю, что это должно быть вдесятеро труднее, когда рядом нет их отца.

Она снова села и потихоньку отодвигалась от меня, пока не прижалась спиной к стене.

– Я не знала, что у Лазаруса есть дети. Постоянно к нему ездила, а он ни словом не обмолвился об этом. Однако, если совсем честно, для меня это не имело бы никакого значения. Я все равно сделала бы то же самое. Он спросил, смогу ли я добыть оружие, пообещал, что снабдит меня таблетками. Я наркоманка, да; и не думала о последствиях того, что делала. Я думала только о кайфе.

«Он хочет, чтобы ты умерла или хотя бы серьезно пострадала. Наверное, убивать тебя не станет, но он – человек слова, и это не игрушки».

Дэниелс снова нетерпеливо закатила глаза, и я была уверена, что все мои слова она пропускает мимо ушей, но это не имело значения. Я должна была высказаться:

– Чтоб ты знала, он посылал мне эсэмэски насчет оружия. Поняла? Все эти просьбы есть в записи. Мне не нужно было его закладывать, он заложил себя сам. Мне жаль твоего сына и твою еще не родившуюся дочь, правда, жаль! Ты должна знать, что я чувствую себя виноватой, я не хотела, чтобы такое случилось. Я была больна. Я и сейчас больна. Мне нужна помощь.

Она молча уперлась взглядом в одеяло. Потом она начала нервно трясти ногой, и я поняла, что у нее в голове идет какой-то мыслительный процесс. Знать бы еще какой.

– Слушай, я ценю то, что ты со мной откровенна. В тюряге не так часто сталкиваешься с извинениями, – тихо проговорила она.

Я была так благодарна за то, что она приняла мои извинения, – аж до мурашек, потому что мне показалось, что мы достигли прорыва в отношениях. Я открыла было рот, чтобы ответить, но она вдруг перебила меня:

– Он хочет, чтобы ты умерла, – выпалила Дэниелс.

– Прости, что? – выдохнула я, растерявшись от этой внезапной вспышки.

– Лазарус. Он хочет, чтобы ты умерла или хотя бы серьезно пострадала. Наверное, убивать тебя не станет, но он – человек слова, и это не игрушки. Я разговаривала со своей двоюродной сестрой, и она говорит, что Лазарус велел Грегу проверить в интернете, когда тебя выпустят. Он найдет тебя, даже не сомневайся. Он бешеный ублюдок, подруга. Ты вляпалась в дерьмо по самое не могу. Ты была со мной честна, так что я просто хочу вернуть должок. В общем, поосторожнее будь.

Я пару секунд молча смотрела на нее. У меня в голове роилось множество вопросов, но не хватало слов. В сознании проносились тысячи сценариев, и картинки моего будущего убийства сменяли друг друга в голове, точно кадры фильма.

– А теперь – не могла бы ты убраться с моей койки?

– Да, конечно, – кивнула я, вскакивая.

– Слышь, и еще кое-что, – проговорила она, снова ложась.

– Боже мой, что еще-то?

– Твоя подруга – Кайла, кажется? Я думаю, это она сказала Лазарусу, где живет твоя сестра. Возможно, тебе стоит позвонить сестре… Просто к слову пришлось.

20

Когда медики решили, что я больше не представляю опасности для себя или кого-либо другого, меня перевели обратно в общий блок.

Хотя мы с Дэниелс провели в одной камере около шестнадцати часов, ее предупреждение было последними словами, которые я от нее услышала. Все остальное время она проспала, и, честно говоря, я не имела ничего против.

То, что она спала, дало мне возможность не испортить шаткое взаимопонимание, которое установилось между нами, какой-нибудь сказанной вслух глупостью – есть у меня такая прискорбная наклонность.

Когда открылась дверь в общий блок, все глаза сосредоточились на мне. Я их проигнорировала. У меня была своя задача, а вот времени тешить любопытство других женщин – не было.

Мне нужно было предостеречь сестру. Брэнди тоже предупреждала меня о такой возможности, но я явно недооценила остроту угрозы и в результате всего творившегося со мной безумия задвинула мысль о ней на задний план. Один друг, который сам провел около шестнадцати лет в тюрьме, положил мне немного денег на счет, когда узнал, что меня посадили. Я не общалась с ним больше десяти лет, но он, побывавший в подобной ситуации, просек фишку.

Однако я потратила всю сумму на туалетные принадлежности, трусы и носки и уже несколько недель как была банкротом. Отец и сестра отказывались давать мне деньги, и поначалу я ужасно на это обижалась.

С течением времени и по мере того как ко мне начали возвращаться чувства, я начала их понимать. Полагаю, они хотели, чтобы этот опыт стал для меня как можно более дискомфортным. И вот что я вам скажу: видеть, как все остальные женщины в день, когда работает тюремная лавка, тащат к себе в камеры гигантские пакеты с лакомствами, – это определенно жестокое наказание.

Мне нужно было, чтобы кто-то расщедрился на оплату моего разговора. Телефонный звонок стоил два с половиной доллара, а здешние обитательницы не славились своей готовностью одаривать других, так что я понимала, что легко не будет.

Я начала с просьб, бегая от одной женщины к другой, изображая по мере сил опечаленного щеночка и повсюду встречая одни отказы.

Я пыталась торговаться.

– Эй, кто-нибудь, можете брать себе мой завтрак три дня подряд – только если это будут не блинчики, – если дадите мне позвонить! – выкрикнула я с верхней ступеньки лестницы. Тишина. Очевидно, все внезапно оглохли.

Мысли неслись вскачь; я должна была найти способ позвонить сестре. Видения – как она радостно открывает дверь и получает пулю – преследовали меня.

Я должна была найти способ позвонить сестре. Видения – как она радостно открывает дверь и получает пулю – преследовали меня.

Мои глаза начали наливаться слезами, горло завязалось в узел. Я не хотела плакать, потому что боялась, что если начну, то не остановлюсь. Я чувствовала себя такой… беспомощной.

А потом меня озарило. У меня было кое-что – то, что требовалось всем здешним девушкам.

Я побежала в свою камеру и содрала с себя верх от робы (успокойтесь, это не то, что вы подумали).

Стянула спортивный лифчик и снова оделась. Спортивные лифчики здесь котировались наравне с крэком. В тюремной лавке они стоили по 20 долларов, и, когда приходилось выбирать между разговором с отцом своих детей и болтающимися на свободе сиськами, женщины всякий раз выбирали телефонный звонок.

Я торжественным шагом вышла на середину общей комнаты и с гордостью воздела над собой лифчик.

– Итак, леди, сделка века! Этот чудесный белый спортивный лифчик может сейчас стать вашим. Все, что мне нужно, – это один телефонный звонок! – победно крикнула я.

– Подруга, да уймись ты уже, никому не нужен твой грязный спортивный лифчик, вали ты отсюда, – сказала Шонда, и лицо ее скривилось от отвращения.

Я уронила руку с лифчиком и испустила вздох.

– Слушайте, девчат, мне очень нужно позвонить сестре. И, между прочим, он вовсе не грязный. Я только что получила его из прачечной и носила типа секунд пять. В общем – пожа-а-а-алуйста! Кто-нибудь! Умоляю! Это практически вопрос жизни и смерти.

– Я его возьму.

Я ахнула и повернула голову туда, откуда этот ангельский голосок обещал мне помощь.

Он принадлежал девушке, которую я прежде не видела. Должно быть, она поступила во время моего пребывания в медблоке. Я подбежала к двери ее камеры и прижалась лицом к решетке.

– О боже мой, огромное тебе спасибо! Мне действительно очень нужен этот звонок. Кстати, я Тиффани.

– А я – Алиша.

Алиша, моя новая подруга, забила в телефон свой код и набрала номер моей сестры.

– Звонок идет, – сказала она, передавая мне трубку.

Мое сердце бешено колотилось.

– Пожалуйста, возьми трубку! Пожалуйста, возьми трубку!

– Алло?

Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Слава богу! Я улыбнулась Алише и подняла вверх большой палец. Она подняла брови, делая вид, что рада.

– Вы соединены с окружной тюрьмой. На проводе заключенная Алиша Добер. Чтобы принять этот звонок, нажмите «один».

Я ждала, что сестра нажмет кнопку, но вместо этого услышала щелчок, за которым последовал гудок.

Я ахнула.

– Алло! – повторила, не веря. – Алло-о-о!

Она повесила трубку!

Сердце заколотилось еще быстрее, и тревога скрутила мои внутренности в крендель.

Я бросила взгляд на Алишу, медленно вешая трубку.

– Если вы закончили, двигайтесь. У нас осталось только десять минут на телефонные звонки, и я следующая в очереди, – недовольно сказала девушка за мной.

Моя голова развернулась почти на полкруга, как в фильме «Экзорцист».

– Подождешь, бля!

Она отступила, скрестила руки на груди и не ответила ни слова. Уверена, по выражению моего лица поняла, что сейчас не время испытывать мое терпение.

– Пожалуйста, можешь еще раз ей позвонить, Алиша? Еще один разок. Твой счет это не уменьшит, поскольку она не приняла звонок. Автомат назвал твое имя, когда она ответила, так что, наверное, она просто растерялась, – взмолилась я.

– Да, конечно, я попробую еще раз. Только давай по-быстрому, мне тоже нужно позвонить.

Она набрала номер и протянула мне трубку. Раздались два гудка, и звонок перенаправили на голосовую почту.

Я поглубже вдохнула, пытаясь успокоиться. Не понимаю, почему моя сестра так поступает. Очевидно же, что это я звоню, хоть имя и не мое. Кто бы еще стал названивать ей из тюрьмы?

Во мне начал подниматься гнев.

Теперь у меня не только сиськи будут болтаться, словно я персонаж из какого-нибудь фильма National Geographic; я все равно не смогла предупредить сестру, и к тому же больная рука по-прежнему мучила меня невыразимо. Она была местами черно-синюшной и, казалось, горела огнем. Вот сейчас просто не сказать как пригодились бы наркотики!

Я поглубже вдохнула, пытаясь успокоиться. Не понимаю, почему моя сестра так поступает. Очевидно же, что это я звоню, хоть имя и не мое. Кто бы еще стал названивать ей из тюрьмы?

После неудачной попытки дозвониться сестре я лежала в постели, пялясь в потолок, и внезапно мой разум полностью поглотила мысль о кайфе. Физическая боль в сочетании с эмоциональной была слишком сильна, чтобы сладить с ней в трезвом состоянии. Это все еще было мне в новинку: я не умела справляться с такими вещами. Медсестра в медблоке говорила, что если текущая ситуация начнет меня угнетать, то вместо того чтобы паниковать и позволять тревожности толкать себя к поспешным решениям, мне нужно попробовать молиться.

Я расхохоталась ей в лицо.

Нет никакого Бога. Я знаю это доподлинно. Когда умирала моя мама, люди пытались втирать мне всю эту чушь: У Бога есть план. У всего на свете есть своя причина. Бог решил взять твою мать к Себе на небеса.

Это была полная и абсолютная хренотень. Она была нужна мне здесь, рядом. И пошел он, этот Бог! Я не буду молиться, я буду ширяться. Наркотики всегда обо мне заботились; Бог – ни разу.

Гложущая, болезненная, всепоглощающая потребность ощутить, как по венам курсирует наркотик, стала моей идеей фикс.

По мере того как меня охватывало все большее отчаяние, руки начинали меленько трястись. Мне нужно было найти «колеса», и я знала, что в этой чертовой дыре есть человек, у которого они есть.

Ощутив приток адреналина, я встала и вышла из камеры. Я знала, что у здешних сучек наркотики водятся, девки вечно были под кайфом. Мне просто нужно было выяснить, у кого именно.

Вспомнилось, как ходил слушок о девице по имени Шейла из первой камеры. Говорили, она пронесла пятьдесят таблеток оксикодона в заднем проходе. Я ни разу не вспоминала об этой истории – до сегодняшнего дня.

Я устремилась к ее камере, ближайшей ко входу в блок, полная решимости сделать все возможное, чтобы заполучить одну из этих таблеток. Когда я проходила мимо двери блока, она распахнулась. Я замерла на месте, и две девчонки, на вид никак не старше семнадцати, вошли в блок в обычной гражданской одежде и с планшетами в руках.

Я встретила взгляд одной из них, ближайшей ко мне, и дверь у нее за спиной закрылась. Я оцепенела, не понимая, как это тюремная администрация разрешила подросткам-наивняшкам свободно прийти сюда, в самое логово преступниц с зависимостями.

Девушка улыбнулась и сделала шаг ко мне.

– Привет, – сказала она.

– Ну, привет, – настороженно отозвалась я.

– Как поживаешь?

– Дерьмово.

– Печально слышать. Почему у тебя такой растерянный вид?

– Я просто… э-э… Пытаюсь понять, почему здесь оказались подростки с планшетами. Это что, какой-то проект?

Моя собеседница повернулась ко второй девушке и рассмеялась, потом снова улыбнулась мне:

– Я не подросток, мне двадцать три, но спасибо за комплимент.

– Ладно, коли так. Ну-у… и что происходит? – спросила я, глядя то на нее, то на вторую девушку.

Она протянула мне ладонь для рукопожатия. Я замешкалась, но все же ответила.

– Меня зовут Стефани, и я здесь для того, чтобы поговорить с некоторыми девушками. Каковы твои планы на будущее, когда ты отсюда выйдешь?

– Я должна на шесть месяцев отправиться на реабилитацию. А что? – спросила я, скрестив руки на груди.

Она улыбнулась:

– Это судьба!

– Что именно?

– То, что первый человек, которого я увидела, когда пришла сюда, – это ты.

– Да? С чего бы это?

– Потому что я пришла для того, чтобы найти девушек, заинтересованных в прохождении нашей реабилитационной программы, основанной на вере.

– Основанной на вере – это в смысле…

– …в смысле, на Боге, – договорила Стефани с улыбкой.

Я завела глаза к потолку и зашлась истерическим смехом. И знаете, что я вам скажу? Если на свете есть Бог, то у Него определенно извращенное чувство юмора.

21

Я гоняла морковь по тарелке на подносе с ужином, размышляя о состоявшемся у нас со Стефани разговоре.

Я некоторое время разговаривала с ней и слушала объяснения, как выбранная дорога привела ее туда, где она есть сегодня. Глядя на нее, невозможно было вообразить то темное прошлое, что осталось за ее плечами. Она выглядела молодо и мило. Я представляла ее в роли мороженщицы или продавщицы зоомагазина. А не рекрутирующей заключенных в свою программу реабилитации.

Поначалу я неохотно шла на контакт: у меня была другая задача – добыть наркотики. Мои ноги под столом исполняли бешеный топотунчик, а сознание бо́льшую часть нашей беседы витало в совершенно другом месте. Губы Стефани шевелились, с них слетали слова, но все это скользило мимо меня. Пока она не задала вопрос, который застал меня врасплох.

– Ты ненавидишь Бога, верно?

Я перестала стучать ногой по полу, и мои глаза сфокусировались на собеседнице:

– Что ты сказала?

– Ты Его ненавидишь и не веришь, что Он реален. Я вижу это по твоим глазам, и в этом нет ничего страшного. Если ты не против, я спрошу: ты потеряла кого-то из близких? – спросила она, наклоняясь вперед и кладя руку на мое предплечье.

Образы матери замелькали перед моим мысленным взором, точно страницы фотоальбома. Воспоминания крутились в голове, как фильм, который я не была готова смотреть. Ее смех, улыбки, танцы со мной в нашей кухне, когда она одними губами подпевала песенке ZZ Top… Ее болезнь, увядание, последний вздох…

Я попыталась прогнать эти воспоминания, потому что каждая душераздирающая сцена выворачивала мне нутро. Ярко-голубые мамины глаза на миг мелькнули в памяти, и я почувствовала, как горючая слеза выкатилась из глаза. Моя рука взметнулась, чтобы торопливо стереть ее, надеясь, что Стефани не заметит. Я почувствовала, как задрожал мой подбородок, и старалась не дать шлюзам открыться. Я еще не оплакала маму и совершенно точно не собиралась начинать это делать сегодня.

Избегая визуального контакта, я уставилась в пол.

– Знаешь, это нормально – печалиться. Ты не обязана рассказывать мне, что случилось, но должна знать, что чувствовать – это нормально, это хорошо.

Я не ответила.

– Я хочу кое-что тебе рассказать, а потом мне надо будет уйти, – проговорила Стефани, бросая взгляд на часы. – Я потеряла маму. Я была очень зла на Бога за то, что Он забрал ее. Но потом многое узнала о Боге и о чудесах, которые Он творит каждый день. Теперь я понимаю, что Он не «забрал» ее. Она сейчас в месте более прекрасном, чем мы с тобой в состоянии вообразить, и я знаю в душе, что мы снова увидимся, и это будет чудесно. Я знаю, что, когда уйду отсюда, твои чувства к Богу останутся такими же, какими были, когда я пришла, – продолжала она. – Но мне кажется, было бы здорово, если бы ты приехала пожить с нами и дала себе шанс узнать о Нем и собственными глазами увидеть, какой Он на самом деле удивительный. Не думаю, что это совпадение – наша встреча у двери. Бог договорился об этой встрече, и я надеюсь, что ты рассмотришь возможность дать Ему шанс.

Я снова и снова мысленно проигрывала нашу встречу. По какой-то причине впервые в моей жизни «тяга» просто… ушла. И ушла сама. В прошлом стоило мне только ощутить ее – и я делала все возможное, чтобы добыть наркотики. И я имею в виду… вообще всё. Избавлю вас от чернушных подробностей, но скажем так: украсть бритвенный станок в однодолларовом магазине, чтобы побриться в машине, «готовясь» ехать к дилеру, не было для меня чем-то из ряда вон выходящим.

– Земля вызывает Тиффани! – протараторила Сара, размахивая рукой перед моим носом и возвращая в настоящее. – Ты сейчас была где-то очень-очень далеко. Я пыталась привлечь твое внимание.

– Прости, я задумалась. Просто тем для размышления так много… Мне нужно найти способ связаться с моим поверенным. Пожалуй, я хочу отправиться в реабилитационный центр «Горизонты». Прости, что ты там говорила? – спросила я, понимая, что совершенно позабыла даже о том факте, что она сидит рядом со мной, не говоря уже о ее словах.

– Я спросила: ты собираешься есть свой хлебный пудинг? Ужин почти закончился, а ты и крошки не съела. Ты же знаешь, тебя заставят все выбросить, а я не хочу, чтобы еда пропадала зря, – сказала она, утягивая мою тарелку, прежде чем я успела отреагировать.

– Ты веришь в Бога? – спросила я, глядя, как она откусывает кусок.

– Фто? – переспросила она с набитым ртом.

– Ты веришь в Бога? Типа ты считаешь, он существует?

– О, стопудово! Я имею в виду, есть, конечно, и такие вещи, которые никак не объяснишь. Например, тот парень, который пару дней прожил в желудке у кита. Че, правда? Да ладно! Или парень, который замерзал возле куста, и куст ни с того ни с сего занялся пламенем и начал разговаривать с ним.

– Верно, – кивнула я, соглашаясь с тем, что это звучит абсурдно.

– Поэтому я решила обращать внимание на то, в чем действительно есть смысл, и сосредоточиваться на этом. Если я стану слишком много думать о всяком абсурде, от моей веры камня на кам…

Внезапно я почувствовала себя плохо. До тошноты. Ощутила, что мое тело начало слегка заваливаться на сторону, и подняла брови, пытаясь сфокусироваться на том, что говорила Сара. Должно быть, она заметила, что со мной что-то не так, потому что замолкла на середине предложения. Спросила, все ли у меня в порядке, но ее слова казались мне тягучими и нечеткими.

Я протянула руку, чтобы схватиться за что-то, хоть за что-нибудь, – но ощутила под пальцами только воздух. Почувствовала, как глаза закатились, а потом все вдруг стало… черным.

Когда мои веки затрепетали и поднялись, я была потрясена слепящей болью в каждой клетке тела. Мышцы болели так, будто я только что пробежала марафон, а шея ныла, словно я в очередной раз проспала всю ночь в неудачной позе. Что стряслось?

Я медленно потянулась к лицу, и мне показалось, что моя рука весит полтонны. Стерла слюну, стекавшую из уголка рта, и прищурилась, давая глазам привыкнуть к свету. Я двигалась. По коридору. Посмотрела вниз и поняла, что сижу в инвалидной коляске.

– Она очнулась! – сказала женщина за моей спиной. Я повернулась к ней и поняла, что она сильно обеспокоена. – Ты в порядке, Джонсон? – спросила меня охранница Кейн, энергично шагая рядом с моей коляской. Я открыла рот, чтобы ответить, но у меня не было сил. – Все в порядке, просто расслабься.

Я была слаба, как новорожденный котенок, и не представляла, что, черт возьми, происходит.

– Я… упала… в обморок? – удалось мне выдавить. В прошлом я не раз падала в обморок, но такого со мной не было никогда. – Что происходит?

Коляска резко остановилась, Кейн обошла ее и наклонилась надо мной, чтобы заглянуть в глаза. Я почувствовала, что они снова закатываются, и отчаянно попыталась сфокусироваться на ее лице. Что-то было всерьез не так.

– Джонсон, посмотри на меня на секунду. Ты можешь на меня посмотреть?

Оказывается, дышать – это больно. Мне хотелось лечь и уснуть; мне нужно было отдохнуть. Я ничего не выражавшим взглядом смотрела туда, где, по моему разумению, должны были быть ее глаза, но мышцы словно отказались подчиняться командам мозга.

Мои глаза опять закатились, и последним, что я услышала, было:

– Ох ты ж, бля! Снова-здорово…

Я протянула руку, чтобы схватиться за что-то, хоть за что-нибудь, – но ощутила под пальцами только воздух. Почувствовала, как глаза закатились, а потом все вдруг стало… черным.

Я пришла в себя на холодном бетонном полу. Увидела сбоку коляску, на которой недавно сидела. Меня окружали охранники и медики, и я тут же расплакалась. Бляха-муха, как же больно! Было такое ощущение, что мне только что раз двадцать дали по голове. Я потянулась рукой к затылку, и медсестра, щупавшая мне пульс, завопила:

– Нет, не делай этого!..

Поздно. Я поднесла руку к лицу и осознала, что она вся в крови.

Паника плеснула внутри, и я перекатилась набок, чтобы посмотреть на пол, на котором лежала; он был покрыт кровью и волосами.

– Какого х… – Я остановилась на полуслове, потому что язык жгло как огнем. К этому моменту я уже вовсю всхлипывала, и сами рыдания были мучительно болезненными, как пытка. Медсестра явно догадалась, что у меня нервный срыв, потому что притянула меня к себе и ласково обняла.

– Тс-с-с, тс-с-с… Все хорошо, расслабься. Тебе нужно полежать спокойно, ладно? Ты ранена. У тебя были судороги, золотко, понимаешь?

– Шт… – попыталась я вскрикнуть. Электрическая боль во рту отдалась в каждой клетке моего тела. Я завопила, и еще один залп нестерпимой боли разошелся из моего рта по всему телу. Судороги? У меня никогда не было никаких долбаных судорог, это невозможно!

– Миленькая, ничего не говори! Ладно? У тебя очень большая рана на затылке, наверное, придется швы накладывать. И… ты, должно быть, прикусила язык, потому что он болтается буквально на ниточке…

22

Меня отвезли в больницу на «Скорой», приковав наручниками к каталке, точно собаку к столбу. В прошлом мне не раз приходилось бывать в больнице, но еще никогда я не приезжала туда с полицейским эскортом, залитая кровью и скованная наручниками.

Каждый человек, с которым случалось разминуться в больничных коридорах, провожал меня таким взглядом, будто я Ганнибал Лектер. Женщины покрепче прижимали к бокам сумочки и притягивали к себе детей, а больничный персонал перешептывался и хихикал над «фрик-шоу», которое везли мимо них.

Я смотрела прямо в потолок, считая флуоресцентные лампы, под которыми мы проезжали. Хотя это была первая и единственная за долгое время возможность побыть частью внешнего мира и увидеть краски, услышать музыку в лифте, учуять разнообразные запахи, из всего этого я выбрала пялиться в потолок.

Стыд и позор были едва ли не болезненнее, чем физические травмы. Язык горячо пульсировал, тело словно переехал грузовик, и сил не было совершенно. Мне не давали уснуть, пока не будет проведена сцинтиграфия головного мозга и исключено сотрясение.

– Вот вы и на месте, – сказал санитар, защелкнув тормозные скобы каталки, после того как завез меня в палату. Я кивнула, потому что говорить было слишком больно. Глотать тоже, но не менее больно было позволять слюне скапливаться на языке. Мне нужно было обезболивающее, и я молилась, чтобы врачи решили, что мои травмы настолько серьезны, что без лекарств не обойтись.

Когда санитар вышел из палаты, сопровождавший меня охранник, которого я прежде ни разу не видела, вышел вслед за ним, не сказав ни слова. Я почувствовала себя ничтожеством, не стоящим ни пожелания удачи, ни «скорейшего выздоровления». Он просто взял и ушел.

Сорок семь минут – столько времени миновало до появления в палате первого человека, и, к сожалению, это оказался больничный регистратор. Этот парень, который выглядел как подросток, нервно улыбнулся в мою сторону, но тут же отвел глаза, когда я улыбнулась в ответ.

Вопросы он задавал дрожащим голосом. Наверное, опасался, что я могу попытаться откусить ему нос. Мне, право, хотелось так и сделать, действительно разыграть его. Начать рычать и извиваться на койке, словно одержимая. Но, к счастью для него, я слишком устала.

– Как вас зовут?

– Фиффани Хонфин.

– Постоянное место жительства?

– Неф.

Он бросил короткий взгляд на меня, потом на мои наручники, потом обратно на экран компьютера.

– Семейное положение?

– Не фамуфем.

– Страховка?

– Неф.

– Контакт для экстренных случаев?

Я не ответила. Настроение упало ниже плинтуса, и на меня навалилась печаль. Мой «контакт для экстренных случаев» ненавидел меня до глубины души, отец был болен и лежал в больнице, а сестра, наверное, позволила бы мне умереть от потери крови, случись такая оказия. Я была одна-одинешенька в этом мире. И довела себя до этого сама.

Я начала плакать, и это было чудовищно болезненно. Я пыталась сдержать слезы, но не могла. Мне нужна была мама. Мне нужен был кто-нибудь. Было больно и одиноко, и на всей этой клятой планете не было ни единого человека, неравнодушного ко мне.

Парнишка быстренько закруглился, видя, что я разволновалась, и, должно быть, сказал об этом кому-то, выйдя из палаты, потому что вскоре после его ухода пришел врач.

– Здравствуйте, мисс Джонсон, я доктор Фуллер. Вы нормально себя чувствуете? – спросил он, глядя в бумажки на своем планшете.

Ну прямо один в один гребаный Марк Слоан из «Анатомии страсти»!

Я помотала головой и отрицательно замычала. Он положил планшет на стол и надел пару перчаток, чтобы исследовать повреждения.

– Я попросил бы вас рассказать мне, что случилось, – проговорил он, мягко надавливая на мой череп, словно исследуя дыню на спелость, – но полагаю, что последнее, чего вам хочется, – это разговаривать.

Пока он ощупывал мою голову, я прикрыла глаза, и на мгновение боль исчезла. Ко мне никто не прикасался уже так долго – вообще никто, не только мужчина. Это даже не было сексуально, просто было… приятно ощутить человеческий контакт. Даже не представляешь, насколько он важен, пока не лишишься его.

Он стянул перчатки, бросил в мусорную корзину и склонился над столом.

– Итак, хорошая новость – зашивать вас не нужно. Плохая новость – ваш язык напоминает котлету для гамбургера. Поскольку вы в настоящее время, э-э, находитесь под стражей, мы, разумеется, не можем назначить никаких болеутоляющих, содержащих наркотики.

И я внезапно его возненавидела.

Мой «контакт для экстренных случаев» ненавидел меня до глубины души, а отец был болен и лежал в больнице.

– Однако язык – одна из самых быстрозаживающих частей тела, так что не волнуйтесь, – продолжал он. – Неделя-две – и станет получше. Я дам вам полоскание с солью и таблетки адвил[3] для снятия боли. Наши варианты в данном случае ограничены. Вам нужно промывать полость рта солевым раствором трижды в день и раз в день – перекисью водорода.

Я закатила глаза, пока он продолжал перечислять ту ерунду, которую мне нужно было делать для лечения языка, и всё – без наркотиков. Мне хотелось вдарить ему кулаком по коленной чашечке. Может быть, потому-то нас здесь и держат в наручниках.

– Что касается ваших мышц: когда у человека судороги, практически все мышцы в теле напрягаются до предела возможностей. При сотрясении напряженных мышц они растягиваются за пределом своих возможностей. Поэтому кажется, будто вас переехал грузовик, но, в сущности, это то же самое, как если бы вы просто отработали хорошую тренировку в спортзале. Адвил должен помочь, – договорил он, направляясь к двери.

Определенно, не так я хотела провести свой последний месяц в тюрьме! Мои эмоции мотало, как на американских горках, и я с ними не справлялась.

– Ха-ха!

«Адвил должен помочь». Я гребаная наркоманка! Я в одну вмазку пускала по вене 100 миллиграммов дилаудида, глазом не моргнув. Этот чувак – гребаный придурок.

– Я пошлю вас на томографию, чтобы убедиться, что там ничего не повреждено. Мне сказали, вы очень сильно ударились головой. Мы просто подождем результатов, и если все чисто, отправим вас домой… э-э… в смысле обратно. Договорились?

Я не кивнула. И не улыбнулась. Мне хотелось орать и требовать таблеток, но я не стала. Повернулась лицом к стене, по щекам покатились слезы. Я так надеялась на «колеса», предвкушала, что буду чувствовать себя лучше, а вместо этого получу соленую водичку и аспирин для младенцев.

Гребаная моя жизнь.

Снимки показали, что все в порядке, и меня отослали обратно в тюрьму. Я должна была еще на три дня остаться в медблоке, чтобы врачи могли отслеживать состояние и убедиться, что язык подживает. А еще их беспокоили мои судороги. Раньше у меня никогда не было судорог, и поскольку синдрому отмены возникать было не с чего, их возникновение было необычно. Медсестра пришла к выводу, что причина в стрессе.

Мне также давали противосудорожное лекарство, от которого ужасно хотелось спать, что было вполне себе хорошо. Каждая минута в медблоке была пыткой, так что чем больше времени я проводила в бессознательном состоянии, тем лучше.

Определенно, не так я хотела провести свой последний месяц в тюрьме! Мои эмоции мотало, как на американских горках, и я с ними не справлялась. Вот только что все было хорошо, в следующую минуту – просто ужасно, потом прекрасно, а потом не успела глазом моргнуть – и у меня откушен язык и проломлена черепушка.

Хуже всего было то, что мне некого было винить, кроме самой себя. Я воровала, лгала, нарушала закон, гналась за кайфом, употребляла наркотики и гробила свою жизнь. Это я была виновата в том, что все мосты сожжены и мне не к кому обратиться. Когда некого винить, кроме себя, нет и других вариантов, кроме как направить гнев внутрь, а если ты понятия не имеешь, как выпустить его продуктивным способом… Я понимала, что представляю собой тикающую часовую бомбу.

Мне оставалось провести всего двадцать восемь дней в тюрьме. Я была на финишной прямой. Все, что надо сделать, – это продержаться еще немного, и я отсюда выберусь. Тогда я поклялась, что следующие пару недель буду заниматься своими делами, думать о себе и фокусироваться на своем будущем. Прошлое осталось в прошлом, я почти завершила эту главу и подступала к началу новой.

Моя новая мантра определенно улучшила настроение, и я даже начала ощущать некоторый оптимизм. Это продолжалось примерно часа три, пока меня не вызвали в суд давать показания против наркоторговца, который хотел меня убить.

23

– Страшно было? – спросила Сара, откусывая от медового коржика.

– Ха! – отозвалась я, все еще подрагивая от притока адреналина. Я вернулась из суда часа два назад, и сердце до сих пор гудело, как барабан. – Страшно – не то слово. Это было одно из худших переживаний в моей жизни.

Ее глаза расширились от удивления:

– Что там было?!

Я боялась идти в суд и давать показания против Лазаруса. Знала, что меня навеки заклеймят стукачкой, и если вдруг прежде он не хотел меня убивать, то теперь захочет как пить дать.

– Я… я не могу тебе рассказать.

Она состроила гримасу растерянности и раздражения.

– Что еще за херотень – не можешь рассказать?

– Мой адвокат сказал, что нельзя никому рассказывать подробности судебного слушания, наверное, потому что оно еще не закончено.

– Да черта с два! Во-первых, я тебе не «никто», а во‑вторых, я весь день дожидалась, чтобы послушать подробности, а теперь ты заявляешь, что никаких деталей?! Да я щас разрыдаюсь просто! Ну, давай! Здесь вообще никаких развлечений нет, расскажи хоть что-нибудь!

Я пару секунд сидела молча, размышляя, действительно ли это будет иметь какое-то значение, если рассказать. По словам поверенного, меня могли привлечь к ответственности за выдачу конфиденциальной информации, касающейся неоконченного судебного процесса, но я очень сомневалась, что Сара помчится это кому-то пересказывать.

Кроме того, мне и самой надо было выговориться.

– Ладно, я не буду рассказывать тебе конкретные подробности дела, зато скажу, что адвокат защиты – гребаный мерзавец и заставил меня выглядеть полной идиоткой, – начала я, скрестив ноги и усаживаясь поудобнее. Я видела, что Сара вне себя от предвкушения: она округлила глаза и поближе подвинула свой стул.

– Этот чувак, по сути, наплел, что я – особо опасная преступница и что мои слова нельзя воспринимать всерьез, потому что я известная лгунья и воровка.

– Что?! Нет, не может быть!

– Клянусь тебе. А потом этот говнюк имел наглость обратиться к шерифам в суде с вопросом, могут ли они поверить хоть одному моему слову, учитывая тот факт, что я обворовала одного из их «братьев в синей форме» и три года подряд компостировала мозги всему департаменту шерифа.

– О не-ет…

– Да, а потом…

– Тифф, это тебя! – крикнул кто-то из общей комнаты, прервав рассказ на самом интересном месте. Я развернулась на койке и глянула в промежуток между прутьями решетки, кто там меня зовет.

Шелли стояла у телефона общественных защитников, прижимая трубку к груди, а другая заключенная пыталась ее выхватить.

– Прекрати, эй! – кричала Шелли. – Он не тебе звонит.

Я уже бежала к телефону, полная нетерпения узнать, что понадобилось моему поверенному.

– Алло?! – тяжело выдохнула в трубку.

– Этот чувак, по сути, наплел, что я – особо опасная преступница и что мои слова нельзя воспринимать всерьез, потому что я известная лгунья и воровка.

– Ага, привет, слушайте. Я хотел сообщить, что только что получил электронное письмо от «Новой Жизни» в Клирвотере. Они приняли ваше заявление и будут здесь, чтобы забрать вас в день освобождения на следующей неделе.

Я заполнила бланк заявления для «Новой Жизни», когда попала в тюрьму. Страстно хотелось попасть в реабилитационный центр, вместо того чтобы отправиться в тюрьму, поэтому я заполнила целую пачку бланков и разослала их в разные места.

Это было до того, как я узнала, что отец болен раком. А теперь я окажусь так далеко от него! Это было до того, как я познакомилась со Стефани из центра «Горизонты». Это было до всего! Я не хотела туда ехать.

– А-а… в общем, я вроде как надеялась попасть в «Горизонты». Это намного ближе к моему папе, и…

– Нет.

– О… подождите-ка, что вы сказали? – переспросила я ошарашенно.

– Нет. Ни в коем случае!

– Что – ни в коем случае?

– Буду говорить прямо! – заявил этот засранец. – Вы не хотите ехать в «Новую Жизнь», структурированный, надежный реабилитационный центр. Зато хотите отправиться в «Горизонты», где девицы могут приходить и уходить, когда им вздумается, встречаться со своими барыгами на парковке и ширяться прямо перед зданием этой шарашки?

– Я… э-э… да я даже не понимаю, о чем вы гово…

– Позвольте вас спросить, почему вам хочется туда?

– Ну, потому что я хотела бы поработать над созданием отношений с Богом и…

– Чушь собачья!

– Э-э, простите?!

– Вы хотите ширяться, и вы слышали, что там это возможно. Я не вчера родился! Я повидал тысячи девиц, подобных вам, которые хотят легкой жизни в «Горизонтах», и меня от них уже тошнит. Вы едете в «Новую Жизнь», и на следующей неделе вас заберут. Прощайте.

Щелк.

Я медленно повесила трубку, ошарашенная тем, что только что произошло.

Он говорил так быстро, так небрежно. Мне пришлось присесть, чтобы осмыслить это. Почему он сказал, что я хочу ширяться? Он знает об этом центре что-то такое, чего не знаю я?

В любом случае теперь это уже не важно. Я еду в «Новую Жизнь» и, по всей видимости, ничего не могу с этим поделать.

Был день раздачи туалетных принадлежностей, и к тому времени, как я закончила говорить по телефону, все выстроились в очередь. Я встала в конец, и передо мной оказалась моя подруга Шарлотта.

– Ты знаешь что-нибудь о «Новой Жизни»? – спросила я ее. Она развернулась, чтобы ответить, но не успела и рта раскрыть, как девушка перед ней мгновенно повернула голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты сказала – «Новая Жизнь»? – переспросила она.

– Ага, мой общественный защитник сказал, что туда я отправлюсь, когда меня освободят.

Ее брови выгнулись дугами, и она снова отвернулась, не сказав ни слова.

– Ты что-то о нем слышала? – повторила я, переступая на новое место, поскольку очередь медленно продвигалась вперед.

– Девочка, я там была. С тем же успехом можешь остаться здесь. Этим центром заправляет департамент исправительных учреждений. В сущности, это тюрьма.

У меня упало сердце. Я была так счастлива, что приближается дата освобождения, а эта девушка говорит, что, по сути дела, мне предстоит еще полгода этого дерьма? Хотелось плакать.

– Что ты имеешь в виду – тюрьма? – спросила я, ощущая нараставшую панику.

– М-м-м, ну что тебе сказать? Ты можешь взять с собой только шесть личных вещей, носишь форму, тебе указывают, когда жрать, спать и срать, и живешь ты в одной комнате с пятью другими девушками. Правила те же, что и здесь. Единственная разница в дебильных встречах анонимных наркоманов и алкоголиков, – сказала она, скрестив руки на груди. – Я не выдержала. Сбежала. И поэтому я здесь.

Я ушла глубоко в свои мысли и вынырнула, только когда охранница заорала:

– Повторяю. Что! Тебе! Нужно?

Я рывком вернулась в реальность и встретилась с парой горевших злобой глаз.

«С тем же успехом можешь остаться здесь. Этим центром заправляет департамент исправительных учреждений. В сущности, это тюрьма».

– Ой, простите. Э-э, пожалуйста, зубную пасту и туалетную бумагу, – быстро проговорила я.

– Бритва не нужна?

– Нет, спасибо, не сегодня.

– Вот жопа, – пробормотала охранница себе под нос, суя рулон бумаги в мои протянутые руки.

Я закатила глаза и направилась к камере. Нам выделяли на бритье один час, и в этот час все желающие устраивали свалку, чтобы пробиться в душевую кабинку и по-быстрому подбриться, пока не настало время возвращать станки. Я была не в том настроении.

Кроме того, попади мне в руки бритва, я бы сейчас, наверное, перерезала к дьяволу свои гребаные вены.

Следующая неделя прошла, как в тумане. Бо́льшую ее часть я проспала под действием лекарства от судорог, а когда бодрствовала, плакала и боялась освобождения. Мне не хотелось ехать в «Новую Жизнь». Я хотела быть ближе к своей семье. Я хотела узнать о Боге, хотела ходить в обычной одежде и слушать музыку.

Я ощутила мощный контакт со Стефани в тот день, когда она приходила в тюрьму, и у меня сердце разрывалось от перспективы отправки в другой город. Ведь теперь я думала, что у Бога наверняка есть для меня какой-то план, и Он послал мне Стеф, чтобы та отвела меня в нужное место.

– Еще два дня, ты, везучая сучка! Радуешься? – спросила моя сокамерница Кэндис, жуя арахисовый батончик.

– Да не очень-то, – ответила я. – Знаешь, что самое забавное? Все время, что я провела здесь, каждый раз, как голос из интеркома велел кому-нибудь собирать манатки и выметаться домой, я завидовала до безумия. Я жаждала услышать слово «собирайся» с тех пор, как попала сюда, а теперь боюсь этого.

Я смотрела в окно своей камеры. Небо было темно-серым, и первые бусины дождя уже повисли на стекле. Я скучала по дождю. По тому, как он барабанил по коже, когда я бежала искать укрытия. Я легла бы на траву и позволила ему промочить меня насквозь, будь у меня такой шанс. Трава – я скучала по траве…

– Это вы – Тиффани? – спросил голос позади меня. Я развернулась и увидела блондинку в туфлях на высоком каблуке, в ярко-розовой блузке, которая улыбалась, стоя у входа в камеру.

– Э-э, я… А вы кто? – спросила я, смерив ее взглядом снизу доверху.

– Меня зовут Фелисити, и я – владелица «Горизонтов». Я знаю, вы разговаривали с моей дочерью, Стефани.

Етить-колотить! А поезд-то ушел, леди, подумала я.

– Да, разговаривала. Я очень хотела попасть в вашу программу, но очевидно, этому не бывать, – сказала я уныло.

Я не могла не подумать, какую мерзкую шутку сыграл со мной Бог. Два дня до моего освобождения – и вот является эта дама, только теперь уже слишком поздно.

– Ну, – сказала она, улыбаясь, – на вашем месте я не была бы так в этом уверена.

– В смысле?

– Скажем так, я умею получать то, чего хочу. Стефани очень высоко отзывалась о вас, так что я тут кое-что разузнала. В формулировке вашего приговора есть одна лазейка. Возможно, мне удастся что-то сделать. Вы заинтересованы? – похоже, она была уверена в себе.

– Э-э, я имею в виду, мой адвокат сказал, что этого не будет. Но, конечно, я хотела бы поехать с вами, а не в «Новую Жизнь».

– Это все, что мне нужно было знать, – сказала она, подмигнув. Развернулась и пошла прочь, громко цокая каблуками, пока не исчезла за дверью.

Интересно, что задумала эта леди? И как она собирается провернуть это за один день?

Я медленно подняла лицо к небу и улыбнулась:

– Ладно, Боже, посмотрим, что за туз у Тебя в рукаве.

24

Вчера был день моего освобождения. Однако вот она я, лежу под колючей шерстью одеяла в своей камере. Весь вчерашний день лил дождь; я подумала, что, возможно, именно по этой причине «Новая Жизнь» не прислала за мной автобус. Не хотели тащиться в такую даль в грозу, и я их понимаю.

Ну, в общем-то, можно было бы и позвонить, но я была не в том положении, чтобы требовать проявления учтивости.

– Да что это за чертовщина, а? Моя корзина упакована с позавчера, я уже раздала свой шампунь и кондиционер и отдала остатки вкусняшек Шелли за телефонный звонок. Где, блин, те люди, что должны меня забрать? – проворчала я, стягивая с себя форменную блузу.

– Может, они о тебе забыли? – предположила Сара, ухмыляясь.

– Добрая ты, Сарочка! – закатила я глаза.

– Нет, правда, подруга, «Новая Жизнь» славится тем, что не забирает своих вовремя, – сказала Шарлотта, спрыгивая с верхней койки. – Они никогда не приезжают в обещанное время, и хуже всего то, что каждая минута, которую ты просиживаешь здесь после даты освобождения, в зачет не идет. В сущности, ты просто ни за что ни про что отбываешь большее наказание, чем назначил судья.

– Великолепно, спасибо вам, девочки, большое за утешение! Мне стало в миллион раз легче.

Мы похватали свою грязную форму и направились к хвосту очереди на стирку. Чистую форму нам выдавали трижды в неделю, и вчера я была уверена, что это последний кусок полиэстерового дерьма, который мне придется носить в этой жизни. Но нет, я вот-вот получу очередную стираную робу, и кто знает, сколько еще таких мне придется носить после.

– Боже мой, честное слово, нет ничего более унылого, чем неопределенность. Такое ощущение, что все последние четыре месяца я только и делала, что ждала да гадала, не имея возможности ничего решать, – бурчала я, топчась в медленно ползущей очереди.

– Добро пожаловать в тюрьму, – фыркнула Шарлотта, забирая форму у охранника и направляясь в камеру.

Я решила принять душ, прежде чем влезть в чистую форму. Мне не хотелось надевать ее на грязное тело, поэтому я взяла шампунь взаймы у Сары и встала в очередь к душевой.

Когда каждая новая девушка заходила в душевую, я нетерпеливо поглядывала на часы. На сотни женщин в блоке приходилось всего шесть душевых кабинок, поэтому нужно было подолгу сидеть с мылом в руке, дожидаясь, пока одна из них освободится. Наконец, когда свободного времени оставалось десять минут, а горячей воды уже не было вовсе, подошла моя очередь. Я заперла дверцу и обвела взглядом маленький закуток душевой.

В стоке скопились лобковые волосы и свалявшийся ворс, стены были покрыты хлопьями грязной пены и волосами. Иисусе, как я мечтала помыться в чистой ванной! Благодарение Богу за резиновые шлепанцы: одному Господу известно, сколько болячек собрали бы мои ступни к этому времени, если бы не они.

Я отвернула кран, и меня окатила струя ледяной воды. Правда, она тут же согрелась, но так и осталась еле теплой. Дрожа, я торопливо выдавила на волосы шампунь и начала взбивать его в пену.

Когда я закинула голову назад, подставляя ее под воду, чтобы смыть шампунь с волос, кто-то замолотил кулаками в дверь душевой. Я нащупала очки и выключила воду, чтобы узнать, в чем причина переполоха.

– Что стряслось? – спросила я, вытирая пар с линз и пытаясь расслышать, кто это там мешает мне принимать долгожданный душ.

Обернувшись полотенцем, я приоткрыла дверцу, чтобы выглянуть наружу. Сфокусировав картинку, обнаружила, что все, буквально все смотрят на меня.

– Один, два, три! Джонсон! СОБИРАЙ МАНАТКИ!

Мурашки пробежали по всему телу, когда до меня дошло, что только что случилось. Все начали хлопать и поздравлять меня, а я так и стояла, открыв рот.

25

– Что, правда, что ли? – переспросила я, боясь дать волю надеждам.

– Да, сучка! Только что выкликнули твое имя через интерком. Давай, шевели булками, пока они, бля, не передумали! – со смехом сказала Тоня.

Я даже не выполоскала остатки шампуня из волос. Метнулась через всю общую комнату прямо в полотенце, что было совершенно против правил, но… что бы они мне сделали? Арестовали снова?

Когда я начала натягивать свежую форму, слезы благодарности появились на глазах. Я бросила взгляд на Сару и вдруг поняла, что она прикрывает рукой рот и тихо плачет.

– О боже мой, Сара! – ахнула я, подходя к ней с распростертыми объятиями.

Она изо всех сил обняла меня за талию и разрыдалась прямо в грудь.

– И как мне, черт возьми, выживать здесь без тебя?! Ты – самая настоящая подруга за всю мою жизнь. – Она шмыгнула носом.

– О-о, детка, у тебя все будет просто отлично! – принялась я успокаивать ее. – А я покончу с «Новой Жизнью» через шесть месяцев, и мы с тобой сможем вместе тусить. Например, пойдем куда-нибудь поужинаем или отправимся на пляж…

– Джонсон! – перебил меня голос из интеркома. – У тебя две минуты, или автобус уйдет.

– Иди, иди. Извини. Я так за тебя рада, Тифф, и так горжусь тобой! У тебя все будет великолепно, я это знаю.

– Спасибо, Сара, и еще спасибо за то, что ты показала мне, какой должна быть настоящая подруга…

Хоть я и радовалась освобождению, вдруг выяснилось, что необходимость собраться и уйти отсюда разрывает мне сердце.

Это место долго было моим домом, и я проводила с живущими в нем людьми по 24 часа в сутки. Как будто смена в летнем лагере подошла к концу, и настало время попрощаться со всеми замечательными друзьями, которых я здесь приобрела.

Девушек в моей камере все прибывало. Были и такие, что пришли проверить, не осталось ли у меня еще чего-нибудь из тюремной лавочки на раздачу, но большинство хотели попрощаться и пожелать удачи.

Я торопливо обняла нескольких подруг и, волнуясь, стала проталкиваться сквозь толпу с матрацем и своими пожитками в руках. Направляясь к главному входу, я услышала, как кто-то из девушек запел, и не успела опомниться, как все остальные подхватили: «На-на-на-на, на-на-на-на, хей, хей, хей, прощай!» Я сглотнула слезы и прошла в двери женского блока Западной тюрьмы под аккомпанемент собственного саундтрека – в последний раз.

Меня вывели в главный холл и попросили повернуться. Никогда не забуду щелчок, с которым на мне в последний раз расстегнулись наручники. Вот и всё. Я стояла в помещении, полном охраны, и без наручников. Я больше не была заключенной.

Хоть я и радовалась освобождению, вдруг выяснилось, что необходимость собраться и уйти отсюда разрывает мне сердце.

– Вот, – сказал охранник, пихая мне в живот бумажный пакет. – Переодеться можно там, – ткнул пальцем в ближайшую камеру.

Я захлопнула за собой дверь и разорвала пакет. Аромат старых духов наполнил легкие, и меня омыла волна ностальгии. Прошло столько времени с тех пор, как я ощущала иные запахи, кроме плесени, дерьма и овсянки!

Я вытащила одежду из мешка, поднесла к лицу и глубоко вдохнула. Мои глаза закрылись, и воспоминания о прежней жизни замелькали в сознании, точно старое кино. На краткий миг я очутилась дома.

Стук в дверь вернул меня в реальность.

– Все в порядке? Тебя люди ждут.

– Иду! – крикнула я, в последний раз стягивая с себя тюремную форму и натягивая ту одежду, в которой была при аресте. Улыбнулась при виде своих босоножек. Какая радость – сунуть в них ноги! Больше никаких резиновых шлепанцев! Я – вольная пташка!

– Куда мне это положить? – спросила я, держа в руках мятый ком тюремной формы.

– Сюда, – сказал охранник, махнув рукой на соседнюю пустую камеру.

Снова подойдя к нему, я огляделась, не понимая, что делать дальше.

– Вот, держи, – сказал он, протягивая мне лист бумаги. – Я тебя выведу.

Выведет. Он меня выведет. Из этой тюрьмы. Я не могла поверить, что меня наконец-то выведут.

Он указал на закрытую дверь и сказал, что меня ждут там. Я дернула за ручку, открыла ее, и мои глаза округлились, а челюсть рухнула на пол.

– Ну, давай-ка выбираться отсюда, – с широкой улыбкой сказала Стефани, придерживая дверь.

– По… погоди. Как?! Что ты здесь делаешь? Я думала, за мной приедут из «Новой Жизни»!

Растерянность и тревога сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Нет, я была рада видеть ее, но казалось, будто это какая-то ошибка.

– Все нормально, не волнуйся! Фелисити нашла лазейку в формулировке твоего приговора. Там сказано: «освобождение с последующим прохождением стационарной программы лечения» – и не указано, какой конкретно программы. Так что, в сущности, кто успел – тот и съел. Сюрприз! – проговорила она, победно вскидывая руки. – А теперь бегом, Ракель ждет в машине!

По моему лицу неудержимо расплылась улыбка, такая широкая, что заболели щеки.

И я побежала. Я бежала за Стефани, бежала по коридору и с такой силой распахнула входную дверь, что она шарахнула по стене. Прохладный воздух и солнечный свет разом ударили мне в лицо, и я рухнула на колени. Почувствовала на коже прикосновение травы, и ветер взметнул мои волосы.

Из глаз покатились слезы, когда я впервые за сто двадцать дней вдохнула свежий воздух. Я слышала птиц, поющих где-то вдали, рев машин, проносившихся мимо, гул кондиционера на стене здания. Это был самый прекрасный миг за всю мою жизнь.

– Мне жаль портить этот миг экстаза, но нас уже ждет доктор Питерс, – шепнула мне Стефани.

Мой миг экстаза невозможно было испортить. Я была свободна.

– Ты куришь? – спросила Стефани, выруливая с парковки. Я не курила 120 дней, и снова начинать сейчас наверняка не стоило…

– Да, да, курю!

– Держи, – сказала она, передавая мне сигарету и зажигалку. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Прикрыла глаза и медленно, глубоко затянулась сигаретой. Никотин наполнил мои легкие, и тело начало покалывать от расслабления, когда кровь понесла его по сосудам.

– По какому блюду ты больше всего скучала, когда была в тюрьме? – спросила Стефани, протягивая руку, чтобы забрать у меня зажигалку.

– Честно? Я знаю, это звучит глупо, но я тосковала по «Тако Белл» как никогда в жизни. А конкретно – по кесадилье с курицей. Убила бы за порцию!

Стефани включила радио, и песня, которую я не узнала, загремела в колонках. Ритм басов совпадал с биением моего сердца. Казалось, что прошли годы с тех пор, как я в последний раз слышала мелодию песни. Это был совершенно нереальный момент – когда за тобой не следят ястребиным взором, ты в нормальной одежде, куришь сигарету и слушаешь музыку. Все это я прежде воспринимала как должное.

Я прикрыла глаза, вслушиваясь в слова, и так и сидела до тех пор, пока Стефани не выключила музыку и раздался голос:

– Спасибо за то, что выбрали «Тако Белл», что будете заказывать?

Я сидела в мягком кожаном кресле кабинета доктора Питерс и смотрела, как ее пальцы пляшут по папкам на стеллаже.

– Ага, – удовлетворенно сказала она, останавливаясь на одной из них и проверяя имя на корешке, – вот и вы, мисс Тиффани.

Сразу по прибытии на место меня отправили на встречу с психотерапевтом. В горле еще пекло от специй в кесадилье, но то было самое приятное жжение, какое я когда-либо ощущала.

– Итак, добро пожаловать в «Горизонты». Я – доктор Питерс, сертифицированный специалист по зависимостям и магистр психологии. Мне хотелось бы получить от вас некоторую информацию, прежде чем вы устроитесь, если не возражаете, – сказала она. Питерс была красива, и я невольно задалась вопросом, как это она успела получить все свои замечательные звания, потому что на вид она была моложе меня.

– Абсолютно не против, – ответила я, теребя полу блузки. Почему я нервничаю?

– Хорошо. Итак. Вы провели в тюрьме около четырех месяцев, верно?

– Да.

– Это был ваш первый срок?

– Да, первый – и, надеюсь, последний, – сказала я и нервно хохотнула.

Это был совершенно нереальный момент – когда за тобой не следят ястребиным взором, ты в нормальной одежде, куришь сигарету и слушаешь музыку.

– Что ж, хорошо, и мы тоже на это надеемся, – отозвалась она с улыбкой. – Итак, почему вы попали в тюрьму, Тиффани? Что случилось?

– Ха! Это долгая история.

– Ничего страшного, у меня есть время.

Я мысленно вернулась к тому моменту, когда все это началось, и поняла, что у этой леди никак не может быть достаточно времени для той истории, которую я должна была рассказать.

– Это… не знаю. Трудно объяснить. Это сложно, и… просто безумие какое-то. Мне трудно рассказать вам, что именно стало первопричиной, потому что скорее тут сошелся целый миллион всяких гадостных событий… – начала я.

День был долгим, я устала, а эта леди была такая милая! Если я так вот с ходу расскажу ей, что случилось, она сочтет меня сумасшедшей.

– Не беспокойтесь, Тиффани, у меня нет никаких других дел. Вы можете довериться мне, и я буду рада, если вы расскажете обо всем. Чтобы понять, какой тип лечения лучше всего подойдет вам, мне нужно знать, что случилось. Кроме того, вы просто не сможете рассказать мне ничего такого, чего я не слышала бы раньше, – проговорила она со смешком.

Глупышка! Она думала, что знает все на свете. Она думала, что готова выслушать то, что я сейчас на нее вывалю! Она и не представляла, через что я прошла, что натворила, каких людей обидела. Я была уверена, что ей действительно пришлось выслушать немало историй, но знала наверняка, что ничего похожего на мою историю ей не встречалось. Я, все еще колеблясь, вдохнула поглубже, посмотрела ей в глаза и улыбнулась.

– Что ж, – начала я, – вы сами напросились…

26

Сидя на диване своего соседа по квартире, Брэндона, запихивая в рот Cheetos и смотря канал Animal Planet, я внезапно осознала, что прошло ровно четыре месяца с тех пор, как я ушла из реабилитационного центра.

Что означало ровно четыре месяца и две недели после смерти мамы.

Я знала, что мамин друг создал трастовый фонд для нас с сестрой и что там какое-то безумное количество денег. Я также осознавала, что, если получу доступ к этим деньгам, скуплю все наркотики на свете и употреблю их в один присест.

Я призналась маминому другу, что плотно сижу на «колесах» и без них чувствую себя больной, поэтому он потратил 30 000 долларов на мою реабилитацию. По сути, эти деньги все равно оказались потраченными на наркотики, только не напрямую. Я бы лучше переламывалась в собственной гребаной машине, если бы знала, что он потратит денежки из моего трастового фонда на эту шарашкину контору.

Я содрогнулась от воспоминания о том, как видела маму в последний раз. Я держала ее за руку, когда она скончалась. Гладила ее по голове и твердила, что «расставаться не страшно» – самая жестокая ложь. Я не хотела с ней «расставаться». Я хотела, чтобы она осталась. Я хотела, чтобы она поднялась со своей койки в хосписе и танцевала по гостиной под песню Тома Петти, как когда-то.

Я хотела, чтобы она сидела в первом ряду на моей свадьбе, сияя от гордости. Я хотела, чтобы она укачивала на руках моих будущих детей, баюкая их песней «Ты – мое солнце», как когда-то меня. Я не хотела, чтобы она от меня уходила. Но она все равно ушла.

Всякий раз как мы с сестрой, будучи подростками, куда-нибудь уезжали из дома, мама выходила вместе с нами во двор и стояла в конце подъездной дорожки, прощаясь с нами и деликатно, как принцесса, помахивая рукой. Поэтому когда ее в последний раз вынесли из дома и повезли прочь, мы с сестрой сделали то же самое. Мы стояли в конце подъездной дорожки и махали ей на прощанье.

Етить твою, почему я думаю об этом сейчас?

– Будь добр, дай сюда дурь, – сказала я Брэндону, протягивая руку за косяком. Он меня не услышал, залипая на зебр на экране. – ПЕРЕДАЙ МНЕ ДУРЬ, ЧУВАК! – сказала я погромче.

– А? Вот, держи, – сказал он и протянул косяк мне, не отрывая глаз от экрана. Я переехала к Брэндону, когда ушла из реабилитационного центра, в основном потому, что он был одним из немногих моих настоящих друзей. К тому же он не употреблял таблетки. Так что здесь я была в безопасности.

Я взяла косяк двумя пальцами и сделала долгую, медленную затяжку, прямо в легкие. На миг задержала дыхание и прикрыла глаза. Слава богу, что на свете есть «трава»! Если бы не она, я бы все это просто не пережила. Люди из реабилитационного центра пытались втулить мне, что курить «травку» нельзя, и тогда я просто встала со стула и разоблачила их гнусную ложь. «Травка» – это растение, и она не была моей проблемой, проблемой были таблетки, и эти люди просто спятили, если думали, что я не буду курить, когда выйду оттуда.

В то время у меня все было вполне себе неплохо, и я не хотела ничего портить. Я не прикасалась к таблеткам четыре месяца, и у меня была стабильная работа. Если я не курила «траву», то от этого не чувствовала себя больной; просто, покурив, чувствовала себя великолепно.

– Хочешь пивка? – спросил Брэндон, поднимаясь и направляясь к холодильнику.

Я хотела, чтобы она укачивала на руках моих будущих детей, баюкая их песней «Ты – мое солнце», как когда-то меня. Я не хотела, чтобы она от меня уходила. Но она все равно ушла.

– Э-э… Да хрен с ним, от одной бутылки пива ведь ничего не будет, верно? Так почему бы и нет? – отозвалась я.

Ах да, алкоголь я тоже употребляла.

Но я не напивалась так, как раньше; теперь – только дома. Я знала свой предел и никогда не надиралась вусмерть. Только бутылка пива после работы, чтобы сбросить напряжение. Кроме того, я боялась напиваться в компании Брэндона, потому что хоть он и был «моей подружкой», но я не раз замечала, что он смотрит на меня «тем самым» взглядом. Понятно же, о чем я? Типа «я трахнул бы тебя не раздумывая, представься мне такая возможность».

Зажужжал мой телефон на журнальном столике, и я тут же струхнула. Я не любила разговаривать с людьми, когда была под кайфом. Особенно со своим бойфрендом. Он знал, что я покуриваю дурь, но не одобрял этого и терпеть не мог общаться со мной, когда я была «торкнутая».

– Ой-ёй, лучше бы тебе ответить, – протянул Брэндон, глянув на номер на экране и одновременно со мной увидев, кто звонит. Это был он, мой парень.

– Не-а. Не могу. Дай мне еще пару пива, тогда я позвоню ему поддатая и все свалю на алкоголь, – ответила я, делая длинный глоток из своей бутылки. Мне нравилось ощущение, когда ледяные пузырьки пенились в глотке. Вот как, спрашивается, можно прожить всю жизнь без выпивки? Отстойнее чуши в жизни не слышала!

Спустя час и множество затяжек Брэндон резко встал и потянулся за ключами от машины.

– Эй, приятель, полегче, ты напугал меня до усрачки! Я уж думала, сюда явились гребаные копы, – пробормотала я, прижимая руку к сердцу.

– Ха-ха, мечтай! – хмыкнул он, засовывая пачку сигарет в карман джинсов.

– О да, придурок, я была бы счастлива, если бы копы заявились домой к моему соседу-растаману в тот момент, когда я и глаз-то не могу открыть!

– Я к Стейси, не жди, – сказал он, подмигивая мне. Честно говоря, меня передернуло. Стейси была его кузиной, и я совершенно уверена, что он с ней спал, но это совершенно другая история.

– Лады. Эй, слушай, если тебя не будет всю ночь, может, оставишь мне немножко «зелени»? – попросила я, сделав щенячьи глазки. Каждый раз срабатывало!

– Бери, когда захочешь, она в верхнем ящике. Только и мне оставь, укурка, уж я-то знаю, какая ты бываешь, когда меня нет рядом, чтобы вовремя тебя остановить, – сказал он со смехом.

– Заткнись уже, мать твою, – проворчала я, кидая ему вслед подушку. Она отскочила от двери, которую он успел захлопнуть за собой.

Положи обратно, ты, долбаная идиотка. Ты завязала. Ты завязала ради своей матери. Она смотрит на тебя прямо в это мгновение. Не делай этого.

Прежде чем растечься по дивану в наркотическом тумане, я решила позвонить своему парню. Вдохнула поглубже и набрала его номер. Гудок, еще гудок, еще… Облегченно выдохнула, когда подключилась голосовая почта, и быстро повесила трубку, не желая оставлять документальных свидетельств своего состояния.

Вот и ладненько, главное – попыталась, думала я, поднимаясь с дивана.

Я выключила весь свет в доме, заперла входную дверь и пошла взять пару «шишек» из заначки Брэндона. Включила свет в его спальне и обвела взглядом неимоверный свинарник. Сигаретный пепел и пустые обертки от фастфуда устилали пол. Я переступила через пару грязных трусов и выдвинула верхний ящик его дубового трюмо. Ножи и прочие случайные предметы грохотали, перекатываясь, пока я шарила в нем в поисках заветного пакетика.

Да где ж эта гребаная дурь?

Вдруг мои пальцы наткнулись на что-то твердое и пластиковое. Это явно был не пакетик с травой. Я аж вспотела, и костяшки побелели от того, что я сильно сжала тубу. Встряхнула ее – и подозрения подтвердились.

Таблетки гремели внутри тубы, когда я вытаскивала ее из-под носков, чтобы разглядеть получше. Мне следовало бы бросить эту дрянь и со всех ног бежать прочь из комнаты, но любопытство победило. Я посмотрела на этикетку и не узнала имени человека, которому выписали рецепт, зато сразу узнала само лекарство. Это был Oxy 80.

Одни из самых сильных «колес», какие только можно достать. Одна таблетка стоила порядка сорока баксов. А это у него откуда?

Мои пальцы, вцепившиеся в тубу, уже были холодными и влажными, но расстаться с ней я просто не могла. Сердце заполошно колотилось в грудной клетке, началось усиленное слюноотделение. Я словно стала одержимой.

Положи обратно, ты, долбаная идиотка. Ты завязала. Ты завязала ради своей матери. Она смотрит на тебя прямо в это мгновение. Не делай этого. Так я говорила себе. В сознании шла внутренняя битва между зависимостью и мной самой; возбуждение и страх роились во мне, точно пчелы.

Внезапно, не давая себе времени передумать, я швырнула тубу обратно в ящик и вышла из комнаты, даже не позаботившись задвинуть его обратно. Мне надо было срочно убраться оттуда. Я не собиралась позволить своей зависимости победить меня – не в этот раз. Я зашла слишком далеко и не намеревалась сдаваться.

Мне удалось сделать целых два шага за порог, когда разум внезапно отключился. Темная сила взяла верх, а я могла лишь бессильно наблюдать за этим со стороны. Откуда-то издалека я видела, как мое тело развернулось и ноги двинулись обратно к трюмо, прежде чем мозг успел оценить, что происходит.

– Остановись! – вслух крикнула я самой себе. – Не-е-е-ет!

По лицу заструились слезы. Я не могла положить конец происходящему. Я была бессильна.

Знакомое «чпок» открывающейся крышки тубы стало самой приятной и душераздирающей музыкой для моих ушей. Я знала, что будет дальше.

Вытряхнула на ладонь таблетку и вернула тубу в тайник под носками.

Пару минут спустя я уже смотрела на протянувшуюся передо мной белую дорожку. Она напоминала снежную пыль. Я слизала оболочку с «окси» и растолкла ее в пыль без единой мысли. Все происходило механически; я проделывала то же самое столько раз, что все действия были запрограммированы в сознании.

Я без колебаний вставила скатанную в трубочку однодолларовую купюру в ноздрю, наклонилась и глубоко вдохнула. Заднюю стенку гортани обволокло порошком, и привычное жжение в носу поприветствовало меня, как старый друг.

Я сунула купюру в лифчик как раз в тот момент, когда мозг превратился в желе, и теплое ощущение жидкой релаксации заструилось по венам. Етить-колотить, как же я скучала по этому чувству! Да кто смог бы добровольно отказаться от него?

Казалось, меня баюкают в теплых объятиях. В объятиях, которых я не могла получить ни от кого другого.

Мир вокруг меня резко замедлился, руки, казалось, стали весить по десять кило каждая. Я перекатилась на бок, чтобы прикурить сигарету, и осознала, что едва могу пошевелиться. Закрыла глаза, а когда открыла снова, сквозь жалюзи уже бил свет и падал на стену. Я посмотрела время на телефоне и поняла, что пропустила три звонка и два СМС от своего парня. Паника плеснулась внутри, и я попыталась вспомнить, когда именно уснула. И самое интересное, почему спала, не сняв обувь?!

Воспоминания о предыдущем вечере внезапно нахлынули на меня, точно приливная волна.

О боже мой! Я сорвалась.

Я сунула руку в лифчик, нащупала там скатанную купюру и застыла. Это действительно случилось. Это был не сон. В голове зашумело, я ощутила внезапную тошноту. Перегнулась через край кровати и облевала всю чистую одежду, которую не позаботилась сложить.

Моя голова уныло покоилась на руке, и в сознании проносился миллион мыслей. Это уже слишком! Разочарование, вина и стыд терзали меня непереносимо. Как я могла?! Я зарыдала, осознав, что все испортила, и сразу же решила, что больше никогда не хочу ощущать ничего подобного. Значит, мне нужно приглушить эти чувства, заставить боль уйти достаточно надолго, чтобы успеть разобраться со своими мыслями. Мне нужна была «дорожка».

Я начала было толочь оставшуюся половинку вчерашней таблетки, и тут стук в дверь заставил меня подпрыгнуть до потолка.

Я торопливо запихнула все приготовленное в верхний ящик своей тумбочки и оттянула жалюзи, чтобы выглянуть наружу и посмотреть, кто там приперся. Когда взгляд сфокусировался на незваном госте, моя душа ушла в пятки.

На подъездной дорожке стояла полицейская машина.

Да это просто праздник какой-то! Я быстро глянула на себя в зеркало и попыталась пригладить волосы, одновременно устремляясь к входной двери. Вдохнула поглубже, распахнула ее и улыбнулась…

– О, здравствуйте, офицер! Решили навестить меня во время дежурства? Как романтично! – воскликнула я, подавшись вперед, чтобы поцеловать своего бойфренда.

27

– Так, стоп-стоп, подождите, – проговорила доктор Питерс, поднимая руку.

Она смотрела на меня так, словно я была задачкой на вычисление, которую нужно было решить.

– Прошу прощения, это просто… ну, я как-то растерялась, – проговорила она, явно озадаченная чем-то, что я сделала.

– Что? Вы разве мои файлы не читали?

Это я еще не добралась до главного; и что, черт возьми, у этой леди с лицом? Она ведь вроде бы доктор, или психиатр, или кто-то там еще; в смысле разве она не привыкла разговаривать с психами вроде меня?

– Э-э, ну-у… – протянула она с выражением явной неловкости, – очевидно, я кое-что пропустила, когда смотрела вашу папку. Я прочла ваше обвинительное заключение, присланное из тюрьмы, но даже не представляла, что он…

– Был моим парнем? – перебила я.

– Верно.

Вид у нее был то ли нервный, то ли стесненный – я не поняла.

– Ага, понимаю. Похоже на сюжет боевика, верно? – рассмеялась я. Мне эта ситуация не казалась смешной; просто я внезапно почувствовала себя крайне неловко. В смысле, что полагается говорить в такие моменты? О боже мой, я в курсе, что я абсолютный кусок дерьма, да? Дай пять!

Она смотрела на меня поверх очков, и это напомнило взгляд, которым окидывала меня мать прямо перед тем, как задать хорошую взбучку. Кажется, у меня проблемы.

– Следует ли нам… простите, следует ли нам на этом прерваться? Вы хотите, чтобы я остановилась? Потому что, если вам надо, ну, просмотреть мои документы или что-то…

– Нет-нет, продолжим. Извините. Я просто несколько удивлена, вот и всё. Можете продолжать. Мы просто, э-э, посмотрим, насколько далеко нам удастся сегодня продвинуться. Хорошо? – спросила она, бросая взгляд на часы.

– Ладно. Тогда откуда мне… э-э… начать?

– Ну почему бы вам не рассказать мне, что случилось в то утро, когда он приехал к вам домой, после того как у вас случился рецидив?

– Хорошо, – кивнула я и откинулась на спинку кресла, садясь поудобнее. Пару секунд раздумывала: может, следует подсластить пилюлю? Может быть, она к такому не готова? Мне совершенно не хотелось ее грузить. Да на хрен, подумала я, лучше уж выложить все сразу, чтобы у нее действительно появился шанс починить то, что сломалось в моей свернутой набекрень башке.

В то утро, когда Элиот заехал ко мне – незваным, должна подчеркнуть, – не случилось ничего примечательного. Он не входил внутрь, к счастью, потому что в доме воняло так, будто там снимали «Непропеченного‑2».

Просто заехал по пути, привез кофе, мы немного поболтали, и он уехал. Глядя вслед тормозным фонарям его машины, я ощутила укол вины. Элиот сегодня казался таким счастливым. Вот и что мне надо было сказать, что я опять сорвалась, и разбить ему сердце? Это будет труднее, чем мне представлялось.

Да на хрен, подумала я, лучше уж выложить все сразу, чтобы у нее действительно появился шанс починить то, что сломалось в моей свернутой набекрень башке.

Он был добрейшим человеком из всех, кого я знала, и мне вдруг стало до ужаса плохо из-за того, что он влюбился в такой кусок дерьма, как я. Он заслуживал намного лучшего.

Я отпросилась с работы, потому что понимала, что никак не смогу любезничать с незнакомыми людьми, когда вокруг рушится мой гребаный мир. Отпрашиваться тоже было нехорошо, поскольку я только что получила повышение и теперь исполняла обязанности менеджера. Мне бы сегодня потренироваться в снятии кассы в конце смены, да хрен там.

Вместо этого я бо́льшую часть дня пролежала в постели, куря траву и размышляя о том, как мне облечь свою новость в слова.

Привет, малыш, помнишь, у меня была зависимость от наркотиков? Так вот – сюрприз! Черт, нет, это никуда не годится.

Привет, милый, один короткий вопрос, по шкале от одного до десяти – угадай, у кого вчера вечером случился рецидив? Да ети твою налево!

Миленький, помнишь, ты говорил, что я восхитительная и что тебе кажется, что ты в меня влюблен? Так вот, вчера я занюхнула горсть наркоты, пока ты патрулировал улицы, защищая общество, потому что я гребаная дура, и мне жаль, но мы не можем быть вместе. Вот это похоже на правду.

Я схватила телефон и решила позвонить своей лучшей подруге Кайле. Это она отвозила меня в реабилитационный центр. Ну, строго говоря, это я сама себя отвозила, а она сидела рядом на пассажирском сиденье, растирала таблетки и выкладывала их передо мой дорожками, чтобы мне не приходилось отрывать руки от руля.

Мы пристрастились к «колесам» вместе и не так уж часто общались с тех пор, как я вышла из реабилитационного центра; она «торчала» по-прежнему, и было трудно находиться рядом с ней. Поэтому я держала дистанцию – вплоть до этого момента.

– Алло?

– Привет, – сказала я.

– Приве-ет?

– Ну да, что такого-то?

– Эм-мм… ничего. А что случилось?

Между нами действительно была тесная связь; она уже по моему голосу поняла, что что-то не так.

– Я сорвалась.

– Да иди ты!

– Клянусь.

– Тиффани…

– Я знаю.

– Уже еду!

Ну, возможно, вы подумали, что она едет для того, чтобы подставить мне жилетку или поддержать меня словами ободрения. Но в тот момент, когда я вешала трубку, мы обе знали, зачем она едет.

Следующие два часа мы занюхивали дорожки и курили сигареты.

Я рассказала ей, что случилось, а она только смеялась и качала головой над моим сложным положением. В смысле, я ведь состояла в гребаных отношениях с гребаным помощником шерифа, господи помилуй, с тем самым, которого вот-вот собиралась бросить его подружка-наркоманка, то есть я! Да что я за идиотка такая?

– На самом деле я оказываю ему услугу, – говорила я, слизывая остаток порошка с пластиковой карты, которой толкла таблетку. – В смысле пусть лучше он узнает сейчас, чем потом. Честно, мне кажется, я отчасти потому и сорвалась – из-за стресса, понимаешь? Из-за того, что я встречаюсь с копом.

Кайла заторможенно кивнула, прищурив глаза. Я видела, что она не понимает ни слова из того, что я говорю, но проработать собственные мысли было… приятно. Я решила хорошенько оттянуться перед встречей с Элиотом. Это будет невероятно трудный разговор, и мне нужно было сбросить напряжение.

– После сегодняшнего все равно брошу, – сказала я, нервно почесывая руку. – Я не могу позволить себе снова стать зависимой, но все равно собираюсь расстаться с ним, потому что у меня такое ощущение, что я принесу ему больше вреда, чем по…

Не успела я закончить предложение, как густая струя рвоты вылетела из моего рта, точно из пожарного шланга, залив мои брюки и замшевый диван Брэндона.

– Что за… хрень? – проговорила Кайла, внезапно приходя в себя. – Ты в порядке?

Я не могла остановиться. Одна за другой волны рвоты поднимались из глубин моего живота, и я наклонилась вперед, стараясь не попасть на диван. Я содрогалась и давилась собственной рвотой и посредине очередного потока услышала, как грохнула, захлопываясь, входная дверь.

– Иисусе Христе!

Брэндон пришел домой.

– Какого дьявола, Кайла?!

– Это не я! Я ничего не делала! Она просто… она плохо себя почувствовала.

В старших классах меня выбирали классным клоуном и королевой бала в День св. Валентина – а теперь я была двадцатитрехлетней дерьмовой наркоманкой, которой нечем было похвастать в своей жизни.

– Дерьмо собачье! Убирайся сейчас же, – властно велел Брэндон.

– О боже, да пожалуйста! – фыркнула она.

Я почувствовала, как колыхнулся диван, избавляясь от ее веса, когда Кайла поднялась, чтобы уйти.

– Позвони мне потом, Тифф, надеюсь, тебе станет лучше. А ты – ты говнюк, Брэндон, я тут совершенно ни при чем! – сказала она и хлопнула дверью.

– Тифф, – сказал Брэндон, кладя руку мне на спину, – я же говорил, что тебе не надо больше с ней тусоваться. И вот теперь погляди на себя.

Я откинулась на спинку дивана и глубоко вдохнула, стирая с губ блевотину. Повернулась лицом к Брэндону, и из моих глаз закапали слезы.

– Я знаю, я не хотела этого делать, я так хорошо держалась! Но она просто выложила передо мной таблетки. Когда она спросила, хочу ли я, я не смогла сказать «нет»!

Я выдавила пару всхлипов и по тому, как Брэндон расстроенно покачал головой, поняла, что он не повелся.

– Проклятье, подруга! Что ты будешь делать с Элиотом?

– Он сменяется через пару часов. Я приму душ, а потом поеду к нему, чтобы обо всем рассказать. Просто не могу поверить, что это случилось! Мне следовало бы понять, когда Кайла попросила разрешения заехать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я просто скучала по ней, понимаешь?

– Я понимаю, Тифф, это не твоя вина, ей следовало быть умнее. Мне жаль, что так получилось, – сказал он, сочувственно похлопывая меня по плечу.

Бросив последний взгляд в зеркало перед тем, как ехать к Элиоту, я не могла не ощутить отвращения к тому, во что превратилась.

Когда-то я была счастливым ребенком.

Когда-то я была капитаном команды болельщиц.

В старших классах меня выбирали классным клоуном и королевой бала в День св. Валентина – а теперь я была двадцатитрехлетней дерьмовой наркоманкой, которой нечем было похвастать в своей жизни. Моя мама умерла, сестра со мной не разговаривала, а папа… кто, мать вашу, знает, что происходит с моим отцом!

Я припарковала машину на полпути к дому Элиота, чтобы занюхать «дорожку». Мне казалось, что если не сделать чего-нибудь, чтобы успокоить нервы, то мне не хватит духу доехать до цели. Я все равно собиралась сказать ему, что под кайфом, так что не имело значения, заметит он это сам или нет.

Путь от машины до его входной двери – самые страшные тридцать секунд в моей жизни. Я дважды чуть не повернула обратно, и казалось, что мое сердце вот-вот разорвется, потому что оно билось слишком сильно и слишком быстро.

Мои глаза опухли от слез, и от разочарования самой собой казалось, что тело потяжелело килограммов на десять.

Я длинно и глубоко вздохнула и торопливо нажала на кнопку звонка, чтобы не успеть передумать. Услышала шаги и грохот за дверью, и мое сердце заколотилось еще быстрее. Ну, вот он, момент истины.

Раздался металлический щелчок отпираемого замка, дверь распахнулась, и мне в лицо метнулось что-то… спрей-серпантин?! Все вокруг происходило, словно в замедленной съемке.

Папа и мама Элиота стояли сбоку и улыбались, его брат смеялся, а жена брата возбужденно хлопала в ладоши. За спиной Элиота столпились еще человек десять, но я не смогла разобрать, кто именно. Внезапно загремела музыка, и все хором воскликнули:

– Сюрприз!

Я стояла в потрясенном молчании, постепенно осознавая, что дом украшен воздушными шариками и серпантином. Элиот протянул мне руку, но я так и стояла, оцепенев. Он рассмеялся, притянул меня к себе и прижался губами к моему уху, и у меня от ужаса упала челюсть, когда он прошептал:

– Поздравляю с повышением, детка, это достижение стоит отпраздновать. Мы так гордимся тобой!

28

Цепляясь за холодную керамическую раковину, я с трудом втягивала в легкие воздух. Я словно застряла в дурном сне – в том, где мой бойфренд-коп и все его семейство вот-вот узнают, что зря потратили воздушные шарики на зависимую от наркотиков неудачницу.

Возбужденные голоса родственников и друзей Элиота эхом отдавались от стен ванной. Я слышала обрывки разговоров, и все они вращались вокруг меня:

– Она такая замечательная…

– Элиоту как раз пора было найти себе хорошую девушку…

– Она заслуживает праздника…

Господи! Эти люди понятия не имеют… Я не заслужила таких слов. Я была сломанной, потерянной и настолько глубоко травмированной, что, если бы кто-то из них действительно узнал меня настоящую, они бы с яростью сорвали со стен этот серпантин, выгнав меня на улицу.

Я в отчаянии уставилась на свое отражение в зеркале, ища ответов. И что мне делать? Тут я осознала, что сижу в ванной комнате уже минут десять; нужно было придумать какой-то план – и поскорее.

Казалось, мозг трещит под напором множества мыслей. Посреди хаоса, творившегося внутри моего сознания, невероятную отчетливость приобрели две из них. Во-первых, я обдолбалась до зеленых чертей. А во‑вторых, этого никто не понял.

Берясь за ручку двери, чтобы открыть ее, я по-прежнему не представляла, что делать дальше, но время вышло, и обнаружилось, что у меня нет иного выбора, кроме как встретить ситуацию лицом к лицу.

Музыка в стиле кантри стала громче, когда я распахнула дверь, и передо мной тут же замаячило улыбающееся лицо бойфренда.

– Иисусе, – ахнула я, хватаясь за сердце, – ты что, стоял тут под дверью и ждал меня, охальник?

Я шутила, стараясь избегать визуального контакта.

И не стала ждать ответа. Родители Элиота любили выпить, так что я прекрасно знала, что где-то уже непременно стоят разнообразные бутылки со спиртным. Если я начну пить сразу, то любую мою выходку будет легко объяснить неспособностью вовремя остановиться. Впрочем, как и во всем в моей жизни.

Я не собиралась на самом деле напиваться, но должна была сделать все возможное, чтобы создать видимость.

– О-го-го, у кого-то сегодня праздничное настроение! – сказал Элиот мне через плечо, когда я смешивала себе виски с колой.

– Точно. У меня был сегодня сложный день. Просто я много думала о маме, понимаешь? – Я сделала большой глоток и сморщилась от гадкого вкуса. – Фу-у-у, сто лет не пила спиртного, такое ощущение, будто вливаю в себя жидкий огонь!

– А кстати, моя мама развела на заднем дворе костер. Пойдем проверим, как он там, – сказал Элиот, обнимая меня за талию.

Когда мы подошли к костру, я решила, что возле него и проведу бóльшую часть вечера. Уже стемнело, так что Элиот не смог бы увидеть, что мои зрачки превратились в точки. И еще не смог бы заметить, что я не в состоянии держать глаза открытыми больше тридцати секунд. А самое главное – там больше никого не было.

– Извини, что мы так вот взяли и вывалили это на тебя, но мама хотела преподнести сюрприз, ты ей очень нравишься.

Я не смотрела на него, но чувствовала, что он глядит на меня и улыбается.

– Это только пока, – сказала я в шутку (но не совсем).

– Так вот где она, виновница торжества! – раздался голос позади нас. Я развернулась и увидела, что к нам движутся три темные фигуры. Гребаная моя жизнь.

– Ага, это она, – отозвался Элиот, обнимая меня за плечи. – Тифф, хочу познакомить тебя с Тайлером, Гуннаром и Мишель. Эти ребята работают вместе со мной, а Мишель входит в отряд агентов под прикрытием.

Ну совсем прекрасно!

– Привет, я – Тиффани, – я протянула руку Мишель, но она проигнорировала ее, вместо этого крепко обняв меня. Я была не готова к этому неожиданному объятию, поэтому мои руки оказались неловко прижатыми к бокам. Я вздрогнула, внезапно сообразив, что от меня, наверное, до сих пор зверски несет «травкой».

Я затаила дыхание, когда она отстранилась, но поняла по ее лицу, что нет, пронесло. Она была явно пьяна в дым и едва стояла на ногах; каблуки ее туфель застревали в дерне, когда она переступала с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие.

– Ты уж ее извини, – сказал, улыбаясь, Гуннар. – Мы обычно не выводим ее на люди – именно по этой причине.

Когда мы подошли к костру, я решила, что возле него и проведу бо́льшую часть вечера. Уже стемнело, так что Элиот не смог бы увидеть, что мои зрачки превратились в точки.

Мишель в ответ рассмеялась и игриво шлепнула его. Гуннар оказался парнем привлекательным, и это еще мягко сказано. Его идеальные белые зубы сияли ярче луны, мышцы бугрились под рубашкой. Он был намного выше меня, а его плечи, как мне показалось, практически заполнили собой весь задний двор.

– Гуннар служит в отряде К‑9[4], – сказал Элиот, словно читая мои мысли.

– О, круто, – отозвалась я, пригубив немного свой напиток и пытаясь казаться незаинтересованной.

– А Тайлер вот-вот станет детективом, верно, приятель? – продолжал Элиот, хлопая означенного Тайлера по спине.

– Твои бы слова да Богу в уши, – отозвался Тайлер, потягивая пиво.

– Элиот только о тебе и говорит, постоянно, – внезапно выпалила Мишель. – Это ужасно мило. Ему нужна хорошая девушка, его наебывали больше, чем кого угодно другого…

– Ха-ха, Мишель, давай не будем пока ее пугать, она мне вроде как нравится, – взмолился Элиот, нервно улыбаясь.

С каждой минутой я чувствовала себя все бо́льшим куском дерьма.

Пока они вчетвером обсуждали всякую полицейскую дребедень, я молча наблюдала за ними. Половины их разговоров я просто не понимала, потому что они были густо пересыпаны профессиональным жаргоном, но не могла не задуматься: в какую же глубокую жопу я сама себя засунула, а?

Эти копы стояли и сидели на расстоянии меньше метра от меня, а я мотала головой, как болванчик, и чухалась, как долбаный крэкхед. Улыбалась и кивала, поддакивая их разговорам, но чувствовала себя как проклятая рыба на песке.

* * *

– Должно быть, для вас это было непривычное переживание, Тиффани, – проговорила доктор Питерс, возвращая меня к реальности. Это был первый раз, когда она заговорила примерно за сорок пять минут, и, честно говоря, к этому моменту я почти забыла о ее существовании.

– Ага, непривычное – хорошее слово. Я бы еще сказала – ужасающее, изнурительное и, честно говоря, немного возбуждающее.

– Ну конечно, вы как будто сами стали агентом под прикрытием. Как человек, употребляющий наркотики, вы получили возможность как бы из-за кулис взглянуть на то, что происходит в мире сотрудников правоохранительных органов. Это невероятно интересно, Тиффани, – доктор Питерс снова бросила взгляд на часы, и я заметила, как по ее лицу скользнула тень разочарования. – Хотя мне очень не хочется этого делать, я вынуждена на этом вас прервать. Уже поздно, а нам еще нужно отправить вас на досмотр вещей. Что скажете, если мы встретимся снова на следующей неделе?

Когда она начала собирать свои бумаги, я и сама почувствовала себя несколько разочарованной.

Это был первый случай, когда я стала по-настоящему рассказывать о том, что со мной случилось, и, как ни странно, воспоминания и проработка прошлых событий оказали на меня истинное терапевтическое воздействие. Мне казалось, будто я все это время носила с собой гигантский, битком набитый чемодан – и теперь, разговаривая с доктором Питерс, постепенно начала опустошать его, немного облегчая свое бремя.

– Доктор, э-э, Питерс… Я тут подумала, может быть, можно было бы покончить с этим, э-э, за один этот вечер? – запинаясь, попросила я. – Я просто… это… мне стало бы лучше, если бы мы могли на следующей неделе начать с чистого листа. Я уже почти закончила, и лучше было бы просто… просто досказать все остальное. Я понимаю, уже поздно, и, честно говоря, сил у меня нет совершенно. Но я просто хочу рассказать вам еще немного, и тогда… тогда мы сможем закончить. Пожалуйста!

Она пару секунд смотрела на меня, как мать смотрит на ребенка, выпрашивающего «еще одну, последнюю сказку на ночь». Опять посмотрела на часы, потом снова на меня – и сделала два шага к своему креслу.

– Тиффани, я с удовольствием выслушала бы остальное. Я просидела бы здесь с вами целый день, если бы это было возможно. Но я просто знаю, что вам нужно сделать много важных дел, прежде чем вы здесь устроитесь. Как правило, к этому моменту я уже заканчиваю первичную оценку. – Она ненадолго умолкла и, похоже, передумала. – Впрочем, хорошо, продолжайте, – сказала она, положив ногу на ногу и одергивая юбку.

– Спасибо!

Я сделала глубокий вдох и продолжила.

Вечер шел своим чередом, меня то и дело знакомили с очередными полицейскими и другими работниками правоохранительных органов. Мне пришлось многократно извиняться за свой вид и объяснять, что у меня недавно умерла мать и я целый день плакала. Думаю, большинству из них было меня жаль, и они не придали особого значения тому факту, что я выгляжу как зомби, а остальные были слишком пьяны, чтобы обращать на это внимание.

Я на нервной почве выдула четыре бокала виски с колой и внезапно ощутила невероятный прилив дружелюбия. Я чувствовала, что все мои сдерживающие факторы испарились, а громкость голоса нарастала. Я была пьяна.

– Ого, – хмыкнул Элиот, хватая меня за руку, чтобы не дать упасть. – Ты в порядке, крошка? – спросил он, смеясь.

– Нет… Да! Черт, да, я в полном порядке! Это моя вечеринка, захочу – так напьюсь! – дерзко вякнула я.

Время шло, лица вокруг меня сливались в одно сплошное пятно. Иногда я выхватывала из него отдельные черты и слышала отдельные взрывы смеха, но окружающий мир внезапно превратился в калейдоскоп. Я чувствовала, что глаза у меня закатываются, мне потребовались все силы, чтобы сфокусировать взгляд, и когда я это сделала, лицо Элиота оказалось в дюйме от моего.

– Эй, у меня есть для тебя подарок. Он у меня в спальне, – сказал он.

– Ха! Вот еще! Больше я на это не поведусь! – заявила я.

Он захохотал и потащил меня к своей комнате.

– Не этот, озабоченная ты моя! Настоящий подарок. Вот, – сказал он, протягивая мне открытку в конверте и маленькую коробочку, одновременно захлопывая за собой дверь.

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я сейчас смогу прочесть, что там написано? – уточнила я, пьяно срывая конверт с открытки.

– Ха-ха! Просто открой коробочку, а открытку можешь прочесть завтра.

Он поставил открытку на тумбочку у кровати. Как открывала ее, я не помню, зато совершенно точно помню, что в ней было.

Это был розовый ключ.

Я залилась слезами благодарности, когда поняла, что Элиот купил мне машину. Но мой восторг мгновенно угас, когда я увидела выражение его лица, после того как поблагодарила его за щедрый подарок.

– Милая, я не покупал тебе машину. Это ключ от моего дома. Я хотел бы, чтобы ты переехала ко мне.

Я внезапно похолодела. Нет. Нет. Этого не может быть. Когда я ехала сюда, чтобы покончить с нашими отношениями, он готовил мне в подарок ключ от своего дома.

Гребаная. Моя. Жизнь.

У меня не было выбора. Нужно было прекращать все сейчас же, пока дело не зашло еще дальше.

– Элиот, – начала я. – Элиот, я очень благодарна тебе за это. Просто…

– Я понимаю, слишком рано. Мне просто не нравится мысль о том, что ты живешь с этим торчком, и, честно говоря, ужасно злит то, что я не вижу тебя по четыре дня в неделю. Если бы ты жила со мной, мы бы виделись каждый вечер, возвращаясь с работы. Ничто не сделало бы меня счастливее, чем каждый день просыпаться с тобой рядом. Не заставляй меня умолять… Что скажешь?

Я немного помолчала, изучая выражение его лица. Предвкушение, возбуждение… надежда.

Я сделала глубокий, осознанный вдох и заглянула в его глаза:

– Элиот… Я сегодня обдолбалась.

29

– Погодите минутку, – сказала доктор Питерс. – Значит… вы ему сказали?

– Да. И задним числом понимаю, что говорить ему, что я сорвалась, посреди вечеринки, которую он закатил для меня, наверное, было не лучшей идеей.

– Ну? И как он это воспринял? – спросила она.

Не успела я ответить, как нас обеих заставил вздрогнуть стук в дверь. Она скрипнула, отворяясь, и женщина с длинными темными волосами и смуглой кожей сунула в щель голову.

– Извините, что помешала. Сильвия послала меня узнать, сколько вам тут еще… Ее смена закончилась, но вещи мисс Джонсон все равно нужно проверить и еще взять анализ на наркотики, – сказала она.

– Мы почти закончили. Еще всего одну минуту, пожалуйста, Джоуни, – улыбнулась доктор Питерс.

– Ладно, я ей скажу, – кивнула женщина и тихонько закрыла дверь.

– Итак, нам все же придется на сегодня прерваться. Но, Тиффани, я хотела бы задать вам такое множество вопросов! Поэтому, если вы не против, я готова встретиться с вами завтра, когда вы разберете вещи и устроитесь. А по окончании встречи я буду готова разработать программу, которая, как мне кажется, лучше всего поможет вашему выздоровлению. Как вам такой вариант? – спросила она, протягивая мне ладонь для рукопожатия.

– Да, звучит отлично. Так что, э-э, куда мне идти теперь? – спросила я, пожимая ей руку.

Если я напортачу здесь, то вернусь в тюрьму, и значит, мой приостановленный приговор немедленно вступит в силу.

– Сюда, пожалуйста, я отведу вас в кабинет Сильвии. Она очень милая. Она обрабатывает всех поступающих, а также обеспечивает девушек транспортом. Она тоже из выздоравливающих и сможет ответить на любые вопросы, какие у вас появятся.

Я пошла за доктором Питерс по слабо освещенному коридору к двери в самом конце. Помимо луча света, который бил из щели под ней, все остальное пространство было темным и тихим. Питерс открыла дверь и жестом пригласила меня войти.

– Итак, Тиффани, – сказала она мне вслед, когда я вошла, – отсюда дальше вас отведет Сильвия, хорошего вечера!

Я помахала ей на прощанье, дверь закрылась, и я нервно улыбнулась женщине за столом.

– Сядьте, – скомандовала она, глядя в свой смартфон. Я рассудила, что она имела в виду ярко-розовый диван у стены, потому что никаких других мест для сидения в комнате не было. Я опустилась на диван и заметила, что мой коричневый бумажный пакет из тюрьмы валяется в углу комнаты; он был скомкан и пуст. Мои документы и дневники были разбросаны по полу, словно кто-то перевернул пакет вверх тормашками и вытряс содержимое.

Я почувствовала, как во мне нарастает гнев, глядя на открытки и письма, которые так много для меня значили, помятые и разбросанные, как какой-то мусор.

– Я уже перебрала ваши вещи, больше не могла ждать, – резко сказала Сильвия.

– Вижу, – отозвалась я, глядя в пол.

– Я не обнаружила никакой контрабанды; однако нашла пару предметов, которые вызвали у меня обеспокоенность.

– Например?

– Кто такая Джесси?

– Э-э. Что?

– Джесси. Она кто – ваша любовница? Помимо того факта, что гомосексуальность – грех в глазах Божьих, мы предпочли бы знать, состоит ли кто-то из наших клиенток в настоящее время в отношениях, – пояснила она, глядя на меня прищуренными глазами.

Я вдохнула поглубже, стараясь сохранить хладнокровие. Я была на грани срыва, а мне очень нужно было начать все «с той ноги». Если я напортачу здесь, то вернусь в тюрьму, а возвращение туда будет нарушением условий моей пробации, а значит, мой приостановленный приговор на пятнадцать с чем-то лет немедленно вступит в силу.

– Она не моя любовница, нет. Она была девушкой, с которой я… мы общались, в тюрьме. Ничего особенного. Мне было скучно, и она просто помогала проводить время. Я не лесбиянка.

Сильвия с минуту вглядывалась в меня, потом стала ворошить бумаги на столе.

Отыскала нужный листок, откашлялась и начала с выражением читать вслух: «Малыш, я так тебя люблю! Не могу дождаться момента, когда мы выберемся отсюда и сможем начать нашу совместную жизнь. Если что, я живу совсем рядом и могу приходить в гости». Она отложила листок и посмотрела на меня так, словно только что взломала код да Винчи. Будто поймала меня на лжи. И, если честно, это действовало мне на нервы.

– Она писала это давно. С тех пор много чего случилось, и мы не общались целую вечность, – начала я, стараясь говорить ровно. – Послушайте, я правда не лесбиянка и до чертиков устала. Можете оставить эти письма себе и изучить их позже или снять отпечатки, в общем, делайте, что хотите. Я правда просто хочу спать.

Она медлила лишь мгновение, потом вышла из-за стола.

– Ладно, я потом изучу это как следует (готова спорить, так и будет! – подумала я), и мы еще поговорим о Джесси завтра.

– Пойдет, – ответила я, тоже поднимаясь.

– Хорошо. Мне нужно, чтобы вы подняли блузу, запустили пальцы под резинки своего лифчика и оттянули их по направлению ко мне, будьте так любезны. Мне просто нужно удостовериться, что вы не прячете ничего противозаконного на себе, прежде чем я отведу вас в комнату.

Я задрала кофту и показала ей голую грудь. Когда меня арестовали, на мне не было лифчика. И я просто хотела, чтобы все это закончилось.

– Ого! Ой… Ладно. Вы могли бы просто сказать мне, что, э-э, на вас лифчика нет. Иисусе… Выверните карманы, пожалуйста.

– У меня нет карманов. Это пижама. Что, по-моему, очевидно.

– Очень хорошо, я покажу вашу комнату.

Я пошла вслед за Сильвией по темному зданию, а она по пути так и сыпала правилами этого заведения. Что-то об утреннем собрании и прочем. Но, честно говоря, я не понимала ни слова из того, что она говорила. Мне едва удавалось держать открытыми глаза, и овцы в моем сонном сознании уже вовсю прыгали через изгородь.

– Вопросы? – спросила она, положив руку на дверную ручку.

– Не-а, кажется, нет, – сонно улыбнулась я, ничего не соображая.

– Отлично, заходите, – сказала она, тихонько открывая дверь. Там было темно, но комнату тускло освещали огоньки нескольких будильников. Я шла за Сильвией по пятам, пока она на цыпочках пробиралась сквозь темноту, и постепенно до меня дошло, что в комнате четыре постели. На полу. Ни тебе выдвижных коек, ни оснований кроватей – только матрацы на полу.

Хотя это показалось мне несколько непрофессиональным подходом, не в том я была положении, чтобы жаловаться. Я спала на пластиковом матраце и на подушке не более комфортной, чем кусок картона, чуть ли не полгода. Так что по сравнению с тюрьмой это был гребаный «Ритц-Карлтон».

Она указала на постель в углу и руками показала – мол, о’кей. Я беззвучно поблагодарила ее и проводила взглядом. Вспомнила, как другая женщина говорила, что смена Сильвии кончилась, и подумала: интересно, кто же будет присматривать за нами, когда она уйдет? А потом задумалась: а кто, собственно, такие «мы»?

Мне предстояло улечься спать в темной комнате и проснуться в окружении совершенно незнакомых людей. Случались в моей жизни до невозможности неловкие утра, но было предчувствие, что это побьет все рекорды.

Я легла в постель в той же пижаме, в которой меня арестовали в ноябре. В ней же я была, когда в последний раз спала в настоящей кровати. Совершенно нереальное ощущение!

Стоило мне коснуться головой мягкой пуховой подушки, как слезы благодарности заструились по лицу. Матрац оказался мягким настолько, что казалось, будто я плыву на облаке, и мою душу затопило чувство радости.

– Я лежу на настоящей постели, – шепотом повторяла я себе, снова и снова пытаясь уложить в голове тот факт, что я больше не заключенная.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я смогла разглядеть устройство комнаты, в которой оказалась, и, ориентируясь на храп, понять, что помимо меня в комнате было еще как минимум две женщины. Здесь пахло смесью краски и шампуня. Должно быть, недавно делали ремонт – это вполне объясняло бы запах краски и матрацы прямо на полу.

Я закрыла глаза и начала безмолвно молиться Богу. Я благодарила Его за то, что спас меня из подземелья, в котором я жила, и привел в эту новую главу моей жизни. Не успев окончить молитву, я уплыла в мирный сон – первый за очень долгое время.

Не знаю, что разбудило меня – может быть, шум? Глаза распахнулись, и я бросила взгляд на будильник, стоявший через одну постель от моей. 03:33. Я закрыла глаза и опять услышала шум: он доносился из дальнего угла спальни. Казалось, там кто-то шептался.

Первым моим инстинктивным побуждением было спрятаться под одеяло, потому что, честно говоря, это напугало меня до чертиков. Шепот был торопливым и взволнованным, словно кто-то с кем-то едва слышно ругался. Может, разговаривает по телефону?

Я с облегчением выдохнула и порадовалась про себя, что впервые за последний 121 день буду делать свои дела за закрытой дверью.

Я старательно прислушалась, но шепот внезапно смолк. Почудилось мне, что ли? Я опять закрыла глаза, чтобы снова уснуть, сделав вид, что не слышала никакого шума, но внезапно мне безумно захотелось писать. Я попыталась игнорировать это желание, но казалось, что мочевой пузырь вот-вот лопнет. Так что уснуть, не побывав в туалете, явно не было шансов.

А ведь я даже не узнала, где здесь чертова уборная. Вот дура! Я скатилась с матраца и поднялась на ноги, не отходя от постели. Потом на цыпочках стала красться по комнате, и под моей ногой скрипнула половица.

– Ищешь туалет? – спросил голос в темноте, заставив меня застыть на месте.

– Да, – прошептала я в ответ незнакомке.

– Он в другой стороне, там, в углу, – сонно проговорила женщина, указывая на тот угол, из которого я слышала шепот. Потрясающе, придется идти прямо к тому страшному призрачному голосу!

Я видела, что из-под двери за углом пробивается свет, и нащупывала дорогу по стене, пока не нашарила рукой дверную ручку. С сильно бьющимся сердцем повернула ее. Я открывала дверь медленно, не желая потревожить женщину, чья постель была прямо за дверью, и тихонько просочилась внутрь.

Свет бил из-под шкафчика в ванной комнате, и он достаточно освещал помещение, чтобы я смогла разглядеть две кабинки по левой стороне. Я с облегчением выдохнула и порадовалась про себя, что впервые за последний 121 день буду делать свои дела за закрытой дверью.

Не успела я открыть дверь кабинки, как услышала изнутри голос:

– Ну что, ты всё уже?

Голос принадлежал женщине, и говорила она шепотом.

– Нет, подруга, ты можешь мне помочь? – проговорил другой голос из соседней кабинки.

– Ага, подожди секунду.

Внезапно дверца кабинки распахнулась, и я оторопела, в ужасе глядя на рыжеволосую девушку, сидевшую на толчке передо мной. Она подняла на меня взгляд и ахнула, сообразив, что я – не ее подруга.

– Что там? – спросила девушка из другой кабинки, но рыжеволосая не ответила, она в шоке смотрела на меня.

Она понимала, что не может ничего сказать или сделать.

Я уже увидела ремень, туго охвативший ее бицепс, и наполненный шприц, торчавший в вене.

30

За какие-нибудь три секунды в моей голове мелькнуло столько мыслей, что хватило бы на всю жизнь.

Это ведь реабилитационный центр, верно? Так почему же, боже святый, у меня под носом кто-то загоняется моим любимым наркотиком? Сердце колотилось о грудную клетку, а из нутра медленно поднималось торнадо зависти.

– Ты еще кто? – спросила девушка с оттенком паники в голосе. Вторая тут же умолкла; должно быть, поняла, что они в ванной больше не одни.

– Э-э, ну… привет, я Тиффани. Это моя первая ночь в «Горизонтах», и я была под впечатлением, что это стационарная программа лечения. Если судить по матрацам на полу и тому факту, что вы загоняетесь в ванной, я уже не так в этом уверена.

Рыжая толкнула дверь и шагнула ко мне. Мне подумалось, что вот сейчас меня и прикончат как свидетельницу преступления; однако она резко повернулась и постучала в дверь другой кабинки.

– Лекси, ты нужна мне здесь. Я не собираюсь разгребать это дерьмо в одиночку, – сказала она, гневно поглядывая на меня.

– Слушай, мне просто пописать нужно, ясно? Наплевать, чем вы тут занимаетесь, – сказала я, но это была ложь. Вовсе мне было не наплевать; я ужасно злилась из-за того, что меня не пригласили на этот праздник жизни. Хотелось, чтобы они поделились. Мне нужно было, чтобы они поделились.

Я увидела шприц, заряженный наркотой, и теперь больше не могла ни о чем думать. Другая девица – которая выглядела так, будто только что вывалилась из дешевого мотеля после ночной вечеринки, – вышла из своей кабинки.

– Эй, слушай сюда, – сказала она, пытаясь казаться крутой. – Ты будешь держать свою гребаную пасть на замке, иначе мы надерем тебе задницу, пока будешь спать. Я серьезно! – Она нервно глянула на свою рыжую подружку в поисках поддержки, и я заметила, как рыжуля натянула на себя маску «мы – деловые».

Смех вырвался непроизвольно – я не успела сдержаться. Они пытались запугать меня, но после многих лет общения с самой подозрительной публикой и нескольких месяцев в тюрьме эти мелкие прошмандовки были мне на один зуб.

– Итак, – начала я, – Лекси, верно? А тебя как зовут? – спросила я, глядя на рыжую.

– Не твое дело! – Она вызывающе скрестила руки на груди.

– Справедливо. Во-первых, Лекси и ты, Не-Твое-Дело, я хотела бы начать с того, что вы меня не напугаете, ясно? Давайте решим этот вопрос сразу. Во-вторых, хотя мне кажется, что это может быть уловкой или спектаклем для проверки моей готовности завязать, вот что я вам скажу: в настоящее время нет у меня никакой такой готовности, и я хотела бы вмазаться! И наконец, если вы не дадите мне этого говна немедленно, я пойду отсюда прямо в кабинет начальницы, вас вышибут вон, а я буду продолжать жить своей жизнью и ни разу о вас не вспомню. Решайте.

Я небрежно облокотилась о раковину, совершенно уверенная, что эта подача осталась за мной, и стала ждать их ответа. Я поставила их между двух огней, и у них не было иного выбора, кроме как поделиться. Считаные мгновения отделяли меня от чудесного ощущения жидкой релаксации, курсирующей по венам.

– У нас больше нет!

– Врушки.

– Клянусь!

– Ну, нет так нет. Тогда мне остается только сообщить…

Я увидела шприц, заряженный наркотой, и теперь больше не могла ни о чем думать.

– Ладно, подожди! Хорошо… Иисусе! У меня есть полтаблетки. Но она нужна мне на завтра. Может быть, я упрошу своего бойфренда принести нам еще, но тебе придется самой ему звонить, – запинаясь, проговорила Лекси.

– Что? Мне придется ему звонить? Черта с два, я только что попала сюда, у меня нет телефона.

– Тебе разрешат позвонить родственникам, чтобы они привезли твои вещи. Но вместо этого можно просто позвонить моему бойфренду, у него номер здешнего офиса забит в телефоне, так что он поймет, в чем дело. Скажем ему, что нужно. Он встретится с нами завтра во время собрания и передаст.

Я знала, что не стану этого делать. Но мне нужны были наркотики – немедленно. Поэтому согласилась.

– Если ты нас сдашь, новенькая, клянусь…

– Не сдам! Проклятье, просто дай уже мне это говно. Как только я ширнусь, оно будет у меня в венах, и тогда ты будешь знать, что я вас не выдам. Я тоже провалю испытание. Так что давай его сюда, чтоб тебя черти драли.

Она злилась, я видела по глазам. Я ее не винила: сама бы взбесилась, если бы меня заставили отдать последние наркотики. Но мне было наплевать; сейчас, сейчас я кайфану! Бог послал меня в эту ванную как раз вовремя; и я была ему вечно благодарна.

Она закрылась в кабинке и начала готовить для меня дозу.

– Я знаю, как это выглядит, когда замешано правильно, так что не пытайся наебать меня, не положив всю половинку, – предупредила я шепотом через щель.

– Слышь, заткнись уже, не стану, – гневно проворчала она.

Когда дверь открылась, я увидела шприц, лежавший на сливном бачке. Сердце было готово взорваться в груди, так мне не терпелось снова ощутить кайф. Как же долго его не было!

Я вмажусь только сегодня, только один разок… чтобы изгнать из организма тягу. А потом, завтра, начну свое реабилитационное путешествие с чистого листа. Наверняка такая малость ни на что не повлияет, и, строго говоря, реабилитация для меня официально еще не началась. Все будет нормально.

Я вошла в кабинку, закрыла за собой дверь и взяла в руку шприц.

На следующее утро доктор Питерс поставила портфель рядом со своим креслом и села напротив меня.

– Доброе утро, Тиффани! Я тут вчера вечером обдумывала вашу историю. Если честно, мне не терпелось сегодня вернуться сюда и услышать продолжение.

Мне было неуютно. Нервно как-то. Я боялась разговаривать с ней после того, что случилось ночью.

Не дождавшись ответа, она резко встала со своего места и подошла к дивану, на котором я сидела. Опустилась рядом и заглянула мне в глаза; ее выражение лица стало серъезным.

– Тиффани… Я знаю, что вы сделали прошлой ночью, – сказала она.

Я вмажусь только сегодня, только один разок… чтобы изгнать из организма тягу. А потом, завтра, начну свое реабилитационное путешествие с чистого листа.

У меня упало сердце. Я закрыла лицо ладонями и заревела. Меня терзали стыд и вина за свой поступок, о котором теперь знали все.

– Посмотрите на меня, – попросила она, положив ладонь мне на спину. – Тиффани, посмотрите на меня.

Я медленно подняла глаза, встретила ее взгляд и сглотнула ком, образовавшийся в горле. Моя грудная клетка судорожно сокращалась от рыданий. Я не могла дышать.

– Тс-с-с-с, – прошептала она, пытаясь утешить меня. – Тиффани… для того, что вы сделали, требуется невероятное мужество. В первую же ночь столкнуться с любимым наркотиком лицом к лицу – и найти в себе силы не только отказаться от него, но и сразу же рассказать об этом консультантам, чтобы те убрали этих девиц вместе с наркотиками из нашего центра, – это настоящий героизм.

Я затрясла головой.

– Не было это никаким долбаным героизмом! Я – стукачка. Это мое первое утро здесь, и все уже ненавидят меня. Я чувствую себя такой ду-у-рой! – всхлипывала я.

– Послушайте! Мне нужно, чтобы вы услышали то, что я говорю. Вы только что спасли человеческую жизнь, не важно, сознаете вы это сами или нет, но вы это сделали. Может быть, свою, может быть, их, может быть, других девушек в этом доме – или какой-нибудь девушки с улицы, отчаянно ищущей место, где она сможет завязать. Девушки, которая не смогла попасть в эту программу, потому что все места были уже заняты. Вы только что освободили две койки для тех, кому они действительно нужны, для тех, кто готов сделать все необходимое, чтобы отказаться от наркотиков. Сегодня вы этого еще не знаете, но когда-нибудь потом вам станет совершенно ясно, что сделанный прошлой ночью выбор послал волны во вселенную и изменил всё. Я так горжусь вами!

Я некоторое время думала о том, что она сказала. И она была права: сегодня я этого не знаю. Сегодня я знаю другое – что ночью я включила весь свет и принялась вопить во всю мочь легких, мол, здесь, в туалете, девушки употребляют наркотики.

Сегодня я знаю, что владелица «Горизонтов» приехала в центр к половине пятого утра, чтобы взять анализы на наркотики у всех, и трех девушек после этого выгнали.

Сегодня я знаю, что в тот момент, когда смотрела на «машину» на сливном бачке, подумала о лице своего отца на мониторе в тюрьме и поняла, что не хочу больше никогда быть вынужденной общаться с ним через экран.

Сегодня я знаю, что смогу позвонить ему по телефону и обнять впервые за очень долгое время, когда он привезет мои вещи. Я смогу коснуться его кожи, заглянуть ему в глаза и поблагодарить за неколебимую любовь и поддержку в самые темные времена моей жизни.

Сегодня я знаю – я «чиста».

Я не знаю, что будет дальше, не знаю, чего ожидать, и не знаю, куда эта чертова жизнь заведет меня. Но одно я знаю наверняка: на свете есть Бог, Он был со мной в этой ванной комнате прошлой ночью, и у Него есть прекрасный план моей жизни, намного лучший, чем я могу себе представить.

31

– Я знаю, что мы не знакомы, но хотела бы поблагодарить тебя за этот поступок, – сказала мне женщина по имени Клэр, после того как представилась. – Я знала, что эти сучки ширяются, но у меня не было никакого способа это доказать. Я в завязке уже девяносто девять дней и могу поклясться, если бы сама их застукала, то до сотни бы не добралась. Особенно в первый день на новом месте. Ты крута! – сказала она, поднимая руку в жесте «дай пять».

Клэр было на вид лет шестьдесят, она спала на матраце прямо напротив двери нашей спальни. У нее были длинные серебряные волосы и обветренная кожа – очевидно, в результате многих лет воздействия солнца. Я бросила взгляд на прилегавшую к ее матрацу часть пола и поняла, что личных вещей у нее очень мало. Она прожила на этой земле больше шестидесяти лет, и у нее было лишь несколько перемен одежды, будильник и набивная мягкая кукла Бетти Буп.

– О, спасибо. Я сама себя удивила, если честно. Просто я так рада, что искушение пропало, понимаешь? – сказала я, поднимаясь с пола. – А что мы теперь будем делать?

Я еще не получила ни расписания, ни плана этажей этого центра, поскольку приехала накануне поздно вечером. Посреди хаоса, созданного в это утро происшествием с девушками, которых из-за меня отсюда вышибли, мне как-то забыли устроить обзорную экскурсию.

– Примерно через десять минут мы пойдем в компьютерную мастерскую и немного поработаем, – сказала Клэр. По моему лицу скользнула тень растерянности, и она сразу же ее заметила: – Фелисити, хозяйке «Горизонтов», принадлежит и компьютерная мастерская. Мы работаем в ней по паре часов каждый день, – пояснила она.

Стоп-стоп!

– Что ты имеешь в виду – «работаем»? Что именно там нужно делать? Это оплачивается?

У меня появилась масса вопросов. Не уверена, что уже готова к работе, вначале хотелось бы пройти реабилитацию, подумала я.

– Мы чиним компьютеры, обзваниваем людей с просьбами жертвовать ненужные, потом продаем… Все в таком духе. Нет, платы мы за это не получаем, – сказала она.

Итак, эта женщина делает вид, будто все в норме. В моем приговоре и слова не было об обучении на продавца компьютеров. И как это, блин, должно помочь мне завязать?

Я пыталась найти на лице Клэр хоть малейший намек на юмор, потому что была уверена, что она мне туфту гонит.

– Ты готова? – спросила она, поднимаясь и надевая туфли.

– Э-э, в смысле… да… наверное.

Я вышла вслед за Клэр через переднюю дверь и встала как вкопанная, когда она направилась прямо на улицу. Я оглянулась через плечо; вокруг больше никого не было.

– Клэр! – заорала я шепотом с переднего крыльца. – Ты куда, блин?!

Она остановилась, повернулась ко мне – и расхохоталась.

– О господи, ты такая забавная! Пойдем, все в порядке. Все уже там, – сказала она, подзывая меня взмахом руки.

Я смотрела, как она вышла на улицу и пошла по тротуару вдоль линии газона. Да нет же, в самом деле, что творит эта женщина? Нерешительно я сошла с крыльца, сделала один шаг на траву. Я была на улице, без присмотра, посреди гетто. Не может быть, чтобы это было по правилам!

Клэр заметила, что я не иду за ней, и вернулась.

– Поторопись, мы опаздываем. Компьютерная мастерская совсем рядом, вон там.

Я посмотрела в сторону, куда она указывала, и увидела примерно в трехстах футах от нас здание. Молодая девушка спустилась из автофургона, неся в руках, как мне показалось, принтер.

– Слушай, так что, это типа законно, чтобы мы сейчас работали вне территории центра? Типа меня приговорили к реабилитации, а я тут рассекаю по улице без надзора. Мне просто кажется, что это как-то неправильно, а я ужасно не хочу возвращаться в тюрьму, – сказала я, нагоняя Клэр.

– Все нормально. Эта мастерская – филиал реабилитационного центра. Она – его часть.

Пока мы шли, я оглядывалась по сторонам, и хотя моя внутренняя трусиха опасалась, что в любую секунду из кустов выскочит взвод SWAT, остальной части меня очень нравилось идти по улице и ощущать себя нормальной. Мимо нас проносились машины, и впервые за долгое время я не стыдилась себя. Просто была обычным человеком, идущим по самой обыкновенной улице.

– Ты, должно быть, Тиффани, – сказала плотного сложения афроамериканка, когда мы подошли к ней. Я сунула было ладонь для рукопожатия, но она сгребла меня в медвежьи объятия, чуть не вышибив из меня весь дух. – Меня зовут Эйприл, и я главная в этом заведении. Не было возможности познакомиться с тобой, потому что меня отпустили на ночь пообщаться с семьей. Просто хотела лично поблагодарить тебя за храбрость.

– Да заходите уже, едрить вашу! Где вы так долго копались, черт вас дери? – буркнула Стефани, появляясь откуда ни возьмись с сердитым видом.

– Мы, э-э… ой, – заикаясь, пробормотала Клэр. – Прости, я рассказывала Тиффани о…

– Не важно, – перебила Стефани. – У нас дел по горло, пошли.

Я посмотрела на Эйприл, одними губами прошептала «прости» и быстро пошла вслед за Стефани в мастерскую.

– Клэр, мне нужно, чтобы ты разобрала шнуры питания по корзинам. Тиффани – ты идешь со мной.

Вот черт!

Стефани привела меня в одну из задних комнат и захлопнула за нами дверь. Я вдруг сильно занервничала.

– Я на тебя не орала, чтоб ты знала, – начала она. – Клэр медлительна, как долбаная черепаха, и я уже устала от нее.

Смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела его поймать. Стефани только что назвала ту леди черепахой!

– О, она была очень добра ко мне. Объясняла, как здесь все устроено, потому что, по сути, я вообще ничего не понимаю. Вот от слова «совсем»! Я сейчас стою в компьютерной мастерской, а ведь была уверена, что буду ходить на какие-то собрания, или читать книжку по самопомощи, или еще что-то в том же духе, – объяснила я.

Стефани расхохоталась.

– О нет! Прости. Из-за того что выперли этих девиц – благодаря тебе, – и из-за того что я вчера очень поздно легла, все смешалось в кучу. Вот что я тебе скажу. Я отведу тебя обратно домой и устрою экскурсию. Согласна?

– Да. Это было бы здорово. Спасибо! – сказала я, испытывая облегчение от того, что мне сегодня не придется раскладывать шнуры питания.

– Но прежде чем мы пойдем домой, знай – у меня для тебя кое-что есть. Вроде как благодарность за то, что ты сделала прошлой ночью, – сказала она.

– Ух ты! Это очень мило, но, право, не стоило…

– Заткнись и иди за мной, – перебила Стефани.

Она встала и открыла дверь, жестом приглашая меня выйти первой. Я улыбнулась, вышла – и тут же замерла на месте.

Из моих легких вырвался громкий вопль, и я упала на колени, задыхаясь от рыданий.

Мой отец и сестра опустились на пол рядом со мной и обвили меня руками. Я была потрясена уже самим тем фактом, что сестра приехала сюда, потому что с тех самых пор, как она все-таки взяла трубку и я смогла предупредить ее насчет Лазаруса, она твердила мне, что не хочет контактировать со мной.

– Я так горжусь тобой, детка, – прошептал мне на ухо отец и ткнулся лбом в мое плечо.

Это был первый раз за всю мою жизнь, когда во время наших с отцом объятий мы оба были абсолютно трезвые. И это был самый прекрасный момент, какой я когда-либо переживала.

Папе и сестре разрешили побыть со мной лишь полчаса, потому что, строго говоря, посещения были разрешены только по воскресеньям. Папа кратко рассказал мне о том, как его лечат от рака, а сестра посвятила в новости своей жизни. Она отгородилась от меня стеной, это было видно. Я ни в коем случае не винила ее, просто была благодарна за то, что могу увидеть ее лицо – не на экране.

Когда я смотрела, как они возвращались к машине, собираясь уехать, маленькая я внутри вопила и плакала. Я хотела погнаться за машиной и уехать вместе с ними. Я так по ним скучала! И корила себя за то, что не проводила с ними больше времени тогда, когда была такая возможность, но я была слишком занята погоней за кайфом. Звонила им только тогда, когда мне что-то было нужно, и даже в этих редких случаях старалась сделать время общения как можно более коротким.

Мои мысли уплыли к тому последнему разу, когда мы виделись с сестрой. Когда это воспоминание пробралось на передний план моего сознания, у меня скрутило желудок. Неудивительно, что она отгораживается, – ведь я так ужасно с ней обошлась!

– Привет, Тифф, что сегодня поделываешь? – весело спросила сестра по телефону.

– Э-э, ничего особенного, прохлаждаюсь дома. На самом деле я не очень хорошо себя чувствую.

– Ой, как жаль! Давай, поднимай свою задницу с дивана. Я еду за тобой. У меня сюрприз.

– Ой, спасибо, сестренка! Я очень благодарна. Но мне придется отказаться, – пролепетала я голосом умирающей.

– Чушь собачья! Я уже еду. Это же твой долбаный день рождения, чувиха! Шевели булками, буду с минуты на минуту.

Меня внезапно охватил гнев. Я терпеть не могла тусоваться с сестрой. Она не употребляла наркотики, поэтому мне требовалось непомерное количество усилий, чтобы поддерживать более-менее нормальное поведение. Я была не в настроении притворяться весь день.

Когда мы вошли в маленькую эзотерическую лавчонку и увидели женщину, сидевшую за столом с хрустальным шаром, я тут же поняла, что задумала сестра. Она пыталась дать мне возможность связаться с мамой. Мне хотелось развернуться и выйти оттуда; вместо этого я неохотно уселась перед этой странной женщиной и робко улыбнулась.

– С днем рождения, – сказала экстрасенс Гейл, тасуя колоду карт Таро.

– Спасибо, – ответила я, натягивая рукава пониже. Я ненавидела ходить с длинным рукавом посреди чертова лета. Но не могла позволить сестре увидеть мои руки.

– Итак, что я могу для вас сегодня сделать? Вы хотите пообщаться с духами? Или раскинуть вам карты?

– Э-э, я на самом деле не знаю. Я вообще-то не готовилась. Это сестра сделала мне сюрприз, приведя сюда, так что…

– Она хочет поговорить с нашей мамой, – встряла сестра. Я закатила глаза.

– О, хорошо. Пожалуйста, больше ничего мне не говорите. Если я смогу ее позвать, то сама пойму… Тиффани, просто закройте глаза и сделайте глубокий вдох, – спокойно попросила Гейл.

Я терпеть не могла тусоваться с сестрой. Она не употребляла наркотики, поэтому мне требовалось непомерное количество усилий, чтобы поддерживать более-менее нормальное поведение.

Я медленно опустила веки и глубоко вдохнула. Она звонко шлепнула карточной колодой о стол, я дернулась и открыла глаза. Черт… я уже начала клевать носом.

– Хорошо. Сюда идет женщина, материнская фигура. Но… так-так, погодите-ка! Да, она хочет говорить с вами, – сказала женщина, глядя на мою сестру.

– Еще бы она не хотела, – пробормотала я себе под нос.

– Нет-нет, все в порядке. Мы здесь ради Тифф. Скажите, что я поговорю с ней позже, – отклонила предложение моя сестра. Наверное, понимала, что оно меня взбесит.

– Ладно, конечно, нет проблем, – проговорила Гейл смущенно. – Тиффани… вы… у вас есть какие-то проблемы с законом?

– Что? Нет, – открестилась я, чувствуя себя оскорбленной. – Я работала в юридической компании. Наша мама тоже там работала, может быть, она об этом говорит.

– Хммм… Ладно. Не думаю, что дело в этом. Дайте-ка разобраться… – Гейл ненадолго умолкла и сделала пару глубоких вдохов. Во мне нарастало раздражение. Все это фигня долбаная, мне уже очень хотелось домой и купить таблеток у Лазаруса. Мой запас почти кончился.

– Тиффани, ваша мать показывает мне… много боли и мучений.

– Да. Она умерла от рака, это было просто ужасно.

– Нет, дело не в ней – в вас.

Сегодня я была вне себя от злости. Блузка прилипла к телу, и под ней проступили очертания шприца, который я припрятала в лифчике.

Я тревожилась все сильнее и начала нервно стучать ногой по полу. Я-то настраивалась на веселуху. А вместо этого настроение было убито окончательно.

– Да ну?! – обронила я саркастически, скрещивая руки и облокачиваясь на спинку стула.

– Да. О, Тиффани! Ваша мама показывает мне, что у вас в жизни много чего происходит, возможно, слишком много. Она говорит, что вам нужно относиться ко всему легче. Говорит, что вы ее малышка, она любит вас и хочет, чтобы вы знали, что она… – голос Гейл становился все тише, и она, умолкла.

– Она – что? – спросила я.

– Уходит. Она сказала, что очень вас любит.

Я прищурилась на Гейл. И не могла удержаться от подозрения, что она о чем-то умалчивает.

– Слушайте, вы начали что-то говорить, хотя у меня такое ощущение, что не закончили. Она что, просто так взяла и ушла, или как там, прямо посреди предложения? – спросила я.

– Да. Духи иногда так делают. У нас осталась всего пара минут, я разложу для вас карты, прежде чем вы уйдете. Хорошо?

К тому времени как мой унылый экстрасенсорный сеанс закончился, на улице лило как из ведра, и мы с сестрой бегом устремились к машине. Обычно мне нравились подобные вещи – типа бегать под дождем с сестрой. Но сегодня я была вне себя от злости. Блузка прилипла к телу, и под ней проступили очертания шприца, который я припрятала в лифчике. Мы захлопнули дверцы, забравшись внутрь, и сестра сразу же включила печку. Я положила руку поперек груди, чтобы скрыть шприц.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросила она, улыбаясь, и потянулась на заднее сиденье, чтобы взять оттуда сумку с набором компакт-дисков.

– Это было потрясающе, – солгала я, вытаскивая двадцатидолларовую банкноту из ее сумочки, пока она отвернулась.

– Тиффани! – завопил кто-то, выдергивая меня в реальность. – Я не могу вас дозваться уже две минуты. Что это вы делаете? – Доктор Питерс улыбалась, заметив, что я неотрывно смотрю на пустое место на парковке.

– Грежу наяву, прошу прощения.

– Не нужно извиняться. Я слышала, приезжали ваши родные. Это замечательно, очень рада за вас. Послушайте, надеюсь, вы не будете против, но я на сегодня экспромтом запланировала для нас встречу. Я на две недели уезжаю в Японию и хотела, чтобы вы закончили рассказывать мне свою историю, если это возможно.

– Конечно! Прямо сейчас?

– Да. Мы вернемся домой, и вы сможете дорассказать, что случилось с вашим бойфрендом, после того как вы рассказали ему про рецидив.

На обратном пути я не могла не испытывать некоторого страха. Последнее, что хотелось сделать сейчас, – это совершить еще одно путешествие по воспоминаниям из серии «Тиффани – кусок дерьма». Но я знала, как важна эта следующая часть. Чтобы врач могла «понять меня», она должна была знать, что случилось. Вечер той вечеринки-сюрприза явился началом невероятно темного пути. И пришла пора рассказать правду.

32

Я была честна с Элиотом, когда мы начали встречаться; сказала ему, что была наркоманкой, но вылечилась. В то время я сама верила, что это правда. Я ожидала, что тут-то наши отношения и закончатся; вместо этого он поцеловал меня и сказал:

– Мне безразлично твое прошлое. При условии, что ты больше не будешь употреблять, оно не помешает нам быть вместе.

Помню, я была так благодарна ему за понимание! На самом деле следовало бежать в тот же вечер. Избавить его от сердечной боли. Но я не ожидала, что так всё повернется. Это не входило в мои планы.

Я думала, что если уж за мою реабилитацию заплачено 30 000 долларов, то меня наверняка вылечили. Думала, что волшебство таки свершилось, и теперь я стала намного лучше. В конце концов, прошло ведь около пяти месяцев после того, как я употребляла в последний раз, так что, должно быть, на этот раз все получилось. Но я ошибалась. Потому что теперь смотрела в трагические глаза мужчины, который мне доверял.

Несмотря на сильное опьянение, все, что увидела своим расплывавшимся взглядом, не забуду никогда. Я видела, как вся радость мгновенно стекла с лица Элиота, всякая надежда исчезла из его глаз, когда я сказала ему, что сорвалась. Он был безутешен.

Я следила за ним взглядом, когда он встал и подошел к изножью кровати. Он закрыл глаза, опустился на колени и сложил вместе ладони. Молился. Вот какой была первая реакция этого парня – молитва! Я хотела сказать ему, что он зря тратит время, что там, наверху, никого нет, но сообразила, что момент неподходящий. Явно.

В комнате было тихо, пока он беседовал с Богом. Не знаю, что он говорил, но даже несмотря на то, что веки были опущены, я чувствовала спрятанную за ними боль. Элиот открыл глаза и посмотрел на меня. Одна-единственная слеза скатилась по его лицу.

– Но теперь-то всё закончилось? – жестко спросил он.

– Закончилось? В смысле – между нами? – спросила я.

– Нет… ты покончила с этими гребаными таблетками?

– Да! Да, я с ними покончила! Я не хотела… Даже не знаю, что случилось. Это происходило так быстро, что я не могла это контролировать. Не хотела этого делать, Богом клянусь!

– Тогда почему, черт побери, ты это сделала, Тиффани?!

Как я могла это объяснить? Не было ни одного объяснения, которое имело бы смысл.

– Я не могу… Я не знаю, как это объяснить. Тяга была такой подавляющей, что я физически была не способна удержаться и не открыть тубу…

– Какую тубу? Где ты их взяла?!

Дерьмо, совершенно не хотелось закладывать своего соседа. Я видела, что Элиот раздражен, и не хотела, чтобы он выместил свой гнев на Брэндоне. В конце концов, он не виноват в том, что я – наркоманка, которой нельзя доверять.

– У Кайлы, – выпалила я.

– Вот так я и знал, едрить твою! Я говорил тебе, что эта девица – сплошная проблема. Ты не должна общаться с такими людьми, Тифф, слишком соблазнительно снова взяться за старое, – выговаривал он мне, и выражение его лица постепенно смягчалось.

Я видела, что теперь главной его эмоцией стало сочувствие – и это было хорошо. Надо этим воспользоваться.

Я видела, как вся радость мгновенно стекла с лица Элиота, всякая надежда исчезла из его глаз, когда я сказала ему, что сорвалась. Он был безутешен.

– Малыш, я это знаю! Мне не следовало приглашать ее к себе. Просто я так по ней скучала! Она была моей лучшей подругой. Нет, ты не подумай, мне нравятся все новые друзья – твои друзья. Просто я скучаю по людям, с которыми вместе росла. Скучаю по маме. Мне кажется, что моя прежняя жизнь теперь так далеко! И, наверное, я подумала… Я подумала, что встреча с Кайлой поможет мне каким-то образом почувствовать себя ближе к маме. Не знаю… Прости меня. – Я начала всхлипывать; знала, что слезы решат дело.

– Иди сюда, малышка, – сказал Элиот, привлекая меня к груди. – Мне так жаль твою маму, я даже не могу представить, как тебе, должно быть, тяжко. Я знаю, что ты можешь это преодолеть, ты это преодолеешь. И я буду рядом, пока ты это делаешь. Я люблю тебя.

Я глубоко вдохнула, испытывая облегчение от того, что он так великодушен. Элиот действительно нравился мне; может быть, я даже любила его. Я была благодарна за то, что он умел не обращать внимания на мои недостатки и любить меня вопреки им.

– Ну что мне сделать, чтобы помочь тебе? – спросил он, беря меня за руку и накрывая ее своими ладонями.

Это был отличный вопрос. А что он, черт возьми, мог сделать? Единственное, что пришло мне в голову, – это заковать меня в наручники и не выпускать из кладовки, потому что я явно не могла контролировать себя самостоятельно.

– Я думаю… Я думаю, нам надо съехаться и жить вместе. Мне нужно убраться из города, подальше от дурных влияний, тогда я не буду испытывать такого сильного искушения, понимаешь?

Что я несу? Что я, блин, только что сделала?!

Его глаза вспыхнули, как рождественская елка, когда он потянулся к коробочке и снова вручил ее мне. Я выдавила улыбку и приняла подарок, гадая, насколько ужасно будет швырнуть ее обратно и со всех ног выбежать за дверь. Но было слишком поздно, я уже произнесла роковые слова.

– Прежде чем я отдам это тебе, – сказал он, не выпуская коробочку из рук, – поклянись мне, что ты покончила с таблетками. – Его лицо снова посерьезнело.

Я на миг загляделась в его глаза. Смогу ли я сдержать это обещание? Элиот был такой замечательный, и я на самом деле не хотела потерять его. Он любил меня безусловной любовью и был лучшим, что случилось со мной за очень долгое время. Ну как можно было просто взять и все это похерить?

– Клянусь.

И я была всецело намерена сдержать клятву. Честно, правдиво, всей душой была намерена это сделать. Но зависимость – хитрая сука. Ей плевать, с кем ты встречаешься, кого любишь, есть ли у тебя дети, работа или цели. Ей плевать, кто ты или кем планируешь стать. Она подкрадывается тогда, когда меньше всего этого ожидаешь, пожирает твои мысли и в конечном счете – всю твою жизнь.

* * *

– Привет всем, я – Тиффани, новый руководитель смены. Меня только что перевели сюда из Сантьяго, и я жду не дождусь возможности начать работать с вами! – сказала я своим новым сотрудникам.

Они заулыбались и начали переглядываться, явно растерявшись. Это было решение, принятое в последнюю минуту, и никто из них подобного не ожидал. Все смотрели на меня, и я почувствовала себя неловко, не зная, что сказать дальше.

– Можете идти, – разрешила я, и они тут же разбежались, как тараканы, отчаянно желая смыться подальше от этого нового менеджера, от которого пока неизвестно, чего ожидать.

Прошло две недели с тех пор, как я переехала к Элиоту и решила заодно сменить место работы. Этот ресторан был намного ближе к моему дому, и мне нравилась идея начать все заново.

– Привет, я Моника, – мне протягивала ладонь для рукопожатия светловолосая, явно беременная молодая женщина.

– Приятно познакомиться, я Тиффани.

Видимо, она заметила, что я поглядываю на ее выпирающее чрево, потому что мягко положила руку поверх пупка и погладила живот по кругу.

– Их там двое, – пояснила она с улыбкой.

– Ничего себе! Поздравляю! Впечатляет, что ты до сих пор работаешь, – сказала я.

– Да, это тяжело. Однако у меня нет выбора. Бывший бросил меня раньше, чем выяснилось, что я беременна, и с тех пор числится пропавшим без вести, – печально проговорила она, опустив взгляд.

– Раз так, пожалуйста, дай мне знать, если я могу что-то сделать, чтобы облегчить тебе жизнь. Даже представить себе не могу, каково это – работать тут, будучи беременной, особенно двойней! – улыбнулась я.

– Спасибо большое, я воспользуюсь предложением. – Она взяла поднос и направилась в обеденный зал.

Оказаться на новом месте было очень приятно. Новые декорации, новые лица и новое начало. Мы с Элиотом не говорили о моем срыве с той самой вечеринки. Словно ничего и не случилось.

Первый вечер в ресторане прошел довольно гладко, если не считать пары разлитых напитков и того, что одна посетительница почему-то взъярилась при виде крохотной запеченной картофелинки. Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Я начала проверку официантов под конец смены, принимая у них деньги и чеки. Один за другим они разъезжались по домам, пока не остались только официантка Моника, повар Дэвид и я. Моника пришла, держась одной рукой за спину и с болезненным выражением на лице. Она испустила долгий вздох, и они втроем – будущая мама и ее близняшки – плюхнулись на пустой стул у моего стола.

– У тебя как, всё в порядке? – спросила я, протягивая руку за ее чеками.

– Ага, норм. Ноги только раздуло, точно воздушные шары, я это чувствую. Не терпится добраться до дома и лечь отмокать в теплую ванну, – сказала она, вытягивая ноги перед собой.

– М-м-м, как соблазнительно звучит!

Теплая ванна – возможно, я и себе такую сделаю, когда закончу работу. Элиот на работе, так что дом в моем полном распоряжении.

– Знаешь, с тобой хорошо работать, Тиффани. Я рада, что у нас появилось новое лицо. Тот, другой менеджер – отпетый засранец. В общем, схожу-ка я пописать, а потом потопаю к автобусной остановке. Увидимся завтра, – сказала Моника, пыхтя и пытаясь подняться. Я подскочила и подала руку, чтобы помочь ей встать.

– В смысле – к автобусной остановке? – не поняла я.

– А? Да, у меня нет водительского удостоверения. Поэтому я езжу на автобусе. Ничего страшного, мне не привыкать, – сказала она, с трудом наклоняясь, чтобы подобрать сумку с пола.

– Погоди, я сейчас! – заторопилась я, стремясь ей помочь и протягивая руку за сумкой.

– Нет! – воскликнула она, когда я ухватилась за одну ручку. Но я уже приподняла ее, и тут вес содержимого заставил ее раскрыться, и бо́льшая часть его разлетелась по полу. Зазвенела мелочь, блеск для губ и ручки раскатились во все стороны.

– Ох, черт, прости, пожалуйста… – начала было я, но осеклась, увидев выражение ее лица. Моника застыла на месте, а на ее лице появилась гримаса ужаса. Я в растерянности посмотрела на нее, потом перевела взгляд на пол. А ведь сразу-то и не заметила…

Я снова в шоке посмотрела на нее, не соображая, что тут можно сказать. А она тем временем упала на колени и принялась лихорадочно собирать свое барахло обратно в сумку. Поздняк метаться, я уже все увидела.

– Послушай… – начала она. Я подняла руку, чтобы остановить ее. – Пожалуйста, – продолжала Моника, – я никак не могу потерять эту работу… Я знаю, это выглядит скверно, но…

– Остановись. Просто остановись, – сказала я, падая обратно в кресло и погружаясь в раздумье. Мысли замелькали калейдоскопом. У меня было столько вариантов решения, и я не понимала, что мне черт побери, делать! Эта девушка была беременна. Я только что начала здесь работать. Гребаный кошмар!

Я поднялась, прошла мимо нее и выглянула из-за двери, чтобы убедиться, что ресторан пуст и все огни погашены.

– Дейв, можешь идти! – крикнула я через плечо повару, снова заходя в свой кабинет и закрывая дверь.

– Пожалуйста, ты меня не уволишь?..

– Да заткнись ты хоть на секунду! – рявкнула я, торопясь забить в компьютер итоги дня. Выключила его, взяла сумку с деньгами и свои ключи.

Открывая дверь, я повернулась к ней, держа руку на ручке двери.

– Ты не поедешь на автобусе. Я подвезу тебя домой… а ты дашь мне пять штук своих «рокси»…

Я выключила свет и направилась к парковке.

33

– Здесь налево, – сказала Моника, отстегивая ремень безопасности. Поворачивая, я глянула на нее.

– Что это ты уже ремень сняла? – спросила я. Мне это казалось подозрительным.

– О чем ты говоришь? Мы уже почти у моего дома, – ответила она.

– Слушай, если ты планируешь выскочить из машины и забежать в дом раньше, чем отдашь мне дурь, клянусь богом, я тебя отделаю. Мне насрать, что ты беременна, как и тебе самой, похоже. – Я нажала на тормоз, замедляя ход. – Куда теперь?

– Вот этот дом. Мне не насрать на своих близнецов, кстати говоря, и я, естественно, не собиралась сбегать… Вот здесь.

Она неохотно отсыпала пять таблеток в мою ладонь, и я тут же крепко зажала их в руке. Я видела, что она раздражена, но мне было все равно. У этой сучки в сумке их было примерно пятьсот штук. Я честно не собиралась больше «колесить», но казалось, чуть ли не сам Бог хотел, чтобы я везде находила таблетки. В смысле они практически сваливались мне на голову.

Я смотрела, как Моника с трудом выбирается с пассажирского сиденья, и улыбалась. В обычной ситуации я бы обежала машину, чтобы помочь ей, но всякое уважение к этой девице испарилось, как только я увидела, что она без зазрения совести травит своих близняшек. Выбравшись на улицу, она наклонилась, чтобы забрать с сиденья свою сумку.

– Это не то, что ты думаешь. «Колеса» не мои, – заявила она.

Я честно не собиралась больше «колесить», но казалось, чуть ли не сам Бог хотел, чтобы я везде находила таблетки. В смысле они практически сваливались мне на голову.

– Ага, конечно, именно это все и говорят! Если попытаешься сказать начальству, что я употребляю дурь, Моника, я добьюсь твоего увольнения быстрее, чем ты глазом моргнешь. В офисе есть камеры охраны. Вероятно, твоих детишек отберут, как только они вылезут из тебя на свет, так что не вздумай шутить со мной!

Я завела машину, намекая ей, чтобы она захлопнула чертову дверцу, но она продолжала стоять рядом, и я поняла, что ей хочется еще что-то сказать.

– Эй, закрой дверцу, будь добра, комаров напустишь, – не выдержала я.

Она отступила на шаг и начала было закрывать дверцу, но потом снова наклонилась вперед, встретившись со мной взглядом.

– Ты совершаешь большую ошибку. Грэмз этому не порадуется.

– Чего? Какая еще грымза?

Моника хлопнула дверцей, повернулась и пошла к дому. Я опустила пассажирское окно и окликнула ее:

– Ты только что сказала, что какая-то грымза будет недовольна? Это твоя бабка, что ли? Эй!

Она молча бросила на меня еще один взгляд через плечо, потом вошла в свой дом и закрыла за собой дверь.

Да эта девица – долбаная психопатка. Что мне может сделать ее бабка – поколотить палкой?

Всю дорогу до дома я гнала на полной скорости, так мне не терпелось дорваться до «колес». Нормальный человек, наверное, подумал бы: На кой черт так гнать? Тебя могут остановить и арестовать за хранение. И здесь я хочу напомнить, что мой парень был копом в этом округе, так что от любого встречного патрульного мне не светило ничего, кроме приветствия и вопроса «куда летишь?».

Машина едва успела остановиться, как я выдрала ключ из замка зажигания и со всех ног рванула в дом. Я чувствовала себя ребенком, бегущим вниз по лестнице в Рождество. Как ни странно, мой мозг умел раскладывать определенные эмоции и ситуации по разным коробкам так, чтобы они не пересекались! Та ситуация, в которой я обещала Элиоту, что больше не буду «колесить», была затолкана в коробку и убрана с глаз долой. А коробка, в которой содержались мои эгоистичные желания и потребности, была красиво упакована и начинала открываться.

Когда я толкла на кухонном столе таблетку, тихий голосок в голове мягко напоминал, что я совершаю ужасную ошибку, что надо поступать правильно и продолжать воздерживаться. Этот голосок был быстро заглушен оглушительным ревом моей зависимости, которая орала: скорее, мать твою, занюхивай уже!

На сей раз все будет по-другому, твердила я себе, ровняя дорожку мелкого порошка своей дебетовой картой. Вот только эти несколько «колес» – и все, потом снова завяжу. Я просто обязана их употребить, они же, блин, бесплатные! А что еще с ними делать – неужели выбросить?

На сей раз все будет по-другому, твердила я себе, ровняя дорожку мелкого порошка своей дебетовой картой. Вот только эти несколько «колес» – и все, потом снова завяжу.

– На сей раз все будет по-другому, – сказала я вслух, втягивая всю дорожку глубоко в ноздрю. – Клянусь!

Спустя тридцать секунд все мышцы лица начали расслабляться. Веки набрякли и потяжелели, и я обнаружила, что заторможенно двигаюсь к постели. Боже, как я скучала по этому ощущению! Зачем я вообще перестала это делать? Наконец-то, впервые за долгое время, снова почувствовала себя собой.

Плюхаясь на постель, я покосилась на шкаф и больше не смогла отвести взгляд от формы Элиота, висевшей на внутренней стороне дверцы. Она словно издевалась надо мной. Что ты наделала? Ты не заслуживаешь Элиота. Ты – просто жалкая наркоманка-неудачница. Ты же не думаешь, что это сойдет тебе с рук, правда?

– Да иди ты, дурацкая форма! – пробормотала я и швырнула в нее подушкой, и когда она обрушилась на пол, его именной значок звякнул о деревянную половицу. – Вот едрить твою… – сказала я себе под нос, сползая с постели, чтобы подобрать ее. Когда я наклонилась за формой, дверь спальни внезапно распахнулась и сбила меня с ног.

Я испустила вопль, от которого задрожали стекла, и тут же выставила руки перед лицом, чтобы защититься от убийцы с топором, который ворвался в комнату. И тогда услышала хорошо знакомый смех.

– Боже мой! Успокойся, это всего лишь я, – посмеиваясь, сказал Элиот.

– Какого черта ты делаешь дома? Ты мне едва инфаркт не устроил! – воскликнула я, поднимаясь с пола, чтобы обнять его. Не потому что была в каком-то особо ласковом настроении. Главная причина – я была на «приходе» и понимала, что Элиот это увидит в ту же секунду, как только посмотрит мне в лицо. Я прокололась. Это была ужасная мысль. Вот и что мне теперь, спрашивается, делать?

Я думала, он весь вечер будет на дежурстве, так что я смогу спокойно посмотреть какое-нибудь кинцо и вырубиться, и он никогда не узнает, что я опять сорвалась. У меня был надежный план… по крайней мере, мне так казалось.

В этот момент я поняла, что есть только один выход – рассказать правду. Элиот уже был настороже из-за прошлого раза, и если бы он просто посмотрел мне в глаза, не миновать разбитого сердца. И лучше пусть он сразу узнает правду, чем будет вынужден требовать ее от меня. Я уже причинила достаточно вреда; пора с этим делом завязывать.

Я обнимала его чуть дольше обычного, сознавая, что, вероятно, больше никогда в жизни меня не будет любить такой замечательный мужчина. Мне хотелось остаться в этом моменте навсегда, потому что я понимала: в ту же секунду, как я отстранюсь, привычная жизнь Элиота изменится бесповоротно.

Я поглубже вдохнула и выпустила его из объятий.

Подняла на него взгляд и открыла было рот, но он перебил меня.

– Ты такая красивая, детка, – сказал он, глядя в мои глаза, а потом снова привлек меня к себе.

Я обнимала его чуть дольше обычного, сознавая, что, вероятно, больше никогда в жизни меня не будет любить такой замечательный мужчина.

– Спасибо, золотко, э-э… но нам нужно кое о чем поговорить, – отозвалась я, спеша отстраниться, пока он не погрузился в это настроение слишком глубоко.

– Ой-ой! – ахнул он, делая шаг назад и внимательно глядя на меня. – Ты же не беременна, нет? – спросил он, смеясь. Я подхватила его смех, но вышло какое-то нервное, неприятное карканье.

– Беременна! Ха! Хорошая шутка, малыш. Э-э нет. Не беременна. И слава богу. Верно?

Смех утих, и на лицо Элиота вернулось озабоченное выражение.

– Что случилось, Тифф? Ты в порядке?

Я не сразу ответила. Понимала, что он уже знает.

– Что такое? – повторил он, и в голосе слышался намек на панику.

– Ну, я… – трудно было подыскать слова.

– Дело в работе? Тебе там не нравится, да? – спрашивал он. Я пару секунд смотрела на него, пытаясь прочесть его мысли. Он казался искренне растерянным, но ничто в его лице не намекало, что он думает, будто я под кайфом. Я была совершенно уверена, что это буквально написано на моем лице: ведь я только что занюхала целую таблетку после трех месяцев воздержания. Так почему же Элиот этого никак не догоняет?

– Детка, ты меня убиваешь. Что такое? – умоляюще повторил он.

Он смотрел мне прямо в глаза. Смотрел прямо на меня. Как он мог не понимать, что́ я собираюсь ему сказать?! Впрочем, это не важно. Сейчас или никогда. Я должна была сказать ему правду.

– Ну… ладно. Я сегодня на работе познакомилась с беременной девушкой. Она беременна близнецами, и… употребляет наркотики. Когда я пошла проверять чеки, ее сумка упала на пол, и…

Элиот изумленно приоткрыл рот, лицо его исказилось от отвращения.

– Ты, верно, шутишь. Боже мой, бедные дети! Что ты… в смысле ты же ее уволила?

Я с секунду пристально смотрела на него, дожидаясь, пока он сложит в уме головоломку. И вдруг меня озарило. Несмотря на тот факт, что Элиот был профессионалом и умел отличать наркоманов по внешнему виду, ему и в голову не пришло, что женщина, стоявшая в считаных сантиметрах от него, была под кайфом.

О боже мой!

Сценарий внезапно изменился. Я перестала быть бедной жертвой зависимости, собиравшейся признаться, что опять не сумела сколько-нибудь долго протянуть без наркотиков. Моя новая роль – ответственный менеджер ресторана, сфокусированный на том, чтобы избавить свое рабочее место от всех неблагонадежных работников.

– Иначе и быть не могло! – с апломбом заявила я, сияя от гордости.

Он улыбнулся и сгреб меня в охапку.

– Я так горжусь тобой, Тиффани, – прошептал на ухо.

– Спасибо, малыш, я же говорила тебе! Я теперь совершенно другой человек.

34

Я посмотрела на доктора Питерс, осознав, что уже как-то очень давно потерялась в своей истории.

– Прошу прощения, я увлеклась.

– Нет-нет, все в порядке, – уверила она меня, улыбаясь.

– Мне продолжать? – нервно спросила я. Было невероятно непривычно так долго говорить о себе.

Она быстро глянула на часы и сложила руки на коленях.

– Пожалуйста, продолжайте, у нас полно времени. Вероятно, мы сможем закончить с вашей историей прежде, чем мне надо будет уезжать; тогда мне не придется две недели дожидаться продолжения. – Она рассмеялась, сбрасывая туфли и устраиваясь на диване с подобранными под себя ногами.

– Ладно, – улыбнулась я в ответ и тоже устроилась поудобнее. В следующей части доктора Питерс ожидало нечто сногсшибательное.

Как только я осознала, что погоня за кайфом может сойти мне с рук, что Элиот ничего не заметит, – события стали нарастать, как снежный ком. Ровно месяц спустя я приняла решение, которому предстояло изменить ход моей жизни навсегда.

– Я не смогу сегодня прийти. Я очень плоха, Дон.

Прежде чем позвонить на работу, я легла на кровати навзничь и свесила голову за край. Я слышала, что такое положение заставляет напрягаться гортань и делает звучание голоса больным. Я действительно была плоха – хуже, чем когда-либо в жизни. Но дело было не в простуде или гриппе, а кое в чем намного более серьезном.

– Тиффани, в последнее время ты часто пропускаешь работу; ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросил Дон, явно несколько встревоженный.

– Я не знаю, что происходит. Думаю, мне нужно в больницу. Возможно, сегодня же и поеду, – солгала я. Мне не нужен был никакой гребаный доктор, мне нужен был «рокси».

– Завтра непременно прихвати с собой справку от врача. Ты же придешь завтра, верно?

– Да. Я наверняка уже буду лучше себя чувствовать. Спасибо!

Я отключилась раньше, чем он успел ответить. Честно говоря, в тот момент мне было плевать, уволит он меня или нет. Мне было плевать на все, кроме вопроса о том, как найти деньги, чтобы прекратить эту боль.

Я перекатилась на кровати, испустила стон, и волна тошноты поднялась из желудка в горло. Я бегом кинулась в ванную, но не успела. Рвота выстрелила из моего рта раньше, чем я успела поднять крышку унитаза, заливая блузку и коврик в ванной.

Я поползла по рвоте и подняла крышку унитаза, но у меня не хватило сил встать. Я положила голову на холодный керамический обод и закрыла глаза, дожидаясь, пока пройдет тошнота.

Было такое чувство, что кости зажаты в тиски: я была уверена, что они могут переломиться в любой момент. Тело словно охватил пожар, а я оказалась заперта в ловушке внутри него. Мне хотелось сбросить с себя кожу, эту слабую человеческую плоть, такую отвратительную без своей «подзарядки». Мне была нужна таблетка; мне нужно было хоть что-нибудь.

С внезапным приливом энергии я вспомнила, что у Элиота есть в заначке полбутылки водки. Я вскочила, помчалась так, словно участвовала в отборочных соревнованиях к Олимпиаде, и распахнула дверь кладовки с такой силой, что с холодильника посыпались магниты.

Схватила бутылку и выхлебала ее досуха. Крепкий алкоголь обжег стенки пищевода, проливаясь вниз, но мне было все равно. Нужно было остановить эту боль.

Я достала из заднего кармана телефон и набрала Лазаруса.

Каждый гудок казался вечностью.

«Йоу, ты знаешь, что делать». Би-ип.

Я выругалась вслух и лихорадочно набрала снова. Дзынь-дзынь-дзынь. «Йоу, ты знаешь, что делать». Би-ип.

Слезы отчаяния струились по лицу, когда я открывала раздел текстовых сообщений. Мне требовались «колеса», и нужно было, чтобы он ответил. Я начала набирать текст:

Привет, Лаз. Помнишь, о чем мы говорили на прошлой неделе? Когда я сказала, что не могу, потому что у меня есть бойфренд? Я передумала, пожалуйста, перезвони как можно скорее.

Вот что я творю, а?

Лазарус миллион раз предлагал мне таблетки в обмен на секс. Я всегда отказывалась. Не хотела спать с ним по тысяче причин, главной из которых было то, что я очень любила своего парня.

В том-то и проблема! Я банкрот, и у меня нет денег на «колеса». Я люблю Элиота так сильно, что мне нужно сделать все возможное, чтобы он не узнал про ломку. Через четыре часа, когда он вернется домой, боль от ломки удвоится. Он поймет, что я употребляю, и это его убьет. Я не могу так поступить с ним, это его уничтожит. Две минуты ничего не значащего секса – это намного лучше, чем уничтожить будущее этого замечательного мужчины.

Я должна прекратить эту боль, чтобы пережить ночь. Еще одну ночь, а потом, с завтрашнего дня, я постараюсь воздерживаться.

Я набрала номер Кайлы. Мы с ней мало общались с тех пор, как я переехала к Элиоту, потому что он считал, что она плохо на меня влияет. Именно потому мне и нужно было связаться с ней сию же секунду.

– Алло? – ответила она с явным удивлением в голосе. Не знаю, что такое я услышала в звуке ее голоса, но меня тут же прорвало рыданиями.

– Мать твою, Тифф, что случилось? – спросила она.

– Бля, подруга, мне так плохо! Я все это время «колесила», и теперь у меня дикая ломка. Лазарус не отвечает, у меня нет денег, и, вот честно, Кай… я хочу умереть. – Мне едва удавалось выталкивать из себя слова.

– О боже мой! Да почему ж ты раньше не позвонила, дура? У меня нет «голубеньких», но есть «ди», – зачастила она.

– Что еще за «ди»? – ревниво спросила я. Почему это она знает то, чего не знаю я? Мы ведь начали употреблять одновременно.

– А, ты о них не слышала? Таблетки. Взбодрят как миленькие. Единственный момент это…

– Мне плевать. Пожалуйста! Пожалуйста, привези мне одну. Я что угодно сделаю, – взмолилась я.

– Ладно, буду минут через двадцать. Я так рада, что ты позвонила, я так по тебе скучала! – воскликнула Кайла.

– Пожалуйста! Просто приезжай. Поговорим, когда приедешь, – прервала ее я. Не хотелось никакой лирики. Мне нужно было, чтобы Кайла заткнулась и явилась сюда с наркотиками.

Я лежала на полу кухни, корчась в агонии. Чертова водка ни капельки не облегчила боль; во время ломки у меня словно появлялся иммунитет к ней. Каждая секунда казалась тремя часами. Мне представлялось, что, должно быть, так себя чувствуют люди в газовой камере перед тем, как сделать свой последний вдох. Я задыхалась от боли.

Заряд адреналина и радости понесся по моим венам, когда я услышала, как по входной двери простучали акриловые ноготки.

– О боже мой, входи уже!

Я даже не поднялась с пола, решив занюхать то, что она привезла, прямо с кафельной плитки перед носом.

– Ты где? – настороженно спросила Кайла, явно не замечая моего безжизненного тела у посудомойки.

– Здесь, – промямлила я.

– О господи, Тифф! Ну, ты и идиотка! – ахнула Кайла, огибая угол.

– Иди нах, где оно?

Не успела она ответить, как приятель Кайлы, Хавьер, выглянул из-за ее спины и улыбнулся мне.

– Эй, там, внизу. С тобой все в порядке? – спросил он с сочувствием во взгляде.

– Да не то чтобы. Я предложила бы вам выпить, да двигаться не могу. Чего приперся?

– Тиффани! – укоризненно воскликнула Кайла, явно стыдясь моего поведения.

– Прости! Я просто не рассчитывала на большую компанию, и стало интересно, что он здесь делает… Так что ты здесь делаешь, а?

– Это его «дурь», засранка, так что будь повежливее! – рассмеялась Кайла, ставя сумку на стол. – Что, так и будешь там лежать?

– Угу.

– Ха-ха! Ладно, подожди секунду, я сейчас приготовлю, – сказала она, вытаскивая все нужное из сумки.

Я закрыла глаза и стала глубоко дышать, предвкушая ощущение порошка, наполняющего нос и проваливающегося в горло. Кайле потребовалась на подготовку всего пара минут, но для меня они длились не меньше недели.

– Готова? – спросил Хавьер.

– Готовее не бывает, – отозвалась я, не открывая глаз. – Просто положи на пол рядом со мной. Это не шутка, я не в состоянии двигаться.

Вдруг стало тихо. Я открыла глаза и ахнула:

– Какого хера ты творишь? – ибо мне показалось, что он собирается задушить меня ремнем. – Вы что, задумали убить меня?! – воскликнула я, вскакивая на ноги.

– Тиффани, успокойся. Я пыталась сказать тебе по телефону, но ты меня перебила, – спокойно сказала Кайла. – Ремень – вовсе не для твоей шейки, а для руки.

Я посмотрела на ремень, потом снова перевела взгляд на Кайлу. Прежде я этого не видела, потому что лежала на полу. Ее руки… они были покрыты кровоподтеками и отметинами от уколов. Мир вокруг внезапно пошел кру2гом, когда до меня дошло, что происходит.

Я посмотрела на Хавьера, перевела взгляд на его руку. Он держал в пальцах шприц, заряженный наркотиком.

– Ита-а-а-ак, – протянула Кайла, – делать или нет?

Я посмотрела на нее, снова на Хавьера, потом сосредоточила взгляд на игле. Я никогда прежде не кололась; ведь колются только наркоманы, а я наркоманкой не была, да? Теперь у меня было три варианта выбора. Продолжить переламываться и разрушить свои отношения. Застрелиться и облегчить жизнь всем. Или позволить какому-то странному чуваку, которого я знать не знаю, вмазать меня в кухне дома у моего парня-копа.

– Бля, давай, делай, – решилась я, закатывая рукав.

35

– Мне нужно, чтобы ты сидела совершенно спокойно, хорошо? – сказал Хавьер, заглядывая мне в глаза. – Ты почувствуешь щипок, и когда это случится, не дергайся. После того как я развяжу ремень, сиди на месте, иначе упадешь. У тебя подломятся колени. Готова?

Сердце билось, как безумное. Я слышала столько историй о том, как люди кололись! Они в итоге всегда оказывались под мостом или подхватывали страшные болезни. Хавьер не был врачом, он работал мойщиком посуды в «Барронс Роудхаус», господи помилуй! Что я такое творю?!

– Ты уверен, что это снимет ломку? Я больше не буду чувствовать себя плохо? – нервно спросила я.

– Тифф, клянусь! Ты знаешь, я не позволила бы ему сделать это, если бы не была уверена, что поможет. Обещаю, ты почувствуешь себя лучше. Однако решать тебе. Если не хочешь, не делай. Я не хочу, чтобы ты думала, будто мы тебя заставляем, – сказала Кайла.

– Да, я понимаю. Просто мне страшно. Честно, я бы лучше умерла, чем вытерпеть еще секунду этого дерьма. Я хочу это сделать – я должна это сделать, я просто… я боюсь.

Последние два часа у меня продолжался неудержимый «топотунчик». Я безостановочно притопывала ступнями, надеясь только, что мышцы устанут достаточно, чтобы перестать болеть.

– Я не могу… я больше не могу терпеть. Просто сделай это. Скорее. – Я крепко зажмурилась и набрала побольше воздуха в грудь.

– Ты должна перестать трясти ногой, – сказал он, крепко берясь за мою руку.

– Черт, я не могу, чувак! – прохныкала я расстроенно.

– Готова? – еще раз спросил он.

Я яростно закивала, не открывая глаз. Он дважды стукнул пальцем по вене, потом ввел в нее иглу. Глазные яблоки под зажмуренными веками закатились от боли, и я постаралась не дернуться. Две секунды спустя почувствовала, что Хавьер ослабил ремень, открыла глаза и увидела, что иглу он уже вынул.

Не успела я еще ничего сказать, как волна жидкой релаксации началась с макушки и постепенно омыла все мое тело. Словно я весь день замерзала, застигнутая снежным бураном, а теперь кто-то наконец набросил на меня согретое одеяло. Каждое место, которого касалось это одеяло, немедленно превращалось в желе. И вдруг вся боль, мучившая меня часами, просто… ушла. Она исчезла – вся. Я чувствовала себя нормально. Я чувствовала себя… восхитительно!

Я начала смеяться, но звуки вылетали из моего рта замедленно. Я видела, как Кайла с Хавьером переглядываются и улыбаются.

– Кажется, помогло, – сказал он, переводя взгляд на меня.

– Ха, я же говорила, что ей понравится! – ответила Кайла, удовлетворенно улыбаясь. Она была моей лучшей подругой и знала меня лучше всех.

И вдруг вся боль, мучившая меня часами, просто… ушла. Она исчезла – вся. Я чувствовала себя нормально. Я чувствовала себя… восхитительно!

– Срань господня, ребята! Огромное вам спасибо! Я уж думала, что вот-вот отброшу копыта. Мне намного лучше. Я завтра выхожу на работу, обязательно с вами расплачу2сь, обещаю… – Я попыталась встать, и Хавьер подскочил ко мне, мягко удерживая за плечо, чтобы я осталась сидеть.

– Полегче! Наверное, тебе где-то с минуту стоит подождать, – предупредил он.

– Я в порядке, в полном порядке, – уверила я его, упрямо поднимаясь. Мне хотелось обнять Кайлу и поблагодарить ее за то, что она такая замечательная подруга. Но когда я попыталась шагнуть к ней, мир вокруг внезапно почернел.

Я почувствовала, как колени ударились о кафель, и услышала грохот, с которым моя голова врезалась в шкафчик. Потом зрение прояснилось, и я увидела, как Кайла с Хавьером опустились на пол рядом со мной, чтобы проверить, как я там.

– Чува-а-ак! Я такая безголовая! – рассмеялась я. – Наверное, надо было послушаться тебя.

– Ты в норме? – спросила Кайла, осматривая меня на предмет травм.

– А-атлично! Просто не ожидала. Почему так случилось? – спросила я.

– Это совсем не то, что занюхать «колесо»: попадает прямо в кровоток, намного сильнее.

Тут Хавьер сказал:

– Йоу, Кайла, нам надо идти, подруга. Я не хочу оказаться здесь, когда ее мужик придет домой, понимаешь, о чем я?

– Ты не против, если мы поедем, Тифф? – спросила она, поднимаясь и помогая встать мне.

– Нет, совсем нет. Я, наверное, просто лягу поспать, теперь у меня получится. Я не хочу садиться на это говно на постоянку, это была такая одноразовая… экстренная ситуация. На самом деле я завтра попробую достать субоксон, меня порядком достало все это дерьмо, – сказала я.

– Я тебя услышала, – кивнула Кайла, – я тоже скоро завяжу. Может быть, попробуем вместе? – сказала она, обнимая меня на прощанье.

– Я только за, подруга. Позвоню тебе завтра, еще раз спасибо. Пока, Хавьер! – сказала я ему в спину.

Как только за ними закрылась входная дверь, я обвела взглядом кухню, чтобы убедиться, что не осталось на виду никаких улик, и пошла в спальню. Ощущение было такое будто только что пробежала марафон. Все эти мучительные судороги, «топотунчики» и приступы рвоты здорово меня вымотали.

Я легла на кровать и проверила телефон; там оказалось сообщение от Лазаруса.

Чётам, детка, у меня есть, приедешь?

– Черта с два, – сказала я себе, перечитывая текст. Когда я набирала ему то сообщение, мне до зарезу надо было избавиться от боли; но теперь-то я в порядке. И ни в коем случае не собиралась ехать и трахаться с ним.

Однако его сообщение заставило меня задуматься. Если эта штука отправилась прямо в кровеносную систему, то, наверное, кайф и пройдет намного быстрее. Не успеет завтра взойти солнце, как мне уже снова будет плохо. Наверное, надо составить план, как добыть еще, пока я чувствую себя нормально. Мозг начал судорожно перебирать людей, у которых я могла бы попросить денег. Не у сестры, я только два дня назад у нее занимала. Папу не попросишь, да у него, наверное, и нет. Думай, думай, думай…

О, могу попросить у своей подружки Меган! Я давно с ней не общалась. Она не знала, что я употребляю наркотики, так что мой звонок покажется ей необычным, но правдоподобным.

– Привет, Тифф! Сто лет тебя не слышала! – взволнованно зачастила Меган, ответив на звонок.

– Ага. Я была так завалена работой, просто ужас какой-то. Как ты? – спросила я, хоть мне и было абсолютно все равно.

– Отлично, только работы много. У меня мама больна, так что теперь она живет со мной. Повредила спину.

– Проклятье, сочувствую! Очень печально слышать… Послушай, у меня есть супернеожиданный вопрос. Ничего такого не подумай, просто я попала в переплет. Я завтра с трех часов на работе, но, представляешь, совершенно забыла, что мне вот-вот отрубят электричество! Уже прислали пачку предупреждений, но я была так занята, что это просто вылетело из головы. И теперь я должна до полуночи заплатить, иначе будем сидеть без света… Скажи, пожалуйста, у тебя совсем никак нельзя занять долларов пятьдесят до завтра, пока я не отработаю смену?

Было неловко врать ей, но я утром чувствовала бы себя намного хуже, если бы не сделала этого. Кроме того, завтра после смены я смогу с ней расплатиться.

– Ой, подружка, конечно! Ты же помнишь, где я живу? – уточнила она.

Слава богу!

– Конечно, помню. Боже мой, ты просто моя спасительница, огромное спасибо… Уже еду, – сказала я, бегом устремляясь к машине.

– Че такое? – спросил Лазарус, отвечая на звонок.

– Привет! У тебя еще есть? – спросила я.

– Ага.

– Круто, можно приехать?

– Канеш, мамулька, – и повесил трубку прежде, чем я успела ответить.

Как только я нажала кнопку отбоя, на экране появилась фотка Элиота. Он словно следил за мной!

– Привет, малыш! – радостно чирикнула я в телефон.

– Привет, ты где? – спросил он. Я скосила глаза на часы и задумалась, в чем причина вопроса. Ему полагалось быть дома только часа через полтора.

– В магазине, – солгала я. – А ты?

– Ну, я приехал домой на час раньше, чтобы порадовать тебя кинишком, взял напрокат. А тебя нет.

– Да что ты говоришь?! Ах, малыш! Это так здорово! Сейчас же выхожу и буду дома минут через тридцать, я в «Уолмарте» поблизости.

Боже, какая я дрянь! Он готовит мне приятные сюрпризы, а я в это время покупаю наркоту. Какое же я дерьмо!

– Ладно, я тогда пока в душ схожу и прочее. Увидимся, когда вернешься.

– Хорошо, я скоро. Пока!

– Пока.

Чувство вины давно стало для меня привычной эмоцией. Почти каждое решение, которое я принимала в своей жизни, сопровождалось темной тучей вины. И единственным способом избавиться от этой тучи было похоронить ее под очередной дозой наркотиков. Они ее прогоняли; они прогоняли прочь всё.

Чувство вины давно стало для меня привычной эмоцией. Почти каждое решение, которое я принимала в своей жизни, сопровождалось темной тучей вины.

Гоня машину к Лазарусу, я крепко сжимала в кулаке деньги. Я была так счастлива, что не придется беспокоиться о покупке «дури» завтра; эти таблетки позволят мне продержаться до тех пор, пока я не уеду на работу.

Я тихонько постучала в дверь, и как только Лазарус открыл ее, меня тут же окутало облако дыма.

– Иисусе, – пробормотала я, отгоняя его от лица. – Ребят, вы что тут, газовую камеру устроили.

– Не, я тут один. Только что раскурил кальянчик, хочешь? – спросил он, держа в руке абсурдно здоровенную стеклянную штуковину. Она была ростом почти с него, и если бы я этой штукой затянулась, то наверняка впала бы в кому.

– Вот уж спасибо, лучше не надо!

С тех пор как я начала жить с Элиотом, я практически не курила. Слишком уж сильно меня пробивало на измену.

Я пошла вслед за Лазом в его комнату и огляделась, пока он закрывал дверь. Никогда раньше здесь не была. Комната оказалась на диво аккуратной и чистенькой, что неожиданно для жилища наркоторговца.

– Ну, так чем займемся, мамулька? – спросил он, одаривая меня игривой улыбкой.

– Просто две штучки, ладно? – сказала я, глядя на плакат фильма «Славные парни» над его кроватью. Я и не знала, что люди до сих пор вешают на стены плакаты.

– Хорошо, хорошо. Ита-ак… что ты готова за это сделать?

– Что ты имеешь в виду… – я обернулась к нему как раз в тот момент, когда он стягивал с головы рубаху. И тут до меня дошло, что происходит.

– О нет-нет! У меня есть деньги! Мне не нужно… нам не нужно ничего такого делать. Я могу заплатить. Прости, я же хотела тебе об этом сказать! – неловко пробормотала я.

Он помрачнел и плюхнулся на край кровати.

– И сколько у тебя есть?

– Пятьдесят.

– Ладно, дам тебе четыре «голубеньких».

– Но ведь за пятьдесят можно взять только две. Я собиралась потратить остальные десять на бензин, потому что у меня почти пуст бак.

Лаз ничего не сказал, только смотрел в пол. Он что, даст мне остальные просто так? Порой, когда на него нападал приступ невиданной щедрости, он делал подобные вещи. Должно быть, сегодня один из таких дней.

– Давай мне полтинник, я дам тебе четыре, и ты мне сделаешь минет, – сказал он небрежно.

– А?.. Нет, не стоит. Спасибо, но лучше я просто возьму…

Он ринулся ко мне прежде, чем я смогла договорить предложение. Сгреб меня в охапку и прижал мои руки к бокам с такой силой, что показалось, будто у меня сломаются кости.

– Эй! – крикнула я, пытаясь вывернуться. – Остановись, чувак! Какого хрена ты творишь?

Его голос смягчился, и он чуть ослабил хватку, впрочем, не отпуская меня.

– Ты написала, что хочешь трахнуться, и я все это время думал, что это наконец случится. В смысле – ты только глянь, – сказал он, хватаясь за свою промежность, – глянь, как ты меня раздухарила!

– Слушай, Лаз, извини, пожалуйста, это я виновата. Следовало тебе сказать. Может быть, как-нибудь в другой раз. Ладно? Я просто… мне нужно срочно ехать в одно место, так что у меня совершенно нет времени. Давай просто сделаем это завтра, договорились? – бормотала я, пытаясь разрулить ситуацию.

Он выпустил мою руку и побрел к комоду. Какую-то долю секунды я была совершенно уверена, что он сейчас выхватит пистолет и заставит меня заниматься с ним сексом. Вместо этого он открыл мешочек и зачерпнул оттуда таблетки.

– Вот, подруга. Извини, что схватил тебя. Просто я тебя уже сто лет как хочу, понимаешь? Это сводит меня с ума. – Он уронил в мою ладонь таблетки, а я протянула ему полтинник.

– Я тебе позвоню завтра, лады? – сказала я, пятясь к двери, испытывая желание бежать отсюда со всех ног, но стараясь сохранять как можно большее внешнее спокойствие.

– Ладно, мамулька, – кивнул он, смерил меня взглядом и закрыл дверь.

Я помчалась к машине и заперла двери, едва успев в нее сесть. То, что только что случилось, несказанно шокировало меня. Я много лет ездила к Лазу, и он никогда не испытывал мое терпение так, как сегодня.

Мне хотелось рассказать об этом Элиоту, но, естественно, я не могла. И Кайле не могла пожаловаться, потому что они с Лазом были неразлейвода, и она наверняка сболтнула бы что-нибудь такое, что его разозлило бы. Я не могла рассказать никому. Что ж, придется просто похоронить это воспоминание, как и все остальное, что со мной происходило.

Он выпустил мою руку и побрел к комоду. Какую-то долю секунды я была совершенно уверена, что он сейчас выхватит пистолет и заставит меня заниматься с ним сексом.

Потянувшись за сумкой, чтобы положить в ее потайной кармашек таблетки, я только теперь осознала, что Лаз дал мне семь штук вместо двух. Там, у него дома, я была настолько потрясена, что даже не поняла этого. Не стану врать, это несколько сгладило мои впечатления от инцидента.

Я вырулила с подъездной дорожки на шоссе. Решила занюхать таблетку перед долгой дорогой домой; мне нужно было успокоить нервы. Свернула на темную боковую улочку и очень быстро растолкла одну из них. Я находилась в трущобной части города, но не могла дождаться момента, когда приеду в более приличную. После того, что случилось у Лаза, мне нужно было «поправиться» как можно скорее.

Я быстро занюхала порошок и слизала остатки с руководства по техобслуживанию автомобиля, на котором раздавила таблетку. Включив фары и нажав на газ, я поняла, что машина не движется. Я снова и снова давила на педаль… ничего!

Паника взметнулась во мне, когда я проверила все лампочки и переключатели, выясняя, что случилось, и тут до меня вдруг дошло. Я так и не забрала у Лазаруса свои десять долларов. О боже мой! Элиот сидит дома и ждет моего возвращения из магазина, расположенного в пяти минутах езды от нашего дома, а у меня кончился бензин посреди ночи в гетто на другом конце города! И как я, черт возьми, буду это объяснять?!

36

Я помедлила, пытаясь понять, о чем думает доктор Питерс. Сегодня вечером ей лететь в Японию, и не хотелось грузить ее своими бессвязными мыслями. Было такое ощущение, будто я говорю непрерывно уже несколько часов, тогда как на самом деле счет шел только на минуты.

Доктор Питерс смотрела на меня так, будто была вместе со мной в машине, когда та не пожелала заводиться. Ее лицо было испуганным, словно она была так же взвинчена, как я в тот момент. Я на сей раз даже не спросила, хочет ли она, чтобы я остановилась; решила, что она сама даст мне знать, когда понадобится.

Я в ярости пнула педаль газа, когда в десятый раз подряд телефон Кайлы переключился на голосовую почту. Колотя в расстройстве кулаками по рулю, выключила зажигание и заплакала. Вот и что мне теперь прикажете делать? Не хотелось звонить Лазарусу; скорее всего он предложил бы остаться, и понятно, чем бы это закончилось.

Я не могла позвонить Элиоту, потому что мне полагалось быть в «Уолмарте» в пяти минутах от дома…

Думай, Тиффани, думай.

Я начала снова листать свой внутренний справочник. Удивительно, насколько быстро способно работать человеческое сознание в режиме «махинации и манипуляции»! Каждая кандидатура, которая всплывала у меня в голове, немедленно отклонялась по разным причинам, и с каждым проходящим мгновением мне становилось все труднее не попасться с поличным в этой затруднительной ситуации.

И тут меня озарило – Мич!

Мы с Мичем когда-то были близкими друзьями… ну, того типа близкими друзьями, которые часто спят вместе. В общем, я проводила с ним почти все свое время, и, если честно, одной из главных причин являлось то, что он был наркодельцом – и невероятно богатым.

Мич с рождения был «богатеньким Буратино» и всегда имел всё, чего душа пожелает. Когда он стал крупнейшим поставщиком наркоты в нашем городе, у этого парня денег стало столько, что он не знал, куда их девать. Он покупал дома своим друзьям. Мы с ним ходили в кино, и он скупал билеты на весь ряд перед нашим, просто чтобы не приходилось смотреть на экран через чужие головы. С ним было весело, но он был сумасшедшим.

Я не разговаривала с ним с тех пор как… дерьмо! С тех пор как обокрала и сбежала из его дома с десятью «колесами». Проклятье, Тиффани, почему ты не можешь быть просто нормальным человеком? – думала я, все равно набирая его номер, из абсолютного отчаяния. Может быть, он уже забыл…

Сердце бешено колотилось, пока я ждала его ответа.

– Так-так-так! Я думал, ты заблокировала мой номер. И удивлен, что ты нашла его – после стольких-то лет!

– Привет, Мич, как дела, старина? – спросила я робко.

– О, да так, помаленьку. Просто, э-э, знаешь ли, я вот тут думаю, где, блин, мои таблеточки, которые ты украла у меня три года назад? Я бы давно тебя спросил, но… ты заблокировала мой номер, и ты заблокировала меня в Фейсбуке, а потом… ну, ты знаешь, переехала в другой город. Так что, если не считать этого, всё норм, – ответил он, как нельзя ясно выразив свою мысль.

– Послушай, Мич, я понимаю… Я ужасно виновата, не следовало так поступать с тобой, и я из-за этого чувствую себя настоящей засранкой. У меня есть деньги, смогу отдать тебе.

Лгунья! Я лгунья; вот какого дьявола, спрашивается, я сейчас ему это сказала? У меня же нет гребаных двухсот пятидесяти долларов! Да что ж со мной не так?!

Мич ненадолго умолк, и я поняла, что он раздумывает.

– Тифф, дело не в деньгах, – наконец заговорил он. – Ты меня обидела. Ты была мне как сестра, а потом просто взяла и исчезла.

Я изо всех сил постаралась не оскорбиться на то, что он назвал меня сестрой, учитывая, что мы с ним занимались вещами, которыми нормальные братья с сестрами не занимаются.

Мне нужно было снова обаять его, и я надеялась, что он достаточно соскучился по мне, чтобы закрыть глаза на это небольшое прошлое прегрешение.

– Да, я все понимаю, Мич. Знаешь, когда люди спрашивают меня, есть ли у меня брат, я всегда говорю: «Есть, только… мы с ним больше не разговариваем, и это так печально». Потому что ты типа мой брат, настоящий брат.

Я нервно бросила взгляд на часы и начала паниковать. Мне следовало уже быть дома.

– Послушай… Мич, я знаю, что ты меня ненавидишь. Я тебя не виню. Но мне больше не к кому обратиться, а я попала в переплет. Если ты сможешь меня сегодня выручить, я буду обязана тебе жизнью. И расплачусь с процентами. Умоляю!

Объясняя свое затруднение, я изо всех сил строила из себя «девицу в беде». Я рассказала ему всё (за исключением того факта, что мой парень – коп) и умоляла привезти мне канистру бензина.

Рокот его мотора я услышала раньше, чем увидела машину, но сразу было ясно, что это Мич. Никто в этой части города не мог владеть тачкой, которая издавала бы такое сытое мурлыканье. Его «Lamborghini» притормозил рядом со мной, он опустил стекло и улыбнулся.

– Эй, красавица, подвезти? – пошутил он с чудовищным деревенским акцентом.

– Заткнись уже к черту и давай сюда бензин, пока никто не увел твою тачку, дубина! – проворчала я. – Ты вообще понимаешь, где мы находимся, а? Как тебе в голову-то пришло приехать на этой!

У Мича было много машин, и он мог бы выбрать менее броский вариант.

Закончив заливать бензин, он сел на пассажирское сиденье моей машины и захлопнул дверцу. У него на коленях оказался портфель-«дипломат», и Мич стеснительно улыбался мне, не говоря ни слова и заправляя прядь светлых волос за ухо. Похоже, он был «на грибочках».

– Что… чего ты хочешь? – спросила я, взбудораженно поглядывая на часы. Ну не время сейчас для светской беседы, мне, блин, ехать надо!

– Я скучаю по тебе, – сказал он, состроив рожицу обиженного щеночка. Господи! Это еще что?

– Я тоже по тебе скучаю, приятель. Огромное спасибо, что спас, это очень много для меня значит…

– Ага, – перебил он, – так вот, пока ехал сюда, я думал, думал… и придумал способ, которым ты могла бы отплатить мне… ну, за тот раз и за сегодня.

О боже! Приплыли! Два парня пытаются добиться от меня сексуальных услуг за один вечер. Ситуация явно выходила из-под контроля.

– Послушай, Мич, я больше не могу ничем таким с тобой заниматься, ясно? Я в отношениях с прекрасным парнем. Я говорила тебе, что смогу достать эти деньги…

– Тс-с-с-с, – перебил он снова, прикладывая палец к моим губам. – Я не пытаюсь трахнуть тебя, на этот счет можешь не волноваться. Кстати говоря, ты что-то растолстела, да? Я слышал, что, когда люди вступают в отношения, они позволяют себе распуститься, но, Иисусе…

– Да пошел ты на хрен! Какого черта тебе нужно?! «Колеса»? Я только что получила около десятка, можешь взять пару, на завтра мне понадобится только четыре.

Я с каждой минутой все больше теряла терпение и просто хотела, чтобы Мич убрался из моей машины. А теперь он, сверх всего прочего, еще и обозвал меня толстухой!

– Вот что ты сделаешь, – заговорил он, выпрямившись. – Я даю тебе этот портфель. Ты несешь за него ответственность. Тебе нужно сбыть все, что лежит внутри, и когда ты это сделаешь, не только заработаешь достаточно денег, чтобы вернуть мне долг, но и оставишь еще пару сотен себе. Нравится такая идея?

– Э-э, на самом деле нет. Не очень. Совершенно не нравится, если честно. Что там внутри? – спросила я.

– Просто возьми. Откроешь, когда приедешь домой. Я пришлю тебе код эсэмэской, когда доедешь до дому, – сказал он, открывая пассажирскую дверцу.

– Нет, чувак, это как-то странно, и сложно, и… Я лучше просто отдам тебе деньги, ладно? Заплачу с процентами за… те годы, что прошли с тех пор, как я стащила у тебя «дурь».

– Не-а. Я хочу, чтобы ты взяла портфель. Это мне здорово поможет, а заодно поднимет настроение, потому что тогда я буду видеть, что ты действительно дорожишь нашей дружбой. Я оставляю его здесь, – сказал он, вылезая из машины.

– Нет уж, спасибо!

– Да.

– Нет!

– Да.

– Да что такое, мы в игрушки тут играем? Не нужен мне этот гребаный портфель. Послушай, мне кажется, я догадываюсь, что там внутри, и, честное слово, я не могу завязываться с такими делами. Я не говорила тебе, потому что… В общем, мой парень, он служит в правоохранительных органах, так что я должна быть очень осторожна в своих действиях, – сказала я, чертовски хорошо понимая, что стоит Мичу это услышать, как он пустится наутек.

Мич рассмеялся.

– Ты думаешь, я не знаю, что твой парень – коп, Тифф? Это маленький городок, здесь все всё знают. Тем больше причин, чтобы ты взяла портфельчик, – сказал он с дьявольской ухмылкой.

Его объятия заставили все мгновенно исчезнуть. Прижавшись к его груди, я глубоко вздохнула и отчаянно пожелала быть кем-нибудь другим, кем угодно другим.

– Да с чего это вдруг? Чушь какая-то! Почему тот факт, что мой парень коп, создает больше причин, чтобы я взяла твой противозаконный портфель с бог знает чем? – спросила я, отчаянно жаждая смыться домой.

– Потому что я записал всю нашу встречу, – любезно сообщил Мич, вытаскивая телефон и помахивая им передо мной. Я видела большую красную кнопку. Прямо над ней горели цифры 15:23. – Так что, если ты не возьмешь это говно и не сбудешь с рук ради меня, я могу просто послать твоему бойфренду анонимно эту запись. Он, пожалуй, сильно удивится, тебе так не кажется? Я имею в виду, из тебя получилась отличная лгунья: посмотри только, как ты врала и притворялась, что скучаешь по мне, чтобы получить помощь! Ты – манипуляторша, воровка и лгунья. Жаль, что это так, но мне много лет было больно и обидно, так что, Тифф, теперь твоя очередь.

Он захлопнул дверцу и… ушел.

Я в шоке смотрела сквозь ветровое стекло, как «Lamborghini» Мича стартовал и унесся прочь. Только когда зазвонил телефон, я вернулась в реальность и вспомнила, что меня кое-где ждут.

– Черт!.. Эй, извини, малыш! Я уже еду. Очереди были ужасно длинные, а потом у меня карточка не срабатывала, и еще по какой-то причине отказалась заводиться машина, но я упросила одну телку толкнуть меня, и… ффух, в общем! Уже еду. Когда приеду домой, мне нужны будут твои обнимашки, договорились? – протараторила я. Последнее, кстати, было правдой. Мне действительно нужно было, чтобы кто-то обнял и сказал, что все будет хорошо, потому что в данный момент казалось, что все разваливается на части.

Мое сердце трепыхалось всю дорогу до дома. Когда я потянулась к ручке входной двери, она распахнулась, и на пороге обнаружился Элиот с сочувственным выражением на лице.

– Иди сюда, детка! Мне так жаль, что у тебя выдался неудачный вечер!

Его объятия заставили все мгновенно исчезнуть. Прижавшись к его груди, я глубоко вздохнула и отчаянно пожелала быть кем-нибудь другим, кем угодно другим. Я жалела, что не могу быть нормальной; он заслуживал нормальной женщины. Ненавидела себя и отчаянно хотела заползти в какую-нибудь нору и никогда больше из нее не вылезать.

– Что у тебя в этом портфеле?

От его вопроса по спине прокатилась волна мурашек, и я покрепче стиснула ручку.

– А, это… Моя начальница, Кэти, купила мне. Сказала, что я могу использовать его для наличных и всяких рабочих надобностей, – солгала я.

– О, вы только посмотрите на нее, мисс Деловая Женщина! Я запасся попкорном и приготовил к твоему приходу кино, – сказал Элиот, идя вслед за мной в дом.

– Великолепно! Дай мне еще буквально одну секунду. Хочу пописать и переодеться во что-нибудь уютное.

Я послала Мичу СМС, войдя в спальню, и закрыла за собой дверь. Как раз натягивала на голову пижамную рубаху, когда услышала сигнал оповещения о входящих. Мое сердце помчалось вскачь; он прислал код.

Я открыла сообщение и прочла:

«Еще раз спасибо за помощь, рад был повидаться. Надеюсь вскоре получить от тебя весточку. 669».

Я швырнула телефон на кровать и взяла с пола портфель. Я не знала, что там внутри, но понимала, что нет иного выбора, кроме как открыть и посмотреть. Я все еще была в шоке после нашего общения, в основном потому, что полагала, что это я занимаюсь манипуляцией. На самом же деле манипулятором все это время был он.

Я заперла за собой дверь ванной и села на крышку сиденья унитаза.

– Во что я, черт возьми, впуталась? – проговорила я, втаскивая кожаный портфель себе на колени. Мои руки тряслись, пока я неловко выставляла цифры на кодовом замке. 6… 6… глубокий вдох… 9. Щелк.

37

Портфель скрипнул, когда открылся. Я уже знала, что там, внутри, еще до того как посмотрела. Но в тот момент, когда мой взгляд упал на его содержимое и подозрения подтвердились, я не смогла не подавиться воздухом.

Тут же захлопнула крышку и сделала глубокий вдох. Сердце гремело, все вокруг поплыло. Не может быть, чтобы это было на самом деле…

Я мысленно так и видела заголовки: «Подружка копа арестована с шестью миллиардами фунтов наркотиков».

Я снова приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Сотни маленьких пластиковых пакетиков набросаны как попало – целый калейдоскоп нелегальных веществ. Упаковки оксикодона – моего любимого наркотика – без счету, и в каждой из них штук по десять таблеток. Были пакетики, наполненные белым порошкообразным веществом (я могла только предположить, что это кокаин), а также какие-то другие таблетки, мне не знакомые. Мич приложил и бумажку с написанной от руки суммой, которую рассчитывал получить от меня. В прошлом, когда я продавала для него наркотики, о таком количестве денег и речи не было.

Я сидела в доме полицейского и держала на коленях портфель, набитый «колесами» на тысячи долларов. Даже захоти я это распродать, не знала бы, с чего начать, – и мне потребовались бы годы, чтобы сбыть с рук все до конца. Неужели Мич всерьез думал, что я буду ездить по городу и торговать наркотой из своего гребаного багажника?! Иисусе, что, если меня поймают с этой дрянью? Я мысленно так и видела заголовки: «Подружка копа арестована с шестью миллиардами фунтов наркотиков».

Это было скверно. Более чем скверно. Пару часов назад я переламывалась на полу в кухне и хотела умереть, потом впервые в жизни укололась, едва не была изнасилована своим поставщиком, застряла посреди гетто без бензина и была спасена старым другом, который навязал мне чемодан с целой «аптекой» внутри. Как моя жизнь превратилась в эпизод «Сумеречной зоны»?

Я засунула портфель в шкаф, завалив его кучей одежды, и пошла в гостиную, где терпеливо ждал Элиот с миской попкорна на коленях и фильмом, поставленным на паузу. Он выбрал кино под названием «Зловещий». Как раз в тему.

Прошло две недели с тех пор, как Мич передал мне портфель, и, надо сказать, я на диво успешно разгружала лавочку. Я изучила информацию по запросу «как стать хорошим драгдилером» и нашла массу очень нужных советов, самым полезным из которых был следующий: люди будут покупать больше, если предлагать им скидку за оптовую закупку. Я обратилась прямо к Лазарусу и сделала ему предложение, от которого он не смог отказаться, насчет «колес» – по крайней мере, тех, которые я не хотела оставить себе. Лазарус не торговал другими наркотиками, поэтому все остальное нужно было продать где-то в другом месте. Не буду лгать, это было потрясающее ощущение – торговать наркотой прямо из портфеля; я даже всерьез подумывала, уж не переименоваться ли мне в Паблину Эскобар, но решила не бежать впереди паровоза[5].

Кроме того, я совершенно уверена, что Пабло Эскобар никогда не кололся собственной «дурью». А я поняла, что этого не миновать, в ту же минуту, как увидела все эти пакетики в кейсе. Я – зависимая, бога ради! Это все равно что дать ребенку мороженое и не разрешать его есть.

Я стала регулярно колоться наркотой, перестав нюхать. Просто выяснила, что, когда колешься, вещества на дозу уходит меньше. Это был весьма мудрый финансовый ход с моей стороны – отказаться от приема через нос.

Я была в долгах и до того, как получила портфель, а теперь мой долг утроился, потому что я употребляла наркотики из него, вместо того чтобы торговать ими. Нужно было что-то придумать – и поскорее, чтобы не пришлось бежать из страны и скрываться от Мича всю оставшуюся жизнь.

– Если заводить щенка, какую породу ты хотела бы? – спросил Элиот, прокручивая фотки собак на экране телефона.

– Маленькую, хорошенькую, пушистенькую. Предпочтительно такую, которая не какает. – Я уже давно клянчила у Элиота щенка, потому что у меня никогда не было собственного домашнего любимца. Он всякий раз отказывал, но я наконец добила его. Еще час – и мы уедем из дома, а вернемся уже с новым членом семьи! Я изнывала от нетерпения.

На столе зажужжал мой телефон, и только я протянула к нему руку, как Элиот остановил меня.

– Не дай бог тебя вызовут на работу! Это наш единственный совместный выходной. К тому же мы сейчас едем за щенком! – сказал он, раздраженно глядя на меня.

Я была в долгах и до того как получила портфель, а теперь мой долг утроился, потому что я употребляла наркотики из него, вместо того чтобы торговать ими.

– Перестань! Это наверняка не с работы, а даже если так, скажу, что не могу. Я ведь целую вечность хотела собаку – ты правда думаешь, что я предпочту слушать вопли клиентов? – успокоила я его, открывая сообщение.

От Моники.

Привет, девочка, я знаю, мы с тобой не разговаривали с тех пор, как я ушла в декрет. Но Джетт сказал, что ты достала ему зелень. Не сможешь добыть мне немножко голубеньких. Мне нужно 50. Возьму по 35 за штуку. Дай знать.

– Малыш… надо ехать, – сказала я, вскакивая с дивана. Элиот помрачнел, вид у него был растерянный и расстроенный. – Прости, дорогой, но это ЧП. Менеджер заболел и был вынужден уехать домой. Больше у них никого нет. Это максимум на пару часов, клянусь, а потом мы поедем в зоомагазин. Мне так жаль! – проговорила я, целуя его в лоб и убегая в спальню прежде, чем дождаться ответа.

Я схватила пять пакетиков и сунула их в лифчик, одновременно торопливо натягивая рабочую одежду. Я понимала, что лгать Элиоту – это свинство. Но, честно говоря, просто не могла упустить это предложение. «Голубенькие» идут по двадцать баксов за штуку, а эта идиотка, видимо, была в достаточно отчаянном положении, чтобы заплатить чуть ли не вдвое больше. Чтобы получить хоть какой-то шанс выплатить деньги Мичу, я должна была ехать – и немедленно.

Двадцать минут спустя я была на месте. Запомнила ее дом с того вечера, когда высадила у него Монику, шантажом заставив отдать мне пять таблеток. Меня даже совесть не мучила; она сама травила близнецов в своем животе и плевать на это хотела. Она знала, что не права, и, возможно, именно поэтому без стеснения обратилась за наркотой ко мне.

Входная дверь распахнулась, и я увидела Монику. Она улыбалась и держала на руках одного из своих детишек. Я глазам не поверила, увидев, насколько она похудела. Явно продолжает сидеть на наркоте.

– Привет, Моника, – сказала я, подходя к крыльцу. – Кто этот маленький паренек?

– Это Лиам, его сестра спит, так что давай потише.

Она на цыпочках вернулась в дом, я пошла за ней. Если честно, я была почти уверена, что служба защиты детей отберет их у Моники в ту же минуту, как они появятся на свет, учитывая, что она до их рождения таскала при себе по пять сотен «колес». Лиам же выглядел… на удивление здоровым для малыша с врожденной зависимостью от наркотиков.

– А где твоя грымза? – спросила я, оглядываясь, когда она закрывала за мной дверь.

– Моя грымза? О чем это ты? – озадаченно спросила Моника.

– Ну да, твоя грымза, бабуля или кто там еще. В общем, та леди, которая вроде как должна была меня поколотить. В тот вечер, когда высадила тебя здесь, ты сказала, что она будет недовольна.

Моника вдруг принялась качать и баюкать Лиама, что было странно, поскольку малыш и не думал плакать.

– Начинает беспокоиться, пойду-ка я уложу его, – сказала она, разворачиваясь и уходя дальше по коридору. Возможно, она обладала какими-то материнскими суперспособностями и интуитивно чуяла, когда ее ребенок ощущал неудобство, потому что мне лично казалось, что с ним все в порядке. Странно…

Как только хозяйка дома скрылась из виду, я начала осматриваться в гостиной. На полу валялись грязные подгузники и сигаретные бычки, и мне внезапно стало жалко этих малышей. Мало того что мать у них – наркоманка, так еще и жить приходится в такой грязище…

– Ну, привет, сука! – мужской голос прервал мой мыслительный процесс, и я резко повернулась лицом к его источнику.

Моники в обозримом пространстве не было, как и детей. Зато был здоровенный афроамериканец ростом под два метра, в майке-алкоголичке и джинсах.

– А… Здрасте, – сказала я, не понимая, кто это, черт возьми, такой и почему он называет меня сукой. Мужчина подошел ближе, и тогда я увидела пистолет, заткнутый за ремень его джинсов.

– Сядь! – скомандовал он, указывая на диван.

Не желая спорить с вооруженным громилой, я неохотно подошла к дивану и медленно опустилась на него. Нервно поискала взглядом Монику, думая, что это какая-то ошибка, но она по-прежнему не показывалась.

– Значит, это ты та шлендра, что обворовала меня? Да? – угрожающе прорычал он, подходя еще ближе.

Шлендра – это же проститутка, которая трахается за «дурь»? Какого черта…

– Погодите-ка, что вы сказали? Послушайте, это явно какая-то ошибка. Я вас даже не знаю. И я совершенно точно не проститутка, – стоило мне понять, что он меня с кем-то спутал, и тут же стало легче дышать. – А где Моника? – спросила я, вглядываясь в коридор позади него.

– О Монике не переживай, сука. Она тебе не подруга.

Он протащил по комнате один из табуретов и грохнул об пол передо мной. Плюхнулся на него, вытащив пистолет из-за пояса и положив на колени. Сердце выпрыгивало из груди, было трудно дышать. Я была совершенно уверена, что сейчас умру.

– Послушайте… сэр. Мне кажется, здесь какое-то недопонимание. Моника позвонила мне и попросила привезти ей…

– Заткнись, мать твою! Вот что щас будет. Ты приехала с пятьюдесятью «колесами», так? Догадалась, что дальше? Теперь они мои! Давай сюда, – велел он, наклоняясь вперед и выставляя перед собой ладонь. Я внезапно поняла, что происходит. Меня грабят!

Я открыла было рот, но внутренний голос подсказал, что, попытавшись возражать, я сделаю только хуже.

– Давай их сюда, бля! СЕЙЧАС ЖЕ! – заорал он. Казалось, его глаза вот-вот выскочат из орбит; он был страшен до усрачки. Я подскочила от его вопля и принялась лихорадочно шарить в лифчике, доставая пакетики с таблетками. Пабло Эскобар на моем месте наверняка уже пристрелил бы этого мужика… Я протянула ему пакетики, и он выхватил их из моей руки.

– Видишь, ты думала, что такая вся большая и крутая, раз работаешь менеджером в гребаном ресторане?! Ты думала, что у тебя вся власть? Ни хрена ты не смыслишь в гребаной власти! Как ты вообще посмела воровать у беременной женщины?!

Его голос был таким низким и гулким, что при каждом слове у меня вибрировала грудная клетка.

Адреналин взрывался в моем теле, точно праздничные фейерверки, и мне надо было срочно ширнуться, чтобы успокоиться. Меня подставили, и я едва не умерла!

– Да! Я знаю обо всем, что случилось между тобой и ею, – продолжал он, наклоняясь ко мне и понижая голос. – Видишь ли, Моника была замужем за моим братом, а он – раз! – и бросил ее, беременную и одинокую. Мне это не понравилось, и я сказал, что она может жить со мной – при одном условии. Она меня выручает. Моника даже не прикасается к «колесам», ты, тупая п**да! Ты думаешь, она стала бы рисковать жизнью малышей? Моих племянников? Да она любит их больше всего на свете!

Я вжалась в диван, когда на меня нахлынуло осознание происходящего. Казалось, еще немного – и рухну в обморок.

– Это были не ее «колеса», – говорил он. – Она была только курьером. Она забирает таблетки у своего папаши и привозит их мне. Поняла? Про те таблетки, что ты заставила ее отдать тебе? Они были мои!

Я открыла было рот, но он поднял руку, веля мне молчать.

– Тебе повезло, что я не убил тебя на месте, девчонка. Если бы Моника не попросила обойтись с тобой помягче, я б тебя кокнул и закопал на заднем дворе. Я своих в обиду не даю. Поднимай свою задницу и чеши в преисподнюю из моего клятого дома. Пошла вон!

Я подскочила с дивана и побежала к двери. Краем глаза увидела Монику, которая вышла из одной из спален, качая на руках ребенка. Какая же я была дура! Осуждала ее за то, что она ужасная мать, и за таблетки, которые были даже не ее.

Распахивая входную дверь, я думала только о том, чтобы добежать до машины. Я была готова мчаться к ней со всех ног в ту же секунду, как ступлю за порог. В последний момент я услышала, как у мужчины зазвонил телефон, и когда он ответил, все сразу стало ясно.

– Йоу, это Грэмз… че такое?

Грэмз – а никакая не грымза! Адреналин взрывался в моем теле, точно праздничные фейерверки, и мне надо было срочно ширнуться, чтобы успокоиться. Меня подставили, и я едва не умерла!

Я подъехала к «Макдоналдсу» и припарковалась под деревом. Стекла машины были достаточно тонированными, чтобы сделать укол прямо в машине, и никто бы об этом не узнал. Мои руки дрожали, когда я доставала шприц и ложку из сумки. Я растерла таблетку в пыль на коробке от CD-диска и ссыпала ее в ложку. Еще не успела смешать, как у меня зазвонил телефон.

Черт, это Элиот!

– Привет, малыш, – проговорила я, изо всех сил стараясь не выдать голосом, что только что избежала смерти.

– Ну привет, – бросил он коротко.

– Что случилось?

Молчание на другом конце линии.

– Алло! – сказала я в трубку, одновременно замешивая раствор и снимая колпачок с иглы.

– Где ты? – спросил он.

– Все еще на работе, скоро должна закончить. А что случилось?

Я перетягивала ремнем руку и начинала терять терпение. Пусть уже поторопится и выскажется, чтобы я могла сделать это прежде, чем потеряю долбаный рассудок.

– Да просто интересно. Однако, знаешь, странная вещь… я приехал в твой ресторан, чтобы взять что-нибудь поесть. Подумал, что мы могли бы поехать в зоомагазин прямо отсюда. Но знаешь, что?..

Мой позвоночник заледенел. Я уронила шприц на пассажирское сиденье и прижала ладонь к губам.

– Твой управляющий сказал, что тебя здесь нет. Более того, он сказал, что не посылал тебе никакого СМС. Так что… спрашиваю еще раз. Где ты?

38

Какое счастье, что Элиот потребовал ответа по телефону! Потому что мое лицо немедленно вспыхнуло от стыда. Он поймал меня с поличным, буквально ткнув носом в большое и толстое вранье. Хотелось немедленно отключиться и сделать вид, что внезапно пропала связь, но я понимала, что эта уловка будет слишком очевидной.

Особенность моей зависимости состояла в том, что она сделала меня рекордсменкой в области «самой что ни на есть правдоподобной лжи», а также научила «быстрее всего соображать в момент стресса». У моей лжи не было границ, потому что моральный компас сломался сто лет назад. Поэтому я могла нести самую дикую чушь, не испытывая из-за этого угрызений совести. Я должна была делать все необходимое, чтобы скрывать свою темную сторону, – и этот случай ничем не отличался от других.

– Я соврала, прости, – повинилась я.

– Ну ни хрена себе! – отозвался Элиот. – И чем же ты на самом деле занята?

Мой выход.

– Малыш, всё плохо. не хотела говорить тебе, потому что знала, что ты расстроишься, – начала я.

Я по-прежнему не имела понятия, что мне делать дальше со своей легендой, поэтому решила просто импровизировать.

– Что – плохо? Где ты? Ты можешь просто сказать мне? – проговорил он расстроенно.

У моей лжи не было границ, потому что моральный компас сломался сто лет назад.

Мое сердце колотилось, и я выпалила первое, что пришло на ум:

– Дело в Кайле.

– Господи боже!

– Да, я понимаю. Видишь ли, я знала, что ты расстроишься, потому и не хотела тебе говорить. Кайла позвонила мне, чтобы попрощаться. Она сказала, что сидит с пистолетом у виска, что она сыта по горло. Что больше не хочет жить. Я попросила ее дать мне пять минут, сказала, что хочу обнять ее на прощанье, перед тем как она уйдет. Малыш, я знала, что, если скажу тебе, ты позвонишь в полицию или еще куда, и она была бы мертва еще до того, как они приехали. Извини, что я солгала, но у меня не было выбора. Казалось, что только я смогу ее остановить.

Элиот молчал. Я была страшно горда собой. Это была ложь, которую он не смог бы разоблачить, потому что у него не было никакого способа доказать, случилось это на самом деле или нет. Все, что мне нужно было сделать, – это послать Кайле СМС, как только закончу разговор, и она будет в курсе всего и сможет подыграть.

– Я не стал бы звонить в полицию, Тифф, – наконец вздохнул он. – Хотя ее, вероятно, стоило бы свезти в психушку, но я с уважением отнесся бы к твоему желанию справиться с этим самостоятельно. Не хочу, чтобы ты думала, что не можешь разговаривать со мной о таких вещах. Мы ведь работаем над созданием доверия, помнишь?

Я вздохнула с облегчением. Он повелся! Мне в тот момент следовало бы честить себя последними словами. Я бросила своего верного бойфренда в наш единственный свободный вечер, чтобы провернуть сделку по продаже наркотиков, которая закончилась полным провалом, а потом придумала байку про попытку самоубийства подруги, чтобы выкрутиться из собственной лжи. Вот кем надо быть, чтобы так делать?

Зависимым, вот кем.

– Тиффани, мне не хочется вас останавливать, но пора закругляться, – сказала доктор Питерс, закрывая папку и вкладывая ее в портфель. Она поднялась и начала молча собирать свои вещи, старательно не глядя мне в глаза.

Раньше, когда Питерс решала, что пора завершить сеанс, она на прощанье говорила какие-то ободряющие слова или задавала вдумчивые вопросы, связанные с тем, что я ей рассказала. На сей раз она даже не смотрела на меня.

– Что-то не так? – спросила я, думая, что, может быть, она наконец осознала, что я – величайший кусок дерьма на земле, не стоящий ее времени.

Она перестала возиться с вещами, посмотрела на меня долгим взглядом, опустила руки и длинно вздохнула:

– Тиффани, вы доверяете мне… ведь доверяете, да?

– Конечно, доверяю, а что? – Мое сердце забилось сильнее.

– Просто… когда я впервые задаю клиентам вопрос «Что привело вас на реабилитацию?», они обычно отвечают мне кратким объяснением своих детских переживаний, потом рассказывают о том, как употребляли наркотики, после чего следует какое-нибудь катастрофическое событие, которое и привело их сюда.

Пока она говорила и расхаживала по комнате, я следила за ней взглядом.

– С вами же… вы как будто сразу начали рассказывать историю-фантазию, если хотите. Я занимаюсь своим делом долгое время и знакома с шаблонами избегания. У меня такое впечатление, что вы боитесь быть искренней со мной. Поэтому и придумали эту невероятную историю, чтобы отвлечь себя от реальности случившегося.

Мне показалось, будто из меня вышибли дух. Потрясение и гнев взметнулись и обрушились на меня. Я просто онемела. Должно быть, она это заметила, потому что заговорила снова, на сей раз мягче и осторожнее выбирая слова:

– Не хочу расстроить вас – это понятно? Мне просто кажется, что отныне и впредь нам стоит иметь дело только с правдой.

Я молча смотрела на нее – сквозь нее, – не в силах ответить. Она действительно думает, что я все это сочиняю?

Я поднялась с дивана и уставилась на нее:

– Вы что, шутите, да? За последние двое суток я провела с вами много часов – часов! И вы говорите, что, позволяя мне продолжать рассказывать, все это время были убеждены, что все мои слова – ложь?! И даже будь это так – а это, мать вашу, не так! – какого хрена вы сидите здесь и согласно киваете, вместо того чтобы остановить меня?!

Я была сбита с толку и, честно говоря, невероятно оскорблена. Я тоже начала расхаживать по кабинету, потому что ярость, бушевавшая во мне, была слишком велика, чтобы оставаться на месте. Я даже не стала дожидаться, пока она ответит на мой вопрос.

– Я-то думала, у нас возник контакт! Я начала чувствовать себя лучше, думала, что вам не все равно! Какая же я дура! Мне следовало бы понимать, что вы такая же, как и все! Вам насрать на меня, ведь я – просто очередная психованная наркоманка, живущая в альтернативной реальности!

Я была вне себя. Это было так несправедливо!

– Тиффани, пожалуйста, успокойтесь. Чувствовать гнев – нормально, но вы должны знать, что он не помогает…

– Да что вы знаете о помощи?! А? Вы знаете, что сделали? Вы были первым за долгое время человеком, которому я доверилась. И вот результат – я чувствую себя пациенткой в психиатрической клинике.

– Послушайте, Тиффани, я не говорила…

– А и не надо было ничего говорить! Я рассказала вам то, о чем никому не рассказывала… – Я яростно потрясла головой и сжала кулаки в приступе неконтролируемого гнева. Мне хотелось кричать изо всех сил, но я понимала, что для нее это послужит лишним доказательством моей ненормальности.

– Прекратите! – огрызнулась она. – Вы должны понять, из чего я исхожу. Ясно? Я уверена, что часть того, что вы рассказали, – правда. Однако я также полагаю, что другая часть – преувеличение. У меня большой опыт общения с пациентами, переживающими некую форму психоза после травмы, что заставляет их придумывать сценарии, которые никогда не происходили в действительности.

– О, боже мой! – Мне нужно было выйти отсюда. Мне нужно было убраться из этой комнаты, потому что буквально считаные секунды отделяли меня от перспективы схватить ее за горло и придушить. – С меня хватит! – отрезала я, идя к двери.

– Нет.

– Нет – что?

– Нет! Не хватит. Я вижу, что вы расстроены, и не хочу, чтобы вы вылетели отсюда с обидой на меня. Это расстроит других девушек.

– Расстроит других… что за чушь! – рассмеялась я, распахивая дверь так резко, что она стукнулась о металлический стол. – Меня расстраиваете вы, доктор Питерс! – крикнула я через плечо, пулей вылетая из комнаты.

Нахер ее, нахер этот центр, нахер мое воздержание! Один-единственный раз я попыталась поступить правильно, рассказать правду – а меня все равно обвиняют во лжи. Так какой тогда смысл пытаться, бля?!

Мне не суждено жить нормальной жизнью. Я не нормальный человек. Я – психованная наркоманка-неудачница и останусь ею навсегда.

Большинству людей жизнь дается легко; она не требует от них титанических усилий. Они ходят за продуктами, оплачивают счета, гуляют. Черт, некоторые даже наблюдают за птицами! Буквально сидят и рассматривают птичек в бинокли. Я и десяти минут не могла прожить, не пустив по вене наркотики, и не представляла, как можно функционировать без них.

Я не понимала, какого хрена меня вообще прислали на эту землю, какой должна была быть моя цель. Но у меня не было сил это выяснять. Жить так тяжело – умереть было бы намного легче.

Мне не суждено жить нормальной жизнью. Я не нормальный человек. Я – психованная наркоманка-неудачница и останусь ею навсегда.

Я знала, что, если уйду отсюда, меня арестуют и засадят в тюрьму лет этак на сорок, но мне было наплевать. По крайней мере в тюрьме люди не станут делать вид, что я им небезразлична, чтобы потом нанести удар в спину. Я на секунду замешкалась перед входной дверью, взвешивая последствия того, что собиралась сделать. Набрала воздуху в грудь – и вышла на улицу.

Ночной воздух глубоко проник в легкие, и гравий захрустел под моими кроссовками. Я дошла до конца подъездной дорожки и остановилась, вспомнив, что оставила сигареты на столе для пикников. Немного постояла, соображая, стоит ли возвращаться, рискуя тем, что кто-нибудь меня остановит. Но было очевидно, что я не смогу составить внятный план действий, не успокоив нервы. Я развернулась назад, но не успела шагу шагнуть, как врезалась в кого-то. Сердце ушло в пятки.

Это была Стефани.

– Какого черта ты задумала? – спросила она совершенно спокойно.

– Нет. Не двигайся, Стефани, пожалуйста! Я ухожу.

– Почему? – безразлично спросила она.

– Потому что мне здесь не место. Мне нигде не место! Честно, быть живой слишком больно. Жизнь плохо мне дается, и я о ней не просила. Вот это вот хуже всего. Я, бля, никогда не просила об этом! Моя мать решила родить меня, а потом нахер взяла и умерла и бросила меня здесь, мол, позаботься о себе сама! А я больше не могу. Я сдаюсь! – Последнее предложение вылетело из меня вместе с рыданиями, и я рухнула на колени прямо на гравий.

Стефани мягко положила руку мне на спину, и это стало последней каплей.

Как будто горести всей жизни внезапно вырвались из каждой поры моего тела, и я постепенно изливала их, превращаясь в лужу на дорожке.

– Я больше не хочу жить, Стефани, – пожаловалась я гравию под ногами.

Она не произнесла ни слова. Села рядом со мной и скрестила ноги, не убирая ладонь с моей спины.

– Эта гребаная докторша назвала меня лгуньей. Она два дня выслушивала то, что я рассказывала, и наконец, прежде чем сесть в самолет и лететь в гребаную Японию, заявила, что считает меня долбаной галлюцинирующей психотичкой, – промямлила я сквозь слезы.

– Ненавижу ее, – прошептала Стефани.

Я шмыгнула носом, села ровнее и воззрилась на нее:

– Что?!

Стефани улыбнулась и кивнула:

– Правда, я на самом деле ненавижу ее до мозга костей. Она мне никогда не нравилась. Она, может быть, даже вообще не врач, я вот в этом не уверена. Моя тетка знакома с ней целую вечность, и это единственная причина, по которой она здесь работает.

– Твоя тетка? – переспросила я, ничего не понимая.

– Ага, Фелисити – владелица центра. Она моя тетка, а не мать. Я живу с ней с самого младенчества. После того как я подростком пристрастилась к наркоте, она решила открыть реабилитационный центр. Сказала, что у нее сердце разрывается глядеть, как юные девушки разбрасываются своими жизнями. И вот… – закончила она, указывая на здание.

– Ты знаешь, что я здесь уже три дня, и ни одного нормального среди них не было? – спросила я, вытирая слезы рукавом. – Типа… ни единого занятия, ни одной встречи… ничего. Не считая того, что я разок сходила в компьютерную мастерскую и встретилась с папой и сестрой, в основном я либо разговаривала с ней, либо спала…

– Погоди-ка, – перебила меня Стефани, внезапно вскакивая на ноги. – Она не пускала тебя на занятия?!

Я кивнула.

– Ты не была ни на одной встрече?!

Я помотала головой.

Я видела гнев и растерянность на лице Стефани и не понимала, что, черт возьми, происходит.

– Если я оставлю тебя здесь на пару минут, ты можешь пообещать, что не уйдешь? – решительно спросила она.

– Нет, я не могу тебе этого обещать. Я не хочу быть здесь, – ответила я, тоже поднимаясь. Мне хотелось вмазаться, и теперь, когда эта мысль уже поселилась у меня в голове, было слишком поздно.

– Тебе еще так много предстоит сделать, ты ведь даже не начала, – зачастила Стенфани. – Эта сука не должна была не пускать тебя на занятия, и я сейчас пойду туда и переломаю ей ноги, чтобы она не смогла улететь в свою Гватемалу.

– В Японию, – хмыкнула я.

– Да какая хрен разница! Пусть в Японию. Пожалуйста, дай мне еще один день! Вот что я тебе скажу. Мы с тобой можем притащить матрацы в офис и устроить там вечеринку с ночевкой. Будем не спать всю ночь, разговаривать, есть попкорн, и я не буду судить тебя – клянусь! Я расскажу тебе о том, как однажды позволила бомжу хватать меня за титьки за понюшку кокса. Пожалуйста, не уходи, – взмолилась она.

Я расхохоталась – от души. Сама не ожидала! Как правило, когда я впадаю в депрессивное настроение, оно похоже на горный оползень: не останавливается, пока не разрушит все вокруг. Но шуткам Стефани, похоже, удалось каким-то образом вытащить меня из уныния.

Она улыбнулась и ткнула меня пальцем в щеку.

– Вот видишь, ты уже чуть-чуть развеселилась. Оставайся здесь, на улице, сколько хочешь, выкури сигаретку – в общем, делай что угодно. Я пойду, поговорю с докторшей Клизмой, а потом организую для нас походный лагерь – идет?

Я глубоко вздохнула. Вечеринка с ночевкой смотрелась намного предпочтительнее отправки в тюрьму, и было приятно сознавать, что кто-то здесь на моей стороне. Я решила: подожду еще один день, посмотрю, как пойдут дела, и если на следующее утро желание уйти не пропадет, то так и сделаю.

Я чуть улыбнулась ей и кивнула.

– Да-а! Отлично! Ладно, приходи потом, – сказала она, убегая.

Затянувшись сигаретой, я уставилась на луну. Я скучала по маме и понимала, что она, должно быть, пляшет в облаках от радости с того момента, как я решила дать себе и этому месту последний шанс. В моей голове одновременно вихрилось такое количество эмоций, что было невозможно осмыслить хотя бы одну из них. Я хотела умереть, но при этом хотела жить. Я хотела завязать, но при этом хотела кайфа. Я хотела быть нормальной, но у меня не было сил пытаться такой стать. Я была сломана и отчаянно нуждалась в починке.

Какими бы странными и неортодоксальными ни были последние дни в этом реабилитационном центре, я понимала, что лучше места не найти. Чтобы иметь хоть какой-то шанс начать жить иначе, чем я жила прежде, мне нужно было остаться здесь достаточно надолго, чтобы услышать и понять что-то действительно важное.

Но если бы я знала, какие безумные события развернутся после этой ночи…

Наверное, я выкурила бы еще пару сигарет.

39

– Итак, девчонки, я уезжаю через пять минут. Чьей задницы не будет в автобусе, та останется здесь, – пошутила я, направляясь к двери.

Она заставила меня почувствовать себя кому-то нужной, а это было чувство, которого я не испытывала давным-давно.

Прошло почти два месяца с тех пор, как я едва не ушла из «Горизонтов», и с той ночи случилось немало всякого. Если бы Стефани не вышла за мной во двор, наверное, к этому моменту я уже была бы мертва.

На следующий день после моего несостоявшегося ухода Стефани вменила мне в обязанность возить девушек на утреннюю встречу «12 шагов». Все сочли ее сумасшедшей, поскольку меня только что выпустили из тюрьмы, да и в завязке я была не так долго, – но у нее был свой метод.

Она знала обо мне кое-что такое, чего я сама о себе не знала. Она понимала, что такая большая ответственность обновит мое ощущение самоценности, самостоятельности и самоуважения. Не думаю, что кто-нибудь другой поверил бы мне снова после того, что я натворила, так что ответственность – транспортировать одиннадцать зависимых на встречи и обратно – была поистине велика. Она заставила меня почувствовать себя кому-то нужной, а это было чувство, которого я не испытывала давным-давно.

– Чур, я впереди! – выкрикнула Ронда, проталкиваясь мимо всех и запрыгивая на переднее сиденье рядом со мной. – Привет, детка! – сказала она, захлопывая дверцу и протягивая руку к радиоприемнику. Ронда, прекрасная ямайская богиня с невероятной душой, стала одной из моих ближайших подруг. Она переключила радио на рэп и глянула на меня краем глаза с бунтарской усмешечкой на устах.

– Ронда! Фелисити же сказала – никакого рэпа. Можешь хотя бы подождать, пока мы не выедем на дорогу, а потом уже нарушать правила? – рассмеялась я.

Быть за рулем – это ответственность, и, увы, она часто ставила меня в положение «мамаши» для других девушек. Поскольку машину вела я, технически я и была «главной» с того момента, как мы выезжали из центра, и это было странное ощущение для человека, который продолжал оставаться клиентом реабилитационной программы.

– Бе-е, вот ты зануда какая! – надула она губы, переключаясь на христианскую станцию.

– Все сели? – спросила я, сдавая задом. Большинство девушек были еще полусонными, поэтому я восприняла их молчание как подтверждение того, что все на месте. Мы медленно выехали с подъездной дорожки, и в ту же минуту, когда колеса коснулись шоссе, Ронда врубила Ludacris на полную громкость и принялась бешено подпрыгивать в такт на переднем сиденье.

– А вот и они! – воскликнул Билл, исполнявший обязанности председателя собраний, приветствуя нас, когда мы гордо вошли в зал на утреннюю встречу и расселись по своим местам. Я улыбнулась всем знакомым лицам и ощутила огромное чувство благодарности. Каждое утро в половине восьмого мы входили в эту комнату. Одни и те же дружелюбные лица, один и тот же чуть теплый кофе, одна и та же общая надежда – еще до того как успевало встать солнце нового дня.

Было так приятно подчиняться заведенному порядку после многих лет, которые я прожила спонтанно, компульсивно и рискованно. Многие местные «старожилы» обвиняли меня в том, что я витаю в «розовых облаках» – это ощущение эйфорического блаженства, которое испытывают многие вновь прибывшие, обретая возможность выздоровления.

Но я знала, что дело не только в этом.

Я знала, что впервые за долгое время у меня наметился прогресс, и это было чертовски приятно.

– Меня зовут Стив, и я наркоман, – произнес Стив после того, как поднял руку, прося права голоса. Стиву было за семьдесят, и он всегда брал слово первым. Он словно каждое утро готовил новую изумительную речь, чтобы представить ее нам, и его слова чудесным образом помогали мне увидеть все в новой перспективе.

– Вот смотрю я на вас, юных девушек, сидящих здесь, – продолжал он, указывая на наш рядок, – и не могу не ощутить некоторой зависти. Мне семьдесят один год. Пять лет я не употребляю. А зависимым был пятьдесят лет. И чертовски многое упустил. Я упустил всё… – его голос надломился; было понятно, что его одолевают эмоции.

– Я потерял жену, когда однажды мое дерьмо встало ей поперек горла. Мои дети – взрослые люди, и они не разговаривают со мной больше двадцати лет… Проклятье, у меня есть внуки, которых я ни разу не видел!

Стив некоторое время стоял, опустив глаза, и в комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, был бы слышен и звон упавшей булавки. Подняв наконец взгляд, он перевел его на меня и посмотрел мне прямо в глаза.

– Господи помилуй, вот что я скажу: я отдал бы все, что есть на этом свете, чтобы повернуть время вспять и войти в эту комнату тогда, когда мне было столько же, сколько вам. Тогда, может быть, мне действительно было бы чем гордиться в своем прошлом. Вы, девочки, достаточно молоды, чтобы все исправить, прожить жизнь и что-то с собой сделать. Не поступайте так, как поступал я. Делайте это сейчас, чтобы потом, когда вы будете в моем возрасте и станете вспоминать свою жизнь, не думать: проклятье… я всю ее потратила зря.

Меня словно громом поразило. На глазах появились слезы, пока я осмысливала то, что Стив только что сказал. Я представляла, каково это – дождаться старости и только тогда завязать… если еще доживешь. Я представляла, как мои дети становятся взрослыми и не разговаривают со мной. Одиночество, чувство вины – и ради чего? Ради мимолетного кайфа?!

Никогда ничьи слова не пробивали мою шкуру и не просачивались в мою душу так, как только что сделала речь этого мужчины.

Я слышала выступления других членов группы, когда они делились собственными частичками мудрости, но в голове у меня крутилось только то, что говорил Стив.

Это было оно. Это был тот самый момент.

Слова Стива в тот день изменили мою жизнь. Вселенная, видно, тщательно разработала великий план по пересечению наших путей, чтобы мы оба в тот день оказались в одном помещении. Высшая сила, какой бы она ни была, знала, что мне нужно было услышать то, что говорил этот мужчина.

«Вы, девочки, достаточно молоды, чтобы все исправить, прожить жизнь и что-то с собой сделать. Не поступайте так, как поступал я».

Когда все мы вернулись в центр после встречи, я бросила взгляд на часы и поняла, что через пятнадцать минут нам нужно выдвигаться в компьютерную мастерскую. Сразу по прибытии сюда меня шокировало то, что от нас, пациенток реабилитационного центра, требовалось работать с компьютерами и продавать их. Но когда прошло некоторое время и я увидела, сколько денег мастерская приносит программе, эта затея начала обретать для меня смысл.

– Тифф, не забудь, что у тебя назначена встреча с Келли в одиннадцать утра, – напомнила мне Эйприл, заведующая мастерской.

– Ох, черт, совершенно из головы вылетело! Слава богу, что ты напомнила.

– Да уж я-то тебя знаю, рассеянная ты моя! – рассмеялась она.

– Слушай, Эйприл, как думаешь, ничего страшного, если я уйду на пару минут раньше? Мне срочно надо в ванную, – прошептала я.

– Ты имеешь в виду – просраться? – рявкнула она через плечо во весь голос.

– Ха-ха, очень смешно! Вот ты задница! – проворчала я, качая головой.

– Конечно, иди-иди, все равно здесь от тебя никакого толку, – пошутила она.

Я скомкала бумажку и бросила в нее, как раз когда она закрывала дверь.

В глубоких раздумьях я шла обратно к дому. Сегодня была назначена встреча с Келли, новым консультантом, которая заняла место доктора Питерс.

Почти в тот момент как я подошла к нашей подъездной дорожке, мимо проехала полицейская машина.

Казалось, время притормозило свой ход, и весь мир внезапно застыл. Я проследила за машиной глазами, боясь, что в ней может быть Элиот. И с облегчением увидела за рулем женщину, но потом сердце у меня снова упало, когда я сообразила… что знаю ее.

Я мысленно вернулась к тому дню, когда в последний раз видела Шарлу, сидевшую сейчас в патрульной машине, и это воспоминание мгновенно обдало меня смесью стыда и печали.

– Как я выгляжу? – спросила я, поправляя на носу темные очки.

– По-дурацки, – ответил Элиот, наклоняясь, чтобы чмокнуть меня в лоб.

– Эй! – воскликнула я, притворяясь обиженной. – Сегодня великий день… Я хочу выглядеть соответствующе.

Я видела на лице Элиота озабоченность. Он откладывал это мероприятие с самого начала наших отношений.

– Ты готов? – спросила я с улыбкой.

– Крошка, надеюсь, ты понимаешь, что это не шутка. На самом деле все очень серьезно. Мне кажется, ты считаешь это игрой, – ответил он.

– Стоп! Я знаю, что это не игра, понятно? Я воспринимаю это более чем серьезно. Кроме того, я же постоянно вижу копов… знаю, чем они занимаются, – сказала я, стягивая волосы в «конский хвост».

– Заткнись уже, к черту, и забирайся в машину, – рассмеялся он, запирая за нами входную дверь.

– Однако на самом деле у меня есть серьезный вопрос, – проговорила я, садясь на переднее сиденье патрульной машины.

– Какой? – спросил он.

– Отвечай «да» или «нет». Разрешается ли мне пользоваться тазером при необходимости?

Он попытался удержаться, но все равно прыснул, качая головой, и нажал кнопку на двусторонней рации.

Леди на другом конце что-то чирикнула, я не поняла что. Элиот взглянул на меня и прижал палец к губам, прося помолчать, потом нажал кнопку для ответа.

– Два двадцать один, статус – активен.

Он сдал задом и медленно выехал с подъездной дорожки.

– Ура, мальчики! – завопила я, колотя ладонью по крыше. – Давайте поймаем этих ублюдочных плохих парней!

Я уже не один год просила Элиота взять меня с собой на дежурство. Он всегда наотрез отказывался. Говорил, что это слишком опасно и что если что-то пойдет не так и я пострадаю, он никогда не сможет простить себя. Наконец я уломала его дать согласие во время одного пьяного душеизлияния и, несмотря на все его старания отбояриться потом, заявила, что он принес мне клятву, и она священна.

Мы колесили по улицам около трех часов без всяких происшествий. Я втайне надеялась, что к этому моменту мы уже арестуем трех проституток и предотвратим два банковских ограбления. Однако, увы, мы лишь ответили на один звонок. Это была пожилая дама, которую поцарапала соседская кошка, и она хотела выдвинуть обвинения.

Она утверждала, что соседка якобы специально «послала» кошку напасть на нее, потому что однажды она обрызгала ее из шланга. Элиот счел, что нет никакого способа доказать это, и вызвал медиков, чтобы те осмотрели пострадавшую.

– Мне надо заглянуть в участок, чтобы сдать бланк совместной поездки[6]. Ты подождешь здесь или зайдешь? – спросил он, подъезжая ко входу и паркуясь.

– Зайду. Я никогда не видела полицейский участок изнутри, это так соблазнительно! – сказала я, вылезая из машины.

Как только мы вошли в центральный зал, я сразу начала искать взглядом уборную.

– Привет, Шарла! Это моя девушка, Тиффани, – сказал Элиот, представляя меня красивой блондинке, сидевшей за столом администратора.

– Привет, Тиффани! Приятно наконец познакомиться с тобой, Элиот мне все уши о тебе прожужжал. – Девушка встала, чтобы пожать мне руку, и улыбнулась, демонстрируя ряд идеальных зубов.

Больше не позволю Элиоту дружить с этой женщиной, внезапно решила я. Слишком уж она красивая.

– Привет! Рада познакомиться. Надеюсь, он говорил только хорошее? – засмеялась я. Конечно, только хорошее, а как же! Он же не знал, что я на самом деле психопатка-наркоманка… по крайней мере, пока.

– Малыш, мне надо пописать… где тут у вас уборная? – спросила я, оглядываясь.

– Во-он там, как пройдешь мимо плаката «Лица метамфетамина», – сказал он, указывая на коридор. Я извинилась и ушла, на секунду задержавшись у плаката.

Я смотрела на мелкие квадратные фото «до и после» и не могла не испытывать жалости к этим людям. Когда-то они выглядели нормальными; были обычными людьми. Что-то ужасное случилось в их жизни между первой фотографией и второй, на которой они были буквально неузнаваемыми – с оплывшими глазами, с кожей, испещренной шрамами.

– Слава богу, что я до этого не докатилась, – пробормотала я себе, открывая дверь туалета.

Я тут же прошла прямо в кабинку: застряв на несколько часов с Элиотом в патрульной машине, я уже начала ощущать болезненные покалывания и тошноту. Задвинула металлическую щеколду на двери и села на толчок наоборот, лицом к стене. Натянув рукав блузки, дочиста вытерла верх бачка, прежде чем достать свои припасы.

Осторожно опуская ложку, я старалась не звякнуть ею в момент соприкосновения с керамическим бачком. Быстро растолкла таблетку и выложила порошок в ложку, добавив немного воды из раковины и смешав раствор. Втягивая смесь в шприц, я не могла не рассмеяться самой себе.

Как пить дать я – первый человек в истории, который колется наркотой в служебном туалете полицейского участка, думала я, перетягивая бицепс ремнем. Жизнь стала намного легче с тех пор, как Хавьер научил нас с Кайлой делать это самостоятельно. Теперь, когда я стала колоться, руки были скрыты длинными рукавами всегда, даже летом, и я наносила на кожу маскирующий крем, чтобы спрятать следы уколов от Элиота. И еще я старалась следить за тем, чтобы поверхностная область, в которую делала уколы, оставалась сравнительно небольшой. Элиот каким-то невероятным образом ничего не замечал. Я до сих пор не придумала, как объяснить Мичу пропажу большей части его товара – без денег в обмен, – но как-нибудь да разберусь… А пока мне надо было поторопиться и «поправиться» поскорее, потому что меня ждал парень.

Я всадила иглу в кожу, и когда почувствовала, что она вошла в вену, чуточку оттянула поршень, чтобы взять «контроль». Кровь из вены затанцевала в шприце, и я тут же ввела наркотик.

Когда шприц опустел, я вытащила иглу, закрыла ее колпачком и сняла ремень.

Немного посидела, пока жидкость распространялась по кровотоку, массируя каждую клетку в моем теле и вводя меня в состояние блаженной расслабленности. Это было лучшее из всех когда-либо испытанных мною ощущений, но держалось оно всего около пятнадцати секунд.

Как только оно проходило, я начинала жаждать его снова. Я жила ради этих пятнадцати секунд. В эти секунды казалось, что теплая волна проходит по моему телу и, проходя, уносит с собой все мои тревоги и страхи обратно в море. Это было просто чудо, а не наркотик, и я мгновенно начинала чувствовать себя веселой, нормальной, здоровой и готовой завоевать мир.

Прежде чем выйти из туалета, я на миг задержала взгляд на отражении в зеркале. И не узнала человека, которого там увидела. Все мое существование было ложью. Каждое слово, вылетавшее из моего рта, было ложью. Я была мошенницей на доверии.

Я годами носила маску, и мужчина по другую сторону двери понятия не имел, что любит вороватую и лживую наркоманку. Я ненавидела себя, ненавидела то, чем стала. И жалела, что не могу просто покончить с этим дерьмом. Но мысль о том, что придется пройти через абстиненцию, меня ужасала; я бы скорее умерла, чем снова пережить эту боль.

– Ты готова? – спросил Элиот, когда я вышла в общий зал. – Только что поступил вызов; похоже, какой-то хренов нарколыга только что отбросил копыта от передозняка на парковке у «Уолмарта».

– Иисусе, ничему-то этих людей жизнь не учит! – посетовала я, качая головой и махая на прощание Шарле.

40

По дороге к месту происшествия я не могла не задуматься об иронии ситуации: по моим венам гуляла свеженькая порция наркотика.

Тот человек сделал ровно то же самое, что сделала я пять минут назад, если не считать, что это был последний поступок в его жизни. Я смотрела в окно и гадала, о чем он мог думать в этот момент. Может быть, собирался за покупками в «Уолмарт», но ему нужно было вначале вмазаться, чтобы холодный воздух, который бьет в лицо при входе в магазин, не ощущался так мучительно болезненно?

Может быть, у него выдался плохой день, и ему просто нужно было забыться. Или, может быть, наоборот, день на редкость удался, и он решил дать себе передышку, чтобы это отпраздновать.

Какова бы ни была причина, уверена, он не знал, что больше не выйдет из своей машины. Что это водительское кресло станет местом, на котором он испустит свой последний вздох. Когда этот человек нынче утром натягивал на себя одежду, он не представлял, что этот наряд будет для него последним.

Иисусе, мне надо срочно перестать об этом думать – это убивает весь кайф.

Когда мы подъехали к месту происшествия, я обратила внимание на то, что машина окружена желтой сигнальной лентой. Моя мама когда-то украшала такой лентой фасад нашего дома в Хеллоуин, и теперь, увидев ее в реальной жизни, я ощутила какую-то жуткую жуть.

– Почему бы тебе не посидеть минутку здесь, малыш, пока я пойду и осмотрюсь? – предложил Элиот, отстегивая ремень безопасности.

– Ну вот еще! Я ждала этого момента всю свою жизнь. Пожалуйста, можно я тоже пойду осмотрюсь? Я не стану заглядывать в машину, не волнуйся, – просто хочу посмотреть, как с такими делами разбираются в реальной жизни.

Я состроила щенячью жалобную рожицу в отчаянной попытке уговорить Элиота. Со свойственной мне больной извращенной логикой я отчего-то возомнила, что вид мертвого тела сможет каким-то образом помочь мне бросить наркотики. Что именно вещественное доказательство последствий в реальной жизни поможет мне завязать.

– Извини, мне нужно, чтобы ты осталась здесь, – покачал Элиот головой. – Согласно протоколу, если мы едем с пассажиром, в данный момент не являющимся учащимся полицейской академии, ему не разрешается присутствовать при осмотре в случае чьей-то смерти. Это вопрос защиты тайны частной жизни. Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – пообещал он, захлопывая дверцу и поправляя на себе ремень.

Я жадно наблюдала сквозь ветровое стекло, как Элиот идет к той машине. Думала о человеке, чье тело лежало в ней. Тот человек, наверное, был героинщиком. Я слышала ужасные вещи о героине, и люди в нашем городе умирали от него с пугающей частотой. С тех пор как я начала колоться, Кайла с Хавьером несколько раз пытались уговорить меня попробовать героин, но я всегда отказывалась.

Боялась, что мне слишком понравится. Кроме того, я по какой-то причине лучше относилась к себе, будучи уверенной, что то, что я делаю, «технически» как бы законно. Таблетки – это вам не наркотик улиц; их прописывают врачи. Так что у меня было ощущение, будто это ставит меня на нравственной лестнице выше тех, кто гонял по вене тяжелую наркоту.

Со свойственной мне больной извращенной логикой я отчего-то возомнила, что вид мертвого тела сможет каким-то образом помочь мне бросить наркотики.

Я смотрела, как санитары и разнообразные работники правоохранительных органов методично работали на месте происшествия. Один фотографировал, другой раскладывал каталку, большинство стояли вокруг, руки на поясе, и разговаривали. Я увидела, как Элиот указал внутрь машины и заговорил о чем-то с одним из своих приятелей. Они одновременно расхохотались, и я прищурилась, чтобы удостовериться, что зрение меня не подводит. Как они могут смеяться в такой момент?

Элиот вернулся к нашей машине и, наклонившись, сунулся в водительское окошко с улыбкой на лице.

– Что вы там такого смешного нашли? – буркнула я, не понимая, как можно видеть в подобных происшествиях что-либо забавное.

– Знаешь… это не смешно, но… Когда я заглянул в машину того парня… – он снова расхохотался, – в общем, на нем одна из тех гребаных футболок с надписью «дерьмо случается».

Я попыталась выдавить улыбку, но не смогла скрыть грусти. Только извращенец мог смеяться над подобным. Это был чей-то сын, чей-то друг… потерянный и одинокий человек. Это была трагедия, едрить твою, а эти парни хохочут!

Они поедут по домам к своим семьям, а он поедет в морг. В смысле – конечно, он сам это с собой сделал, но он был человеком. Человеком, заслуживающим уважения. Я вдруг страшно разозлилась на своего бойфренда, казалось, достаточно искры – и…

– Ребятам моя помощь не нужна, у них все схвачено. Пойду попрощаюсь с сержантом и сразу вернусь, – сказал он, похлопав по крылу машины, и ушел.

В сумке завибрировал телефон, заставив меня вздрогнуть, и, когда я увидела имя Мича над входящим СМС, у меня часто забилось сердце.

Где мои деньги?

Я сунула телефон обратно в сумку как раз в тот момент, когда Элиот открыл дверцу.

Отвернулась к окну, потому что боялась, что если посмотрю в его сторону, то сорвусь в истерику.

– Все нормально? – спросил он, заводя машину.

Я набрала воздуху, пытаясь упорядочить мысли:

– Нет, не нормально! Должна честно сказать, Элиот, меня вроде как бесит то, что меньше чем в метре от вас лежит мертвый парень, а вы, ребята, тыкаете в его сторону пальцем и хохочете, как компания школьных отморозков. В общем-то, это довольно отвратительно.

Я искоса послала ему презрительный взгляд в полной уверенности, что он не мог сказать мне ничего такого, что оправдало бы его.

– Малыш, я прекрасно понимаю, насколько некрасиво это могло выглядеть. Но мне нужно, чтобы ты на минуту забыла о своем гневе и подумала о том, что я сейчас скажу. – Элиот заглушил мотор и подвинулся на сиденье, чтобы сесть лицом ко мне. – На прошлой неделе я приехал на вызов в дом, где родители оставили своего ребенка в машине. Просто напрочь забыли, что у них там ребенок. Я видел безжизненное тельце мальчика, блестевшее от пота. Сидел рядом с его матерью на веранде, и она во все горло кричала, что хочет умереть. В прошлом месяце я отправился на вызов в дом, где девушка разнесла себе голову в ванне. Я все это видел. Я реагирую как минимум на два случая передозняка за смену. За один прошлый месяц я видел и нюхал больше мертвых тел, чем любой нормальный человек в среднем увидел бы за две жизни. И я пытаюсь найти что-нибудь, позволяющее абстрагироваться от этих ситуаций, потому что это делает их менее реальными. Иногда это бывает юмор – да, знаю, что это мерзко выглядит, но если бы я этого не делал, то, наверное, к этому моменту уже сидел бы в психушке, – учитывая все то дерьмо, что вижу каждый день.

Я немного помолчала, осмысливая его слова. Да, действительно, это звучит логично. Как бы отреагировала я, стоя посреди разбрызганных кусочков мозгового вещества и осколков кости? Наверняка рехнулась бы.

– Это суровая работа, милая, правда, – продолжал Элиот, – и если ты мне не веришь, можешь подойти вместе со мной к входной двери на нашей следующей остановке, – сказал он, разворачивая машину. Телефон снова завибрировал в сумке. Я знала, что это Мич. Он хотел получить свои деньги, а у меня их не было. Пришлось проигнорировать звонок.

– Подойти к двери на следующей остановке? Что ты имеешь в виду? – спросила я растерянно.

– Да, мы должны известить родителей этого парня, Хавьера, что он только что умер от передозировки.

– Хавьера?!

Мое сердце забилось чаще, и я повернулась к Элиоту, который вдруг глянул на меня, явно что-то сообразив:

– Слушай, на нем была кепка «Барронс Роудхаус». Это не там, случайно, работала твоя подруга Кайла? – спросил он, снова переводя взгляд на дорогу.

41

Я поняла, что так и продолжаю стоять столбом, хотя патрульная машина Шарлы давно уехала. Физически я была на улице возле центра, но мой разум вернулся в тот ужасный вечер. В тот вечер, когда я узнала о гибели Хавьера.

Он был первым моим знакомым, умершим от зависимости. Я часто слышала истории о людях, умиравших от передоза, но никогда прежде не видела этого собственными глазами.

Помню, как стояла в церкви во время отпевания, глядя, как его отец сжимал в объятиях мать, рыдавшую так, что у нее подкашивались ноги.

Звуки рыданий разносились по всей церкви, а на экране танцевало слайд-шоу его фотографий.

Оно началось с фото, на которых он был ребенком, и я помню, как смотрела на беззубую улыбку этого невинного мальчика, стоявшего у рождественской елки вместе с мамой. В его глазах горел свет, который давным-давно погас к тому моменту, как я с ним познакомилась.

На этих фотографиях он был таким радостным, таким полным жизни и обещаний.

Я понимала, что вон тот маленький мальчик в спортивной форме с бейсбольной битой на плече знать не знал, что ему осталось жить на этой планете всего пятнадцать лет.

Мать родила его двадцать четыре года назад. А теперь… его больше нет. Все, что осталось, – это тело, лежащее в гробу в церкви на глазах у сотни разбитых сердец.

– Ты идешь? – спросил голос, возвращая меня в реальность.

– Да… я… прости, иду, – сказала я, трусцой устремляясь к двери кабинета Келли.

За два месяца, минувшие с тех пор, как я начала работать с Келли, мы очень сблизились. Она была полной противоположностью доктора Питерс во всех отношениях.

Питерс уволили не из-за меня. Как ни удивительно, я не имела к этому никакого отношения. Как выяснилось, она выписывала Клэр рецептурные лекарства в обмен на половину пособия, которое та получала по нетрудоспособности. Анализы Клэр на наркотики дали однозначно положительный результат, и ее выперли из «Горизонтов». Последнее, что я о ней слышала, – что она живет в мотеле с кем-то из старых приятелей.

– Ну, и что там случилось? – спросила Келли, закрывая за мной дверь.

– Ничего. Я… просто увидела человека, которого знала, и, наверное, заблудилась в воспоминаниях.

– Есть что-то такое, о чем ты хочешь поговорить?

– Не-а, все в порядке, – улыбнулась я.

– Ладно. Как у тебя дела на этой неделе? – спросила она, закидывая ноги в кедах «Конверс» на письменный стол.

– Хорошо, даже очень хорошо. Я занималась проверкой багажа вновь прибывших. Фелисити говорит, что у меня чутье круче, чем у охотничьей псины. Я нашла на этой неделе больше наркотиков, чем за все время с тех пор, как открылся центр, – гордо похвасталась я.

– Ого! Ну, это понятно, ты же, наверное, знаешь все лучшие места для заначек, – сказала она со смехом.

– Именно!

– Знаешь, ты все-таки как-то поостерегись, – предупредила она.

– Я знаю!

Мать родила его двадцать четыре года назад. А теперь… его больше нет. Все, что осталось, – это тело, лежащее в гробу в церкви на глазах у сотни разбитых сердец.

– Я знаю, что ты знаешь, Тифф. Но зависимость – хитрая дрянь, так что просто позаботься о том, чтобы не ставить себя в опасное положение.

– Спасибо. Я не стану соблазняться, обещаю. И в любом случае обычно со мной рядом есть кто-то еще. Это помогает удержаться, – объяснила я.

– Что ж, хорошо. Тогда не буду больше читать тебе нотации. О! Кстати говоря, когда ты была на встрече, заезжал прикрепленный к тебе инспектор пробации. Он хочет, чтобы ты приехала на встречу с ним во время завтрашнего утреннего собрания, – сказала она.

– Погоди-ка, что? Зачем? Что случилось? – всполошилась я. Если сотрудник службы пробации требует встречи с тобой сверх запланированных по расписанию, это не к добру.

– Он упомянул что-то насчет родителей твоего бывшего бойфренда, но в подробности не вдавался. Однако вряд ли это что-то плохое, иначе он дал бы нам знать, и, конечно же, я бы тебя предупредила, – подмигнула Келли.

Ее речь немного успокоила мои нервы, но все равно не терпелось узнать, что такое происходит. Впрочем, я решила временно задвинуть тревоги куда подальше и получить максимум пользы от нашего сеанса.

– Итак, давай посмотрим, – сказала она, достав мою папку и пролистывая ее. – На прошлой неделе мы с тобой только начали говорить о Миче, об оружии и о том, какие это у тебя вызвало чувства, – и на этом сеанс закончился. Хочешь начать с того места, где мы остановились?

– Хочу. Да. Потому что это был момент, когда за все два года, что мы с Элиотом были вместе, я оказалась как никогда близка к разоблачению. На самом деле это был для меня поворотный момент.

– Ладно. Хорошо. Итак, если я правильно помню, кто-то постучал в вашу входную дверь, верно? – спросила она.

– Да.

– А вы с Элиотом в этот момент играли в видеоигры?

– Угу.

– Хорошо, почему бы тебе не подхватить рассказ с этой точки? Мне интересно услышать, как тебе удалось сохранить свою «двойную личность» – так сказать, в одновременном присутствии и Мича, и Элиота.

Я бросила взгляд на часы и поняла, что от сеанса у нас осталось только тридцать минут. Мне вечно не хватало времени.

Мы с Элиотом играли в видеоигры в тот вечер и занимались этим примерно около часа, когда кто-то постучал в дверь.

Элиот остановил игру и стянул наушники с головы, чтобы лучше слышать.

– Кажется, там кто-то пришел? – спросил он удивленно.

Не успела я ответить, как он соскочил с дивана и побежал в спальню, которая была в противоположном направлении от входной двери. Я сразу поняла зачем. Он помчался за личным оружием.

– Будь осторожен, малыш, – нервно прошептала я, сжимаясь в комок в углу комнаты и наблюдая, как он заглядывает в глазок, держа пистолет в правой руке.

– Кто там? – рявкнул он нарочитым басом, чтобы голос звучал мужественнее.

– Привет! Это Мич, друг Тиффани. Она дома?

Кровь застыла у меня в жилах. Элиот быстро оглянулся, бросив на меня озадаченный взгляд. Мои глаза округлились, и я яростно замотала головой.

– Кто-кто? – переспросил Элиот.

– Это Мич, я старый друг Тиффани, никак не могу с ней связаться. Она дома?

– Братишка, вообще-то на дворе полночь. У тебя что, горит? – сварливо спросил Элиот, прежде чем прошептать мне одними губами «какого хрена?».

– Ну… – голос Мича звучал спокойно и собранно, – полагаю, можно и так сказать. Что-то вроде экстренной ситуации. У нее есть кое-что мое, и я хотел бы получить это обратно.

Я тряслась от страха, сердце заходилось в груди. Все кончено; несмотря на мою врожденную способность выпутываться из любой ситуации, выйти из этой будет невозможно. И, честно говоря, я не знала, кто внушает мне больший страх – психопат-наркоделец по другую сторону двери или мой вооруженный пистолетом бойфренд.

Не успел Элиот ответить Мичу, как я подбежала к двери. Протянула руку, успокаивая Элиота, и начала мягко разговаривать с ним через дверь:

– Мич, привет! У меня был выключен телефон. Твой старый школьный альбом у меня, и мы с тобой завтра встретимся.

Все кончено; несмотря на мою врожденную способность выпутываться из любой ситуации, выйти из этой будет невозможно.

– Школьный альбом? – переспросил Мич недоуменно.

Черт!

– А, я понял. До меня дошло, что ты задумала. Ты делаешь вид, что у тебя что-то менее ценное и менее незаконное из моих вещей, чтобы не насторожить своего бойфренда-копа. Что ж, неплохая идея! Ладно. Договорились. Так вот, ты мне завтра звони, Тиффани, и можешь привезти мой «альбом». Если по какой-то причине ты не позвонишь, я просто приду сюда снова, договорились? – сказал он.

Это была угроза. Я понимала это, но отчаянно хотела, чтобы сейчас он ушел.

– Хорошо! Согласна, пока! – быстро проговорила я, развернулась, прошла мимо Элиота и направилась в спальню.

Там я свалилась на постель как подкошенная и закрыла глаза. В детстве я думала, что если как следует зажмуриться, то меня никто не увидит. И теперь мне как никогда хотелось, чтобы так и было. И даже попыталась снова – просто на всякий случай.

– Э-э, детка, ты не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, происходит? – прогремел голос Элиота от входной двери.

Черт, все-таки не сработало!

– Милый, это сложно… – начала я, пытаясь выгадать время.

– Да ну, правда, что ли? Что ж, в таком случае не заморачивайся. Если бы это было легко объяснить, я бы сказал: давай, объясняй. Но раз уж это так сложно – даже не беспокойся. Наверное, я все равно не догоню, – проговорил он нарочито спокойно.

Я вздохнула с облегчением:

– Спасибо. Да, все сложно, и я предпочла бы не…

– У тебя есть пять гребаных секунд, чтобы все мне рассказать – иначе можешь собирать свое дерьмо и выметаться отсюда на хрен! – рявкнул он.

– Ой, так это был сарказм…

– Один… два…

– Ладно! Мич – наркоделец, – проговорила я быстро. Вот дура! Не успел он отреагировать, как я продолжила: – Мич – наркоделец, и… когда у меня был срыв, я… я взяла у него деньги и наркотики.

Я увидела, как погасло его лицо, а руки бессильно повисли по бокам. Он по-прежнему сжимал в руке пистолет, и какая-то часть меня горячо возжелала, чтобы Элиот просто навел его на меня и спустил курок.

– Я должна ему кучу денег. Не знаю, откуда он узнал, где я живу. И, честно говоря, я совершенно об этом забыла. Прости меня, малыш, – договорила я, и слезы покатились по щекам. По большей части потому, что я знала, что на Элиота слезы действуют, как криптонит на Супермена. Но еще и потому, что от грусти в его взгляде мне хотелось умереть. Он на такое не подписывался, и было ясно, что шок выбил его из колеи.

– Так, значит, наркоторговец стучится в мою дверь посреди ночи, потому что ты его ограбила?

– Ну, не то чтобы… Видишь ли, строго говоря, я его не грабила. Он передал мне «дури» на сумму больше семи тысяч долларов, а я их… э-э… так и не вернула. Наркотики, в смысле. Так и не вернула их… ему. Так что… строго говоря, я его не грабила, – повторила я.

– Убирайся.

– Что?

– Убирайся нахер из моего дома.

Я была не создана для жизни. У меня с ней ничего не получалось. Единственное, что мне хорошо удавалось, – сеять хаос и разрушения.

– Твоего дома?

– Да, ты не ослышалась – именно, что из моего дома. Я его купил. Я также купил всю мебель, всю еду в холодильнике, всю посуду, из которой ты ешь, – всё. Каждая клятая вещь, к которой ты прикасаешься в этом доме, – моя, так что я повторяю еще раз. Убирайся отсюда вон – сейчас же.

Он швырнул пистолет на тумбочку и ушел в ванную, захлопнув за собой дверь.

Я сидела в ошеломленном молчании, созерцая свою разбитую вдребезги жизнь.

Мне было некуда идти.

Куда мне, спрашивается, отсюда убраться?!

На дворе полночь.

– Малыш, пожалуйста! – вскричала я.

Молчание.

– Элиот, я умоляю! Позволь мне сегодня остаться. Я уйду завтра. Мне некуда идти, пожалуйста! Все это случилось давным-давно. У меня все так хорошо складывалось… Я не знала…

Дверь ванной распахнулась, и Элиот вышел из нее. Подошел к краю постели с понурым видом. У него подрагивал подбородок.

– Я так сильно люблю тебя, Тиффани. Я люблю тебя больше всего на свете… Но ты делаешь все, чтобы мне было трудно. Ты все делаешь, чтобы было трудно любить тебя, черт тебя подери!

Он сел на край кровати спиной ко мне, его плечи тряслись, и он разрыдался, пряча лицо в ладонях.

Я глянула на тумбочку, куда он бросил пистолет.

Мне следовало бы схватить этот ствол. Следовало бы просто схватить его и приставить к голове. Все стало бы намного проще. Для Элиота, для меня, для моей семьи… Я была не создана для жизни. У меня с ней ничего не получалось. Единственное, что мне хорошо удавалось, – сеять хаос и разрушения.

Я молча смотрела Элиоту в спину. Не знала, что сказать; говорить было нечего.

– Что ты будешь делать? – спросил он, глядя в пол.

– Наверное, позвоню отцу, узнаю, не спит ли он, но обычно он ложится рано. Может быть, сестра…

– Стоп. Ты никуда не едешь. Прости меня. Я был зол, я зол и сейчас. Но я не знаю, не поджидает ли тебя на улице этот психопат, так что останься… Что будешь делать с деньгами?

Я глубоко, благодарно вздохнула – никогда я не была более благодарна за великодушное сердце моего парня, чем в ту ночь.

– У меня есть налоговый чек, я отдам ему завтра. Тогда останусь должна всего две тысячи долларов, и, думаю, он будет просто благодарен за то, что я отдала ему хотя бы…

Его душа была прекрасна и чиста, в то время как моя запятнана, скверна и… пуста. Может, у меня и души-то никакой нет. Человек с душой не стал бы делать то, что делала я.

– Знаешь, что? – перебил он меня. – Вот что я тебе скажу. Не говори мне больше ни слова. Я не хочу больше знать ни одной гребаной подробности, договорились? Я – коп, на случай, если ты вдруг забыла. Так что, какие бы делишки ты ни вела со своими прежними поставщиками, я не хочу о них знать. Спать буду на диване. Спокойной ночи.

Меня аж подбросило, когда он шарахнул дверью.

Я немного посидела, проигрывая в голове все, что только что произошло. Нельзя было допустить, чтобы завтра Мич снова пришел сюда; я должна была все исправить. Мне нужен был план.

Я поднялась с постели и пошла в ванную. Я чувствовала себя дерьмом – и физически, и эмоционально. Заперла за собой дверь и вынула остатки таблеток, которые еще раньше переложила из портфеля в коробку с тампонами. Я старалась не использовать их в надежде, что удастся спасти часть денег для Мича. Но, наверное, он все равно завтра убьет меня. Так что уже не важно…

Пока я набирала раствор в шприц, мысли неслись галопом. Как мне, блин, добыть две тысячи долларов к завтрашнему дню? Это невозможно. Я никак не смогу найти эти деньги, и Мич либо сразу изобьет меня до смерти, либо приедет сюда и расскажет Элиоту всю правду… а потом уже убьет.

Я представила себе, как Элиот лежит на диване, смотрит в потолок и гадает – во что он, черт возьми, впутался. Мне нужно было давно уйти от него. Ради его же собственного блага. Его душа была прекрасна и чиста, в то время как моя запятнана, скверна и… пуста. Может, у меня и души-то никакой нет. Человек с душой не стал бы делать то, что делала я.

Пуская наркотик по вене, я закрыла глаза и глубоко вдохнула. И вдруг у меня в голове словно вспыхнул свет.

О боже мой! До меня дошло! Не понимаю, как я раньше до этого не додумалась. Я улыбнулась себе как раз в тот момент, когда наркотик добрался до сердца и ракетой понесся по остальному телу.

Это будет нелегко, но я точно знала, как мне достать денег для Мича до завтрашнего вечера.

42

– Здрасте. Э-э, сколько я получу вот за это?

Руки у меня дрожали, когда я предъявила на суд работника ломбарда серебряное ожерелье, которое подарила мне бабушка.

Мужчина за прилавком, высокий, сердитый с виду испанец, смерил меня взглядом с ног до головы, потом взял ожерелье. Поднес его к самому лицу и прищурил глаза.

– Могу дать двадцать долларов, – твердо сказал он.

Это ожерелье бабушка подарила мне на десятилетие. Я умудрилась не расстаться с ним за все эти годы просто потому, что не носила. Меня пугала возможность потерять его, поскольку это было единственное вещественное воспоминание о том времени, когда она еще была жива.

У меня упало сердце, когда я услышала его предложение.

– Двадцать долларов? Это же настоящее серебро. И я совершенно уверена, что бриллиант в крестике тоже настоящий! – сказала я вызывающе.

– Могу дать вам за него двадцать долларов, не больше.

Я в отчаянии смотрела на оценщика. На моем лбу выступил пот, синдром отмены начал действовать в полную силу. Я использовала остатки товара Мича накануне вечером, и мне очень нужно было «поправиться», чтобы привести свой план в исполнение.

– Слушай, друг, умоляю! Я никогда прежде этого не делала, но я в отчаянии. Знаю, что мое ожерелье стоит больше, я смотрела в интернете. Пожалуйста! – взмолилась я.

– Мэм, меня ждут другие клиенты. Вам нужны эти деньги или нет?

Как бы дерьмово я себя ни чувствовала, ни в коем случае не могла расстаться с этим памятным предметом за жалкие двадцать баксов.

– Нет, спасибо! – рявкнула я, выхватывая ожерелье из его руки. Недавно Кайла сообщила мне, что после смерти Хавьера у нее возникли трудности с оплатой счетов, и она начала закладывать свои вещи в ломбарде и выкупать их обратно, когда получала зарплату.

Я понятия не имела, как работают ломбарды, и меня обрадовала перспектива продать свою собственность за наличные – в смысле радовала до сегодняшнего дня. Я села обратно в машину и ударила по рулю. Вот и что мне теперь делать-то?

Всю дорогу до дома мой мозг лихорадочно работал. Я придумала тысячу планов добычи денег и все их отвергла, осознав, насколько они не реализуемы. К примеру, ограбить какой-нибудь дом, продать наш телевизор, даже продать машину, чтобы выплатить долг Мичу. Тут я подумала, что надо купить еще пару «колес», чтобы мыслить достаточно ясно, и тогда получится придумать хорошую отмазку насчет того, куда подевалась моя гребаная машина.

Когда я пришла домой, холодный воздух впился в кожу, как миллион микроскопических бритвенных лезвий. Все волоски на моем теле встали дыбом, и я поспешила найти убежище под одеялом.

Кости ломило. Я смотрела, как над моей головой в спальне крутится потолочный вентилятор. Хотелось встать и выключить его, потому что от гула меня тошнило, но не было сил.

– БЛЯ! – горестно выкрикнула я. Как, блин, тут достать денег, если мне даже глазами шевельнуть больно?

Вообще говоря, если я больше четырех часов не кололась, начиналась психологическая отмена – обсессия, если больше пяти часов – вылезали на поверхность физические симптомы. После моей последней вмазки прошло четырнадцать часов, и мысль о самоубийстве в тысячный раз начинала манить меня.

Голоса моего подсознания были соблазнительными и не умолкали. Как ты можешь так жить? – бубнили они. Эта боль мучительна. Ты больше не можешь ее терпеть.

Элиот будет дома через три часа, а у тебя в этом месяце уже трижды был «грипп», ты не сможешь снова его провести. Просто покончи с этим. Покончи сейчас.

Я бросила взгляд на тумбочку, в которой Элиот держал свой внеслужебный пистолет. Надо только раз дернуть за ручку ящика и один раз нажать на спусковой крючок, чтобы все эти муки и психологические пытки прекратились. Моим ногам не лежалось на месте, казалось, будто тысячи огненных муравьев гложут мышцы. Сколько бы я ни сучила ногами, как бы сильно их ни напрягала, боль не отпускала. Я могла бы покончить с этим в один миг. Я могла бы заставить ее уйти.

Я захныкала и свернулась калачиком, как плод в утробе, качаясь взад-вперед в попытке умерить боль. От нее невозможно было спастись – она была повсюду. Она была внутри меня. Была частью меня. И всегда ею будет: таблетки были единственным средством, способным держать ее в узде. Как только я переставала кормить ее, она раздирала мое тело на части.

Кости ломило. Я смотрела, как над моей головой в спальне крутится потолочный вентилятор. Хотелось встать и выключить его, потому что от гула меня тошнило, но не было сил.

Я без колебаний подтащила себя к тумбочке и выдвинула ящик. Больше не могла терпеть ни секунды этой му2ки. Надо было отдать тому парню мое дурацкое ожерелье: двадцать долларов, по крайней мере, хватило бы на одну таблетку, и сейчас я была бы в порядке. А вместо этого умру.

Когда я доставала пистолет из ящика, меня застал врасплох звоночек входящего сообщения, из-за чего я вздрогнула и с грохотом уронила оружие в пустой ящик. С кровати мне было видно, кто это.

Лазарус.

Я метнулась к телефону и лихорадочно открыла СМС.

У меня есть, говорилось в нем.

– Конечно, у тебя есть, сукин ты сын! У тебя всегда есть таблетки, когда у меня нет ни гроша, ты, мудила! – в ярости крикнула я экрану. В те дни, когда у меня были сотни долларов, у Лаза всегда заканчивались таблетки. И каждый раз, когда была на мели – неизменно! – я получала от него СМС, помахивавшую перед моим носом любимым наркотиком, который невозможно было получить.

От понимания, что в пяти милях от меня есть целый пакетик таблеток, у меня жгло желудок. А мне и нужна-то была всего одна. Одна таблетка – и я буду в порядке. Одна таблетка – и все до единого чудовищные симптомы, которые я ощущала, исчезли бы в одно мгновение, в один миг. Мне просто нужна была одна…

У меня сейчас нет денег. Будут вечером. Можно мне получить одну, а расплатиться с тобой потом? – попросила я.

Нога выбивала по полу тревожную дробь, пока я дожидалась его ответа. Казалось, прошло столетие, пока он удосужился его отправить.

Нет.

Отчаянные рыдания вырвались из моей глотки, и слезы туманили зрение до тех пор, пока я не перестала видеть этот душераздирающий ответ. Я швырнула телефон через всю комнату и завопила, и вопила до тех пор, пока у меня не заболело горло. Я как будто тонула, захлебываясь, и кто-то подошел ко мне с кислородной маской… только чтобы отобрать ее в ту же секунду, как я до нее дотянулась.

И вдруг я словно стала одержимой. Все рыдания мгновенно прекратились, весь стресс исчез. На меня что-то нашло; я больше ничего не контролировала. Я подобрала телефон с пола и отбила ему СМС.

Сделаю все, что ты захочешь.

Я отправила сообщение и стала надевать кроссовки. Я больше не была собой; настоящая я, казалось, полностью отстранилась от моего физического тела, и ее место заняло нечто иное. Я была на автопилоте.

Приезжай, ответил он.

Уже в пути.

В его доме было совершенно темно, когда я подъехала; единственное, что я видела с улицы, – периодические вспышки телеэкрана.

Я постучала в дверь, и в моем животе закружились бабочки. Неправильные бабочки, нехорошие бабочки – такие, которые появляются, когда собираешься сделать что-то плохое.

– Привет, красава, – сказал Лазарус, распахивая дверь.

В голове было пусто. Мне хотелось развернуться и сбежать, но ноги этого не позволили. Я была в считаных дюймах от облегчения этой боли; невозможно было развернуться и уйти сейчас.

– Входи, – улыбнулся он, приглашая меня внутрь.

Сердце взрывалось в груди, когда я переступила порог. Я не хотела быть здесь. Я хотела быть где угодно, только не здесь.

– Что заставило тебя передумать? – спросил он за моей спиной. Я хотела выпалить «отчаяние», но решила, что это не лучший ответ.

– Ну, ты говорил мне, что твое предложение всегда остается в силе. Я решила, что сегодня – хороший день, чтобы поймать тебя на слове, – ответила я, механически растягивая губы в улыбке.

Все крохи сил, оставшиеся в моем теле, потребовались, чтобы не заплакать. Пока я смотрела, как он расстегивает джинсы, мое сердце разбивалось на тысячу кусков.

Мне было грустно за Элиота, этого замечательного мужчину, который отстаивал меня, поддерживал и любил безусловно. Но истинной печалью – той печалью, которую излучала моя душа, была скорбь из-за необходимости попрощаться с тем человеком, которым я когда-то была.

С той маленькой девочкой, которая ездила на своем розовом велосипеде по кварталу вместе с сестрой и весело хихикала, не ведая в этом мире никаких забот.

С той девочкой, чья мать придерживала ей волосы, когда она задувала свечи на своем деньрожденном торте.

С той девочкой, что танцевала в гостиной в пижамке с принцессами и распевала песенки из «Русалочки», а ее родители подпевали и хлопали в ладоши.

С той девочкой, у которой были мечты, надежды и стремления.

В тот вечер, стоя на коленях в той грязной квартире, я оплакивала потерю человека, которым мне полагалось быть, и принимала тот факт, что я – не что иное, как наркоманская шлюха.

Она ушла. Та девочка давным-давно умерла, и сегодня был тот вечер, когда ее опустили в землю, чтобы больше никогда никто не видел. Я была кем-то другим, чем-то другим… я была напрасной тратой плоти и дыхания.

Лазарус сделал шаг ко мне и обвил рукой мое плечо. Эта рука на коже казалась слизкой рептилией, нежеланной и незваной. Я думала, он сейчас меня обнимет; вместо этого он надавил, ставя меня на колени на кафельный пол.

Мир вокруг замедлился, глаза остекленели, а мозг отключился. Я больше не была живым существом. Я была телом, которое этот отвратительный незнакомец использовал для собственного удовольствия. Я не хотела ничего из этого, поэтому ушла. Не физически, но мысленно. Я чувствовала, что происходит, но, зажмурив глаза, унесла себя куда-то в другое место.

В будущее. Через десять минут, считая от этой, когда таблетки будут совершать свое путешествие по моим венам, и все, что когда-либо происходило со мной, сегодня и раньше, исчезнет. Я снова окажусь в комфортной дымке беззаботного существования в этом мире.

Это окупится. И моей наградой за то, что я позволила ему использовать свое тело, будет мой билет в забвение. Я забуду о том, что это случилось, в тот же миг, как только уйду отсюда. Я закину это воспоминание так далеко, что оно потеряется в океане постыдных поступков, которые я совершила, в глубине моего сознания.

В тот вечер, стоя на коленях в той грязной квартире, я оплакивала потерю человека, которым мне полагалось быть, и принимала тот факт, что я – не что иное, как наркоманская шлюха.

В кабинете Келли на пол подо мной натекла лужица слез. Оживив воспоминание, которое я так усердно старалась забыть, родилась приливная волна болезненных эмоций, которая окатила мое тело. Я не могла заставить себя посмотреть на Келли; стыд парализовал меня. Я никогда не открывала эту правду ни одной живой душе и, честно говоря, не могла даже поверить в то, что произнесла ее вслух, сделала реальной. Сделала правдой.

Силясь перевести дух, я почувствовала тепло ее тела, когда она мягко опустилась на пол рядом со мной и крепко обняла меня за плечи.

– Чтобы признаться в этом, Тиффани, должно быть, требуется немалое мужество. Я так горжусь тобой! – прошептала она.

Я подняла на нее взгляд. Кажется, мое лицо перекосило от изумления.

– Как ты можешь мной гордиться? Ты вообще слышала, что я сказала? Я оказала сексуальную услугу ради кайфа. Это делает меня шлюхой. И не просто шлюхой, а изменницей и шлюхой. Какого черта ты говоришь, что гордишься мной?!

Я была почти оскорблена. Она словно нянькалась со мной, сюсюкала. Я не понимала, какова, черт возьми, точка зрения Келли, но она мне не нравилась.

Она покачала головой и подняла брови.

«Все мы совершаем поступки, о которых жалеем, Тиффани. Это составляющая жизни, и особенно жизни наркомана. Я не рассчитываю, что спустя десять минут ты освободишься от чувства вины».

– Ты – ни то и ни другое, Тиффани, ты должна это знать. Отмена – одно из самых болезненных психологических и физических ощущений, какие переживает человек, – начала она, отпуская меня и опираясь спиной на диван. – Знаешь, вспоминаю слова, которые пару лет назад сказала мне одна женщина, и я их запомнила накрепко. Если бы ты горела, стала бы ты тупо стоять и гореть? Или стала бы искать воду, чтобы потушить пожар?

Я кивнула, понимая, к чему она ведет.

– Когда большинство зависимых ощущают симптомы отмены, – продолжала она, – они делают что угодно, только бы облегчить боль, прекратить ее. Настоящая ты ни за что не сделала бы того, что случилось в тот вечер. Ты… ты была в огне.

Я некоторое время сидела молча, обдумывая ее аналогию. Да, это было так, я сделала бы что угодно, чтобы прекратить эту боль, – я была готова застрелиться в тот момент, когда Лазарус прислал СМС. То, что я в конечном счете сделала, было в то время лучшей альтернативой, но не становилось от этого правильным.

– Я ценю то, что ты пытаешься поднять мне настроение, правда. Но если честно, не думаю, что любые слова, чьи угодно, примирят меня с тем, что я сделала. Я говорила, что не сделаю такого никогда. Конечно, легко было бы свалить все на наркотики, но факт остается фактом: это случилось. И это меня преследует.

– Все мы совершаем поступки, о которых жалеем, Тиффани. Это составляющая жизни, и особенно жизни наркомана. Я не рассчитываю, что спустя десять минут ты освободишься от чувства вины. Мы с тобой будем прорабатывать эти трудности, и ты еще глубже погрузишься в свое прошлое и в то, что тебя преследует, когда получишь спонсора и начнешь прорабатывать шаги программы.

– Ладно, уела, – буркнула я, стирая со щек свидетельство своих эмоций.

– Это первый раз, когда я вижу тебя в таком эмоциональном состоянии с тех пор, как мы начали сеансы. Это показывает мне, что ты действительно прогрессируешь. Я действительно горжусь тобой.

Я в ответ закатила глаза, но мои губы чуть тронула улыбка. Было приятно слышать подобное от другого человека; я так давно этого не слышала.

– Значит, ты говоришь, что должна была отдать Мичу деньги на следующий день после вечера с Лазарусом, и я знаю, что случилось через два дня после этого. Я хотела бы кратко пройтись по этому эпизоду, если ты не против, – сказала Келли, беря сигарету и жестом приглашая меня с собой на улицу.

– Но через пятнадцать минут начинается факультатив по отношениям и браку, мне полагается быть там, – возразила я.

– Я знаю и уже послала СМС преподавателю. Это важно, рассказывай, – повторила она, кивком прося меня продолжать.

43

– Так, ребята, с шестнадцатого столика говорят, что в их стейке не должно быть ничего розового. Мне нужно, чтобы вы бросили это на гриль, и поживее, пожалуйста, – командовала я, просовывая тарелку в окошко раздачи.

– Эй, Тифф, извини, что беспокою. Э-э, парень за сорок седьмым столиком требует менеджера, – нервно проговорила Джина.

– По поводу? – поинтересовалась я.

– Э-э, на самом деле не знаю. Я принесла ему заказанную воду, а потом он сразу попросил менеджера, так-то. Не понимаю, он вроде как не кажется расстроенным. На самом деле, похоже, он вполне… доволен, – путано объяснила она.

Я тяжело вздохнула и протиснулась мимо нее. У меня на самом деле не было времени на разборки; еще предстояло провести инвентаризацию холодильника для напитков, а через час мы закрывались. Я прошла через обеденный зал, одаривая фальшивой улыбкой каждого попадавшегося по пути гостя, и, когда завернула за угол возле сорок седьмого столика, моя душа ушла в пятки.

– Здравствуйте, – сказала я. – Чем могу помочь?

Дожидаясь ответа, я нервно зыркала по сторонам.

– Ну, здравствуй, – ответил клиент, улыбаясь. – Я тут просматривал меню и не смог кое-что найти, надеялся, что ты мне поможешь.

Я скрестила руки и вдохнула поглубже.

– Что именно?

– Ну, это семь тысяч долларов. Можешь показать мне, где они? – Он продолжал улыбаться, протягивая меню. Типа, умник.

– Мич, едрить твою налево, ты не должен заявляться вот так ко мне на работу! Ты вот сейчас серьезно это говоришь?! – лихорадочно зашептала я.

– Я дал тебе предостаточно времени. На самом деле даже слишком много. И был уверен, что мысль о том, что твой бойфренд выяснит, кто ты на самом деле, будет для тебя достаточной мотивацией вернуть деньги. Но я, очевидно, ошибся.

– Послушай, это не так, – начала я. – Конечно же, я не хочу, чтобы он узнал, это его уничтожит. Просто не так-то легко добыть столько денег, особенно когда… – мой голос затих.

– Особенно когда что? – подначил он. – Когда ты – наркоманка и должна в первую очередь кормить свою зависимость? Я понял. Вот потому-то я и решил, что дам тебе еще один стимул.

Мое сердце забилось сильнее, когда я со страхом стала гадать, к чему это он клонит.

Я быстро обвела взглядом ресторан и увидела, что несколько официантов стоят у компьютера и с нетерпением ждут, пока я подойду и введу для них свой менеджерский код.

– Я должна идти, Мич. Дай мне еще одну неделю. Я стараюсь, правда стараюсь!

– Ты помнишь Синко де Майо?[7] – спокойно спросил он, разворачивая салфетку у себя на коленях.

– Что за?.. Синко де Майо? Типа лет шесть назад? Да. Мы были на вечеринке в трущобах, потом завалились к тебе домой. При чем тут это? – спросила я, ощущая растерянность и растущее раздражение.

«У тебя пять дней, чтобы достать для меня деньги, иначе весь интернет получит возможность увидеть твои таланты».

Тот факт, что он двигался так неторопливо и цедил слова, словно гангстер в кино, реально действовал мне на нервы.

– Ты помнишь, что было, когда мы вернулись ко мне домой? – продолжал спрашивать он.

– Боже мой, чувак, у меня нет на это времени! Просто скажи мне, какого хрена… – И я умолкла на середине предложения, когда воспоминание о той ночи всплыло на поверхность. Он улыбнулся в ответ на мое внезапное озарение.

– Ты лжец! – прорычала я, в ярости из-за того, что он смеет вот так мне угрожать.

– Я? – переспросил он с растерянным видом. Мой взгляд упал на карман, в который он полез, чтобы что-то вытащить.

– На самом деле я думал, что ты так скажешь, – кивнув, он поднял телефон так, чтобы его экран был обращен ко мне; у меня застыла в жилах кровь, когда я увидела картинку.

– У тебя пять дней, чтобы достать для меня деньги, иначе весь интернет получит возможность увидеть твои таланты, – сказал он, поднимаясь из-за стола. Я смотрела на него, не веря своим глазам и ушам. Он бросил на стол двадцатку и улыбнулся мне: – Сдачу оставь себе.

Сделал два шага, потом развернулся и забрал деньги со стола.

– Впрочем, я сделаю первый шаг и заберу ее себе. Просто отдай мне 6980 долларов к пятнице. – Он подмигнул и направился к двери.

Прошло три дня с тех пор, как Мич заявился ко мне на работу с угрозами. Я уже снесла в ломбард все свои ценные вещи, а также многое из того, что принадлежало Элиоту, – те предметы, отсутствия которых в доме он не заметил бы. Мне больше нечего было закладывать, и оставалось два дня на то, чтобы добыть денег для Мича, иначе… иначе случилось бы нечто ужасное.

Проходили часы, мое отчаяние росло, и моральный компас начал давать сбой. Словно совесть, которая всегда помогала мне отличать хорошее от плохого, слабела по мере того, как росла потребность добыть денег.

Я начала тратить деньги, отложенные для уплаты налогов, чтобы содержать свою привычку. Потому что никак не смогла бы продолжать работать и придумывать способы заработать денег, – при этом продолжая скрывать все это от Элиота и пытаясь оставаться как можно более нормальной с виду. Это было все равно что грести лопатой снег во время метели: стоило мне подзаработать денег, тут же требовалось их потратить, чтобы не загнуться. Я не могла вырваться из замкнутого круга.

Нельзя было позволить Элиоту узнать, что я наркоманка, – тем более узнать так.

Я врубила в машине музыку и растолкла таблетку, которую только что получила от своего друга Дэнни. Лазаруса я избегала после того самого вечера, и чувство вины било меня в живот всякий раз, как воспоминание о нем мелькало в сознании.

Я слушала ритм музыки, волна блаженства накрыла меня. Я закрыла глаза, чтобы насладиться этим мигом, этой мимолетной секундой, когда наркотик поступает в кровеносную систему. Потому что именно в эту секунду больше ничто не имело значения. В этот миг я была бездумной, невесомой, я была свободной.

Это ощущение поблекло, и мир вокруг меня постепенно становился все более громким, более явным. Вся ложь, негативные мысли и извращенные ситуации, в которые я впуталась, устремились обратно в мою голову, точно в ней прорвало дамбу.

Если бы только я могла сделать эти пятнадцать секунд экстаза после вмазки своим постоянным состоянием, жизнь была бы идеальной. Только вот нестерпимые секунды до «прихода» и после кайфа вызывали у меня желание умереть. Пятнадцать секунд спасения от печальной реальности стали моим приоритетом номер один, потому что бегство – сколь угодно недолгое – было бесценным.

Я вспоминала, как Мич приходил ко мне, вспоминала о Синко де Майо. Помнится, в тот вечер я употребила какое-то дикое количество наркотиков и высосала несметное число бутылок пива. Вечер был сплошным мутным пятном, но я помнила… помнила, что́ мы сделали.

Я помнила, как он установил камкордер и залез на кровать вместе со мной. Помню, как он говорил мне, как я прекрасна и как он хочет запомнить этот момент навсегда. Помню, как чувствовала себя особенной и любимой. Помню, как он обещал, что никогда не покажет этого ни одной живой душе.

А теперь он собирался опубликовать нашу запись в соцсетях, если я не достану ему деньги.

Слезы заструились по лицу, когда я осознала, что вскоре все будут знать правду обо мне. О том, что я сделала. Элиот, его друзья и родственники будут наблюдать созданный наркотиками интимный момент, который был у меня с другим мужчиной.

Да, меня знатно поимели.

Нельзя было этого допустить. Вдруг у меня возникла идея. Я раньше об этом не думала – наверное, потому что мне никогда не приходило в голову, что таким способом можно добыть денег. Но теперь ставки в игре стали выше, и, честно говоря, не было ничего такого, чего я не сделала бы, чтобы не дать этому видео быть опубликованным.

Воровать у людей, которые относились ко мне с прямо-таки изумительной добротой, было чудовищным злодеянием.

Я знала один дом, в который у меня был доступ, где могли найтись кое-какие ценные предметы. Я могу их позаимствовать и заложить, пока не выплачу долг Мичу. А потом смогу потихоньку вернуть их, пока никто не заметил.

Я взяла телефон и начала набирать номер.

– Алло! – радостно откликнулась мать Элиота.

– Привет! Я знаю, что вы сегодня работаете, но должна попросить об огромном одолжении. Можно мне заехать и воспользоваться вашим компьютером, чтобы распечатать кое-что из налоговых документов? Думаю, они понадобятся бухгалтеру, – солгала я.

– Конечно, золотко! И там в холодильнике есть индейка на случай, если проголодаешься. Будь как дома!

Я зажмурилась, когда кинжал стыда вонзился в мое сердце.

– Спасибо, потом еще позвоню, – сказала я и быстро отключилась.

С минуту сидела, положив руки на руль, нервно притопывая ногой и споря сама с собой о том, что делать. Воровать у людей, которые относились ко мне с прямо-таки изумительной добротой, было чудовищным злодеянием. Но они могли узнать, что я лгала их сыну, манипулировала им и разбила ему сердце (и еще где-то в сети болтается моя порнозапись, которую может при желании посмотреть кто угодно), – и это казалось худшим вариантом.

Мне и так была прямая дорожка в ад, в этом не было никаких сомнений. Теперь же вопрос был лишь в том, насколько большой ущерб я нанесу всем, перед тем как туда отправлюсь.

– Итак, ты поехала домой к его родителям? – перебила меня Келли.

– Да. Поехала.

– И тогда ты украла обручальное кольцо?

Я устремила взгляд вдаль, ощущая пустоту и стыд. Я чувствовала, как в горле растет ком, переживая это воспоминание вместе с Келли.

– Послушай, я здесь не для того, чтобы судить тебя. Я знаю, что это тяжело, но ты прекрасно справляешься. Мы проработаем все это, обещаю, – заверила она.

На глазах были слезы, когда я посмотрела на нее. Стоило мне попытаться заговорить, как голос начал дрожать:

– Я не знала, что это обручальное кольцо. Думала, он носит свое обручальное кольцо на пальце. Я… я ненавижу себя за то, что сделала это! То кольцо было незаменимым. Мне, честно, умереть хочется, когда я думаю об этом! – провыла я.

– Я считаю, что тебе полезно чувствовать то, что ты чувствуешь. Это важно. Сожаления, вину, стыд – все чувства, связанные с тем, что ты делала. Тот факт, что ты испытываешь эти чувства, подсказывает мне, что у тебя есть прогресс. Ты никогда прежде не позволяла себе чувствовать эти эмоции; ты всегда отталкивала и избегала их. Единственный способ пройти через них – это именно что пройти через них, и именно это ты сейчас делаешь, – говорила Келли, положив руку на мое колено.

– Вещи, которые я взяла из дома его родителей, подвели меня ближе к цели, но этого все равно было недостаточно. Для меня уже все средства были хороши, и, честно говоря, на тот момент уже было все равно. Я перестала думать. Чувство вины за то, что я сделала с его родителями, глодало меня, и нужно было колоться, чтобы забывать, чтобы не чувствовать себя так, блин, ужасно!

Она кивала, а я продолжала говорить:

– Знаю, это прозвучит эгоистично, но я буквально не умела справляться с этими чувствами. Эти эмоции вызывали у меня в мозгу вроде как короткое замыкание или что-то типа того. Они были такие тяжелые, а «приход», полагаю, их как-то облегчал. Как бы там ни было, я не хотела брать ничего из тех денег, которые уже собрала, и вспомнила, что пару дней назад Элиот получил в подарок на свой день рождения триста баксов. Мне нужны были эти деньги, чтобы покупать на них свои «приходы», потому что меня мучили отходняки. Но поскольку в доме были только мы вдвоем, я не могла просто взять эти деньги, верно? Потому что он понял бы, что их взяла я.

– Ну, а взять их взаймы ты не могла?

– Нет.

– Почему?

Чувство вины за то, что я сделала с его родителями, глодало меня, и нужно было колоться, чтобы забывать, чтобы не чувствовать себя так, блин, ужасно!

– Потому что он неделей раньше уже дал мне сто долларов, и с деньгами было туго. Если бы я попросила у него еще, он пожелал бы знать зачем. И наверное, все было бы слишком очевидно… Не знаю. В тот момент я не могла мыслить ясно. Моя внутренняя установка застряла на отчаянии, так что на здравый смысл я не опиралась. Я просто… я просто делала то, что, казалось, должна была делать, чтобы удержать свой мир от разрушения, и это лишало меня сил. Было бы намного проще просто рассказать гребаную правду. В то время это казалось невозможным, но теперь, оглядываясь назад… если бы я знала, чем это все в итоге обернется… я бы просто рассказала правду.

– И чем это обернулось, Тиффани? – тихо спросила Келли.

Я долго смотрела в пол, потом медленно подняла взгляд и посмотрела ей в глаза.

– Полным гребаным хаосом, – ответила я.

44

Сегодня был тот самый вечер.

Я должна была встретиться с Мичем в местном ресторане в шесть часов, чтобы отдать ему долг. Строго говоря, у меня еще не было этих денег, но очень скоро должны были появиться. Я расхаживала по гостиной, а мой щенок Тейтум весело бегал за мной, цокая когтями по половицам.

– Какого черта я вообще творю? – спросила я его. Собачий хвостик завилял в ответ, и я не могла не подумать, как же это здорово – быть собакой. Никакой тебе ответственности, никаких требований. Знай бегай себе да какай. Я терпеть не могла быть человеком; терпеть не могла думать, принимать решения и вытаскивать себя из бездонных ям, которые сама же и выкопала. Насколько легче было бы быть собакой!

Надо было перестать оттягивать неизбежное; время шло быстро. Я сделала глубокий вдох и направилась к шкафу в коридоре. Взявшись за одеяло на верхней полке, на миг застыла на месте.

Уверена ли я, что хочу это сделать? Когда это будет сделано, обратного пути не будет. Я много чего натворила на своем веку – но это било все рекорды.

Я думала о том, что случится, если я этого не сделаю. Воображала лица всех своих знакомых, включающих видео, которое разошлет им Мич. Картинки той ночи замелькали в сознании, и я сжалась, вспоминая, что попало на запись.

Если бы она была выложена в интернет, я больше никогда не смогла бы показать свое лицо. Мне пришлось бы убить себя или как минимум бежать из страны и сменить имя. Моя жизнь была бы кончена.

С новообретенной решимостью я сорвала одеяло с верхней полки и пошла в свободную спальню.

Мое сердце безумно колотилось, когда я сунула руку в нишу в стенке шкафа, нашаривая коробку от сигар. Наконец пальцы наткнулись на деревянный бочок. Я открыла ее и вытащила ключи от оружейного сейфа.

Элиот держал в доме пропасть оружия: пистолеты, винтовки и даже автоматы. Он никогда не заглядывал в этот сейф, если только мы не ехали пострелять, а мы этого уже сто лет как не делали. К тому времени как он заметит, что что-то пропало, я сто раз успею придумать причину пропажи. А пока мне просто надо было это сделать.

Дверца скрипнула, когда я открыла ее, и мне перестало хватать воздуха. Срань господня, не могу поверить, что это происходит на самом деле!

Я быстро растянула одеяло на полу, словно готовясь к пикнику. Вот только это был не пикник, а самый безумный поступок, на какой я когда-либо решалась.

Я сразу заметила те два пистолета, которые просил Лазарус, и положила их в центр одеяла, потом вернулась к сейфу, чтобы поискать третий. Он конкретно просил девятимиллиметровый, но я никак не могла его найти.

Осматривая каждую единицу оружия в сейфе в отдельности, я думала о разговоре, который состоялся у нас с Лазарусом. Он сказал, что за ним охотятся, и он беспокоится за свою жизнь. Ему нужна была защита, и, словно вселенная идеально подгадала для меня способ расплатиться с Мичем, Лазарус прислал мне СМС с вопросом, не могу ли я достать для него оружие.

Если бы она была выложена в интернет, я больше никогда не смогла бы показать свое лицо. Мне пришлось бы убить себя или как минимум бежать из страны и сменить имя. Моя жизнь была бы кончена.

Он пообещал мне выплатить за три пистолета четыре тысячи долларов. В Бога я не верила, но если Небеса подавали знак, который мне надо было увидеть, то это был он. Я поняла, что именно это и надо сделать. Такие возможности не подворачиваются просто так; это была судьба. Чтобы вернуть свою жизнь туда, где ей надлежало быть, я должна была продать это оружие.

Девятимиллиметрового в сейфе не было.

Я закрыла глаза и села на одеяло, чувствуя себя побежденной. Я не знала, сколько он даст мне только за два ствола, особенно учитывая, что он просил именно девятимиллиметровый. Я сказала, что есть такой; сучье племя, я могла бы поклясться, что такой у нас есть!

По лицу побежали слезы, когда я поняла, что все кончено. Время вышло, и теперь я никак не смогу расплатиться с Мичем. Я легла на одеяло и уставилась в потолок. Может быть, следовало бы просто рассказать Элиоту обо всем, психологически подготовить его к тому, что случится вечером. Сказать ему, что все наши отношения были ложью, потому что на самом деле я – наркоманка, дрянь. Дать ему знать, что я недостаточно сильна, чтобы победить своих демонов, и что я позволила им верховодить моей жизнью.

Сказать ему, что я годами, день за днем лгала ему, и каждый раз, когда он прикасался ко мне, по моим венам курсировал наркотик.

Мне придется поговорить с ним, разбить ему сердце и рассказать, что, вероятно, все его семейство, весь полицейский департамент и все остальные, у кого есть компьютер и пара глаз, скоро увидят секс-запись, которую я сделала шесть лет назад в состоянии наркотического опьянения. Может быть, если я сведу счеты с жизнью с помощью одного из этих пистолетов, мне не придется даже объясняться. Мич будет чувствовать себя слишком виноватым, чтобы опубликовать ее, и Элиоту так и не придется узнать всю правду о том, кто я есть на самом деле.

Горестный вопль вырвался из груди, и я замолотила по полу кулаками. Потом свернулась калачиком прямо рядом с пистолетами и уставилась в стену. Я смотрела на фотографию Элиота с матерью. Он улыбался. Ни один из них не заслужил того, что я сделала.

Глядя на фото, я вдруг заметила то, что заставило меня резко выпрямиться. Мать обнимала Элиота за талию, ее кисть оказалась рядом с бедром – бедром, на котором он носил свой внеслужебный пистолет.

Я подхватилась с пола, перепугав Тейтума, и понеслась в спальню.

Рывком выдвинула ящик тумбочки, и мои глаза заблестели от слез облегчения, когда я увидела девятимиллиметровый пистолет, который Элиот держал рядом с изголовьем. Я же знала, что у нас такой есть! Я медленно протянула руку и оплела пальцами холодную металлическую рукоять, подняла пистолет и прижала к груди. Теперь все будет хорошо. Все будет в порядке…

– Строго говоря, ты должна мне еще сотню, но я, так и быть, ее тебе прощу, – сказал Мич, складывая деньги в бумажник и засовывая его в карман.

– А теперь удали это гребаное видео, – рявкнула я.

– Ладно, ладно, детка. Знаешь, мне, вот честное слово, грустно с ним расставаться, оно на самом деле великолепно, – проговорил он, забивая пароль в телефон.

– Прекрати, – огрызнулась я.

Я смотрела на фотографию Элиота с матерью. Он улыбался. Ни один из них не заслужил того, что я сделала.

– Нет, серьезно, хочешь посмотреть его вместе со мной еще один, последний разок? То место, где ты занюхивала кокс с моего…

– Проклятье, удали это гребаное видео немедленно, у меня неподходящее настроение для этого дерьма! Я просто хочу, чтобы все это кончилось.

– Готово, – сказал он, показывая телефон, чтобы подтвердить, что записи больше нет.

– Теперь, пожалуйста, выметайся к черту из моей машины. И держись подальше от меня и моего парня. Я выполнила свою часть сделки, и если ты меня наебешь, то, клянусь богом…

– Расслабься, – перебил он. – Я не хочу разрушить твою жизнь, Тифф. Я просто хотел получить назад свои деньги. И теперь они у меня, так что мы опять друзья.

– Ладно, – проворчала я, заводя машину.

– На прощанье, – сказал он, сунув руку в карман, – вот, это тебе за беспокойство, – и с улыбкой протянул мне таблетку. – Скоро пообщаемся, – добавил он, захлопывая дверцу.

В тот момент, когда она захлопнулась, мне стало так легко, будто я наконец смогла сбросить с плеч рюкзак, набитый камнями, который таскала на себе много месяцев. Освобождение от этого бремени было сладким, как оргазм. Все кончено! Теперь я смогу сосредоточиться на том, чтобы привести свою жизнь в порядок и завязать; тогда обо всем этом можно будет забыть. После этой вот последней таблеточки я точно завязываю. Я усвоила урок.

Сворачивая к нашему району, я улыбалась. Мне не терпелось обнять Элиота. Мысль о том, что я могу в любой момент потерять его, была му2кой мученической. Впервые за долгое время мне не о чем было беспокоиться. Я глянула на часы и увидела, что уже почти половина восьмого; к этому времени он должен был быть дома.

Когда я свернула на нашу улицу, вся радость мгновенно улетучилась, и ее сменил ужас. Я приближалась к нашему дому, и казалось, что сердце вот-вот остановится.

Какого хрена на подъездной дорожке стоят три полицейские патрульные машины?

Подходя к двери, я прислушивалась, мечтая услышать смех. Может быть, он пригласил домой друзей и забыл предупредить меня? Дверная ручка лязгнула, когда я схватилась за нее неверной рукой.

Я открыла дверь. В кухне нарисовался незнакомый мужчина.

– Вы – Тиффани? – спросил он.

Не успев ответить, я услышала голос Элиота:

– Детка? – И он вылетел из-за угла, до сих пор в форме, и, похоже, испытал облегчение, увидев меня.

– Привет, а что случилось? – спросила я, оглядывая дом.

– Иисусе, я чуть не помер от тревоги. Звонил тебе сто раз, у тебя что, телефон выключен? – спросил он.

Я вытащила из сумки телефон и обнаружила, что в нем сел аккумулятор.

– Черт, малыш, прости, пожалуйста! Он сдох. Я не…

– Все нормально, главное, ты цела, – проговорил он, обнимая меня.

Я бросила взгляд через его плечо на незнакомого полицейского и могла поклясться, что он покачал головой, прежде чем уставиться в свой блокнот.

– Что происходит? – спросила я, и тут из коридора вышла женщина-полицейский.

– Я только что закончила снимать отпечатки в оружейном сейфе; отправим их в лабораторию, чтобы проверить, не удастся ли напасть на след, – сообщила она.

– Спасибо, Дарлин, я тебе очень благодарен, – сказал Элиот.

Я попыталась скрыть ужас, внезапно сковавший меня изнутри.

– Тиффани, я не хочу, чтобы ты нервничала, ладно? Но… сегодня кто-то вломился к нам в дом и украл часть моего оружия, – сказал он.

Мои глаза остекленели, и я изо всех сил постаралась сделать удивленное лицо.

– Что? Ты серьезно? – пролепетала я.

– Серьезнее некуда, но не волнуйся, дорогая. Мы найдем мерзавца, который это сделал, и упрячем его за решетку о-о-очень надолго.

45

– Мисс Джонсон?

– Простите, я… я просто немного в шоке. Что вы сказали?

– Я спросил, в котором часу вы сегодня ушли из дома.

Детектив Грин сидел за столом напротив меня, нахмурив лоб, и глядел прямо мне в душу. Я понимала, что не являюсь подозреваемой – никто и ни за что не поверил бы, что я как-то связана с кражей, – но в его безжалостном взоре было что-то такое, что заставляло меня невероятно нервничать.

Я была не готова к вопросам. Нельзя было облажаться; я пересмотрела достаточное число детективов, чтобы знать, что все, сказанное мной в данный момент, может быть использовано против меня в будущем, если до этого дойдет.

– Я ушла, э-э, наверное, где-то в половине шестого, – сказала я, глядя на его блокнот с пометками.

– Хорошо. Куда вы направились?

Эти пронзительные глаза – может, он специально брал уроки, чтобы заставлять людей сознаваться в преступлениях, которых они не совершали?

– Я встретилась с одним своим другом, Мичем. У меня был его старый школьный альбом, поэтому мы договорились о встрече, чтобы я могла отдать его.

Боже, как глупо это звучит.

– Альбом? – переспросил он с явным недоумением.

Эти пронзительные глаза – может, он специально брал уроки, чтобы заставлять людей сознаваться в преступлениях, которых они не совершали?

– Да, он принадлежит Мичу, но хранился у меня много лет, а Мич доставал меня, потому что очень хотел получить его обратно. Так что я просто встретилась с ним. Чтобы он оставил меня в покое.

Пока детектив что-то писал в блокноте, я бросила взгляд через плечо и увидела, как Элиот отрицательно качает головой, разговаривая с другим полицейским. Он казался раздавленным, растерянным, убитым.

Чувство вины внезапно захлестнуло меня, точно океанская волна, и дыхание перехватило.

– Простите, пожалуйста, вы не могли бы ненадолго отпустить меня? – вежливо спросила я, вспоминая, что так и не использовала таблетку, которую дал мне Мич. С ней все стало бы намного проще. – Мне нужно в уборную.

– Конечно, прошу вас, – он улыбнулся, указывая на коридор. Я впервые увидела его улыбку и тогда-то напомнила себе, что это не допрос. Он просто пытался прояснить факты.

Едва закрыв за собой дверь ванной комнаты, я моментально растолкла таблетку в пыль. Больше всего на свете мне хотелось вмазаться ею, но это заняло бы слишком много времени. Я наклонилась и быстро занюхала порошок через скатанную в трубочку банкноту. Стирая остатки порошка с поверхности столешницы, услышала тихий рокот голосов за окном.

Я подкралась поближе и прикрыла глаза, чтобы отчетливее расслышать, что они говорят.

– Да, очевидно, в этом районе было несколько взломов. Не конкретно в этом квартале, нет, но через две улицы отсюда в дом одной дамы вломились, пока она была в отпуске.

– Думаешь, это связано? – спросил другой голос.

– Как сказать. Посмотрим, что покажет экспертиза латентных отпечатков. Его патрульной машины на дорожке не было, так что тот, кто сделал это, либо дождался, пока Элиот уедет на работу, либо не знал, что здесь живет коп. В любом случае он влез не в тот дом.

– Детка, ты в порядке? – спросил Элиот, тихонько стучась в дверь. Я едва не выпрыгнула из собственной шкуры.

– Ага, – ответила, открывая ему. – Просто еще и месячные пришли, как будто без них хлопот мало.

Он вздохнул и протянул мне навстречу руки. Я оплела руками его талию и прикрыла глаза.

– Я так счастлив, что тебя не было здесь, когда это произошло! Не пережил бы, если бы что-то случилось с тобой, – голос Элиота надломился, я чувствовала, что его одолевают эмоции.

Так не должно было случиться! После расплаты с Мичем все должно было стать лучше. Я собиралась бросить «колеса». Я собиралась оставить прошлое позади и посвятить себя Элиоту и нашему будущему. А вместо этого тут роятся копы с лампами черного света и пуховками для снятия отпечатков пальцев, переворачивая мой гребаный дом вверх дном.

Они расследуют преступление, которое совершила я.

Ищут какого-то неведомого «плохого парня», которого не существует.

Полицейские зря тратят время и усилия, чтобы поймать и распять кого-то, не зная, что этот кто-то стоит в полуметре от них и угощает их холодным лимонадом, пока они работают.

Какое чудовище могло бы сотворить что-то подобное?

Что, черт возьми, со мной не так?

– Детектив Грин хочет задать тебе еще пару вопросов, малыш. И на этом они закончат, – сказал Элиот, явно уставший до чертиков. – Ладно, любовь моя! Не волнуйся, мы выясним, кто это сделал.

Я кивнула и пошла обратно к столу.

– Еще всего пара вопросов, хорошо? – спросил детектив Грин, набрал СМС на своем сотовом, и спрятал его в карман.

– Конечно. Слушаю.

– Итак, в доме не было никаких следов взлома; вы сегодня, когда уходили, заперли дверь?

Дерьмо.

– М-м-м… Думаю, да. В смысле я всегда ее запираю, и скорее всего сегодня тоже заперла. С другой стороны, я ужас какая рассеянная, так что для меня забыть запереть дверь – это вполне в рамках возможного, – ответила я.

– Хорошо. Мне нужно, чтобы вы очень старательно сосредоточились, потому что это важно.

Я зажмурилась и притворилась, что усердно думаю. Я пыталась выиграть время, чтобы понять, каким образом кто-то мог проникнуть в дом, если дверь была заперта.

– Помню, я очень спешила… Никак не могла найти ключи, а потом бегала к холодильнику за лимонадом. Дайте подумать. Я вернулась к машине… а потом… О! Я оставила в доме телефон, поэтому сбегала за ним. Наверное, забыла запереть дверь, когда выходила во второй раз. Мне кажется. На самом деле я не уверена. Простите, – робко проговорила я.

– Ладно, ничего страшного. То, что вы бегали за телефоном и обратно, вполне может означать, что вы действительно забыли запереть дверь. А теперь вот что: знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы это сделать? Кого-то, кто был бы способен сделать что-то подобное? – спросил он.

Я медленно помотала головой, делая вид, что перебираю свою мысленную картотеку.

– Нет. В смысле мы окружаем себя только хорошими людьми, трудолюбивыми. Даже представить себе не могу, что это должен быть за человек такой, которому понадобилось оружие. В смысле я вообще-то знаю людей, у которых оно есть, но у всех у них есть лицензия, и свое оружие они покупают. Они делают это законно. Я не знаю никого, кто стал бы вламываться в дом, чтобы украсть его, понимаете?

За исключением меня, потому что я – кусок дерьма.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, и, увы, это случается чаще, чем вы думаете, – сказал он, закрывая блокнот и засовывая его в передний карман рубашки. – Отчаявшихся людей много. Уверен, это преступление связано с наркотиками. Скоро узнаем точно.

Я отвела взгляд и кивнула. Я боялась, что если стану смотреть ему в глаза, то он сможет увидеть в них сцену, которая снова и снова крутилась у меня в голове. Как я беру стволы. Заряжаю. Везу их к Лазарусу и раскладываю на кровати. Как отдаю ему запасные коробки с патронами, а потом ухожу с деньгами. Как улыбаюсь, выезжая на дорогу, потому что худшее позади.

Как я невероятно, потрясающе ошибаюсь. Худшее еще только начинается.

– Ладно, Тиффани, думаю, на этом все. Кстати, у вас-то ничего не пропало? Украшения, электроника, что-нибудь еще? – спросил он, поднимаясь с места.

– Честно говоря, у меня пока не было возможности посмотреть. В смысле у меня вообще мало вещей, но я могу сейчас по-быстрому проверить…

– Нет, не торопитесь. Проверьте потом и, если что-то обнаружите, дайте знать Элиоту, и мы добавим это в отчет. Мы собираемся провести рейд по ломбардам, на случай если этот кусок дерьма решит заложить оружие, так что заодно можем проверить их и на все остальное, если у вас что-то пропало.

– Отлично, – сказала я, с трудом сглатывая враз пересохшим горлом. Рейд по ломбардам. Черт!

– Что ж, спасибо, что уделили мне время, Тиффани. Знаете, вам очень повезло, – добавил он.

– Да. Повезло. Я рада, что меня здесь не было.

– Вот и я о том же. Вы взяли машину Элиота, чтобы встретиться со своим другом. Преступник видел вашу машину на подъездной дорожке – и все равно решил проникнуть в дом. Все могло обернуться намного хуже. Доброй вам ночи, – сказал он, помахав мне рукой, и ушел.

Когда последние детективы и помощники шерифа покинули нас и Элиот закрыл за ними дверь, я глубоко, от души, вздохнула.

– Пойду переоденусь и лягу, – сказал Элиот, проходя мимо меня в комнату. Лицо у него было, точно у маленького мальчика, у которого украли велосипед. Он был придавлен случившимся. Его глаза заблестели от слез, когда реальность произошедшего окончательно устоялась в сознании.

Я переоделась в пижаму и легла на кровать. Закрыла глаза. Услышала, как в ванной зашумела вода. Что я наделала? Они никогда не раскроют это преступление, потому что его совершила я. Не станут подозревать меня, потому что с чего бы невинной подружке копа мог понадобиться целый арсенал оружия? И что они, черт возьми, будут делать? Просто сдадут дело в архив?

Мы с Элиотом некоторое время лежали молча, моя голова покоилась на его обнаженной груди, а он смотрел в потолок.

– Я, бля, в бешенстве, – сказал он, нарушая молчание. – Мы купили этот славный дом, в этом славном районе. Мы вкладывали кровь, пот и слезы, стараясь сделать его своим собственным. А кто-то просто входит сюда, как к себе домой, и крадет мое. То, за что я вкалываю, как проклятый. На прошлой неделе кто-то спер клятые деньги из моего бумажника, а теперь еще вот это дерьмо. Я не понимаю, почему такое происходит с нами, Тифф. Какого рода урок хочет преподать нам Бог. Потому что, честно, я, бля, не догоняю.

Я хотела заговорить, но не могла найти слов. Я уже достаточно наврала и обманула достаточное число хороших людей для одного дня. Потому и промолчала.

– Ты знаешь, и… ты тогда сказала мне, что не стоит подавать рапорт о моем бумажнике и деньгах, и вот, честно, я теперь гадаю – может, следовало? Может, тогда и оружие мое никуда не делось бы, – проговорил он.

Бумажник… Я пыталась выбросить его из памяти. Почти не помнила, что делала в тот день. Я сидела на ксанаксе, и мною овладело отчаяние.

– Погоди, ты что, сказал сегодня копам о бумажнике? – переспросила я, внезапно запаниковав.

– Еще как сказал! И следовало сказать это раньше. В смысле, вот честное слово, у кого еще на одной неделе крадут значок и двести долларов, а через две недели взламывают дом? Должно быть, я здорово насолил кому-то в прошлой жизни, – пошутил Элиот.

Мне казалось, что я стою в одной из тех пресловутых комнат, где стены медленно смыкаются вокруг тебя с обеих сторон, и ты знаешь, что со временем они неизбежно встретятся в середине. Там, где ты стоишь.

– В общем, парни будут разбираться. Я дал им свой бумажник для анализа на ДНК, и еще они сняли отпечатки в патрульной машине. Посмотрим, связаны ли эти два дела, и тогда точно этот кусок дерьма будет наш… А пока я не хочу, чтобы ты беспокоилась, детка. Ладно?

– Ладно, – согласилась я, беспокоясь сильнее, чем когда-либо в жизни.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось… Обещаю.

Он поцеловал меня в лоб, и по моей щеке скатилась слеза. Мне так отчаянно хотелось, чтобы эти слова были правдой. Но он не знал, не мог знать, что я – не та, кого нужно защищать.

– Детка, проснись, детективы хотят поговорить с тобой, – говорил Элиот, потряхивая меня за плечо и пробуждая от сна. Едва открыв глаза, я тут же почувствовала себя дерьмом. Все воспоминания о том, что случилось накануне, обрушились на меня сплошным потоком, и меня затрясло от тревоги.

– Какого черта? Я уже разговаривала с детективами, когда они приходили вчера, – проворчала я из-под одеяла. Я чувствовала, что мои волосы мокры от пота, в животе бурчало. Я не прикасалась к «колесам» с тех пор, как вчера уехали полицейские.

– Пожалуйста, тебе нужно встать и одеться. У них просто есть еще пара вопросов, – сказал он.

Я почувствовала, как из глубин моей души поднимается гнев. Внезапно мне стало жарко от ярости.

– Вот проклятье! Что происходит? – рыкнула я, сбрасывая с себя одеяло пинками и подбегая к шкафу. – Зачем понадобилось снова меня допрашивать? Я уже рассказала им все, что знала, – пробормотала я, срывая с вешалки блузу и сердито натягивая ее через голову.

Что-то было не так. Он мне не ответил.

Все воспоминания о том, что случилось накануне, обрушились на меня сплошным потоком, и меня затрясло от тревоги.

– Алё! Я с тобой разговариваю, нет? Через четыре часа я должна быть на работе, а я всю ночь глаз не сомкнула; было бы неплохо предупредить, что они собираются приехать. Почему ты так странно себя ведешь? – спрашивала я, натягивая на бедра брюки.

Элиот не проронил ни слова. Я увидела, как по его щеке скатилась единственная слеза, и замерла.

Меня окатила волна паники.

– Ты плачешь? – прошептала я, подступая к нему. Он поднял руки, прося меня не приближаться. – Какого черта, Элиот? – спросила я. – Почему ты не реагируешь на меня… – распахнувшаяся дверь спальни оборвала меня на полуслове. В проеме внезапно возник мужчина, одной рукой предъявляя значок, держа другую на рукояти пистолета.

– Мне нужно, чтобы вы вышли в гостиную, мисс Джонсон. Сейчас же, – сказал он, держа дверь открытой и отступая в сторону, чтобы дать мне пройти. Что за чертовщина? Почему этот мужик так со мной разговаривает?

Я посмотрела на Элиота. Он уставился в пол, избегая моего взгляда. Когда я вышла из спальни в гостиную, ко мне кинулся Тейтум, виляя хвостиком. Элиот перехватил щенка. Я потрясенно смотрела, как он взял песика на руки, унес в спальню и закрыл за собой дверь. Почему он оставил меня здесь наедине с этим человеком?

Повернувшись к полицейскому лицом, я заметила, что в моем доме присутствуют еще пятеро помощников шерифа. Двое были в форме, другие трое в обычной одежде, с пистолетами и значками, прикрепленными к ремням.

– Я – детектив Каллин. Я хотел бы задать вам несколько вопросов и, если вы не против, предпочел бы сделать это на веранде. Сегодня прекрасная погода, мы можем просто немного поговорить.

– Э-э… да, ладно. Хорошее предложение, – сказала я и улыбнулась им. Каждому. Я чувствовала, что что-то не так, но мне в любом случае нужно было казаться настолько нормальной и беззаботной, насколько возможно. Это было бы намного легче сделать, если бы я утром вмазалась таблеткой, но что-то подсказывало мне, что эти парни не станут ждать, пока я быстренько сбегаю в ванную.

Когда мы направились к входной двери, я бросила взгляд в окно и поняла, что по обеим сторонам нашей улицы выстроились патрульные машины.

Как только я ступила на веранду, мир словно затормозил, и все дальнейшее происходило в замедленном движении.

Краем глаза я заметила мужчину, стоявшего сбоку от входной двери, и в ту же секунду он метнулся ко мне, схватил за руки и завел их за спину.

Я почувствовала, как тяжелые металлические браслеты охватили мои запястья и, щелкнув, туго сжали их.

Я открыла было рот, но из него не вылетело ни слова.

– Мисс Джонсон, вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание. Все сказанное может быть и будет использовано против вас в суде.

46

Я видела знакомые глаза в зеркале заднего обзора. Они принадлежали Гуннару, другу Элиота, с которым я познакомилась давно, на той вечеринке-сюрпризе, которую он устроил для меня.

Эти некогда дружелюбные глаза теперь смотрели прямо перед собой; они были холодными и гневными, совершенно не такими, какими я видела их в первый раз. Мы с Гуннаром не обменялись ни единым словом с тех пор, как меня пихнули на заднее сиденье этой полицейской машины, и я не винила его за то, что он меня игнорировал. В конце концов, что он мог сказать? «Тебе там не жарко, ты, бессердечная сука?»

Я смотрела в окно, до сих пор в шоке от утренних событий.

Сердце забилось чаще, когда мы припарковались перед полицейским участком. Я уже бывала здесь, много раз. Однако еще ни разу – вот так, в наручниках.

Припарковав машину, Гуннар вышел. Я проследила за ним глазами и поняла, что он подходит с другой стороны, чтобы высадить меня.

– Пожалуйста, выйдите из машины, мэм, – сказал он, распахивая заднюю дверцу.

Он назвал меня «мэм», как незнакомую женщину! Я покачала головой, кое-как выбралась и встала на ноги. Гуннар взялся за цепь между браслетами и повел меня к входу в полицейский участок.

И тогда я увидела его.

Элиот тоже был там. Должно быть, ехал за нами. Я не знала, что сделать – улыбнуться и помахать ему или притвориться, что я его не вижу; интуиция подсказывала второй вариант.

Когда двери участка распахнулись, мне в лицо ударил порыв холодного воздуха. Словно я вошла в морозильную камеру. Когда болезненные мурашки побежали по коже, до меня дошло, что, наверное, начинается ломка.

Я шагнула внутрь, и показалось, кто-то поставил внешний мир на паузу. Возбужденные разговоры вдруг прекратились… и меня встретили злые глаза всех полицейских и помощников шерифа, всех, кто был в здании. Одни из них держали в руках папки, другие перебирали бумаги и отвечали на телефонные звонки, третьи разговаривали между собой. И все тут же побросали свои дела и… смотрели. Тишина – такая, что муху было бы слышно.

Я глубоко вздохнула и опустила голову. Их взгляды, полные потрясения и презрения, зажгли во мне такое чувство стыда, какого я прежде не знала.

Гуннар подвел меня к лифту, и мне показалось, что кабину мы ждали несколько часов. Краем глаза я снова увидела Элиота, но он пошел к лестнице, явно избегая шанса оказаться в замкнутом пространстве рядом со мной. Конечно, разве я могла винить его за это?

Все время, пока лифт нес нас с Гуннаром на четвертый этаж, я смотрела строго в пол. Когда кабина наконец остановилась и двери неспешно разъехались, я поперхнулась воздухом.

Как минимум двадцать сотрудников департамента шерифа выстроились по обе стороны коридора, глядя в сторону лифта, словно ждали меня. Гуннар мягко вытолкнул меня из кабины, и я осознала, что мне придется пройти между двумя рядами копов в форме.

Когда ты прикована к привинченному к полу стулу в комнате-холодильнике и переживаешь ломку, сесть удобно невозможно, поэтому моя фрустрация достигла невиданных высот.

Я почти всех знала в лицо, но смотрели они на меня так, что казались почти незнакомцами. Я опустила глаза в пол и продолжала идти вперед, и каждый коп, мимо которого я проходила, вполголоса обзывал меня и с отвращением качал головой. Я сглатывала слезы, понимая, что многие из них бывали у нас дома, праздновали со мной дни рождения, а теперь я стала для них всего лишь куском дерьма. Когда-то мы с этими людьми были так близки, а теперь – я никто. Я никто. Я ничто.

В коридоре был телеэкран, прикрепленный к стене возле двери допросной; полагаю, для того чтобы стоящие снаружи сотрудники могли наблюдать за беседой, проходящей внутри. Меня мгновенно охватил страх, когда я осознала, что все эти люди вот-вот услышат все мои грязные тайны. Тайны, которые я хранила годами… Все они теперь будут разоблачены, и после того как это случится, понимала я, эти люди за дверью уже никогда не будут смотреть на меня, как прежде.

Войдя в допросную, я увидела один-единственный стол с тремя стульями. Гуннар подвел меня к одному из них и велел сесть. Его голос был суров и бесцветен.

Когда я села, он расстегнул один из браслетов наручников, и я тут же облегченно выдохнула. Слава богу! Металл сильно натер мне кожу на запястьях. Однако радость моя оказалась недолгой, потому что он тут же взялся за отстегнутый браслет, надел его на металлическую ножку стула и застегнул.

– Серьезно?! – воскликнула я раздраженно.

– Серьезно, – отозвался он, передразнив разочарование, звучавшее в моем голосе, и закатив глаза, после чего вышел за дверь. Меня так и подмывало швырнуть ему в спину стул свободной рукой, но, попытавшись это сделать, я поняла, что он привинчен к полу.

В этой комнате не было часов. Насколько я понимаю, прошло не меньше часа, но никто так ко мне и не пришел. Все тело болело, с меня градом лился холодный пот. Когда ты прикована к привинченному к полу стулу в комнате-холодильнике и переживаешь ломку, сесть удобно невозможно, поэтому моя фрустрация достигла невиданных высот.

– Эге-гей! – крикнула я в пустоту. – Что происходит? Вы обо мне забыли?

Как раз в этот момент дверь распахнулась, и, клянусь, я еще никогда не встречала копов с большей благодарностью.

– Я – помощник шерифа Шерлин, это помощник шерифа Авалон; мы назначены расследовать ваше дело, – сказала женщина, закрывая дверь. У нее были длинные светлые волосы, убранные в гладкий пучок, и ярко-голубые глаза. Кажется, она была моложе меня, и если бы не здоровенный пистолет на ремне, я бы ни за что не поверила, что она действительно коп.

Зачитав мои права, детектив Авалон подвинул ко мне лист бумаги.

– Если вы понимаете свои права и готовы говорить с нами, пожалуйста, подпишите вот здесь.

Я потянулась за ручкой и быстро нацарапала свою фамилию на строке подписи. Своим извращенным умом я почему-то решила, что смогу каким-то образом выкрутиться из всего этого. Я была специалистом по манипуляции и знала, что, если плакать достаточно невинными слезами и выдать достойное премии «Эмми» представление, они поверят мне и отпустят домой.

– Итак, теперь, когда у нас есть ваша подпись, мы хотели бы задать вам вопросы, – сказал детектив Авалон. Он тоже был молод; смуглый, с испанским акцентом и очень добрыми большими карими глазами.

Я наблюдала, как он сует руку в портфель и достает оттуда стопку каких-то бумаг. Он выложил их на стол перед собой и посмотрел на меня.

– Вы знаете, что это такое?

– Не знаю.

Хорошая попытка, ищейка, но так легко ты меня не расколешь.

– Что ж, тогда позвольте показать вам.

Он взял первый лист с верха стопки и положил его передо мной. Это была фотография.

Я смотрела на фото дрели Элиота, которую снесла в ломбард, и как только до меня дошло, чем дело пахнет, он начал быстро, одну за другой, выкладывать другие фотографии. И вот уже весь стол был покрыт ими – фотографиями тех вещей, которые я тайно закладывала в ломбардах, ни одна из которых мне не принадлежала.

– Итак, теперь вы знаете, что это такое? – повторил он.

Естественно, я знаю, что это, засранец.

– Да, знаю.

– Что же это?

– Эм-м-м, очевидно, это фотографии всех тех вещей, которые я закладывала в ломбардах.

– Какие-либо из этих предметов принадлежат вам, мисс Джонсон?

И вот уже весь стол был покрыт ими – фотографиями тех вещей, которые я тайно закладывала в ломбардах, ни одна из которых мне не принадлежала.

– Не совсем.

– Что вы имеете в виду, говоря «не совсем»?

– Ну, строго говоря, они находились в моем доме и принадлежали моему парню. У нас вроде как все общее, так что… я не думала, что это так важно.

По мгновенному выражению отвращения, одновременно скользнувшему по их лицам, я поняла, что, наверное, говорить этого не следовало.

– Ах, вот как! Что же, хорошо, а как насчет этого? А? Этих предметов не было в вашем доме, не правда ли? – спросил он, протягивая мне две фотографии вещей, которые я забрала из дома родителей Элиота. – В доме его родителей вы не жили. Следовательно, строго говоря, вы совершили кражу из их дома. Кстати, если вы будете сегодня сотрудничать со следствием, они не станут выдвигать обвинения. Однако если вы не будете с нами честны, вам будет предъявлено обвинение в краже со взломом, – договорил он, откидываясь на спинку стула.

Господи боже! Хочешь пришить мне гребаную кражу со взломом? Черта с два!

– Вы что, шутите? Я не вламывалась к ним в дом. Я когда-то там жила, и они сами меня впустили, – сказала я раздраженно. Я чувствовала себя ребенком, которого пугают «последствиями», и мне это не нравилось.

– Я задам вам несколько вопросов, и мне нужно, чтобы вы ответили на них правдиво, – продолжал он.

– Хорошо, – отозвалась я, глядя на куклу Барби, которая сидела тихо, как мышка. До сих пор она не проявила себя как великий детектив. Просто сидела и красиво выглядела. Наверное, ее привели сюда, чтобы я чувствовала себя комфортнее или еще что-то в этом роде.

– Хорошо, итак, вы украли, а затем отнесли в ломбард эти предметы?

– Я действительно отнесла их в ломбард. Но я их не крала. Я их позаимствовала и собиралась вернуть.

– Вы знали, что ваши действия противозаконны?

– Я знала, что это нехорошо. Но не знала насчет обвинений и всего такого. И, честно говоря, я не думала, что Элиот станет выдвигать обвинения, даже если бы узнал об этом. Я думала, он любит меня, но, вместо того чтобы поговорить со мной, он вызвал полицейских, чтобы меня забрали.

Как раз в этот момент детектив Шерлин подалась вперед и вызверилась на меня:

– Он не выдвигал обвинений, ты, гребаная идиотка! Расследуя кражу со взломом в его доме, мы провели рейд по ломбардам. Просто ради смеха набрали в базе данных твою фамилию – и угадай, что?! Сюрприз! Ты грабила его, начиная с октября. Элиот понятия об этом не имел, пока наш начальник не вызвал его в кабинет этим утром, чтобы сообщить о том, что происходит, и дать ему знать, что уже выслал машины, чтобы арестовать твою тупую задницу. Ему не нужно было выдвигать обвинения; мы расследовали преступление, и все дорожки привели к тебе. У нас не было выбора; у него не было выбора. Мне пришлось смотреть, как Элиот сегодня рыдал в кабинете своего начальника, когда осознал, что вся его жизнь была ложью. Так что нечего сидеть тут и сомневаться в его любви к тебе! Это ты все испортила. Так, может быть, скинешь уже с себя шутовской колпак, пока я не сделала это за тебя?! – закончила она, изогнув брови.

Ну… черт тебя дери, Барби!

– Теперь эту беседу буду продолжать я; детектив Авалон с тобой слишком великодушен, – сказала она.

– Добрый полицейский, злой полицейский. Понимаю, – кивнула я. – Послушайте, я сотрудничаю, ясно? Я признаю, что взяла эти вещи и заложила их в ломбарде. Я готова заплатить за них или что там. Однако я не очень хорошо себя чувствую и теперь хотела бы уйти, если вы не против, – сказала я, выпрямляясь на стуле.

Детективы переглянулись, и Шерлин растянула губы в улыбке, прежде чем снова повернуться ко мне:

– О бог мой, ты сейчас говоришь серьезно, да?

– Что? Что вы имеете в виду? Да, я серьезно. Я ответила на ваши вопросы. Мы с Элиотом можем поговорить об этом позже, и я просто отдам ему деньги. Возьму пару дополнительных смен на работе. Теперь, когда я знаю, что это не он выдвинул обвинения, я совершенно уверена, что он поймет меня, когда мы поговорим.

«Элиот понятия об этом не имел, пока наш начальник не вызвал его в кабинет этим утром, чтобы сообщить о том, что происходит, и дать ему знать, что уже выслал машины, чтобы арестовать твою тупую задницу».

Детектив Шерлин встала со стула, Авалон последовал ее примеру. Я глубоко вдохнула, испытывая облегчение от того, что это дерьмо уже кончилось. Мне нужно было как можно скорее добраться до Лазаруса; казалось, кости начинали ломаться прямо под кожей. Вот блин, я же приехала сюда не на своей машине!

– Простите, – сказала я, торопясь перехватить детективов, пока они не успели выйти из допросной. – Я на самом деле не знаю, как тут у вас заведено… Поскольку это вы привезли меня сюда, мне нужно будет вызвать такси или вы сами отвезете меня обратно?

Детектив Шерлин открыла дверь, и я на миг увидела всех копов, которые стояли снаружи и наблюдали за допросом. Ярко-оранжевая рубашка Элиота торчала среди них, как гвоздь в диване, и я видела, что голову он опустил, а какая-то женщина в форме сочувственно гладит его по спине. «Нет, ребята, вы это видели?» – услышала я ее шепот, обращенный к остальным.

Никто еще не успел ей ответить, а она уже заглянула в комнату и улыбнулась:

– О, дорогая, ты просто не догоняешь! Ты не едешь домой и не поедешь еще очень долго. Мы здесь не закончили; более того, мы только начинаем, – сказала она и захлопнула за собой дверь.

47

Смешок Келли вернул меня в ее кабинет. Я почти забыла, что все это время рассказывала историю своему консультанту. Словесное переживание этих воспоминаний вернуло меня прямиком в то время. В тот день, когда мой мир обрушился.

– Ты… смеешься? – неверяще спросила я, видя, что она прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть улыбку.

– Прости, просто… Черт возьми, Тиффани, ты что, так и сказала?! – спросила она, стараясь сохранять серьезность.

– Да, я же не знала! Я никогда прежде не впутывалась в неприятности. В смысле я смотрела детективное кино, поэтому знала, что можно типа позвонить кому-нибудь, чтобы за тебя внесли залог. Я думала, это так делается. Я понятия не имела, насколько серьезно вляпалась, понимаешь?

– Да. Извини. Просто это реально смешно: ты им такая – ладно, ребят, я пошла, спасибо, что уделили мне время. – И она уже открыто расхохоталась.

– Прекрати! Я действительно не знала! – Я тоже засмеялась.

Я правда думала, что тем вечером поеду домой. Я возомнила, что мы с Элиотом сядем на диван, хорошенько поплачем и все выясним. Теперь, вспоминая, я тоже видела юмор этой ситуации.

Келли посмотрела поверх моей головы на часы, висевшие на стене, и ее лицо отразило разочарование, когда она увидела, как долго мы уже сидим.

– Так, ладно, я продержала тебя здесь весь урок по отношениям и браку. Я поговорю об этом с Фелисити, уверена, она поймет. Ты так откровенно, так честно говорила обо всем, что случилось с тобой! И это безмерно помогло мне понять твою историю. Как правило, я не задерживаю клиентов дольше отведенного времени; однако, если совсем честно, мне показалось, будто я там с тобой – в допросной. Продолжи с того места, где детективы оставили тебя одну, чтобы разобраться с этим до конца, – предложила она.

– Хорошо. В смысле все уже почти закончилось. Тот факт, что я здесь, дает понять, какой была концовка, верно?

– Конечно, я знаю, каков был итог. Но то, как ты об этом рассказываешь, заставляет меня предположить, что ты на данном этапе все еще дерзишь, ты закрыта. А я хочу услышать о том моменте, когда ты осознала, что дело швах, что ты больше не можешь продолжать лгать, – вот что я хочу услышать, – сказала Келли, опираясь спиной на спинку кресла.

Я точно знала, о каком моменте она говорит; я помнила его так, словно это было вчера.

Три часа назад я думала, что отправлюсь домой. Я думала, что выйду из полицейского участка и поеду домой, где буду гладить свою собаку и закидывать ноги на журнальный столик перед диваном, убеждая Элиота в том, что меня следует простить.

Я ошибалась.

От пота моя блуза прилипла к спине. Все суставы ломило. Я смотрела через стол на детектива Шерлин, а она смотрела в упор на меня. Я сумела сохранить невозмутимость и час за часом держаться за свою правду зубами и когтями.

Они хотели, чтобы я призналась в том, что украла оружие. Но я знала, что у них нет никаких доказательств, поэтому продолжала упорно отрицать, что имею к этому какое-либо отношение. Каждый раз как я говорила о своей невиновности, они выходили из комнаты еще на сорок пять минут.

Потом возвращались, пробовали новую стратегию и, когда я не сдавалась, снова уходили.

В какой-то момент они сняли с меня наручники. Наверное, думали, что, если проявить заботу, я растаю и сознаюсь. Этого не случилось.

Я сжалась в комок в углу холодной, как лед, комнаты, туго натянув блузу на голые колени в надежде хоть чуточку согреться. Из-за ломки находиться в этой комнате было нестерпимо. Я словно была заперта в ресторанном морозильнике. Вся разница в том, что здесь на меня была направлена камера, и вся полиция видела, как я корчусь в муках. Мне нужна была гребаная сигарета.

Наконец после очередной вечности вернулись детективы.

– Мне нужна сигарета, – уверенно заявила я, когда они уселись за стол напротив меня.

– Вы не в том положении, чтобы чего-то требовать, верно, мисс Джонсон? – улыбнулась Шерлин, утверждая свою власть. Я почувствовала, как во мне поднимается гнев, и сжала кулаки так, что костяшки побелели.

– Будьте добры, можно мне сигарету, помощник шерифа Шерлин? Пожалуйста!

Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. К ее лицу словно прилипла уклончивая улыбочка, и я внезапно поняла, почему таких, как я, здесь держат в наручниках. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не вцепиться в ее гребаное горло.

Из-за ломки находиться в этой комнате было нестерпимо. Я словно была заперта в ресторанном морозильнике. Вся разница в том, что здесь на меня была направлена камера, и вся полиция видела, как я корчусь в муках.

– Ну, не знаю, – с сомнением протянула она, глядя на Авалона. – Следует ли нам предоставить ей перекур?

– М-м-м… ну, я не думаю, что она это заслужила. А ты? Я имею в виду, мы провели здесь много времени, помощник шерифа Шерлин, а она отказывается рассказать нам, что случилось. Может быть, если бы она была готова раскрыть нам какую-то информацию, мы бы с большей охотой дали ей покурить.

Они разговаривали так, словно я была несмышленым ребенком, и жажда насилия снова вскипела во мне.

– Послушайте, – начала я. – Дайте мне сигарету, и я расскажу вам…

Не успела я закончить предложение, как дверь допросной распахнулась, и миниатюрная испанка вошла в комнату, положила перед Шерлин конверт и, не сказав ни слова, вышла. Я проследила взглядом за этой женщиной, когда она выходила, и видела, что группа полицейских по-прежнему толпится вокруг телеэкрана, словно там показывают матч Суперкубка. Среди них был и Элиот.

– Итак, что это у нас здесь? – проговорила Шерлин, заглядывая в таинственный конверт. Бросила взгляд на меня и взялась пальцами за его содержимое. – Не хочешь ничего нам рассказать, пока мы не развернули свой подарочек?

– Не-а, – сказала я, ощущая внезапный холодок страха. Что еще за хрень там, в этом конверте?

Она вытащила все его содержимое сразу и заулыбалась, перебирая страницы. Улыбка широко расползлась по ее лицу, и она медленно повернулась ко мне, передавая всю стопку Авалону. И продолжала смотреть на меня, не моргая, пока он листал страницы.

– Ого! – только и сказал он, кладя их на стол тыльной стороной кверху. Я посмотрела на него, перевела взгляд на нее, потом снова на него. Выражение их лиц подсказало мне, что теперь я уже точно не выйду отсюда непобежденной. У них было что-то на меня, я только не знала, что именно.

Детектив Авалон переглянулся с Барби и кивнул, они оба резко встали и вышли за дверь. Мое сердце, казалось, готово было взорваться, а в голове крутилась тысяча возможных сценариев. Отпечатки пальцев? Конечно, у них были мои отпечатки, я ведь там жила…

Авалон вышел из допросной, ничего не говоря, а вот Шерлин на минуту задержалась и дождалась, пока за ним закроется дверь. Она подалась вперед, опершись ладонями о стол, и наклонялась до тех пор, пока между нашими лицами осталось не больше пары сантиметров. Ее ярко-голубые глаза пылали, я чувствовала запах жвачки в ее дыхании.

– Попалась, – прошептала она, хлопнула ладонью по столешнице и вышла вон.

48

Еще одна вечность – и детектив Шерлин вернулась в допросную с таинственным конвертом и сигаретой. Пустила сигарету по столу ко мне и села. Мое сердце аж подпрыгнуло в предвкушении дозы никотина. Прошло почти пятнадцать часов с начала моего ареста, и абстяга проявляла себя во всей красе.

Она дала мне прикурить и удобно откинулась на стуле, сверля меня взглядом, пока я втягивала табачную сладость глубоко в легкие. Я прикрыла глаза и наслаждалась моментом, потому что у меня было предчувствие, что то, что лежало в этом конверте, окажется гвоздем в крышку моего гроба.

– Мисс Джонсон, я предоставила вам более чем достаточно времени, чтобы вы были откровенны со мной, но вы им не воспользовались. Я предлагала проверку на детекторе лжи, чтобы вы доказали свою невиновность, и вы отказались. Я хотела бы дать вам еще одну, последнюю возможность быть честной, потому что я уже знаю правду.

– Детектив Шерлин, я была честна с вами. Вы предъявили мне фотографии в ломбардах, и я признала, что взяла эти вещи, не знаю, чего еще вы хотите…

Я прикрыла глаза и наслаждалась моментом, потому что у меня было предчувствие, что то, что лежало в этом конверте, окажется гвоздем в крышку моего гроба.

– Еще бы вы не признали! Вы же были вынуждены! – выкрикнула она. – Мы получили ваше личико, яснее не бывает, в момент, когда вы сдавали в ломбард все дерьмо помощника шерифа Райта и его родителей! Вы подписали бумаги в ломбарде, сплошь в ваших пальчиках, заверяя, что являетесь полноправной владелицей этих предметов и имеете право закладывать их. У нас есть копии вашей водительской лицензии из ломбарда. Так что – да, я могу понять, почему вы признались в этих делах, потому что у вас не было, черт возьми, выбора! Когда я спросила вас, зачем вам это понадобилось, вы утверждали, что задолжали деньги какому-то наркобарону, что с очевидностью является полной чушью. А теперь мне нужна от вас честность в вопросе оружия и денег из бумажника. Очевидно, что это вы их взяли. Так что давайте уже просто покончим с этим вопросом! – прорычала она.

Я знала, что она пытается запугать меня, но не пугалась. Единственное абсолютно неопровержимое, что было у них на меня, – это заложенные вещи, но и только.

Я смотрела на нее в упор через стол, потому что у меня было право хранить молчание, черт побери. Кроме того, я же не дура, я знала, что конверт – это уловка, чтобы заставить меня сознаться в преступлении. В этом конверте ничего не было.

– Значит, так хотите играть? – спросила детектив Шерлин, понимая, что сотрудничать я не собираюсь. – Хотите, чтобы было трудно? Ладно. Я тоже умею играть. Более того, теперь я уже хочу сыграть с вами в одну игру. Назовем ее «угадай, что лежит в этом конверте».

Я уставилась ей прямо в глаза, не шевеля ни единым мускулом.

Она с минуту смотрела на меня и улыбалась. Вынула из конверта бумаги и выложила их на стол передо мной. Похоже, это были какие-то списки, и в этих списках некоторые области были обведены маркером.

Едва осознав, на что упал мой взгляд, я почувствовала, что иду ко дну.

И тогда она заговорила.

– Особенность преступников в том, что они – не самые умные люди на свете, верно? – рассмеялась Шерлин. Словно предлагала мне с ней согласиться. – Вот взять хоть вас, девицу, считающую себя умнее всех. Девицу, у которой общий тарифный план с ее бойфрендом-копом. Девицу, которая последние два года вела двойную жизнь. Девицу, которая посылает текстовые сообщения наркоторговцам, с содержанием типа «привет, у меня есть АК‑47, могу привезти сегодня вечером» и «можешь достать «голубеньких», я в отчаянии». В итоге преступники всегда допускают промахи.

Я смотрела на расшифровки своих телефонных разговоров и переписки, лежавшие на столе передо мной. Переписка между мной и Лазарусом была выделена желтым. Вся она была здесь, черным по белому. Все подробности того, что я делала. Я поняла, что все кончено. Меня поймали, и нет никакой возможности отрицать, что я взяла это оружие. Всё было налицо.

– А теперь начнем сначала. Я – помощник шерифа Шерлин, и у меня есть вопросы насчет двадцать второго ноября. Днем раньше мы послали восемь полицейских в форме в ваш дом для снятия отпечатков пальцев и расследования преступления, которое вы сами и совершили. В тот день вы угощали их пиццей и лимонадом, а они зря тратили время и ресурсы, чтобы найти преступника – преступницу, которая стояла в полуметре от них. Почему бы вам не начать с этого момента? – Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

Снаружи у двери стояла небольшая группа полицейских – моих друзей, – которая собралась смотреть спектакль. Все было кончено. Жизнь, какой я ее знала, подошла к концу. Обманы, которыми я изо всех сил старалась одновременно жонглировать, разом посыпались на меня. Все вот-вот узнают, какое я чудовище. У меня не было выбора, я должна была рассказать правду.

Я набрала побольше воздуху. Повернулась к камере в углу комнаты и рассказала всё. Слезы, чувство вины, стыда – все это вылилось из меня разом.

– Я – наркоманка. И всегда была наркоманкой. Я прошла реабилитационную программу в 2009 году и заморочила голову всем, утверждая, что здорова, что я исцелилась. Но это неправда, я никогда не была здорова. Мне было настолько страшно разочаровывать мою семью и… Элиота… – тут я опустила взгляд. Он все это видел. – Элиот был таким замечательным, лучшим парнем из всех, кого я встречала, и, когда мы сблизились, я решила завязать. Я думала, что его профессии будет достаточно, чтобы блюсти трезвость. Я думала, что его любовь – это всё, что мне нужно, но я ошибалась. Моя зависимость нашла лазейки и обманом заставила меня думать, что я в состоянии с ней справиться, но я не сумела. Она была слишком сильна, и все так быстро вышло из-под контроля… – мой голос затих, я заплакала.

Шерлин поднялась, не говоря ни слова, и вышла из комнаты. Я проводила ее глазами и, когда дверь распахнулась, увидела толпу, собравшуюся вокруг допросной и внимавшую этому прямому репортажу.

«В тот день вы угощали их пиццей и лимонадом, а они зря тратили время и ресурсы, чтобы найти преступника – преступницу, которая стояла в полуметре от них».

Она вернулась с коробкой салфеток и еще одной сигаретой, и я заметила, что выражение ее лица смягчилось. Я так и не поняла, была ли то специальная тактика с целью создать у меня ощущение комфорта и заставить раскрыться, или это действительно было осознание, что у меня есть серьезная проблема. Как бы там ни было, я продолжала говорить, потому что чем больше я говорила вслух, тем более свободной себя чувствовала.

– Один подонок из моего прошлого угрожал распространением неподобающего видео с моим участием, если я не выплачу ему долг…

– Кто он? – тут же спросила Шерлин.

– Я… я предпочла бы не называть его.

– Ну, а мне нужно, чтобы вы его назвали! Если у нас есть какой-то шанс доказать, что вам угрожали, то мне нужна эта информация.

– Не важно. Я это сделала. Я была должна ему. И участвовала в записи. Сама поставила себя в такое положение. Я собираюсь принять ответственность за это и жить дальше.

– Ладно, вернемся к этому позже. Итак, вам «угрожали» – и что дальше?

– Честно говоря, не знаю. Это было… я вроде как понимала, что качусь в пропасть, так что все перестало иметь значение. Мне было все равно. Я хотела только кайфа, хотела попытаться выбраться из той ямы, которую сама вырыла, и, может быть, в процессе загнуться от передозняка – к всеобщему облегчению. Я хотела умереть, и единственной причиной, по которой я этого не сделала, было мое нежелание, чтобы Элиот пришел домой и увидел мои мозги, разбрызганные по изголовью кровати. Если бы не это, меня бы уже давно не было.

– Мне нужно, чтобы вы рассказали мне об оружии, – сказала Шерлин. – Чем дольше стволы остаются в руках не того человека, тем больше людей находятся в опасности. Вы вложили огнестрельное оружие в руки отморозка-наркоторговца, и нам нужно его найти.

Я с секунду помедлила и кивнула:

– Я не хочу впутывать его в неприятности. Он меня убьет.

– Мы уже знаем, кто он. У нас есть ваши телефонные записи; у нас есть свидетели, помощники шерифа, готовые подтвердить, что видели машину Элиота, припаркованную перед домом этого барыги. И мне просто нужно, чтобы вы подтвердили эту информацию, чтобы мы могли безопасно вернуть оружие его владельцу, Элиоту. Так что, пожалуйста, расскажите мне правду, – сказала она.

– Забрав вещи из дома родителей Элиота, я словно достигла нового уровня низости, – помедлив, снова заговорила я. – Чувство вины было еще сильнее, чем обычно, и я не знаю почему. Может быть, брать вещи из собственного дома казалось не настолько неправильным, или дело в чем-то другом, но я не могла справиться с негативными чувствами – с тем, что ощущала. Мне нужно было приглушить их, нужен был «приход», но для того чтобы получить его, требовались деньги.

Я на секунду умолкла, затянулась сигаретой и посмотрела в камеру, гадая, как Элиот будет реагировать на мои следующие слова:

– Мне нужно было взять деньги из его бумажника, а для того чтобы снять обвинения с себя, я… инсценировала ограбление в нашем доме.

– Каким образом?

– Я взломала входную дверь, чтобы было похоже, что кто-то вломился внутрь. Я взяла весь бумажник, но только потом, когда уже была в машине и ехала к дому Лазаруса, поняла, что в бумажнике лежат его удостоверения, кредитные карты и… значок.

Я видела, как Шерлин сжала челюсти.

– Я… я не хотела, чтобы ему пришлось все это восстанавливать, я переживала…

Она фыркнула, и я сбилась.

– Вы переживали. Хорошо, дальше.

Я чувствовала, как в ответ на ее реакцию вокруг меня снова поднимаются стены. Я боялась, что чем больше расскажу ей, тем сильнее будет ее гнев.

– Я развернула машину и вышла у нашего дома, чтобы спрятать бумажник в опавших листьях под деревом в глубине сада. Я хотела, чтобы детективы нашли его и вернули Элиоту кредитные карты и водительскую лицензию. Позаботилась о том, чтобы он получил назад свои вещи. Это почему-то позволяло мне чувствовать себя меньшей дрянью. Я просто… мне нужны были эти деньги, – сказала я с лицом, пылающим от стыда.

– И на что вы потратили эти деньги? – спросила она, хотя я подозревала, что ответ ей уже известен.

– На наркотики. Мне нужно было избавиться от болезненного состояния, потому что осталось меньше двадцати четырех часов на поиски тысячи долларов. Когда я покупала наркотики, я спросила того парня…

– Лазаруса Бишопа, – подсказала она.

«Я хотела только кайфа, хотела попытаться выбраться из той ямы, которую сама вырыла, и, может быть, в процессе загнуться от передозняка – к всеобщему облегчению».

– Я спросила Лазаруса, не знает ли он, как мне добыть денег. Сначала он сказал «нет», но, когда я уходила, спросил, есть ли у меня возможность достать оружие. Я была в отчаянии. Решила, что смогу продать ему оружие, а потом выкупить обратно, когда буду уверена, что на мне не висит долг. Я не… Я не продумала все как следует.

– Это ясно!

Я проигнорировала ее снисходительное замечание и продолжила:

– Я поспешила домой, бросила на пол одеяло и выложила на него несколько стволов. Забрав те, которых Элиот, как мне казалось, не хватится, я завернула их в одеяло и отнесла в машину. Лазарус выбрал из них те, что были ему нужны, и в обмен дал мне деньги, которые предназначались тому ублюдку. Вчера я с ним расплатилась. Сегодня вы вытащили меня из постели. Это даже забавно, на самом-то деле. Я так старалась не позволить Элиоту обо всем узнать – и в первый же день, когда избавилась от бремени долга, вы заявляетесь ко мне домой и привозите сюда.

Детектив Шерлин никак на это не отреагировала. Она какое-то время рассматривала меня, словно пытаясь осмыслить услышанное. Я видела, что она силится найти слова, но не может. То, что я сделала, было шокирующим, личным и случилось с человеком, которого она знала.

В этот момент мужчина в полной форме SWAT ворвался в комнату и занял свободный стул. Я провожала взглядом Шерлин, а он тем временем сел напротив и наклонился ко мне настолько близко, что мне стало неуютно.

– Ты «заряжаешь» эту дрянь? – угрожающе спросил он.

– Ну, патроны я тоже отвезла, но сама стволы не заряжала…

– Я не об оружии, гребаная дебилка! Таблетки – ты таблетками колешься?

– А… Да, – призналась я.

– Ты сознаешь, что могла заразить моего приятеля тяжелой болезнью? Сейчас он сдает анализы, чтобы проверить, не подарила ли ему ты, эгоистичная задница, гепатит С!

Слова этого человека заставили меня почувствовать себя грязной, как шелудивая псина, которая никому не нужна.

– Ничем я его не заразила, понял?! Я не так долго колюсь и всегда была осторожна.

– Ну, тебе стоит на это надеяться. Это все, что я хотел сказать.

Он с грохотом придвинул стул к столу и вышел из комнаты. В этот момент я увидела, что большинство зрителей разошлись. Я осталась в допросной одна, все мои тайны узнала вся вселенная, и у меня больше ни над чем не было власти.

Я проиграла.

Я осела на пол бесформенной кучкой. Бесполезные кожа да кости, ошибка природы. Я пролежала так, наверное, около часа, прежде чем кто-то пришел.

– Идемте, – сказал незнакомый мне помощник шерифа, жестом веля подняться. Он старательно избегал визуального контакта.

– Что теперь будет? – тихо спросила я.

– Теперь… вы отправитесь в тюрьму, – сказал он, и еще трое полицейских в форме вошли в комнату с кандалами для рук и ног.

– Вот и все, – выдохнула я, поднимая глаза на Келли. Она на сей раз не смеялась; наоборот, по ее лицу текли слезы, и я видела, что у нее дрожал подбородок.

Она закрыла глаза и медленно покачала головой.

– Ох, Тиффани… О-хо-хо… – вздохнула она, пересаживаясь ко мне. – Мне так жаль! Жаль тебя, Элиота, его родителей… Просто безумно жаль.

Она потянулась обнять меня, и стоило мне положить подбородок на ее плечо, как слезы брызнули из глаз. Я вздохнула, и почему-то возникло ощущение, будто я наконец закрыла книгу, которую была вынуждена перечитывать снова и снова, каждый день, на протяжении шести месяцев.

Так же как в тот день в допросной, рассказав правду другому человеку, я почувствовала себя… свободной.

Теперь, когда я опорожнила чемодан позора весом в две тонны, который таскала с собой все эти годы, пора было двигаться дальше и разбираться, почему я изначально решила таскать с собой этот чемодан. Мозги у меня были свернуты – в этом сомневаться не приходилось; теперь надо было понять, как их починить.

49

Тот день, когда я закончила рассказывать свою историю Келли, стал поворотным пунктом в моем путешествии. Когда я вышла из ее кабинета на свежий воздух, меня встретил прохладный ветер. Я закрыла глаза и почувствовала, как он танцует на моей коже, и не могла не подумать, что это вселенная на свой лад обнимает меня и дает понять, что все будет хорошо.

Я провела в «Горизонтах» еще четыре месяца. Эти месяцы были наполнены радостью, поражениями, счастьем, разочарованием. Желанием сбежать и чистым блаженством. Там было все – и смех, и много-много слез. Я порой допускала ошибки, но не сдавалась.

Время, проведенное в реабилитационном центре, изменило меня как личность. Я смогла заглянуть внутрь себя и не торопясь исследовать реальные проблемы, не отвлекаясь на соблазны внешнего мира. Я знала, что мое время в центре рано или поздно пройдет, поэтому решила постараться, чтобы все до единого его мгновения были наполнены смыслом, и получить максимум пользы от программы. Я получила своего наставника, и эта женщина помогала мне проходить через этапы «двенадцати шагов». Эти шаги спасли мне жизнь, позволили понять, почему я делала все то, что делала, и вручили мне другие копинг-механизмы и инструменты, чтобы больше не тянуться к наркотикам всякий раз, почувствовав дискомфорт.

Время, проведенное в реабилитационном центре, изменило меня как личность. Я смогла заглянуть внутрь себя и не торопясь исследовать реальные проблемы, не отвлекаясь на соблазны внешнего мира.

Я посещала все занятия – и внимательно слушала инструктора, который рассказывал мне, что нужно делать, чтобы оставаться трезвой. Я сосредоточивалась на старании поступать правильно при любой подвернувшейся возможности, даже в те моменты, когда никто не смотрел. Я практиковала честность и терпение – прежде совершенно чуждые для меня концепции.

С каждым прошедшим днем, когда я не втыкала иглу в вену, я чувствовала себя более живой. Как будто я становилась частью мира, вместо того чтобы просто безвольно плыть по нему. Словно у меня была цель. Были моменты, когда хотелось сдаться, когда я хотела сказать «да пошло оно всё» и выбежать за дверь; но я все же оставалась. Потому что, однажды ощутив вкус выздоровления, однажды от души похохотав в компании других женщин, однажды вечером положив голову на подушку и пребывая в полном мире с собой, я поняла, что даже мой самый лучший день с наркотиками бледнеет в сравнении с моим худшим днем без них.

Я вышла из «Горизонтов» как новое творение, но мое путешествие еще не закончилось.

50

Цокот моих высоких каблуков по деревянным половицам эхом разносился по коридору, когда я шла к столу администратора. Я улыбнулась женщине с именным бейджем на груди и младенцем на руках, разминувшись с ней в коридоре.

– Извините, – проговорила я одними губами, стараясь идти дальше на цыпочках, чтобы не разбудить малыша.

– Ничего страшного, все в порядке, – шепнула она с дружелюбной улыбкой.

Молодая женщина с подпрыгивающими кудряшками в очках ласково улыбнулась, когда я подошла к столу.

– Здравствуйте, я Тиффани, пришла, чтобы встретиться с девушками, – сказала я, окидывая взглядом кабинет.

– Да, конечно, только распишитесь вот здесь, – сказала она, протягивая мне планшет. Я быстро нацарапала свою фамилию и отложила его на стол, а потом направилась к креслам в комнате ожидания.

Не успела я сесть, как из двойных дверей справа вышла женщина и протянула мне руку.

– Привет, вы, должно быть, Тиффани? – спросила она.

– Да, здравствуйте, – кивнула я.

– Пойдемте со мной, мы уже ждем вас, – сказала она, взмахом руки приглашая меня войти. Цоканье моих набоек заглушал только грохот сердца в груди. Я уже столько раз делала это, но легче моим нервам не становилось.

Когда я вошла в комнату, попискивания и плач не утихли, но разговоры между женщинами прекратились, и все они повернулись ко мне. Я нервно улыбнулась, проходя мимо них, и направилась к пустому стулу, развернутому лицом к присутствующим. Как только я села, женщины начали без особой охоты рассаживаться по местам передо мной. Все они были на разных стадиях беременности; у некоторых были едва заметные выпуклости, другие, казалось, вот-вот лопнут. Вид у всех был усталый, и похоже было, что мое присутствие их раздражало.

Когда все уселись и затихли, я сунула руку в карман и вытащила оттуда маленький розовый камешек – талисман от тревоги, который мой отец подарил мне в прошлом году, перед смертью. Он боролся долго и упорно. После нашего прощания я смогла позаботиться о нем и о своей семье – чего нельзя было сказать обо мне после того, как умерла мама. Мы с отцом начали блюсти трезвость почти одновременно, с разницей в пятнадцать дней, и через два месяца после выхода из реабилитационного центра нам довелось вместе выйти на сцену, чтобы получить свои годовые медали. Это был один из счастливейших моментов в моей жизни.

– Привет всем, меня зовут Тиффани, и я зависимая, – сказала я.

– Привет, Тиффани, – нестройным хором отозвались женщины.

– Я знаю, девочки, что вы очень устали, и, наверное, последнее, чего вам сейчас хочется, – это сидеть на говенных пластиковых стульях и слушать какую-то странную дамочку, которой вздумалось читать вам лекции.

Несколько женщин хмыкнули, и уверенности у меня поприбавилось.

Мы с отцом начали блюсти трезвость почти одновременно, с разницей в пятнадцать дней.

– Но если вы подарите мне тридцать минут своего времени, я больше никогда вас не побеспокою, – продолжала я. Обвела взглядом их усталые лица и поняла, что они скорее предпочли бы сейчас менять грязные подгузники, чем быть здесь со мной. Но это ничуть меня не смущало: я была здесь не только ради них, но и ради себя.

– Более десяти лет своей жизни я потратила на употребление наркотиков. Я лгала, мошенничала, воровала, манипулировала и обманывала всех, кого только знала. Я разрушила свою жизнь и жизни людей, которые меня окружали. Я хотела умереть – пыталась умереть, но по какой-то причине даже этого не сумела сделать правильно.

Я откашлялась, потерла в руках талисман и снова заговорила:

– Теперь, прежде чем продолжить, я просто хочу сделать секундное отступление и сказать вам всем и каждой из вас в отдельности – как же охренительно я вами горжусь! – Я на миг умолкла, заталкивая обратно в глотку рыдания и стараясь справиться со слезами, навернувшимися на глаза.

– Вы могли бы сейчас быть в любом злачном месте этого мира – на улице, в притоне, в закоулке. Но вы здесь! В лечебном учреждении, оказывающем вам помощь, и вы даете малышам в этих комнатах и в своих животах глоток жизни, подруги. И это – гребаное чудо! Так что подарите себе и друг другу порцию аплодисментов, потому что вы их заслуживаете.

Аплодисменты грянули под сводами здания. Женщины поворачивались друг к другу с горделивыми улыбками, а некоторые утирали слезы с глаз.

– На тот случай, если сегодня вам никто этого еще не говорил: вы охренительные молодцы! – выкрикнула я, заглушая их аплодисменты. Казалось, чувство вины, которое они испытывали из-за того, что оказались в стационарном лечебном центре для беременных женщин и детей, моментально испарилось.

Когда аплодисменты стихли и женщины поудобнее устроились на стульях, я продолжила:

– В том, что касается зависимости, моя история ничем не отличается от прочих. Единственное, что отличает нас с вами друг от друга, – то, что в период своей активной зависимости я встречалась с копом.

Мои слушательницы заахали, округлив глаза. Одна женщина повернулась к соседке и что-то шепнула ей, и я заметила, что атмосфера в комнате изменилась. Теперь мои слушательницы подавались вперед и нетерпеливо ерзали; им стало интересно.

– Об этом мы сможем поговорить потом, а пока я хотела бы рассказать вам, почему я приезжаю сюда, в лечебный центр «Семейные узы». После реабилитации я перебралась в пансионат для выздоравливающих наркоманок. Я знала, что готова выйти во внешний мир, но понимала также, что не готова прыгать в него очертя голову. Мне нужна была ответственность. Правила пансионата были просты: найти работу, посещать одну встречу в день, не пить и не употреблять наркотики, возвращаться по вечерам до полуночи. Для меня это был замечательный способ познакомиться с такими же, как я, выздоравливающими, и ежедневное окружение из сильных, независимых женщин хорошо мотивировало меня и дарило такое ощущение истинной дружбы, какого я не испытывала никогда прежде. Вскоре после переезда в пансионат я познакомилась с одним мужчиной… Кстати, я не рекомендую этого делать, потому что в этот момент важно на некоторое время сфокусироваться на себе. Но я бунтарка по природе и поэтому решила, что я в завязке уже десять месяцев, а это ведь почти год, значит – подумаешь, ничего страшного. Мы с ним начали встречаться, и я честно, как на духу, рассказала ему о своем прошлом; он принял меня и поддерживал на моем пути. К тому же он был невероятно сексуальным, так что… – некоторые женщины понимающе захмыкали и закивали. – Я узнала о своей беременности в туалете пансионата.

Их глаза стали огромными, как блюдца.

51

Увидев эти две розовенькие полоски, я осела кучкой на пол и зарыдала. Не так, не так это должно было случиться! Мы с ним встречались всего два месяца. У меня не было ни работы, ни машины. Все мои пожитки умещались в один-единственный пакет для мусора.

– Я расхаживала по туалету, наверное, с час, – продолжала я. – Не зная, что делать, позвонила сестре, все слова которой, в общем-то, сводились к «вот ты дура!». И это совершенно не походило на то, как я в юности представляла себе объявление о своей беременности. В общем, потом мы с сестрой поговорили еще раз, и она уговорила меня положить этот тест на беременность в подарочную коробку с бантиком и вручить ему, потому что, мол, «как он сможет расстроиться, если ты преподнесешь ему это как подарок».

Сейчас я могла посмеяться над этим вместе с моими слушательницами, но тогда была в ужасе.

– Итак, я села на велосипед и поехала к нему домой, чтобы вручить подарок. Он сначала подумал, что это часы; вообразите себе его удивление!

Взрыв хохота прокатился по комнате, и тогда я окончательно перестала нервничать.

– И что он сказал? – спросил кто-то из заднего ряда.

– Ну, он сказал: «Это замечательно!» И примерно в этот момент я психанула и начала говорить ему: «О нет, мы не можем себе это позволить, нужно сделать аборт». В смысле – ты только подумай, у меня ведь ничего нет. Ничего! Я тогда только-только начинала разбираться с собой, понимать, кто я такая. Я никак не могла рожать ребенка в тот момент, это было бы глупо.

Я видела, как лица женщин гаснут, становятся угрюмыми. Миг назад они искренне любили меня, а теперь обожание сменилось отвращением ко мне – женщине, способной убить своего нерожденного ребенка.

– Послушайте, для меня было бы огромным риском заводить ребенка, будучи безработной и бездомной. Что я должна была делать – рожать в пансионате? Мне было страшно. Что, если бы я опять сорвалась? – говорила я, обводя их умоляющим взглядом. Женщины даже не смотрели на меня; они укоризненно качали головами и отводили глаза.

– Не знаю, как вы, девочки, – начала я после драматической паузы, – но я верю, что это высшая сила вернула мне здравый рассудок, и она говорит со мной посредством моей совести и интуиции. Эта высшая сила знает, что для меня лучше, и поэтому я всегда ее слушаю… Мой сын родился 22 сентября 2014 года. Он родился в мой день рождения! – И тут я улыбнулась.

Все во мне вздрогнуло, когда женщины разразились приветственными криками.

– Я взяла себя в руки, нашла работу, купила машину, и через четыре месяца после того дня, когда узнала о своей беременности, наконец начала жить вместе со своим тогдашним парнем. Я не сдавалась, даже когда хотелось сдаться. Мальчик, который рос в моем животе, был частью меня, и я знала, что сделаю все необходимое, чтобы подарить ему замечательную жизнь.

Я перевела дух и продолжила:

Я видела, как лица женщин гаснут, становятся угрюмыми. Миг назад они искренне любили меня, а теперь обожание сменилось отвращением ко мне – женщине, способной убить своего нерожденного ребенка.

– Теперь я замужем за отцом своего сына, который заодно и отец моей дочери, родившейся через шестнадцать месяцев после нашего первенца. Дочь моего мужа от его предыдущих отношений тоже постоянно живет вместе с нами. Так что не прошло и двух с половиной лет, как я из одинокой женщины, жившей в пансионате для выздоравливающих наркоманок, превратилась в замужнюю мать троих детей.

На лицах моих слушательниц изумление мешалось с весельем.

– Итак, почему я все это вам рассказываю? Потому, что в моем выздоровлении бывали моменты, когда хотелось сдаться. Мне хотелось поймать кайф, я готова была все похерить. Но то, что мне хотелось поймать кайф, не означает, что я должна была это делать. И я не поддавалась, как бы трудно ни было; я продолжала идти вперед, потому что знала, что меня ждет замечательное будущее. Теперь бывают такие моменты, когда я сижу в гостиной нашего прекрасного дома с четырьмя спальнями, слышу, как мои дети хихикают в другой комнате… И в этот момент я мысленно возвращаюсь к тем временам, когда лежала в постели, извиваясь и корчась от мук ломки; к тем временам, когда я превышала дозу и могла умереть. И тогда думаю: срань господня, я ведь едва не лишила себя всего этого!

Вы все и каждая из вас, сидящих сейчас здесь, знайте, что вас ждет невероятная жизнь, лучшая, чем вы способны себе намечтать, – и до этой жизни подать рукой. Все, что вам нужно делать, – это продолжать идти. Какой бы ухабистой ни становилась дорога, сколько бы непредвиденных препятствий вам ни пришлось преодолеть, продолжайте идти вперед – шаг за шагом. Знаете, было время, когда я и пяти минут не могла прожить без «прихода». Но с помощью моего наставника, высшей силы, моих товарищей по несчастью и очень ярких воспоминаний о том, какой была жизнь во время моей зависимости, сегодня у меня за плечами пять лет завязки и воздержания от наркотиков и алкоголя.

Моя аудитория разразилась радостными воплями.

– Я говорю вам: это возможно – вести изумительную, доставляющую удовольствие, целеустремленную жизнь после зависимости. Действительно возможно! Зависимость – это не конец. Жизнь коротка, глазом не успеешь моргнуть – и пролетела. У вас есть возможность сказать – прямо здесь, прямо сейчас: зависимость – это не то, чем кончится моя история.

Пока женщины поднимались с мест и яростно хлопали мне, я закрыла глаза и подумала о своих родителях на небесах. Я была уверена: где бы они ни были, они сейчас аплодировали вместе с этими женщинами в зале. Я думала о тюрьме, о том, как отчаянно хотела умереть. О том, как злилась на охранников за то, что меня нашли и спасли после попытки самоубийства. И внезапно в этот момент все обрело смысл. Высшая сила раньше меня поняла, что моя работа здесь, на земле, не окончена. Когда я не видела будущего для себя, Он уже знал, что я буду сегодня стоять здесь.

Когда я обводила взглядом все эти лица в зале – полные надежды, улыбающиеся, только-только начинавшие свой путь выздоровления, – слезы благодарности наполнили мои глаза.

Не существует совершенно пропащих душ, никогда не поздно начать заново. Искра надежды в сердце способна осветить путь к новой судьбе.

Словарик

Абстяга – абстиненция, синдром отмены наркотика; тж. Ломка, Отходняк.

Аптека – легальные (разрешенные) лекарственные препараты, употребляемые как наркотики.

Барыга, также дилер – мелкий торговец наркотиками.

Вмазаться, вмазать – сделать инъекцию наркотика.

Вмазка – доза наркотика.

Говно – наркотики (любые).

Грибы, грибочки – самодельные галлюциногенные наркотики, изготовляемые из грибов.

Дорожка – зд. насыпанный на поверхность и выровненный порошкообразный наркотик.

Дурь – наркотики (любые).

Загонять, загоняться – вводить в вену наркотик.

Заправляться – делать инъекцию наркотика.

Заряжать – набирать раствор наркотика в шприц.

Зелень – зд. марихуана.

Кокс – кокаин.

Контроль – кровь в шрице, показывающая, что игла попала в вену.

Косяк – сигарета, папироса или самокрутка с наркотиком.

Крэкхед – наркоман, «сидящий» на крэке.

Ломка – острая часть синдрома отмены; тж. Абстяга, Отходняк.

Машина – шприц.

Мет – метамфитамин.

Обдолбаться – принять наркотик.

Передоз, передозняк – передозировка наркотиков; смерть в результате передозировки.

Переламываться – переживать синдром отмены (от «ломка»).

Подзарядка – процесс употребления наркотика.

Поправиться – принять наркотик.

Приход – первое, самое сильное и острое ощущение воздействия наркотика (не то же самое, что кайф).

Тазер – электрошоковое оружие нелетального действия.

Топотунчик – состояние неусидчивости, беспокойства, возбуждения.

Торкнутый (от «торкать») – находящийся в состоянии наркотического опьянения.

Торчать – употреблять наркотики.

Тяга – сильное, непреодолимое желание принять наркотик.

Угар – состояние сильно выраженного наркотического опьянения.

Чухаться – чесаться; «почесуха» – побочный эффект приема опиатов.

Ширяться – употреблять наркотики.

Шишки – женские соцветия конопли; синоним «травы» и марихуаны.

Об авторе

Тиффани Дженкинс пишет о материнстве, зависимости, браке и жизни в своем блоге Juggling the Jenkins, пользующемся большой популярностью у пользователей соцсетей. Ее видеоматериалы набирают миллионы просмотров. Тиффани использует свою платформу, чтобы оказывать помощь и дарить вдохновение другим людям, испытывающим трудности с материнством, психическим здоровьем и зависимостью, а также тем, кому просто нужно от души посмеяться. Ее статьи публикуют такие издания, как BLUNTmoms.com, Themighty.com и Thoughtcatalog.com, а о ее блоге и странице в Facebook неоднократно упоминали в газетах и телепрограммах. Она путешествует по Соединенным Штатам с выступлениями по темам зависимости и выздоровления. Тиффани живет вместе с мужем и тремя детьми в Сарасоте, штат Флорида.

Отрывок из книги Лизы Таддео «Три женщины»

Три месяца прошли. Сначала время тянулось очень медленно, потом понеслось. Лина всю жизнь была доброй католичкой. Она всегда считала, что изменяют только эгоистки. Двое детей – вот самое важное в жизни. Им нужны оба родителя, хотя Лина понимала, что это не гарантия счастья. Она вспоминала собственное детство. Ее родители не развелись, но отец был словно рыбка в аквариуме – она видела его каждый день, но не могла прикоснуться. Мама постоянно злилась, бродила по дому, мыла полы и вытирала пыль.

И все же это был настоящий дом. Целый. Полный. И она хотела, чтобы у ее детей был такой же дом.

Но если Эд не прикоснется к ней три месяца, она уйдет. Она это твердо решила и не нарушит обещание.

Прежде чем выбрать подходящий день, Лина отправилась на девичник к подруге в Индианаполис. Ей было приятно порадоваться за подругу. Она знала, что все вступают в брак, сияя от счастья. И она не собиралась лишать подругу этой радости и надежды. Возможно, это было связано с тем, что в фейсбуке она недавно разговаривала с ним.

С Эйденом.

Простой разговор, легкий флирт, который даже флиртом-то не назовешь. Они просто рассказывали друг другу о своей жизни. Сколько детей, сколько им лет. Где они живут. Эйден все еще жил поблизости от места, где они выросли, у реки.

В день девичника Лина окончательно решила сделать то, что задумала уже давно. Она сказала Эду, что собирается вечером выпить и, скорее всего, останется там ночевать. Эйдену же она написала сообщение – она будет поблизости. И она уже заказала гостиницу. Она не собиралась отправлять сообщение. Ей просто хотелось посмотреть, как оно выглядит на экране телефона. Как выглядят эти дикие слова.

Но потом словно что-то щелкнуло в голове. Она вспомнила Эда, как он сидит дома, не выпуская телевизионного пульта из рук, пока за детьми присматривают ее родители.

И нажала кнопку «отправить». У нее закружилась голова. Она села в машину.

Через несколько минут на экране телефона появилось его имя. Ее сердце замерло. Но даже это ощущение было чудесным. Это было что-то новое.

«Малыш, привет. Буду рад повидаться. У меня есть некоторые дела… Но я могу попытаться».

В этот момент Лина не ощущала боли. Она принимала лекарство от фибромиалгии, но ничего не помогает, когда тревога проникает в твою жизнь и начинает ломать тебе кости. Многие сказали бы, что это чушь. Родители Лины, например. Они считали, что боль травмы или болезни куда сильнее. Они считали, что Лина не испытывает физической боли, что все у нее в голове.

Лина приехала на девичник. Подруга устроила все в китайском ресторане. Все заказали салат с цыпленком и латуком. Все пили сладкое белое вино. Лину встретили вежливо. Будущая невеста тепло обняла ее. Никто не знал, что происходит у нее дома. Все обсуждали новый супермаркет и шоу «Холостяк».

После ужина женщины отправились в бар, надели смешные шляпы и сбросили кардиганы, обнажив плечи. Они громко смеялись, заказывали экзотические коктейли, и Лина смеялась вместе с ними, но на самом деле она была очень далеко от них. Она внутренне улыбалась, представляя, каково это будет, если в ее номере появится ее тайный гость, если после стольких лет она сможет прикоснуться к его красивому лицу.

Примечания

1

«Энциклопедия Браун» – название серии детских книг о приключении детектива Лероя Брауна, интеллектуала и эрудита.

2

Soul Train – американская музыкальная танцевальная телепередача, пик популярности которой пришелся на 1970-е.

3

«Адвил» – американские таблетки, оказывают противовоспалительное, анальгезирующее и жаропонижающее действие.

4

Полицейское подразделение по борьбе с наркотиками.

5

Пабло Эскобар – колумбийский наркобарон и политический деятель.

6

Ride-along – практика, при которой гражданское лицо проводит в машине одну смену с полицейским, пожарным или водителем «Скорой», наблюдая за его деятельностью.

7

Исп. Cinco de mayo, «Пятое мая» – национальный праздник Мексики в честь победы мексиканских войск в битве при Пуэбло 5 мая 1862 г.

Content

Тиффани Дженкинс
Чистый кайф: я отчаянно пыталась сбежать из этого мира, но выбрала жизнь

Примечание автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Словарик

Об авторе

Отрывок из книги Лизы Таддео «Три женщины»

Примечания