Николас Старгардт

Мобилизованная нация: Германия 1939–1945

Шаг за шагом автор демонстрирует, как менялось отношение населения Германии ко Второй мировой войне в ходе развертывания конфликта и побуждает читателей переосмыслить те вещи, которые казались знакомыми. Объемный исторический труд, наводящий на глубокие размышления.

Марк Роузман, профессор истории, Индианский университет в Блумингтоне

Богатый и впечатляющий пример этического осмысления проблемы с сохранением непредвзятости и критичности. Автор распутывает паутину пропаганды и морализма, чтобы дать нам возможность взглянуть на военный конфликт глазами немцев – как нацистов, так и тех, кто не поддерживал Гитлера. Нам словно выпадает шанс пережить эпизоды войны вместе с современниками тех событий. Немалый риск – описывать историю этой невероятно жестокой и разрушительной войны будто изнутри, через призму чужого восприятия.

Джейн Каплан, почетный профессор, колледж Святого Антония в Оксфорде

Выдающаяся книга выдающегося историка. На основе вдумчивого исследования частной переписки, секретных документов, пропагандистских материалов и других источников показано, что именно и в какой момент узнавали немецкие граждане – как солдаты, так и мирное население – о ходе войны, что они думали о ней, и как режим, всегда принимавший во внимание настроения людей, видоизменялся в зависимости от этих настроений. Шедевр исторического описания, органично сочетающий взгляд с отдаленной перспективы и частную микроисторию этого катастрофического периода XX века.

Ян Томаш Гросс, историк, социолог и политолог, профессор Новой истории, Принстонский университет, автор книги «Соседи. История уничтожения еврейского местечка»

Лавируя между рифами чудовищного насилия войны и отмелями невероятной сложности отдельных судеб, между вызовами, встающими перед простыми людьми, и безжалостностью неподвластной им военной машины, автор развертывает повествование, основанное на богатейшем материале. Это не просто рассказ или история, это настоящий эпос.

Джефф Эли, профессор истории и германистики, Мичиганский университет

В этой книге словно мощным прожектором высвечивается проблема национального самосознания. В ней объясняется – что мало кому удавалось, – почему немецкий народ продолжал драться до самого конца.

Шелдон Гэрон, профессор японистики, Принстонский университет

Потрясающая книга. В ней блестяще исследуются дневники, письма и другие ранее неизвестные источники и содержится яркое и тонкое понимание мотивации простых немцев, сражавшихся в самой ужасной войне всех времен.

Ян Кершоу, историк, специалист по истории нацизма, член Британской академии, автор книг «Гитлер» и «Конец Германии Гитлера. Агония и гибель»

Прекрасно написанная и убедительно аргументированная книга. Необходимое чтение.

Саул Фридлендер, израильский историк, лауреат Пулитцеровской премии, специалист по истории Холокоста, автор книги «Нацистская Германия и евреи»

Детальные портреты немецких мужчин и женщин, своего рода отчет немцев о личном опыте войны.

Times Literary Supplement

Превосходное и значимое исследование на тему Второй мировой войны.

Spectator

Неожиданные прозрения как в отношении человечности, так и поворота к варварству.

Economist

Яркая история повседневной жизни отражает сложные чувства простых немцев при нацистском режиме… Превосходное исследование.

Guardian

Масштабное социальное полотно.

New York Review of Books

Сложный портрет нации, охваченной патриотизмом и негодованием, взволнованной ранними военными победами и гордящейся боевыми способностями вермахта.

Foreign Affairs

© Nicholas Stargardt, 2015

© Колин А. З., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри ®

Карты

Предисловие

Представленная вниманию читателя книга венчает временной отрезок продолжительностью более двадцати лет, в течение которых я старался понять опыт и переживания людей, живших в Германии и под немецкой оккупацией во время Второй мировой войны. Книгу эту, признаюсь, я вообще изначально писать не собирался. В 2005 г. я клялся себе и другим, что, едва успев закончить «Свидетели войны: жизнь детей в нацистской Германии» (Witnesses of War: Children’s Lives under the Nazis), никогда не вернусь к теме детей, Холокоста и нацистской Германии. Работа начиналась как небольшой очерк о том, за что же все-таки сражались немцы; меня одолевало стремление кое-что сказать по этому поводу. Позднее, на протяжении академического отпуска в Свободном университете Берлина в 2006–2007 гг., эссе зажило своей жизнью и стало перерастать в нечто более крупное.

Между двумя книгами явно существует преемственность. Наиболее очевидное сходство – мой интерес к изучению субъективного в истории общества на примере письменных документов эпохи и попытка понять механизм восприятия людьми разворачивавшихся вокруг них событий; ведь в таких случаях никто не знает наперед, как все закончится. Но нельзя не заметить и столь же явных различий. В книге «Свидетели войны» я стремился относиться к детям как к самостоятельным игрокам на общественном поле, к тому же пытаясь совместить несовместимое – точки зрения детей, которых война и расизм разделили на победителей и побежденных. Книга, которую вы держите в руках, выявляет иную проблему: как докопаться до страхов и надежд общества, откуда происходили победители и преступники, чтобы понять, как немцы оправдывали войну для самих себя. Чтобы заострить внимание на вопросе, я постарался «настроить объектив» разом в ширину и в глубину, для первого использовав «крупный» план, основываясь на информации из подслушанного в разговорах людей осведомителями или выявленного военной цензурой при перлюстрации писем; для второго – обратившись к выбранным мной индивидам, представителям разных слоев социума, наблюдая на протяжении значительного периода времени за изменением их чаяний и планов по мере течения войны и приобретаемого с нею опыта. При таком подходе голоса жертв звучат тише, чем в «Свидетелях войны», но не умолкают совсем; вместе с тем без такого контрастного фона невозможно прочувствовать, насколько различно – и часто эгоистически – немцы выстраивали свое ограниченное понимание войны.

Одной из главных составляющих данной книги выступают собрания писем друг к другу возлюбленных, близких друзей, родителей и детей, ну и, конечно, супружеских пар. Подобными источниками пользовались многие историки, но зачастую с иным результатом. К примеру, Библиотека Новой истории (Bibliothek für Zeitgeschichte) в Штутгарте располагает знаменитой коллекцией примерно из 25 000 писем, собранных Рейнгольдом Штерцом. К сожалению, письма каталогизированы по хронологии, а не по авторам, а потому наглядно показывают срез субъективных мнений в конкретные моменты войны, но не дают возможности проследить цепочку – установить, насколько твердо написавший их человек держался своих убеждений на более или менее продолжительном временном отрезке. При отборе я взял на вооружение другой подход. Мне важен обмен корреспонденцией продолжительностью как минимум в несколько лет, что дает возможность наблюдать процесс изменения и развития личных отношений между людьми – да и самих мотивов, заставлявших их браться за перо, – по мере течения событий. Данный метод позволяет воссоздать более точную картину – посмотреть на происходящее через ту самую призму, сквозь которую отдельные индивиды видели и оценивали самые важные его моменты.

Нет-нет, этот подход к исследованиям придуман не мной. Выработали его историки Первой мировой войны начиная с 1990-х гг., и тут я многому научился у Кристы Хэммерле. Особенно повезло мне с возможностью получить доступ к личному архиву Вальтера Кемповски еще при его жизни; и я никогда не забуду теплый прием, оказанный мне Вальтером и Хильдегард Кемповски у них дома в Натуме. Сам архив хранится теперь в Академии художеств в Берлине. В собрании дневниковых записей (Deuts- ches Tagebucharchiv) в Эммендингене мне очень помог Герхард Зайтц, как и Ирина Ренц – в Библиотеке Новой истории в Штутгарте. В Берлине ценными материалами снабжали меня Андреас Михаэлис из Немецкого исторического музея, Файт Дидцунайт и Томас Яндер из Архива полевой почты (Feldpostarchiv) при Музее связи и Государственного архива; как и Христиане Боцет из Военного архива Государственного архива (Bundesarchiv-Militärarchiv) во Фрайбурге. Клаус Баум и Конрад Шульц из архива свидетелей Иеговы в Германии в Зельтерс-Таунус предоставили мне экземпляры прощальных писем, написанных свидетелями Иеговы перед казнью за отказ от военной службы, а Александр фон Платон из Института истории и биографии в Люденшайде познакомил меня с обширной коллекцией из начала 1950-х гг., где содержатся воспоминания школьников времен войны в Архиве Вильгельма Ройсслера (Wilhelm Roessler-Archiv). Я очень благодарен Ли Герхальтеру и Гюнтеру Мюллеру из Венского университета за материалы из Документации биографических записей (Dokumentation lebensgeschichtliche Aufzeichungen) и Коллекции женского наследия (Sammlung Frauennachlässe). В особом долгу я перед Жаком Шумахером за его неистощимое стремление помогать на любом этапе моих исследований. Финансовую поддержку оказали мне Фонд Александра Гумбольдта (Alexander von Humboldt Foundation) и «Леверхьюлм-Траст» (Leverhulme Trust), каковым я тоже очень и очень признателен.

Наделанные мною на протяжении такого продолжительного периода интеллектуальные долги слишком велики, чтобы суметь поблагодарить всех, кому я обязан. В 2006–2007 гг. в Берлине Юрген Коцка показал себя прекрасным хозяином, да и вообще не сосчитать людей, сделавших мое пребывание в Германии памятным и продуктивным. Многие друзья и коллеги подпитывали во мне волю к работе, делились идеями и находками, очень живо показав, что история – это продукт коллективного творчества. Среди моих замечательных коллег на историческом факультете Оксфорда и колледжа Магдалины я особенно благодарен Полу Беттсу, Лоренсу Броклиссу, Джейн Каплан, Мартину Конуэю, Роберту Гилдеа, Рут Харрис, Мэтту Хоулброку, Джейн Хэмфрис, Джону Найтингейлу, Шону Пули и Крису Уикэму.

В издательстве «Бодли-Хэд» (Bodley Head) мне очень повезло сотрудничать с Йоргом Хенсгеном, Уиллом Салкином и, после выхода Уилла на пенсию, со Стюартом Уильямсом. С невероятной энергией и проницательным умом Лара Хеймерт ввела меня в мир фундаментальных изданий проекта Basic Books. Их приверженность к публикации книг, в которые они верили, действовала невероятно подбадривающе и порой вселяла в меня так необходимую для продолжения изысканий уверенность. Лара и Йорг отлично дополняли друг друга как редакторы, причем Йорг взял на себя тяжкую обязанность редактировать текст страница за страницей. Работать с ними было сплошным удовольствием, и я благодарен всем, включая Клэр Александер и Салли Райли из Aitken-Alexander, которые оставались моими феями-крестными, делясь своей мудростью и воодушевляя меня на протяжении работы. Мне очень и очень повезло с ними.

Без интеллектуальной щедрости и поддержки многих друзей эта книга, по всей вероятности, так никогда бы и не появилась на свет. Пол Беттс, Том Броуди, Штефан Людвиг Хоффманн, Иэн Кершоу, Марк Роузман, Жак Шумахер, Джон Уотерлоу и Бернд Вайсброд – все они откладывали свою работу, чтобы по моей просьбе прочитать рукопись целиком. Я крайне признателен всем им и каждому в отдельности за бесценные советы, за информацию из их собственных исследований и за то, что оберегли меня по меньшей мере от некоторых грубейших исторических ошибок. Рут Харрис и Линдал Ропер прочитали весь текст дважды и оставили на нем неизгладимый след. На каждом из этапов проекта Линдал обсуждала со мной ключевые идеи в ходе попыток сформулировать их наилучшим образом. Никаких слов не хватит для выражения моей благодарности.

Николас Старгардт

Оксфорд, 3 июня 2015 г.

Действующие лица

(в порядке появления на страницах повествования)

Эрнст Гукинг, крестьянский сын из Гессена, профессиональный солдат, пехотинец, и Ирен Райц, флористка из Лаутербаха (Гессен); поженились во время войны.

Вильм Хозенфельд, католик, ветеран Первой мировой и сельский учитель из Талау в Гессене, служил в немецком гарнизоне в Варшаве; его жена Аннеми, певица и протестантка, перешедшая в католичество; у них пятеро детей.

Йохен Клеппер, писатель из Николасзее (Берлин), женатый на Иоганне, обратившейся в протестантизм еврейке с двумя дочерями.

Лизелотта Пурпер, фотокорреспондент из Берлина, и Курт Оргель, юрист из Гамбурга, офицер артиллерии; они поженились во время войны.

Виктор Клемперер, еврей-протестант, ветеран Первой мировой войны и ученый, и его жена Ева, в прошлом концертирующая пианистка.

Август Тёппервин, ветеран Первой мировой войны и преподаватель гимназии из Золингена, офицер, ответственный за военнопленных, и его жена Маргаретe.

Фриц Пробст, столяр из Тюрингии, военнослужащий строительного батальона, и его жена Хильдегарда; у них трое несовершеннолетних детей.

Гельмут Паулюс, сын врача из Пфорцхайма и старший из четырех детей (остальные трое подросткового и юношеского возраста), пехотинец.

Ганс Альбринг и Ойген Альтрогге, оба из Гельзенкирхен-Бюра близ Мюнстера, друзья и члены движения католической молодежи; связист и пехотинец.

Вильгельм Мольденхауер, лавочник из Нордштеммена близ Ганновера, радист.

Марианна Штраус, еврейка, воспитательница детского сада из Эссена.

Урсула фон Кардорфф, журналистка из Берлина.

Петер Штёльтен из Целендорфа в Берлине, вестовой и (позднее) командир танкового подразделения.

Лиза де Бор, журналистка из Марбурга, замужем за Вольфом; трое взрослых детей: Моника, Антон и Ганс.

Вилли Резе, стажер-делопроизводитель в банке Дуисбурга, пехотинец.

Мария Кундера, работница железнодорожной станции Михельбойерн близ Вены, и Ганс Г., сын железнодорожника, парашютист-десантник.

Введение

Вторая мировая война заслуживает права называться Немецкой войной как никакая другая. Нацистский режим превратил развязанный им конфликт в наиболее чудовищную бойню во всей европейской истории, прибегая к методам геноцида задолго до строительства первой газовой камеры на территории оккупированной Польши. Третий рейх уникален и тем, что потерпел полное поражение в 1945 г., к тому моменту до дна истощив моральные и физические ресурсы немецкого общества. Даже японцам не довелось сражаться у ворот Императорского дворца в Токио, а вот немцы дрались возле Имперской канцелярии в Берлине. Для ведения войны на подобном уровне нацистам пришлось добиться от людей такой общественной и личной мобилизации, какая, несмотря на все старания, в предвоенный период им и не снилась. И все же спустя семьдесят лет, невзирая на горы книг о причинах войны, ее ходе и творившихся тогда зверствах, мы до сих пор не знаем, за что же, по разумению самих немцев, они сражались и каким образом они смогли продолжать войну – вплоть до самого конца. Представленная вниманию читателя книга рассказывает о том, что переживал германский народ и что он перенес во время той войны[1].

Казалось бы, Вторая мировая должна была покинуть общественное сознание с течением лет и по мере угасания переживших ее поколений. Но происходит совсем наоборот. И особенно в Германии, где за последние пятнадцать лет появилось море кинолент и документальных фильмов, прошло множество выставок, увидела свет масса книг по данной теме. Академическое и популярное освещение вопроса имеет тенденцию типичного раскола во мнениях – склонность изображать немцев либо как жертв, либо как преступников. За последнее десятилетие громче звучит именно тема жертвы, поскольку авторы делают упор на воспоминаниях гражданских лиц, переживших огненные бури, разыгравшиеся в результате бомбардировок немецких городов авиацией Великобритании и США; на страданиях немецких беженцев, пытавшихся спастись перед лицом наступающей Красной армии; на убийствах и изнасилованиях, выпавших на долю тех, кто не успел убежать. Многие из пожилых немцев воскрешают в памяти самые болезненные картины прошлого просто из желания быть услышанными – рассказать и оставить это позади раз и навсегда. СМИ же превратили страдания мирного населения во времена войны в дело сегодняшнего дня, сосредоточивая внимание на бессонных ночах, ужасе перед налетами и непрекращающихся ночных кошмарах. Возникают общества так называемых детей войны, к месту и не к месту звучат термины вроде «травма» и «коллективная травма», призванные описывать подобного рода переживания. Но разговоры о травме демонстрируют тенденцию подчеркивать пассивность и невиновность перенесших их людей, и это вызывает сильный моральный резонанс. Так, в 1980-х и 1990-х гг. под понятие «коллективная травма» подогнали и воспоминания уцелевших после Холокоста, что сулит жертвам «получение прав» – своего рода политическое признание[2].

Только крайне правые маргиналы, выходящие каждый февраль на митинги в память бомбардировки Дрездена в 1945 г. с плакатами «бомбовый Холокост», уравнивают беды мирного населения Германии со страданиями жертв нацистской политики уничтожения. Но даже такого рода провокации далеки от несгибаемого национализма, подогреваемого в 1950-х гг. в Западной Германии, где немецких солдат воспевали как героев за их «самопожертвование», тогда как их «зверства» списывали на убежденных нацистов, прежде всего эсэсовцев. Удобный штамп «холодной войны» о «хорошем» вермахте и «плохих» СС, очень пригодившийся для перевооружения Западной Германии и принятия ее как полноценного члена в НАТО в середине 1950-х гг., не выдерживает критики в середине 1990-х гг., благодаря – не в последнюю очередь – передвижной выставке «Преступления вермахта», где представлены фотографии публичных казней через повешение и массовых расстрелов с участием простых солдат. Широкий показ личных снимков, которые военнослужащие германских вооруженных сил носили в карманах формы вместе с фотографиями своих детей и жен, вызвал сильнейший отклик, особенно в областях Австрии или бывшей Восточной Германии, где подобные темы до 1990-х гг., как правило, не поднимались. Однако нельзя сказать, будто не последовало обратной реакции, и, когда фокус дискуссии сменился в направлении немецких женщин и детей, ставших жертвами бомбардировок британской и американской авиации или насилия со стороны советских солдат, у некоторых комментаторов возникал страх перед возвратом к превалировавшей в 1950-е гг. практике состязания в том, кто же больше виноват[3].

Вместо этого два подпитываемых эмоциями сюжета войны следовали параллельными путями. Несмотря на принятие моральной ответственности, выразившееся в решении о создании крупного памятника Холокоста в центре Берлина, раскол во мнениях о том времени поразителен: кто же немцы, жертвы или преступники? Следя за публичной самокритикой, развернувшейся в Германии в 2005 г., в канун 60-й годовщины окончания Второй мировой войны, я убедился, что необходимость вывести и озвучить поучительные уроки из давних событий сегодня заставила ученых, а равно и СМИ обойти вниманием один из императивов истории, обязывающий нас в первую очередь и прежде всего хорошо понимать прошлое. Самое главное – историки не задавались одним естественным, казалось, вопросом: о чем говорили немцы и что думали они об их роли в то время? Например, до какой степени они выражали готовность обсуждать свое участие в войне на стороне проводившего геноцид режима? И насколько сделанные ими выводы меняли их видение войны в целом?

Кто-то предположит, будто подобные речи в полицейском государстве, да к тому же в военное время, попросту невозможны. В действительности уже летом и осенью 1943 г. немцы начали открыто говорить об убийствах евреев, увязывая их уничтожение с бомбардировками авиацией союзников мирного населения в Германии. Скажем, в Гамбурге отмечалось, «что простые люди, представители среднего класса и прочие граждане между собой, а также и при собрании людей постоянно высказываются, будто налеты есть возмездие за то, как мы обходимся с евреями». В баварском Швайнфурте народ говорил то же самое: «Ужасные налеты есть следствие мер, принимаемых против евреев». После второй бомбардировки города ВВС США в октябре 1943 г. жители открыто жаловались: «Если бы мы не поступали так плохо с евреями, нам бы не пришлось выносить эти ужасные налеты». К тому моменту о подобных настроениях соответствующие службы доносили властям в Берлине не только из крупных немецких городов, но и из «тихих заводей» – из глубинки, почти или вовсе не знавшей бомбежек[4].

Впервые услышав об этом, я испытал глубокое удивление, хотя и не сомневался уже, что послевоенные заявления немцев, будто они ничего не знали и ничего не делали, – не более чем удобная отговорка. Существующие научные данные показывали, что в Германии военной поры везде ходили разговоры о геноциде. Однако прежде я, как и другие историки, предполагал, будто подобная информация распространялась в основном конфиденциально в кругу близких друзей и семьи, выходя за эти рамки только как слухи. Как мог Холокост сделаться предметом всеобщего обсуждения? Более того, подобные дискуссии подвергались отслеживанию и анализу со стороны тех самых сотрудников тайной полиции, служивших власти, каковая и занималась организацией депортации и уничтожения евреев на протяжении двух предшествовавших лет. Что еще более невероятно, всего через несколько месяцев после поступления этих сведений глава полиции и СС Генрих Гиммлер продолжал утверждать перед собранием других главарей Третьего рейха, что только они ответственны за искоренение европейского еврейства, и заявлял: «Мы унесем эту тайну с собой в могилу». Как же случилось, что столь охраняемая тайна стала явной? На протяжении последних двадцати пяти лет Холокост вышел на центральные позиции в нашем взгляде на нацистский период и Вторую мировую в целом. Однако, по меркам истории, произошло это совсем недавно, а потому мы никак не можем на данном основании делать выводы о том, как же именно видели свою роль немцы в ту пору[5].

18 ноября 1943 г. капитан доктор Август Тёппервин фиксировал в дневнике услышанные им «отвратительные, но, по-видимому, верные подробности о том, как мы уничтожали евреев (от детей до стариков) в Литве!». Он отмечал слухи о погромах и раньше, уже в 1939 и 1940 гг., но не на таком уровне. На сей раз Тёппервин дерзнул рассмотреть страшные факты с точки зрения морали, задаваясь вопросом, кого же законно убивать на войне. Он расширил список от неприятельских солдат и партизан, действующих в тылу у немецких войск, до ограниченных коллективных актов возмездия по отношению к потворствовавшим им гражданским лицам, но даже и тогда был вынужден признать, что совершаемое в отношении евреев есть вещи совсем иного порядка: «Мы не просто уничтожаем воюющих с нами евреев, мы в буквальном смысле стремимся вырезать этот народ под корень как таковой!»[6]

Глубоко верующий протестант и консерватор, учитель по профессии, Август Тёппервин с самого начала испытывал сомнения в отношении мотивов и методов войны, беспокоясь из-за жестокости политики Гитлера. Похоже, он персонифицирует тот моральный настрой и политическую отчужденность от нацизма, находившие выражение не в каком-то откровенном сопротивлении системе, но в определенной степени неприятия и во «внутреннем» несогласии с призывами и требованиями режима. Но существовала ли на деле подобная тихая «духовная гавань»? Считать ли все выражения колебаний в письмах к близким и в личных дневниках некой внутренней оппозицией, а не всего лишь неуверенностью и реакцией на вызовы, перед которыми оказался автор? И в самом деле, Август Тёппервин продолжал верой и правдой служить режиму до последних дней войны. Выразив свое прозрение в словах «мы в буквальном смысле стремимся вырезать этот народ под корень как таковой», он умолк. Собственное признание, похоже, не противоречило для него вере в возложенную на Германию цивилизационную миссию идти на восток ради защиты Европы от большевизма.

Тёппервин более так и не поднимал тему убийства евреев до марта 1945 г., когда впервые за все время стал отчетливо осознавать неизбежность поражения Германии: «Человечество, которое ведет такую войну, сделалось безбожным. Русское варварство на востоке Германии, кошмарные налеты британцев и американцев, наша борьба с евреями (стерилизация здоровых женщин, расстрелы всех от детей до старух, отравление газом евреев целыми вагонами)!» Если приближающийся разгром казался ему своего рода наказанием свыше за содеянное по отношению к евреям, то, как следует из слов Тёппервина, последнее было не хуже и не лучше, чем действия союзников против немцев[7].

Применительно к лету и осени 1943 г. мотивации, побуждавшие мирное население на домашнем фронте от Гамбурга до Швайнфурта так открыто и обреченно говорить о злодеяниях Германии против евреев, заключались в ином. В период между 25 июля и 2 августа 1943 г. бомбардировкам с воздуха подвергся Гамбург, где разгорелся гигантский огненный смерч, уничтоживший половину города и стоивший жизни 34 000 человек. Многих немцев случившееся заставляло искать параллели с апокалипсисом. Как доносила Служба безопасности СС (СД), демонстративный террор по отношению к жителям главных городов послужил – «к великому прискорбию» – причиной исчезновения по всей Германии «чувства безопасности», сменившегося «слепой яростью». В первый день бомбежки, 25 июля, произошло и еще одно важное событие, хотя и за пределами Германии. Итальянского диктатора Бенито Муссолини, находившегося у власти двадцать один год, свергли собственные соратники в результате бескровного переворота. Немцы немедленно связали воедино то и другое. На протяжении следующего месяца народ, по словам осведомителей, открыто обсуждал, не стоит ли последовать примеру итальянцев и заменить нацистский режим военной диктатурой, поскольку такая перестановка сулила «лучший» или, возможно, даже «последний» шанс достигнуть «сепаратного мира» с Западом. В умах нацистского руководства подобные настроения виделись наверняка тревожным индикатором падения боевого духа в народе и опасностью повторения капитуляции и революции ноября 1918 г.

В действительности кризис продлился недолго. К началу сентября 1943 г. все закончилось, поскольку режим поспешил вложить значительные ресурсы в улучшение гражданской обороны и организовать массовые эвакуации из городов. Между тем военное положение вермахта в результате занятия значительной территории Италии стабилизировалось, ну и гестапо со своей стороны удалось подавить «пораженческие» разговоры, похватав некоторых особо откровенных граждан. Как в размышлениях Тёппервина, так и в публичных обсуждениях тему ответственности немцев за убийство евреев подогревало чувство глубокого морального и физического беспокойства, поскольку набиравшее силу и размах наступление Бомбардировочного командования британских ВВС распространяло ощущение уязвимости далеко за пределы подвергавшихся бомбежкам городов. Значение временного политического кризиса, спровоцированного ударами по Гамбургу, состояло в факте выхода страха на поверхность; дальнейшие обострения стали развиваться по тем же шаблонам – в разговорах немцами будет руководить смешанное чувство обеспокоенности из-за собственной вины и их роли жертв[8].

Для немецких евреев их понимание войны неизбежно формировал разворачивавшийся Холокост. Но другие немцы воспринимали все с противоположной точки зрения: их в основном тревожила война, в свете чего они и воспринимали геноцид. Взгляд у тех и других на одни и те же вещи складывался совершенно несхожий, обусловленный сильнейшей разницей в возможностях и выборе, искаженный абсолютно разными страхами и надеждами. Эта проблема и сформировала мой подход к написанию истории происходившего в Германии в военное время. Если другие авторы подчеркивали механизмы массовых убийств и обсуждали, почему вообще стал возможен Холокост, я в большей степени сосредоточился на том, как именно само немецкое общество воспринимало и принимало эти знания в форме свершившегося факта. Какое воздействие оказало на немцев постепенное осознание того, что они участвуют в войне и геноциде? Или, если поставить вопрос по-другому, как война привела их к пониманию того, что есть геноцид?

Период июля и августа 1943 г. оказался, совершенно очевидно, моментом одного из глубочайших кризисов за все военное время в Германии, когда люди от Гамбурга до Баварии объясняли гигантские налеты союзников на города и уничтожение в них множества гражданских лиц воздаянием за то, «что мы сделали евреям». Такие разговоры о каре от союзников, или о «еврейском возмездии», подтверждают верность соображения о том, что позиция нацистской пропаганды, настырно – особенно в первые шесть месяцев 1943 г. – подававшей авианалеты как «еврейский бомбовый террор», в общем и целом населением принималась. Однако реакция народа приобрела неожиданный для властей оттенок самобичевания, крайне неприятно поразив Геббельса и прочих нацистских вождей. Казалось, людям хотелось разорвать порочный круг уничтожения теперь, когда немецкие города стали превращаться в руины. Однако «меры, принимаемые против евреев», как именовалось в устах СД их фактическое убийство, уже отошли в прошлое: массовые депортации евреев по всей Европе закончились в прошлом году. Огненная буря в Гамбурге поставила немцев в условия новой «тотальной» войны, ибо угроза уничтожения с воздуха сделалась безграничной.

Примитивные дуалистические метафоры «или – или», «быть или не быть», «все или ничего», «победа или смерть» имели в идеологии Германии долгую историю. Они лежали не только в основе главных идей Гитлера с самого поражения Германии в 1918 г., но выступали краеугольным камнем пропаганды Первой мировой войны с 6 августа 1914 г., когда кайзер озвучил свое «Обращение к германскому народу». Однако не этот апокалиптический взгляд на вещи поддерживал и укреплял популярность Гитлера в 1930-е и в первые годы Второй мировой, хотя ближе к концу войны восприимчивость немецкого общества к таким рассуждениям действительно заметно выросла. Отвернувшаяся от немцев военная фортуна словно овеществила экстремистские речи. В свете «бомбового террора» союзников угроза самому существованию – «быть или не быть» – обрела очень неприятный буквальный смысл. Пищей для развития кризиса летом 1943 г. послужил охвативший немцев страх перед перспективой сполна изведать ужасы развязанной ими беспощадной расистской войны. В ходе преодоления сильнейшего кризиса суровая реальность заставила людей не только распроститься с прежними ожиданиями и прогнозами в отношении течения войны, но и переступить через традиционные нравственные запреты, забыть о привычных понятиях порядочности и стыда. Воевавшие за Гитлера немцы вовсе не обязательно были нацистами, но в любом случае им предстояло на собственном примере уяснить, сколь тщетен расчет остаться в стороне от беспощадности войны и избежать воздействия созданных ею апокалиптических умонастроений[9].

Такая способность кризисов во время войны видоизменять или укоренять общественные ценности глубочайшим образом сказывается на нашем взгляде на взаимоотношения нацистского режима и немецкого народа. На протяжении последних тридцати лет большинство историков считали, будто кризисы, вызванные сожжением Гамбурга или гибелью 6-й немецкой армии под Сталинградом несколькими месяцами ранее, повергли немецкое общество в повальное уныние и пораженчество, и население, шаг за шагом отчуждавшееся от режима с его целями, в массе своей удерживалось в узде лишь нацистским террором. В действительности прямой связи между падением народного одобрения политики властей и ростом репрессий в середине войны не наблюдается: количество смертных приговоров в судах драматическим образом подскочило с 1292 случаев в 1941 г. до 4457 в 1942 г., то есть до окончательного разгрома под Сталинградом. Немецкие судьи реагировали тогда не на рост недовольства и брожение в низах, а на давление сверху, прежде всего со стороны Гитлера, требовавшего беспощадно карать уголовников, особенно рецидивистов. Существовала к тому же и система расового правосудия, в результате чего львиную долю казненных составляли угнанные на работу в Германию поляки и чехи. Лишь осенью 1944 г., когда армии союзников сосредоточились на границах Германии, под растущую волну репрессий стали попадать «рядовые немцы», однако настоящий разгул террора наблюдался только в заключительные недели боевых действий – в марте, апреле и в первые несколько дней мая 1945 г. Даже последние спазмы массового насилия не повергли в безмолвие немецкое общество; скорее, напротив, многие граждане Германии продолжали считать, что как верные патриоты обязаны открыто критиковать провалы нацистов. По собственному разумению немцев, их готовность делать это играла важную роль в борьбе с врагом до самого конца войны[10].

Живучее представление о пораженчестве среди немцев основывается до известной степени на здравом смысле: историки увязывают между собой успехи режима и одобрение народа, с одной стороны, и провалы нацистов с критикой и недовольством в их адрес – с другой. Подобные шаблоны, несомненно, работают в мирное время, но не в условиях глобальной войны. Иначе нельзя объяснить происходившее на самом деле. Как же немцы смогли продолжать сражаться с 1943 по 1945 г., когда материальные и людские потери с их стороны только нарастали, причем неизменно? Эта книга представляет совершенно иной взгляд на воздействие поражений и кризисов на немецкое общество во время войны. Террор, безусловно, играл свою роль в отдельные моменты, но он никогда не служил единственной – или наиболее важной – причиной того, почему немцы продолжали драться. Нельзя сбрасывать со счетов ни нацизм, ни саму по себе войну, поскольку немцы рассматривали перспективы своего поражения в свете самого их существования как народа. Чем хуже шли дела на фронте, тем более очевидно «оборонительный» характер принимало противостояние. Сменявшие друг друга, но вовсе не приводившие к крушению кризисы выступали в качестве катализатора радикальной трансформации, по мере того как немцы пытались овладеть обстановкой и переосмыслить грядущее – то, чего им следует ожидать и к чему готовиться. Да, конечно, крупные бедствия вроде Сталинграда и Гамбурга катастрофически снижали популярность режима, но сами по себе они не ставили под вопрос необходимость следовать путем патриота. Тяготы войны высветили и показали во всем многообразии недовольство и конфликты внутри немецкого общества, полномочия сглаживать и разрешать которые оно вверяло тому же самому режиму. Однако какой бы ни становилась война, она оставалась оправданной – больше чем нацизм. Кризисы в Германии в середине войны не породили повальное пораженчество, а, напротив, укрепили связывающие общество узы. Именно на этих более сложных и динамичных обстоятельствах в реакции немцев на события войны я и сосредоточил внимание в книге.

Когда 26 августа 1939 г. вышел приказ о мобилизации, немцы и понятия не имели, что их ожидает. Однако многие не скрывали мрачного отношения к перспективе войны. Они хорошо помнили вчерашний день: 1,8 миллиона погибших на фронте в прошлом конфликте; «брюквенная зима» 1917 г.; «испанка» 1918 г.; и лица изможденных голодом детей – ведь британский Королевский военно-морской флот продолжал держать страну в блокаде и в 1919 г. с целью принудить новое германское правительство к подписанию унизительных условий мирного соглашения, «продиктованных» ему Антантой. Доминантой в германской политической жизни в 1920-х и 1930-х гг. сделались попытки сорваться с крючка Версальского договора, но даже крупнейший внешнеполитический триумф Гитлера – Мюнхенское соглашение 1938 г. – уходил в тень перед страхом вновь оказаться в состоянии войны с прежними противниками. Первый, и главный, урок 1914–1918 гг. гласил – никогда не повторять подобного. Когда же пришла война, а с ней и карточная система, то и другое народ встретил с мрачной миной. В первую зиму жители городов сравнивали нехватку провизии, одежды и прежде всего угля для отопления с зимами 1916 и 1917 гг., ворча и кляня хронический дефицит. Ничего хорошего в плане готовности немцев «держаться» подобные настроения для властей не предвещали, о чем СД предупреждала нацистское руководство в еженедельных рапортах о «настроениях в народе».

С точки зрения нацистов, начальные месяцы войны подняли критически важные вопросы прочности их правления впервые с самого прихода к власти в 1933 г. Если брать поверхностный уровень, им в предвоенные годы явно сопутствовал успех. По разным причинам – от приспособленчества до простого удобства или даже убеждений – членство в партии выросло с 850 000 человек в конце 1932 г. до 5,5 миллиона в преддверии войны. К тому времени Национал-социалистическая женская организация включала в себя 2,3 миллиона человек, а Гитлерюгенд и Союз немецких девушек – 8,7 миллиона, причем во всех этих структурах активно действовали всевозможные курсы идеологической подготовки, от вечерних посиделок до недельных сборов в летних лагерях. Наследники рабочих комитетов взаимопомощи и профсоюзных организаций – Национал-социалистическая народная благотворительность и Германский трудовой фронт – могли похвастаться соответственно 14 и 22 миллионами членов. Особенно впечатляет в большинстве своем добровольный характер службы персонала. К 1939 г. две трети населения состояли по меньшей мере в одной из массовых организаций партии[11].

Такой ошеломительный успех основывался на сеющем рознь горьком наследии принуждения и согласия. В 1933 г. после долгих лет уличных боев нацисты получили наконец шанс довести дело до конца и разделаться с политическими оппонентами – покончить с левыми. При активном содействии полиции, армии, даже пожарных СА и СС окружали районы проживания «красных», проводили там методичные обыски, запугивая и избивая жителей, арестовывая местных активистов и функционеров. Затем, на волне постоянных налетов, последовал официальный запрет организаций левого крыла: коммунистов – в марте, профсоюзов – в мае и, наконец, в июне 1933 г. – социал-демократов. В мае 50 000 оппозиционеров – в большинстве своем коммунисты и социал-демократы – уже находились в концентрационных лагерях. К лету 1934 г., на пике террора против левых, налаженный аппарат насилия нацистов перемолол не менее 200 000 мужчин и женщин. Публичные наказания в лагерях, со всем присущим им репертуаром унижений и бессмысленной муштры, имели целью добиться унификации взглядов и слома воли заключенных. Настоящий успех программы «переучивания» показал себя в массовом освобождении запуганных и забитых пленников и возвращении их в семьи и сообщества. К лету 1935 г. в лагерях содержались не более 4000 заключенных – олицетворяемую левыми «другую Германию» нацисты как явление политическое раздавили полностью и бесповоротно[12].

С началом в августе 1939 г. в Германии мобилизации гестапо позаботилось о повторных арестах бывших социал-демократических политиков. Труднее оценить степень успеха режима в искоренении субкультуры рабочего класса, служившей опорой левых движений с 1860-х гг. Несомненно, какие-то ее анклавы сохранились уже под новой вывеской. До 1933 г. в футболе господствовали рабочие спортивные клубы, включавшие в себя около 700 000 членов, а также 240 000 спортсменов из католических обществ. И пусть Германский трудовой фронт быстро вобрал их в себя, а нацисты реорганизовали всю структуру футбольных союзов, сделав их куда более соревновательными и зрелищными, по-настоящему контролировать болельщиков власти не могли. В ноябре 1940 г. товарищеский матч в Вене закончился полномасштабными беспорядками: местные болельщики бросились на площадку после последнего свистка и швыряли камнями в гостей соревнования до тех пор, пока те не покинули стадион. В их автобусе выбили окна; здорово досталось даже машине гауляйтера[13] Вены. Органы безопасности усматривали в происшествии в первую очередь акт политической демонстрации, но они явно заблуждались. На самом деле оба клуба имели традиционную, сугубо лояльную и в прошлом «красную» рабочую основу, а сам товарищеский матч местные рассматривали как шанс поквитаться за унизительный проигрыш «Адмиры» «Шальке» в 1939 г. со счетом 9:0, в германском финале, поскольку болельщики, с подозрением относившиеся к череде блистательных успехов команды из Рурской области, приписывали ее победу тенденциозному судейству в Берлине. Беспорядки питались традиционной мужской верностью землякам и городу в той же мере, в какой и протестом австрийцев против притока заносчивых «пруссаков» в Вену после аншлюса в марте 1938 г.[14].

Тлеющие угли рабочей солидарности утратили всякий потенциал. Мир, так долго и скрупулезно создаваемый социал-демократами за счет взаимопомощи, хоровых кружков, физкультурных секций, похоронных обществ, детских садов и велосипедных клубов, нацисты либо включили в свои организации, либо уничтожили. В июле 1936 г. ссыльные социал-демократы оплакивали крушение традиций коллективизма, признавая, что «заинтересованность рабочих в судьбе своего класса исчезла в значительной степени, если не полностью. Ее сменил мелкотравчатый личный и семейный эгоизм». С возвращением после войны левого движения голос его зазвучал с новой силой, однако оно не смогло воссоздать прочную организационную субкультуру догитлеровских времен. Конечно, на момент начала войны СД и гестапо не могли знать, насколько успешным оказалась их комбинированная политика подавления и вовлечения, и настороженно отслеживали действия представителей рабочего класса, усматривая в них постоянную угрозу[15].

Нацисты могли не беспокоиться относительно среднего класса – фермеров, хозяев собственных дел, мастеровых высокого уровня, образованных профессионалов и управленцев. Протестанты встречали «национальную революцию» нацистов радостно – с энтузиазмом и надеждами, сравнимыми с выражением поддержки войне в 1914 г. Объединяющим фактором служило неприятие «безбожного» модернизма Веймарской республики; у протестантов он ассоциировался с «идеями 1789 г.», пацифистами, демократами, евреями и всеми теми, кто принимал поражение. Протестантские пасторы и теологи начали выковывать этот широкий альянс еще в 1920-е гг. с разговоров о создании новой «народной общности», звучавших привлекательно для многих представителей всего политического спектра. Вчерашние либералы, консерваторы, члены католической Партии Центра, даже бывший электорат социал-демократов – все они носились с «народной общностью» во время Первой мировой войны и в годы Веймара, то есть до превращения идеи в ключевой лозунг нацистов. Даже консервативные еврейские националисты вроде историков Ганса Ротфельса и Эрнста Канторовича тяготели к подобной «национальной революции» и не очень понимали потом, отчего это им пришлось убираться из страны как представителям «неарийской» расы[16].

Подобные ненацисты ставили национальное раскаяние за провал в 1918 г. во главу угла некоего будущего подвига сограждан на пути к «спасению народа». Многие так хорошо послужившие нацистам аргументы породило вовсе не само движение, они пришли со стороны – от людей вроде молодого теолога и бывшего военного капеллана Пауля Альтхауса. Отрекшийся от пацифизма в 1919 г., он настаивал на обязанности немцев показать себя вновь достойными милости Божьей через выступление против условий Версаля. Мешая в рассуждениях тонкость богословской аргументации с воинственным национализмом, Альтхаус превратился в грозную фигуру и одного из главнейших пропагандистов консервативного лютеранства и идеи богоизбранности немецкого народа. Им, по его разумению, предстояло спастись, только показав себя достойными оказанного свыше доверия. И пусть многие радикальные нацисты безуспешно пытались отвратить народ от религии, они с готовностью откликнулись на разговоры церковников о духовном перерождении народа. А тем временем более универсалистские и пацифистские взгляды, как, например, идеи Пауля Тиллиха, успешно подвергались оттеснению и поруганию усилиями ненацистских теологов вроде того же Альтхауса[17].

С приходом к руководству страной нацисты отказались от затеи крупномасштабной социальной инженерии, сосредоточившись на революции чувства. Вскарабкавшись на властный Олимп, они спланировали и организовали народный театр, привлекая военизированные формирования с их флагами, солдатскими башмаками и формой, ну и, конечно, факельными шествиями. Амбиции нацистов простирались в святая святых буржуазной культуры – местные театры, где их агитпроп с пьесками о сопротивлении фрайкоров[18] французской оккупации Рура в 1920-х гг. бросил вызов традиционному классическому репертуару, берущему истоки в XIX столетии. В 1933–1934 гг. нацисты вышли за физические рамки обычного театра путем создания тингшпиля – морализаторских постановок нового типа, разыгрывавшихся под открытом небом с гигантскими мимическими интерлюдиями и при участии масс исполнителей, достигавших 17 000 человек, перед аудиторией иной раз до 60 000 зрителей. Как правило, целью таких огромных шоу служило стремление заставить немцев переродиться и изгнать из них комплекс проигравших Первую мировую войну. В принадлежавшей перу Рихарда Ойрингера постановке «Немецкие страсти» (Deutsche Passion) павшие солдаты Первой мировой войны в буквальном смысле восстают из могил и батальонами маршируют через сцену, при этом белые лица призраков сверкают из-под стальных касок, а герои взывают к единению и духовному возрождению[19].

К 1935 г. мода на тингшпиль, как и работа нацистского агитпропа в муниципальных театрах, набрала максимальные обороты. И тут Геббельс столкнулся с бунтом владельцев абонементов, начавших отказываться от их продления. Он тут же поменял подход, уволив новых директоров из нацистов и заменив их компетентными профессионалами. Состоявшая преимущественно из представителей среднего класса аудитория получила вожделенную классику. В ноябре 1933 г. 10-ю годовщину мюнхенского пивного путча отмечали нацистскими пьесами; десять лет спустя – операми Моцарта. Несмотря на отступление на фронте репертуарной политики, Геббельс продолжал вкачивать огромные ресурсы в театры – на их финансирование уходило фактически больше средств, чем на саму пропаганду[20].

Существовал риск, что достижения нацистов, сумевших покончить с отчаянной нищетой и беспорядками времен Великой депрессии, послужили мощным, но неглубоким стимулом для оказания поддержки Третьему рейху со стороны народа. Ключевые партийные и государственные органы опасались эфемерного характера их успехов: в верхах возникали огромные сложности с оценкой того, насколько прочно удалось внушить населению основные нацистские ценности и идеалы. За ширмой «народной общности» не стихали дебаты относительно экономического перераспределения и социальной политики, о «реформе жизни» и педагогики и даже о том, можно ли женщинам носить брюки или все-таки только юбки. Гитлер всегда старался избегать «папских»[21] высказываний на публике, а один из главных идеологов партии Альфред Розенберг, как раз допускавший догматические заявления, вызывал повсеместное раздражение крайне антихристианскими позициями и, совершенно очевидно, не располагал при новом режиме заметной политической властью[22].

В преддверии войны большинство немцев принадлежали к традиционным христианским общинам и одновременно состояли в организациях нацистской партии; но все-таки гораздо больше – 94 % – числили себя католиками или протестантами, тогда как в нацистских организациях состояли две трети населения. Церкви являлись наиболее важными отдельными гражданскими институтами в Германии, и немало священников и пасторов отправились в концентрационные лагеря за критику в адрес нацистов с церковной кафедры. В июле 1937 г. гестапо арестовало самого прямолинейного пастора в Берлине Мартина Нимёллера. Дальнейшую историю Третьего рейха он наблюдал из-за колючей проволоки. В апреле 1945 г. взошел на виселицу в концлагере Флоссенбюрг молодой протестантский теолог Дитрих Бонхёффер. Потом, много позже, оба превратились в символы гражданского мужества перед лицом натиска нацистской машины подавления. Бонхёффер представлял либеральную, гуманистическую теологию, потесненную и отправленную в ссылку вместе с Паулем Тиллихом. Сами идеи – и Бонхёффер как символическая фигура – обрели актуальность для послевоенной Западной Германии не ранее конца 1950-х – начала 1960-х гг. Нимёллер есть нечто совершенно иное. Вовсе не либеральный демократ, но антисемит, консервативный националист, он служил капитаном подлодки во время Первой мировой войны, в 1919–1920 гг. состоял во фрайкоре и только позднее сделался священнослужителем. Нимёллер деятельно поддерживал Гитлера на выборах, начиная с 1924 г. и вплоть до 1933 г. Когда в 1939 г. запылал пожар войны, Нимёллер вновь пожелал служить стране на море, о чем писал из Заксенхаузена командующему германским ВМФ адмиралу Редеру. Инакомыслие Нимёллера в 1930-х гг. имело в большей степени религиозный, нежели политический характер, а проповедуемое им христианство боролось за место на поле германского протестантизма[23].

Оказав восторженную поддержку «национальной революции» нацистов в 1933 г., протестанты затем довольно скоро разделились на три направления. Многие пасторы вступили в Немецкое христианское общество, стремившееся расширить духовное обновление в области литургии и теологии: запретить Ветхий Завет и очистить Новый от еврейского влияния, а также изгнать обращенных в христианство евреев из протестантского священничества. Традиционалисты, желавшие защитить Писание и литургию и оградить церковь от давления государства, создали сначала Пасторский союз, а затем, в мае 1934 г., Исповедническую церковь. Раскол этот почти повсеместно трактуется и подается неверно как результат борьбы либералов и нацистов за душу церкви. Но это не так. Пусть Карл Барт – главный автор Барменской декларации[24] – остался критиком диктатуры и вернулся в Швейцарию, пасторы из Исповеднической церкви цитировали его не особенно часто; Барт был не лютеранином, как большинство немецких протестантов, а кальвинистом. Многие пасторы по обе стороны этих духовных баррикад – в том числе и Нимёллер – выступали за те же в основе своей националистические, авторитарные и социально цементирующие политические ценности.

Подобные тенденции предоставляли отличный шанс выдвинуться третьей группе внеблоковых лютеранских теологов, объединившихся вокруг Пауля Альтхауса. Он не вступил в нацистскую партию, но деятельно приветствовал получение Гитлером поста канцлера как «чудо и дар Божий». Хотя Альтхаус никогда не участвовал в ритуалах сожжения книг запрещенных авторов, подобные акции он оправдывал. Прокатившиеся по Германии в ноябре 1938 г. еврейские погромы Альтхаус подавал под соусом всевластия Господня над историей – якобы сами страдания евреев теперь свидетельствуют об их виновности[25].

Мир германского католицизма тоже разделился, но в данном случае по поколениям. Возраст епископов колебался между шестьюдесятью и восьмьюдесятью годами, то есть они годились в отцы большинству протестантских теологов и нацистских вожаков. В основном епископы удостоились рукоположения в десятилетия до Первой мировой войны и прошли школу крайне консервативной неоаристотелевской теологии, внутренне последовательной и отвлеченной в выборе языка. Святые отцы проклинали «модернизм» за болячки либерализма, социализма, коммунизма и атеизма. Разделявшие престарелых епископов и более молодых священнослужителей и мирян пустоты приводили к трениям и внутри церкви на коммуникативном и политическом уровнях. Если епископы демонстрировали тенденцию видеть социальные реформы узко и консервативно, многие молодые католики рассматривали «национальную революцию» 1933 г. в свете возможности принять более деятельное участие в формировании немецкого общества. Война лишь способствовала обострению раскола между консерваторами и реформаторами[26].

Нацисты оказывали определенное давление: запрещали движение католической молодежи, старались сильнее секуляризировать образование и принудить сеть психиатрических клиник организации «Каритас»[27] к проведению насильственной стерилизации пациентов. В период летних каникул 1938 г. нацистские активисты убрали распятия из школ в Баварии, чем вызвали глубокое раздражение со стороны населения сел и маленьких городков, обратившего праведный гнев на известных радикалов из СС, прежде всего на местного гауляйтера Альфреда Розенберга. Однако католики не очерняли само нацистское движение и зачастую оставались активными членами нацистских организаций, стараясь найти поддержку у более привлекательных, с их точки зрения, вожаков, таких как Герман Геринг. Гитлер и сам тщательно откорректировал свои взгляды на вопросы религии, поэтому архиепископ Мюнхена кардинал Фаульгабер и примас церкви Германии кардинал Бертрам Бреслауский пребывали в убеждении, будто фюрер – глубоко набожный человек. Верность делу нации привела католическую церковь и нацистский режим в период войны в лоно союза, называемого в последнее время историками вынужденным «сотрудничеством антагонистов»[28].

В отсутствие привычного и понятного им духовного водительства отдельные католики и протестанты очутились перед лицом вынужденной необходимости преодолевать проблемы и сложности, связанные с вопросами совести, доверяя мысли письмам и дневникам, в результате чего предоставили историкам бесценные нравственные записи, отражающие образ мыслей наиболее либеральных и гуманных членов «народной общности»[29].

Когда в сентябре 1939 г. вспыхнула война, в Германии ее приняли крайне нерадостно. Однако никто особо не терзался в поисках ответа на вопрос, почему она началась. Если в Британии и Франции мало кто сомневался, что нападением без веских причин на Польшу Гитлер развязал конфликт ради завоеваний, немцы пребывали в уверенности, будто вынуждены воевать ради самообороны из-за махинаций союзников и агрессивных поползновений поляков. О подобных воззрениях в серьезных исторических исследованиях упорно не писали и не пишут – лишь где-то мельком что-то всплывает на сайтах авторов, потворствующих неонацистам. В нашу эпоху кажется довольно странным, что тогда в такие вещи искренне верили многие немцы, причем вовсе не являвшиеся махровыми нацистами. Как они могли перепутать намеренно разжигаемую их властями жесточайшую империалистическую войну с войной ради обороны отечества? Как могли они видеться себе патриотами в кольце врагов, а не борцами за дело Гитлера с его расой господ?

Первая мировая послужила не только мерилом нужды и тягот в тылу, на домашнем фронте. Она в основе своей обусловила характер понимания причин Второй мировой войны в следующем поколении. Это Британия и Франция 3 сентября 1939 г. объявили войну Германии, точно так же как Россия начала мобилизацию в 1914 г., а потом вторглась в Восточную Пруссию[30]. В августе 1914 г. пожар разгорелся после долгого процесса «окружения» неприятельскими державами, предположительно с подачи Великобритании, стремившейся сохранить мировую гегемонию и ослабить Германию. Те же доводы, причем выраженные в тех же фразах, зазвучали и в 1939 г., по мере того как немцы отмечали в дневниках вехи польского кризиса. И снова британские имперские амбиции выступали в роли корня всех зол; кровожадность Британии особо подчеркивал безоговорочный отказ ее правительства от неоднократно озвучиваемых Гитлером мирных предложений – после захвата Польши и затем опять, в 1940 г., после падения Франции. В общем, идея оборонительной войны вовсе не представлялась лишь измышлением, навязанным народу нацистской пропагандой. Многие из тех, кто вовсе не приходил в восторг от нацистов, рассматривали противостояние именно так. Все в Германии воспринимали Вторую мировую через призму Первой, независимо от того, пережили они ее или нет. По меньшей мере на раннем этапе немцам не пришлось сразу воевать на двух фронтах, как в 1914 г., избежав кошмара благодаря подписанному в последнюю минуту договору о ненападении с Советским Союзом. Однако к Рождеству 1942 г. Германия опять находилась в состоянии войны с Британией, Россией (СССР) и Америкой – точь-в-точь как в 1917 г.

Культ «фронтового поколения» и литературы о Первой мировой – не важно, критической, как в «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка, или восторженной, как в «В стальных грозах» Эрнста Юнгера, – создавали впечатление неповторимой уникальности поколения воинов 1914–1918 гг, оторванного ко всему прочему от поколения отцов, росших в мирной тишине минувшего столетия. Существовал или не существовал на деле конфликт отцов и детей? Первая мировая война часто рассматривалась именно с такой точки зрения. Чего никак не скажешь о Второй. Ощущение неразрывного порочного круга повторяющихся войн с теми же противниками и на тех же землях наполнило представителей разных поколений братским духом «товарищества». Когда в 1941 г. Гельмута Паулюса отправили на Восточный фронт, его отец, домашний доктор и офицер резерва, повидавший прошлую войну, начал писать сыну как «товарищу». Пока часть Гельмута продвигалась через Румынию и вступала в южные районы Украины, он оказывался в тех же местах, где побывали немецкие войска в предыдущую войну, и его родителям оказалось нетрудно найти среди соседей и знакомых в родном Пфорцхайме кого-нибудь, кто мог описать местность или даже развернуть старые военные карты, позволявшие проследить за боевым путем их сына. Мужчины, гордые «крещением огнем» в траншеях, сравнивали артиллерийские обстрелы с продлившимся десять месяцев сражением при Вердене в 1916 г., видя в их сокрушительной мощи испытание на прочность. Немецкие командиры, приблизившись к Москве в ноябре 1941 г., порой содрогались при мысли о неожиданной перемене удачи по образу и подобию поворота фортуны на Марне двадцать семь лет назад, когда они уже протягивали руки к Парижу.

Но отцов и сыновей связывал не только схожий опыт, но и взаимное чувство ответственности поколений. Сыновьям предстояло довершить начатое отцами – разорвать порочный круг, заставлявший каждое поколение сражаться в России. Если левые и либеральные мыслители представляли историю линейно, как непрерывный прогресс, многие консерваторы считали ее цикличной и повторяющейся, как сама жизнь. Зловещую обреченность в свете упадка западной культуры, предсказанного Освальдом Шпенглером в «Закате Европы», развеяло «национальное возрождение» 1933 г., но цикличные, естественные метафоры не забылись. Немецкая война в Советском Союзе превратила их в реальность, а абстрактную угрозу повторных разрушений – в борьбу за выживание здесь и сейчас. Чрезвычайная жестокость немцев на востоке только обостряла чувство необходимости в конце концов решительно разорвать замкнутый круг, поскольку в противном случае следующему поколению сыновей Германии придется вновь участвовать в бойне.

Такие мысли занимали и будоражили умы с самого начала. Ожидая старта боевых действий на западе осенью 1939 г., некоторые солдаты держались мнения: «Лучше сразу расчистить стол, тогда можно надеяться, что нам больше не придется воевать». И пусть немецким школьникам на протяжении многих поколений внушали, что их «наследственный враг» – Франция, на подсознательном, эмоциональном уровне главную роль тут играла Россия. С 1890 г. даже оппозиционеры из числа социал-демократов клялись встать на защиту Германии от «варваров с востока», если она подвергнется нападению царской России. В августе 1914 г. вторжение российской армии в Восточную Пруссию взметнуло в немецкой прессе волны очень преувеличенных историй и ужасных слухов, а доселе безвестный прусский генерал Пауль фон Гинденбург после одержанной им над противником победы превратился в национального героя. В 1941 г. не представлялось сложным убедить население в необходимости новой войны в России до победного конца ради все той же безопасности на будущее – чтобы следующему поколению не пришлось пройти через все это снова. Начиная от ветеранов Восточного фронта 1914–1917 гг. до молодых солдат, вчерашних школьников, и заканчивая еще жившими с родителями подростками, все считали своим долгом идти на войну, но не за нацистский режим, а во имя ответственности одних поколений немцев перед другими. И именно эти взгляды являлись прочнейшим фундаментом их патриотизма[31].

Такая отчаянная и полная готовность служить во имя отечества никогда, конечно, не простиралась в бесконечность, но ограничивалась временными рамками. Как подбадривал жену один солдат в феврале 1940 г.: «На следующий год мы всё наверстаем, не так ли?» Два года спустя другой клялся «нагнать попозже, потом, всё то, чего нам пока не хватает». Мечты о послевоенной жизни составляли ядро надежды, превращаясь в мощнейший стимул одержать победу или – чем дальше, тем чаще – избежать поражения. Как бы то ни было, оправданные и необходимые ради великой цели военные годы виделись потерянным временем; настоящая жизнь начнется потом. Один солдат говорил как бы от имени многих, обещая жене: «Тогда наконец заживем». В самый канун Рождества 1944 г. молодой командир-танкист на Восточном фронте писал невесте в Берлин, сетуя по поводу сорванных планов стать художником и высказывая опасение, что война не положит конца череде сменяющих друг друга конфликтов: «После этой войны скоро будет другая, лет через двадцать, что в общих контурах просматривается уже теперь». Затем он обреченно добавил: «Жизнь этого поколения, как мне кажется, измеряется одними катастрофами»[32].

Для семей и отдельных личностей война казалась непереносимо долгой. Да, вокруг разворачивались величайшие события, но миллионы писем близким, сортируемые и доставляемые адресатам полевой почтой каждый день, служат отличными хрониками доморощенных хитростей, призванных помочь их авторам как-то ужиться с действительностью и приспособиться к ненасытным требованиям войны; они отражают предпринимаемые участниками переписки бессознательные поступательные попытки разложить все по полочкам. Стоя перед необходимостью поддержать уверенность друг у друга, многие пары старались обходить молчанием нарастающие осложнения в их взаимоотношениях, поэтому масштабы перемен вышли на поверхность только после войны, когда разлученные ею люди вновь соединились. В первые послевоенные годы отмечался резкий рост разводов.

Эта книга о длинной войне. Шаг за шагом на ее страницах мы проследим за видоизменением немецкого общества и за тем, как почти незримо, но необратимо отдельные люди приспосабливались к войне, течение которой, как они с каждым днем чувствовали все больше, перестало поддаваться какому бы то ни было влиянию с их стороны. Мы проследим за сменой ожиданий, колебаниями надежд и опасений личностей, проходивших через формировавшие их события. Истории этих людей дают нам эмоциональное мерило пережитого и служат нравственным барометром общества, вступившего на путь саморазрушения.

Часть I

Отражая нападение

1

Ненужная война

«Меня не жди. Увольнительных больше не дают, – царапал пером по бумаге молодой солдат, спеша отправить записку своей подруге Ирен. – Мне нужно прямо в казармы, грузить технику. Объявлена мобилизация». Он едва успел забросить личные вещи к тетке Ирен на Либигштрассе. Но неделя закончилась, и юная флористка уже уехала к родителям. Не имея возможности попрощаться, он написал на конверте: «Фройлейн Ирен Райц, Лаутербах, Банхофштрассе, 105». Молодой профессиональный солдат, унтер-офицер с позапрошлого года, Эрнст Гукинг оказался среди первых, кого отправили в действующие части – в данном случае в 163-й пехотный полк в Эшвеге[33].

На следующий день, 26 августа 1939 г., в Германии официально объявили мобилизацию. Вильм Хозенфельд, школьный учитель в селе Талау, явился в гимназию для девушек на противоположной стороне долины, в Фульду. Как и многие школы по всей Германии, гимназия в тот день служила сборным пунктом для военных, и Хозенфельда восстановили в звании штабс-фельдфебеля, в котором он закончил Первую мировую войну. Многие солдаты в его роте резервистов пехоты тоже были ветеранами прошлой войны, и, получая оружие и снаряжение, он определил свое настроение как «серьезное, но решительное». По мнению Хозенфельда, все они пребывали в убеждении, «что до войны дело не дойдет»[34].

Во Фленсбурге молодой пожарный сел в трамвай и поехал в казармы на улице Юнкерхольвег, где, назначенный «унтером по хозчасти», получил в распоряжение велосипед. В 23:00 26-й пехотный полк походным порядком выступил к железнодорожной станции. Несмотря на позднее время, улицы Фленсбурга наполняли толпы людей, пришедших проводить солдат. Служивший в 12-й роте Герхард M. и понятия не имел, куда их отправляют. Он забрался под лавку в теплушке и, как только поезд тронулся, «уснул сном праведника»[35].

В зеленом пригороде Берлина Николасзее Йохен Клеппер чувствовал, как проваливается в состояние нервного переутомления. Вопреки всему надеясь, что войны не случится, он терял последний оптимизм и не верил жизнерадостным слухам, повторяемым всеми от квартального партийного старосты до редактора газеты, в которой служил. Больше всего в войне Клеппера пугали перспективы на будущее его жены еврейки Иоганны и 17-летней падчерицы Ренаты. Из письма старшей дочери Иоганны Бригитты, эмигрировавшей в Англию в начале года, он узнал, что в Лондоне полным ходом разворачивается эвакуация. В ближайшее месяцы Клеппер устанет ругать себя за то, что отговорил Иоганну и Ренату ехать вместе с Бригиттой. Он еще находил некоторые поводы для утешения: тон германской прессы и радио перестал быть столь откровенно пугающим, как на протяжении Судетского кризиса в прошлом году. После того как 23 августа Германия подписала договор о ненападении с Советским Союзом, пропагандисты перестали твердить о «евреях – поджигателях войны»[36].

На протяжении весны и лета 1939 г. германское правительство беспрестанно жаловалось на насилие, чинимое по отношению к немецкому меньшинству в Польше. Центральную роль в разраставшемся кризисе играл «вольный город» Данциг (ныне Гданьск). Населенный преимущественно немцами, но отрезанный от остальной территории Германии, Данциг олицетворял собой все аномалии и обиды послевоенного устройства. Местный нацистский гауляйтер Альберт Форстер получил четкие указания о том, как усилить напряжение, но вместе с тем и не довести противоречия до взрыва. Сосредоточившись на наличии у польской стороны рычагов для удушения города путем прекращения поступления в него продовольствия, он постоянно «подсвечивал» эту опасность в прессе. Обстановка накалилась драматическим образом 30 августа, когда министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп вдруг срочно вызвал к себе ночью британского посла для передачи «последнего предложения» германского правительства по разрешению кризиса. Отосланный затем в Лондон посол сэр Невил Хендерсон до отъезда так и не получил официального текста требований. Польское правительство при этом вообще никто не представлял. Выполнение условий Гитлера, настаивавшего на проведении новых референдумов о будущем «польского коридора» и в прошлом немецких территорий на западе Польши, гарантированно привело бы к возобновлению основанной на этнической почве гражданской войны, полыхавшей там после Первой мировой. Согласие на требования нацистов раскололо бы Польшу как государство, сделав ее совершенно непригодной для обороны[37].

Данциг стал вторым международным кризисом в течение года. Предыдущий запомнился успешной борьбой Гитлера за права судетских немцев, составлявших треть населения Чехословакии. Войны удалось избежать за счет заключения в сентябре 1938 г. соглашения в Мюнхене, но без участия Чехословакии и Советского Союза; однако кризис заставил британцев и французов начать перевооружение. Не прошло и полугода, как Гитлер нарушил торжественное обещание, что Судетская область станет его «последней территориальной претензией», послав вермахт через новую чехословацкую границу и превратив страну в «протекторат рейха». Даже «голуби» из стаи британских консерваторов не могли позволить себе не заметить подобного вероломства, зато Банк Англии успел оказать последнюю услугу Германии – отправить туда из Лондона чехословацкий золотой запас. Для Британии и Франции оккупация Праги 15 марта 1939 г. ясно показала всю тщетность Мюнхена[38].

В самом рейхе те же события встретили совершенно иное отношение. В Австрии идея нового Протектората Богемии и Моравии прижилась особенно хорошо, поскольку там видели в нем возвращение коронных земель Габсбургов под законное германское управление. В других уголках Германии, где подобное наследие не ценилось столь же высоко, мнения разделились. В угледобывающем поясе Рура, где проживало полным-полно польских и чешских иммигрантов и их потомков, некоторые сочувствовали чехам. На протяжении кризиса 1938 г. практически вся страна, в том числе ее политическая и военная верхушка, пребывала в убеждении, что Германии войны не выиграть. Так называемый военный психоз, о котором докладывали со всех сторон, оказался настолько силен, что, когда в Мюнхене сторонам удалось договориться, триумфальный звон реляций пропагандистов потонул в звуках выдоха народного облегчения: Геббельсу пришлось напоминать газетчикам о необходимости подчеркивать успех Германии. Гитлер мог плакать от горя из-за того, что у него «украли войну», но в этом он оставался в одиночестве даже среди окружавшей его нацистской элиты[39].

К лету 1939 г. настроения немецкого народа очень заметно изменились. В 1938 г. огромные толпы приветствовали Чемберлена в Мюнхене как человека, привезшего им мир. Спустя год британский премьер-министр превратился в комическую фигуру, персонифицирующую разложение и беспомощность западных демократий. В свои семьдесят он был ровно на двадцать лет старше фюрера, и немецкие дети передразнивали его походку и – более всего – аристократический зонтик. Подружка Эрнста Гукинга Ирен Райц, как и многие другие, называла правительство Чемберлена «зонтичным правительством». Оккупация Праги в марте 1939 г. наряду с въездом Гитлера в Вену годом ранее выглядела очередным бескровным триумфом, подтверждая надежду, что французы с британцами вряд ли отважатся на решительные действия[40].

Гитлеру удалось выставить себя защитником униженного и оскорбленного немецкого меньшинства – он отплатил за страшные и несправедливые обиды и скорбь по утраченным после 1918 г. территориям. В представлении многих немцев, от бывших социал-демократов и давешнего электората католической Партии Центра до протестантских консерваторов, послевоенное польское государство виделось очередным наростом на карте Европы, порожденным диктатом Версальского мирного договора, вынужденно подписанного немецкой делегацией без всякого шанса выставить свои условия.

Тайные информаторы, извещавшие о делах в Германии изгнанных оттуда социал-демократов, не сомневались, что в отношении Польши Гитлер ломился в открытую дверь. По их заключению, даже среди своих – давних сторонников из рабочего класса – все пребывали в уверенности: «Если Гитлер ударит на поляков, большинство населения будет с ним». Сверх всего прочего, пропаганда утверждала, что именно бескомпромиссность поляков и их влияние на Британию не позволяли Германии вырваться из тисков «окружения». Уже в начале лета один из сторонников социал-демократов сообщал им: «Агитация против Англии сегодня настолько сильна, что я убежден, если не считать официального “Да здравствует Гитлер”, люди будут приветствовать друг друга так, как делали в мировую войну: “Боже, покарай Англию”». Гитлер медленно выковывал широкое народное единство, характерное для немецкого общества в 1914 г., из разных слоев, от умеренных левых социал-демократических кругов до консервативно националистических: пусть партии сами по себе перестали существовать, нацисты знали, что субкультура сохранилась, и потихоньку прибирали ее к рукам[41].

В августе 1939 г. германское правительство запустило механизм быстрой и ограниченной по размахам захватнической войны. 15 августа военное командование получило приказ подготовиться к вторжению в Польшу. Проводя собрания с высшими военными чинами в альпийской резиденции 22 августа – в день, когда Риббентроп вылетел в Москву договариваться о заключении соглашения со Сталиным и Молотовым, – Гитлер уверял, будто британцы и французы не возьмутся за оружие. Германско-советский пакт с секретным протоколом о разделе Польши глубоко враждебные коммунистам генералы Гитлера восприняли с облегчением, поскольку таким образом устранялась угроза войны на два фронта. Все выглядело так, будто действия ограничатся польским театром военных действий – короткой и победоносной кампанией, которая продемонстрирует способности военной машины Германии. В соответствии с собственными оценками немецкого правительства, стране требовалось еще несколько лет для надлежащей подготовки к вступлению в «неизбежную», по мнению Гитлера, конфронтацию с Британией и Францией[42].

В 9 часов вечера 31 августа германское радио прервало передачи для обнародования состоявшего из шестнадцати пунктов предложения фюрера по разрешению кризиса. Как позднее показывал на слушаниях по его делу дипломатический переводчик Гитлера доктор Пауль Шмидт, по признанию фюрера, трансляция служила «способом, особенно для немецкого народа, показать им, что я сделал все для сохранения мира». Общественность еще следила за отчаянной челночной дипломатией посла Хендерсона, метавшегося между Лондоном и Берлином. Однако за кулисами Гитлер старательно оттеснил от рычагов влияния на развитие процесса Геринга и Муссолини, главных посредников в отношениях с Британией и Францией во время Судетского кризиса, из опасения, «как бы в последний момент какая-нибудь свинья не принесла мне очередной план посредничества»[43].

В 10:00 в пятницу, 1 сентября, Йохен и Иоганна Клеппер слушали речь Гитлера по радио. «Прошедшей ночью регулярные польские войска впервые обстреляли нашу территорию, – заявил фюрер наскоро собранным депутатам рейхстага. – В 5:45 утра [фактически в 4:45] наши солдаты открыли ответный огонь». Затем Гитлер пообещал ликующим парламентариям «надеть серую полевую форму и не снимать ее, пока не кончится война». Объявления войны не было – Польша такой чести не удостоилась. Слова фюрера служили скорее оправданием «самозащиты» в глазах немцев. Фраза «открыть ответный огонь» прочно вошла в официальный лексикон[44].

С целью предоставить свидетельства польской «провокации» сотрудники СС и полицейского аппарата, возглавляемые Рейнхардом Гейдрихом, привлекли на помощь местных этнических немцев, которым дали бомбы с часовыми механизмами и список из 223 принадлежавших немецкому меньшинству газет, школ, театров, памятников и протестантских церквей, чтобы продемонстрировать, будто те служили объектами для нападения поляков. К сожалению участников шоу, польская полиция сумела сорвать большинство налетов, поэтому уничтожить удалось только двадцать три цели.

В стремлении убедить британцев воздержаться от выполнения их военных обязательств перед Польшей Гейдриху предстояло сфабриковать «пограничные инциденты» – хитростью сбить с толку польских военных и заставить их перейти границу у Гогенлиндена. Но ничего не вышло, поскольку сам же вермахт уничтожил тамошний пограничный польский пункт. Зато ночью 31 августа отряд эсэсовцев в польской форме напал на немецкую радиостанцию в Глейвице, и один из участников акции, поляк, зачитал коммюнике на польском и немецком языках, кончавшееся словами: «Да здравствует Польша!» Затем его застрелили другие эсэсовцы, оставив тело в качестве вещественного доказательства проведенной врагом акции. Станция в Глейвице располагалась в пяти километрах от границы на немецкой территории, вследствие чего возникал вопрос, как польский отряд смог проникнуть так далеко, не будучи замеченным немцами. Еще сильнее подпортил дело эсэсовцам Гейдриха передатчик – его слабый сигнал попросту не могли слышать в Берлине. Слишком пустячный повод для войны, не убедивший не то что международную общественность, но даже и посланных на место происшествия следователей по военным преступлениям вермахта. Только народ в самой Германии, уже основательно обработанный и взвинченный, с готовностью посчитал себя пострадавшей стороной[45].

1 сентября 1939 г. застало учителя Вильма Хозенфельда во все той же женской гимназии в Фульде, где шло сосредоточение его части. Он воспользовался свободным временем для написания письма старшему сыну Гельмуту, который только приступил к работе на ферме в рамках полугодового срока Имперской службы труда: «Жребий брошен. Ужасная неопределенность позади. Мы знаем, что нас ждет. Гроза начинается на востоке». Хозенфельд считал возможным избежать войны: «Предложения фюрера были приемлемыми, скромными и помогли бы сохранить мир»[46].

Родившийся в семье истовых католиков и сельских ремесленников, в 1914 г. Хозенфельд в свои 19 лет поступил по призыву на службу и находился на фронте до тяжелого ранения в 1917 г. В 1920-х гг. он с удовольствием влился в свободное товарищество молодежного движения Вандерфогель. Тут любовь к спорту подтолкнула его к вступлению в ряды нацистских штурмовиков и к проповеди их «современных» ценностей среди консервативных селян в своем Талау. Участие в партийных съездах в Нюрнберге в 1936 и 1938 гг. наполнило Хозенфельда могучим чувством мистического единства с немецким народом. Прогрессивный противник зубрежки и вбивания знаний в учеников в стиле традиционных католических преподавателей, он вместе с тем остался глубоко религиозным и в 1938 г. тревожился из-за атак на церковь со стороны радикалов в нацистском движении. Вильм Хозенфельд вполне заслуживал права называться человеком глубоких и противоречивых убеждений.

В ту роковую пятницу 1 сентября Хозенфельд писал письмо сыну и чувствовал, будто вернулось лето 1914 г. Как и тогда, теперь Германии снова навязывали войну, причиной которой служило британское «окружение»; он не сомневался, что и при любом другом режиме все закончилось бы «конфликтом с А[нглией]». «Сегодня судьба правит нами, – писал Хозенфельд. – Вожди есть лишь фигуры в руке Всевышнего и выполняют Его волю. Все домашние идеологические и политические разногласия должны отступить на задний план, и каждый должен быть немцем, чтобы сражаться за народ». В письме эхом отдавались слова кайзера, сказанные двадцать пять лет тому назад, что он не видит «никаких партий, а только немцев»[47].

Йохен Клеппер думал так же. Настолько же антифашист, истовый протестант и пруссак, насколько Хозенфельд нацист и католик из Гессена, Клеппер не ждал ничего хорошего от новой войны. «Все страдания немцев в Польше, ставшие причиной войны, – считал он, – сторицей отольются евреям в Германии». Все еще хорошо помнивший еврейский погром всего каких-то десять месяцев назад, он всерьез тревожился за жену еврейку и падчерицу. За месяц до того по настоянию Йохена Иоганна крестилась, а брак их был освящен церковью. В попытках защитить ее он выбрал современный храм-памятник Мартину Лютеру в Мариендорфе с портретами и бюстами не только Лютера, но и Гинденбурга и Гитлера в церковной прихожей. На восьмистах терракотовых плитках на нефе нацистские мотивы чередовались с христианскими, тогда как член гитлерюгенда, штурмовик и солдат втроем поддерживали амвон. Клеппер снискал известность в 1937 г. из-за написанного им романа, прославлявшего основателя династии Гогенцоллернов короля Фридриха Вильгельма I; при всей ее кальвинистской прямоте, выставлявшей прусский род в качестве славного образца, книга превратилась в обязательное чтение в среде офицерского корпуса и вызывала раздражение у многих нацистов. Роман сделал Клеппера вхожим в консервативные круги, где охотно не замечали его «неудачный» еврейский брак, и обеспечил некоторую степень защищенности. Несмотря на все скверные предчувствия и мрачные предзнаменования, Клеппер ничуть не сомневался в справедливости притязаний германских властей на Данциг и в необходимости связать его с территорией рейха через «польский коридор»: «Немецкий Восток слишком важен для нас, чтобы не понимать того, что решается там сейчас». Йохен и Иоганна ждали и боялись грядущего, чувствуя себя заложниками собственной лояльности: «Мы не можем желать крушения Третьего рейха из-за обид, как многие. Это совершенно невозможно. В час внешней угрозы мы не можем уповать на бунт или переворот»[48].

1 сентября 1939 г. никто не выходил на патриотические марши, не собирался на массовые митинги, как в августе 1914 г. Улицы выглядели зловеще пустынными. Резервисты прибывали на сборные пункты; гражданские лица занимались делами и словно бы погрузились в себя. Редакция Deutsche Allgemeine Zeitung почувствовала себя обязанной прокомментировать происходящее, высказавшись в том духе, что-де все ждали, «как будут развиваться события в следующие часы и дни». У себя в пригороде Николасзее Йохен Клеппер читал статью и удивлялся: «Как могут люди относиться к войне без энтузиазма, так безразлично?!» Похоже, население затаило дыхание, ожидая реакции британцев и французов на немецкую «контратаку» против Польши. Многие полагали, рассуждая подобно тому же Гитлеру, что западные державы вряд ли станут воевать из-за Данцига, коль уж отдали Судетскую область. Тем не менее страх повторения кошмара Первой мировой словно бы висел в воздухе[49].

Ближе к исходу дня зазвучали сирены воздушной тревоги в Берлине, где молодой фотокорреспондент, 27-летняя Лизелотта Пурпер, прибивала к рамам маскировочную бумагу. Захлопнув окна и двери, она вместе с соседями поспешила спуститься в сырой, пахнущий картошкой подвал дома. Там они сидели и ждали, многие со следами слез на лицах; молодая мать прижимала к себе младенца трех недель от роду. Лизелотту напугали сирены, и она написала своему парню Курту, что их вой «пробуждает глубоко засевшие детские страхи». Ее сосед испанец, как всегда элегантно одетый в пальто и шляпу, пришел слегка переваливаясь, обмотав голову сырым полотенцем на случай применения газов. Скоро прозвучал отбой тревоги. Позднее Лизелотта узнала, что польские самолеты углубились в воздушное пространство Германии на 15 километров. Пока весь многоквартирный дом всерьез готовился к авианалетам, она остро чувствовала, как сильно изменилась ее жизнь всего за несколько дней: всех знакомых военнослужащих призвали в действующие части. Девушка решила пойти добровольцем в Красный Крест[50].

У себя в пригороде Йохен Клеппер тоже слышал сигнал тревоги и, ложась в постель, рассудил, что бомбардировщики прилетят ночью, но, измотанный страхами за Иоганну и Ренату, спал крепко. Он подумал, что жена «вновь выглядит так же плохо, как в ноябре», после погромов. Они тянулись друг к другу, старались сплотиться и поддержать один другого, а его падчерица Рената была «особенно ласковой». Проживавший в Дрездене специалист по французской литературе XVIII столетия Виктор Клемперер точно знал, что его не призовут: ему уже исполнилось пятьдесят восемь, а кроме того, в 1935 г. расовые законы освободили ветерана Первой мировой от обязанностей гражданина. Будучи евреем, в первую неделю войны он ожидал расстрела или посадки в концентрационный лагерь. Вместо того он вдруг отметил, что «травля евреев» в прессе довольно быстро утихла. Когда два дружелюбно настроенных полицейских пришли обыскивать квартиру, они даже участливо осведомились у Клемпереров: «А что же вы еще не за границей?»[51]

Проведя неделю в пути из Фленсбурга, в пять утра 3 сентября 26-й пехотный полк наконец перешел германско-польскую границу. Вскоре после полудня его солдаты проходили через первые брошенные села, встречали много заминированных мостов и тяжело продвигались по сухому, желтому песку. Грузовики вязли в нем, лошади уставали тянуть повозки, а Герхарду M. часто приходилось тащить на себе велосипед. Велосипедист-связной – очень подходящая работа для 25-летнего пожарного, чьи родители владели во Фленсбурге магазином по продаже велосипедов. Шло первое воскресенье войны[52].

5 сентября Герхард M. и его товарищи из Фленсбурга перешли старую, существовавшую еще до 1914 г. германо-российскую границу в Польше, и Герхард испытал острое чувство вступления в другой, не немецкий мир. Его поражала нищета жалко выглядевших гражданских поляков, беженцев, которые везли детей и скарб, кучами наваленный на крестьянские телеги с одной лошадью в упряжке. На окраине Калиша немцы впервые очутились под огнем, залегли и принялись стрелять в ответ из винтовок и пулемета. Понадобилось артиллерийское орудие, чтобы подавить польскую пулеметную точку на старой фабрике и поджечь здание. Герхард видел, как немецкие солдаты вывели из дома и согнали вместе дюжину польских гражданских – «проклятых снайперов», как отметил он в дневнике. Он так и не увидел, что с ними сделали, поскольку внимание его оказалось полностью поглощено проламыванием двери брошенной кондитерской лавки. Герхард острил в дневнике насчет того, как они «почистили магазин в кредит», прежде чем продолжить путь навстречу ночи[53].

3 сентября в Золингене доктор Август Тёппервин дремал в саду послеобеденным сном, когда его разбудили встревоженные голоса жены и соседа. Британское правительство объявило Германии войну. В пять вечера то же сделала и Франция. Старший преподаватель высшей школы в ранге гражданского чиновника с правом на государственную пенсию, Тёппервин тут же вспомнил об обязанностях гражданина и поспешил в местный военкомат записываться добровольцем, откуда его отправили обратно домой. В умах германских протестантов вроде него новая война немедленно будила воспоминания о национальной катастрофе 1918 г. На кону стояло нечто большее, чем просто политика. Немцы нуждались в искуплении греха революции и нанесенного самим себе поражения. Подбирая слова для первого с момента начала войны обращения к слушателям лекции по богословию, Тёппервин обратился за вдохновением к теологу Эммануилу Хиршу и выбрал в качестве темы лозунг, выбитый на латунных пряжках ремней немецких солдат: Gott mit uns – «С нами Бог»[54].

Официальная газета протестантской церкви откликнулась на события незамедлительно: «Так мы объединяемся в этот час с нашим народом в молитвах за фюрера и рейх, за весь вермахт и за всех, выполняющих свой долг перед отечеством в тылу». Епископ Ганновера воззвал к Богу: «Благослови фюрера, укрепив всех, кто несет службу народу в вермахте на суше, на воде и в воздухе, выполняя все задачи, что ставит перед ними Отечество». Епископ Майзер, побывавший за решеткой в 1934 г. за противодействие попыткам нацистов силком загнать баварских протестантов в единую церковь рейха, напомнил пасторам в Баварии, что война дала им возможность потрудиться на благо духовного обновления германского народа, для «нового сближения народа нашего и Бога, чтобы скрытое благословение нынешнего времени не было бы потеряно для нашего народа»[55].

Реакцию католических епископов отличал меньший энтузиазм, чем в 1914 г. Тогда архиепископ Кёльна обращался к Всевышнему с просьбой «благословить германские войска и вести нас к победе» и далее продолжал в том же духе, что и коллеги из числа протестантов, делая упор на духовное обновление. Теперь архиепископство Кёльна разослало административные указания по приходам и опубликовало серию молитв на время войны. Немногие прелаты пошли дальше этого, как «коричневый» епископ Фрайбурга Конрад Грёбер и консервативный аристократ Клеменс Август фон Гален из Мюнстера, которые призывали клириков рангом пониже внести свою лепту в войну не только как священники, но и «как немцы». Однако подобные голоса звучали редко. Католические прелаты в большинстве своем не спешили возлагать больших надежд на духовное возрождение народа в эту войну, в отличие от того, как обстояло дело в прошлом конфликте. Скорее они интерпретировали начавшуюся войну как наказание за мирской материализм современного общества. Бескомпромиссный враг безбожного большевизма, католическая церковь теряла почву под ногами из-за соглашения со Сталиным, опасаясь, как бы это не послужило искрой для пожара нового противостояния между церковью и государством в Германии[56].

Эрнст Гукинг очутился в рядах более чем скромной армии, отправленной прикрывать западные границы Германии от нападения французов, в то время как основная часть боевых дивизий вермахта сражалась в Польше. 5 сентября он впервые отписал Ирен об окончании передислокации. После шквала активности у него нашлось даже время заметить, что виноград уже совсем созрел на лозах: «А больше-то и рассказать не о чем». Первое письмо от Ирен уже находилось в пути к адресату, посланное сразу же после снятия запрета на ведение переписки во время выдвижения войск на фронты. «Будем надеяться, вы все вернетесь домой здоровыми и счастливыми, как солдаты-победители, – писала она Эрнсту, но все же признавалась: – Я очень часто думаю об ужасах войны». Желая подбодрить себя и его, молодая флористка продолжала: «Давай не кликать беду… когда голова разрывается, лучше нам обоим думать о счастливых часах и о том, что будет еще прекраснее, когда ты сможешь остаться со мной навсегда». Молодые влюбленные сосредоточили внимание на обеих семьях, на ее работе в оранжереях и его жизни в воинской части, но это совершенно не ослабляло тяжелых предчувствий. Война началась, и, как многие, Ирен пришла к выводу, что «того и хотели» британцы. 3 сентября 1939 г., когда Британия и Франция объявили войну Германии, вошло во все немецкие календари, выпускавшиеся и на протяжении следующих почти шести лет, как дата начала войны. А как же 1 сентября? 1 сентября было не более чем «контратакой» на Польшу[57].

Как и многие соотечественники, Ирен Райц и Эрнст Гукинг, Август Тёппервин и Йохен Клеппер, Лизелотта Пурпер и Вильм Хозенфельд не желали войны и предпочли бы избежать ее. Ирен и Эрнст не демонстрировали четких политических взглядов. Клеппера, Хозенфельда и Тёппервина отпугивали некоторые стороны нацистского движения, особенно его антирелигиозное крыло. Пусть многие немцы считали вторжение в Польшу оправданным, мало кто из них выражал готовность воевать из-за этого с Великобританией и Францией. Очень хорошо иллюстрируют бытовавшие тем летом настроения данные из Верхней Франконии: «Ответ на вопрос, как следует разрешить проблему “Данцига и [польского] коридора” у большинства людей один и тот же: включение в состав рейха? Да. Военным путем? Нет»[58].

Подобные воззрения не удивили бы Гитлера, который знал, что его личная воинственность многократно превосходит кровожадность народа, находившегося под его управлением. В припадке эйфории он как-то проговорился перед собранием ведущих немецких журналистов, что ему известно, насколько сильно пять месяцев Судетского кризиса напугали эту нацию. Фюрер откровенничал дальше, говоря, что только благодаря постоянному подчеркиванию желания немцами мира и их мирных намерений ему удалось обеспечить народ вооружением, которое было необходимо как основа для следующего шага. Слова эти прозвучали в ноябре 1938 г., а в июле 1939 г. нацисты наметили на период 2–11 сентября проведение в Нюрнберге очередного партийного съезда, анонсированного не иначе как «Съезд мира». В самом конце августа, сразу после начала мобилизации в Германии, мероприятие срочно отменили, как лидер нацистов и рассчитывал сделать. Отправка посла Хендерсона в Лондон в последнем маскарадном пируэте челночной дипломатии стала для Гитлера завершающим жестом актера в роли потерявшего все надежды миротворца. За рубежом эти ужимки теперь мало кого вводили в заблуждение, но расчет строился на выигрыш на внутреннем рынке. В начале сентября, когда Вильм Хозенфельд, Август Тёппервин, Ирен Райц и Йохен Клеппер пришли к заключению, будто «англичане того и хотели», они обвиняли британцев не в том, что те не пожелали заставить Польшу принять «разумные» условия Германии, а в том, будто они продолжали сжимать кольцо «окружения» с целью держать германский народ в рабстве, в котором тот оказался после 1918 г. Смыкая ряды, немцы выступали единым фронтом в уверенности, будто им навязали войну[59].

7 сентября 30-я пехотная дивизия, включая и 26-й пехотный полк из Фленсбурга, вышла к реке Варта, пересекла ее по сборно-разборному металлическому мосту, наведенному немецкими саперами, и двинулась дальше через оставленные поляками полосы укреплений. Поначалу наступавшие столкнулись с вооруженным сопротивлением со стороны селян, решивших защищать свои дома. Герхард M. видел, как его товарищи уводили двадцать молодых людей, бывших, как он считал, «трусливыми снайперами». «Горящие дома, плачущие женщины, верещащие дети. Картина безнадежности, – писал Герхард в дневнике. – Но поляки сами не хотели по-хорошему». Из простой деревенской избы какая-то женщина принялась стрелять из пулемета. Подразделение Герхарда окружило и подожгло дом. Герхард вспоминал, что, когда она пыталась выбраться, они «ей не позволили, пусть и жестоко»: «Ее крики еще долго звучали у меня в ушах». Из-за жара полыхавших по обеим сторонам улицы домов немцам пришлось двигаться по центру дороги. Когда спустилась ночь, горизонт явственно окрасился в красный цвет от зарев пожарищ других сел и деревень. Главной заботой Герхарда стало удержаться на велосипеде. Колеса проваливались в песчаную почву, заставляя его подаваться вперед и изо всех сил давить на педали. Двигаясь в темноте, молодой пожарный из Фленсбурга начал осознавать себя поджигателем[60].

Вечером 9 сентября 30-я пехотная дивизия подверглась атаке польской кавалерии. Рота Герхарда M. находилась в тылу соединения, когда по его рядам прокатилась волна паники. В течение двух следующих суток противник потеснил 8-ю армию генерала Иоганнеса Бласковица на 20 километров в южном направлении с прямого курса на Варшаву. Отступая, немцы поджигали дома, из которых, как они полагали, по ним стреляли. «Скоро горящие здания тянулись за нами по всему пути, из огня доносились крики тех, кто прятался внутри и не мог спастись, – писал Герхард M. – Скот мычал от страха, собака выла, пока не сгорела, но страшнее всего становилось от крика людей. Это было жестоко, но они стреляли, а потому заслужили смерть». Он не мог не признать, что все – и офицеры, и солдаты – чрезвычайно сильно нервничали[61].

На следующий день ему пришлось поучаствовать в первом настоящем бою, очутившись в тонкой линии немецких пехотинцев. Они залегли в наскоро выдолбленных в земле окопчиках и, обеспечивая прикрытие артиллерийской позиции у себя за спинами, ждали приближения казавшихся издалека коричневыми точками польских пехотинцев. Напряжение нарастало. Им велели не открывать огня, пока противник не приблизится на расстояние 300 метров. Вспоминая, как целился, стрелял и перезаряжал винтовку, Герхард M. описывал свои движения как «механические, словно на плацу перед казармами». И все же немцам пришлось отходить, причем с тяжелыми потерями. Из 140 солдат роты только Герхард M. и шесть других его товарищей соединились с остатками батальона в роще. На следующий день их сменили, поредевшие ряды 30-й пехотной подкрепили две другие дивизии, а также колонна медленно подползавших танков[62].

Герхард M. побывал в горниле самого крупного сражения кампании. Перейдя границу 1 сентября, вермахт застал польскую армию в разгаре мобилизации. Войска бросили защищать рубежи страны – невыполнимая задача, учитывая тот факт, что немцы наступали с трех сторон: из Восточной Пруссии на севере, через территорию Словакии на юге, а на западе по фронту, протянувшемуся от Силезии до Померании. Принимая заявления Гитлера за чистую монету, поляки полагали, что вермахт будет отвоевывать у них старые пограничные земли между Восточной и Западной Пруссией. В действительности немцы оставили эти участки почти без внимания, обошли их и развивали наступление по двум главным направлениям – с севера и с юга на Варшаву. Продвигаясь со стороны Бреслау, части и соединения 8-й армии 7 сентября заняли крупный центр легкой промышленности Лодзь. На следующий день 4-я танковая дивизия вышла к предместьям Варшавы[63].

А между тем две польские армии, зажатые как в ловушке в «польском коридоре», смогли отступить из приграничных участков и превратиться в грозную силу под командованием генерала Тадеуша Кутшебы. Нанося удар между немецкими войсками на северном берегу Вислы и на южном – Бзуры, Кутшеба перехватил инициативу на своем участке. Немецкие силы утратили взаимодействие, их командование не знало о намерениях противника атаковать открытые расположения 30-й пехотной дивизии, растянутые на 30-километровом оборонительном рубеже, пока остальные формирования 8-й армии Бласковица продвигались к Варшаве. Именно этот тонкий участок и прикрывали Герхард M. с товарищами 10 сентября. Германскому командованию пришлось отозвать с острия наступления 4-ю танковую дивизию и вместо штурма Варшавы отвести соединение назад, изменить направление наступления основных сил немецкой 10-й армии и перебросить резервы группы армий «Юг» на поддержку угрожаемому участку. К 12 сентября польское наступление выдохлось. Кутшеба принялся отводить армию «Познань» на защиту Варшавы, тогда как армия «Поможе» угодила в окружение; обстрелы немецкой артиллерии и налеты бомбардировщиков «Хейнкель‐111» вызвали пожары в лесах, где держали оборону польские солдаты.

Пока сражение на Бзуре еще шло полным ходом, польское правительство и военное командование устремилось к румынской границе. План отступления в глубь страны мгновенно безнадежно устарел, когда 17 сентября Красная Армия вступила в Польшу с востока. Когда путей для отступления не осталось, президент Игнаций Мосцицкий принял решение о создании правительства в изгнании в Париже и переправился через границу в нейтральную Румынию[64]. Уцелевшие после битвы на Бзуре польские войска сдались двое суток спустя. Так или иначе, сражение позволило полякам выиграть время для усиления оборонительных рубежей Варшавы. Брошенная правительством столица продержалась до 28 сентября, несмотря на массированные налеты немецкой авиации.

А дальше к западу темпы германского продвижения, похоже, никак не влияли на повседневную жизнь. В компании унтер-офицера и шести солдат Вильм Хозенфельд приехал в Пабьянице, что в 10 километрах юго-западнее Лодзи, чтобы подыскать место для расквартирования своей роты. Пропыленные после езды по грунтовым дорогам, солдаты выскочили из машины и бросились к колонке с водой во дворе. Настоящее любопытство со стороны наблюдавших за этим детей вызвала зубная щетка Хозенфельда. Тот дал 10 пфеннигов мальчишке, который накачивал воду, и немцы побрели к киоску в парке покупать шоколадное мороженое. На следующий день Хозенфельд решил посвятить время закупкам. Война почти не оставила следов в городке, если, конечно, не считать толпы беженцев из приграничных областей с их тощими клячами, впряженными в перегруженные телеги. Многие женщины и дети шагали по пыли босиком, сгибаясь под тяжестью узлов, волоча ручные тележки и толкая тачки[65].

Хозенфельду с его ротой поручили охранять большой лагерь военнопленных, разбитый на территории одной из городских мануфактур. Ежедневно прибывали тысячи военнопленных. Этнические немцы из польской армии тотчас освобождались и отправлялись по домам. Отбору подлежали и солдаты еврейской национальности. «Жестокое обращение бесит меня», – писал Хозенфельд, но отмечал, что польские военнопленные смотрели на это «с одобрением», рассказывая всем и каждому, кому не лень послушать, как евреи пили из них кровь. Не найдя в городе богатых евреев, Хозенфельд заключил, что, коль скоро «богатые е[вреи] унесли ноги, платить за все придется бедным». Для евреев Пабьянице быстро нашлась работа – закидывать землю обратно в траншеи и рвы, отрытые в целях обороны на протяжении нескольких недель накануне войны. Вернувшись в лагерь, Хозенфельд испытал восхищение польскими офицерами, распевавшими религиозные хоралы, отчего немцы-католики невольно снимали с голов фуражки и пилотки. Из-за скопления военнопленных на текстильных фабриках, где ютились уже 10 тысяч человек, скоро возникла острая нехватка продовольствия, а от голода и тесноты среди солдат начались брожения. Хозенфельд получил приказ обеспечить порядок в лагере, окружить его заграждениями из колючей проволоки, установить наблюдательные вышки с пулеметами[66].

Польская кампания завершилась быстрой и решительной победой. В сентябре 1939 г. германские военные открыли для себя способ ведения «тотальной» войны нового типа с помощью прочесывания из пулеметов и осыпания бомбами колонн беженцев, беспощадных бомбежек городов и проведения массовых казней военнопленных и гражданских лиц, почти или вовсе без оглядки на какие бы то ни было правила. В обращении к высшему военному командованию 22 августа Гитлер прямо и без обиняков напутствовал их к ведению расовой войны. Дневниковые записи сохранили его установки[67].

Простые солдаты вроде Герхарда M. не могли слышать речей, произносимых в горной резиденции Гитлера Берхтесгаден. Однако они не сомневались, что все средства хороши для быстрого и полного уничтожения сил противника. С самого начала в войсках во множестве распространялись слухи о «снайперах», «партизанах», «бандитах» и прочих гражданских из числа «нерегулярных» отрядов, действовавших в тылу у немцев. Между тем конкретные подробности зачастую поразительным образом отсутствовали совершенно, и подразделения германской военной полиции, обязанные заниматься расследованиями, как правило, находили такие утверждения беспочвенными. В одной группе армий откровенно признавались, что при столкновении с неприятелем «солдаты быстро теряют выдержку, и им тут же начинают мерещиться призраки»; для неопытных немецких парней из призывников «авианалеты, враждебность населения и нерегулярные отряды неприятеля» – все имеет тенденцию мгновенно достигать «непомерных размеров»[68].

Через неделю после старта вторжения уважаемый берлинский ежедневник Deutsche Allgemeine Zeitung опубликовал пространную статью на тему международных законов войны, доказывая право «Германии прибегать к жестким, но действенным мерам. Поступая подобным образом, она остается в признанных рамках международного права». Зачастую какие-то несколько выстрелов со стороны польских солдат, сделанных в попытках держать оборону на хуторе или в деревушке, оказывались достаточными для применения находившимися под стрессом немецкими солдатами жесточайших карательных мер против гражданского населения, о чем довольно простодушно и поведал нам Герхард M. Но такая сиюминутная реакция получала одобрение свыше. 10 сентября генерал Федор фон Бок издал приказ по группе армий «Север»: «Если ведется огонь из деревни за линией фронта и нет возможности точно установить, из какого дома стреляют, следует сжечь всю деревню». Другие командиры шли тем же курсом. Хотя все это уже давно делали Герхард M. и его товарищи. На протяжении четырех недель боевых действий и еще четырех недель военного правления немцев в Польше казни подверглись от 16 до 27 тысяч поляков, а количество сожженных населенных пунктов составило 531. К моменту передачи дел гражданским управленцам 26 октября 1939 г. генералы всерьез беспокоились из-за поддержания воинской дисциплины в армии, признавая, что солдаты подвержены «психозу» из-за нерегулярных отрядов противника. Подобные страхи развивались не на пустом месте. После всех презрительных эпитетов в адрес «вшивых поляков» и ожиданий, что те будут стрелять противнику в спину, германская армия идеологически приготовилась к войне с «культурно низшим и трусливым врагом»[69].

Находясь в Пабьянице, Хозенфельд отмечал, что этнические немцы «жутко обозлены на поляков». Его из раза в раз шокировало то, что приходилось читать и о чем слышать в течение второй половины сентября. Как понимал Хозенфельд, все шло неплохо до начала года, а потом, с началом агитации против немцев, положение изменилось. «Я уже говорил со многими и многими, и все рассказывают одно и то же», – писал Хозенфельд старшему сыну Гельмуту 30 сентября. Стараясь как-то объяснить происходящее человеческой природой, он добавлял: «Повидав жестокость наших солдат собственными глазами, я поверил в звериное поведение поляков, которых безответственно подстрекали». Как он считал, что бы ни творили немцы в действительности, поляки бы точно превзошли их в этом[70].

Положение выглядело куда хуже в спорных районах на западе Польши, как в бывшей прусской провинции Познань. В городке Кемпен (Кемпно) резервист Конрад Ярауш, обедая в ресторанчике при немецкой гостинице, наслушался баек беженцев из числа этнических немцев. Они рассказывали, как шли связанными попарно за запястья через Торунь в Лович. У кого не хватало сил идти дальше, того пристреливали. В Ловиче 5000 таких бедолаг согнали на площадь перед церковью, и они видели приготовленные поляками для их казни пулеметы, но тут в последнюю минуту появились немецкие солдаты и спасли их. Оборванные и измученные беженцы произвели на Ярауша яркое впечатление. Склонного к размышлениям преподавателя гимназии в Магдебурге «никто еще не приветствовал нацистским приветствием с такими сияющими глазами». Будучи сам не нацистом, а консервативным протестантским националистом, Ярауш воспринял этот жест с их стороны как символ «всего, что ассоциируется с германством». Беженцы – что не предвещало и вовсе ничего хорошего – обвиняли в зверствах «папистов и евреев»[71].

Еще летом Верховное военное командование согласилось на придание каждой из пяти армий «целевой рабочей группы», или айнзацгруппы, возглавляемой СД (Службой безопасности СС), для «подавления всего враждебного элемента» в тылу. Скоро к ним прибавились еще две айнзацгруппы. Насчитывая в своем составе не более 2700 солдат, отряды были слишком малочисленны и не располагали достаточным для поставленных задач знанием местных условий, но скоро им на помощь пришли 100 000 волонтеров из числа местных этнических немцев. Сражение на Бзуре еще не завершилось, а немецкие ополчения уже вовсю орудовали в «польском коридоре», в Бромберге (ныне Быдгощ) и вокруг него[72].

Они не просто искали способа свершить «месть» за обиды предшествующих недель и месяцев, но намеревались и поквитаться за дела послевоенных лет. В 1919–1921 гг. ополчения соперников сражались друг с другом за определение правильного, с их точки зрения, результата этнических плебисцитов в приграничных районах «государств-наследников» многонациональных империй; принцип «права наций на самоопределение» американского президента Вудро Вильсона породил тут условия для широкомасштабного террора и гражданской войны. Так, например, когда в подавляющем большинстве немецкий по населению город Кониц (ныне Хойнице) отошел после Первой мировой войны к Польше, все гражданские и религиозные институты в нем раскололись по этническому и религиозному признаку. По всей бывшей Западной Пруссии именно вера символизировала национальную принадлежность: протестанты отождествлялись с немцами, а католики – с поляками. Хотя еврейские общины Западной Пруссии проявили нерушимую верность «германству» еще в 1919 г., осудив «польский произвол и нетерпимость» и посчитав его большей угрозой для себя, никакая прежняя лояльность не спасла их два десятилетия спустя. Когда немецкие ополченцы вошли в Кониц в 1939 г., они тотчас принялись разбираться со своими польско-католическими и еврейскими соседями. 26 сентября они расстреляли сорок человек. На следующий день убили польского священника, а еще через сутки смерть настигла двести восемь душевнобольных из госпиталя в Конице. К январю 1940 г., пользуясь помощью вермахта и гестапо, местные ополчения отправили на тот свет девятьсот поляков и евреев из самого Коница и окружавших его сел и хуторов[73].

После расправы с мужчинами некоторые ополченцы принялись охотиться на польских женщин и детей. Многие просто сводили личные счеты. Другие копировали «методы умиротворения» немецких военных. В Бромберге к стенке поставили бойскаутов, выступавших в роли вестовых для польской армии; их расстреляли вместе со священником, пришедшим их соборовать. Многие из местных командиров ополчения превратили подвалы и огороженные внутренние дворы в импровизированные тюрьмы и пыточные камеры, где избивали пленников плетками и кнутами, загоняли в спину гвозди, выкалывали штыками глаза[74].

Все напоминало стихийные концентрационные лагеря, созданные местными нацистами, отрядами СА и СС в Германии в 1933 г., с одной лишь разницей: в Германии волну насилия хоть как-то сдерживали и большинство узников вышли на свободу к лету 1934 г. В оккупированной Польше с установлением «германского порядка» террор только усилился. Гитлер твердо решил не позволить польскому правящему классу воссоздать свое отдельное национальное государство. Глава СС Генрих Гиммлер и его заместитель Рейнхард Гейдрих с готовностью ухватились за возможность организовать «акции против интеллигенции» – приступить к ликвидации польской элиты. Главными мишенями сделались учителя, священники, ученые, офицеры и чиновники, землевладельцы, политики и журналисты. Любой из них подлежал аресту, внесудебной расправе или депортации в концентрационные лагеря, где тоже проводились повальные казни. Следуя своему видению миропорядка и идеологической логике, ополчения и айнзацгруппы автоматически причисляли к объектам «акций» евреев, равно как и душевнобольных, причем без каких бы то ни было дополнительных обоснований[75].

Крупнейших масштабов достигали погромы, творимые ополчениями этнических немцев, зачастую под командованием СД и гестапо, в городах бывшей Западной Пруссии. 6000 человек расстреляли в лесах вокруг Нойштадта (ныне Пясница), 7000 – в прусском Штаргарде, а в Коцборово уничтожили 1692 пациентов приюта. На параде в Групе расстреляли 6500 поляков и евреев из Грауденца (ныне Грудзёндз), а еще 3000 человек нашли смерть в Лешковко. В Мнишке 10 000–12 000 поляков и евреев из района Свеце свезли на расстрел в гравийные карьеры. Примерно 3000 евреев и поляков сотрудники гестапо, СС и ополченцы убили на летном поле в Фордоне и в песчаных дюнах Межина. В лесах около Русиново (округ Риппин) все те же айнзацгруппы расстреляли 4200 человек, а к 15 ноября члены ополчения и солдаты вермахта закончили уничтожение 8000 человек в лесу под Карлсхофом. В отсутствие полных данных можно говорить только о крупных «акциях», в каждой из которых погибло более тысячи человек; и только они унесли жизни 65 000 человек. Из них 20 000–30 000 смертей на совести немецких ополчений. Всего же количество уничтоженных в первые месяцы немецкой оккупации должно быть еще больше.

Вышеназванные погромы создали новый прецедент и в без того кровавых анналах гитлеровского режима. Они стали точкой отсчета и образцом для будущих кампаний на востоке[76]. В большинстве своем расстрелы проводились скрытно, в лесах и на аэродромах, однако свидетелями иных становились многие. Вечером субботы 7 октября солдаты, дислоцированные в Свеце, говорили о расстрелах, совершавшихся в тот день ранее, и о намеченных на следующее утро казнях на еврейском кладбище. В воскресенье ефрейтор Пауль Клюге отправился туда пораньше и занял место вблизи рва. Как часто случается, самое неотвязное впечатление производили жертвы из первой группы. Женщина с тремя детьми вышла из автобуса, доставившего пленников на еврейское кладбище, и прошла 30 метров до рва. Ей пришлось спускаться в него, держа на руках самого маленького. Потом она протянула руки за другим ребенком, а один эсэсовец поднял оставшегося мальчика и передал ей. Потом женщина заставила детей лечь на живот рядом с ней. Клюге находился поблизости от четырех членов расстрельной команды и посмотрел в ров. Он видел, что солдаты держали винтовки примерно в 20 сантиметрах от затылков жертв. Потом ему сказали присыпать трупы землей. Он подчинился без промедления[77].

Не в силах смотреть на убийство детей, некоторые из солдат ушли, однако вернулись, когда прибыл второй автобус с польскими военнослужащими. Унтер-офицер Пауль Рошински заметил, что некоторые из зрителей подошли слишком близко ко рву и их форму забрызгали полетевшие оттуда «плоть, мозги и песок». Многие солдаты, ставшие свидетелями подобных событий там и тут по всей Польше, отправляли фотопленки домой для проявки и печати снимков. Так фотографические свидетельства прошли через руки родителей, жен и работников ателье, прежде чем вернуться к «палачам-туристам» в Польшу. В большинстве случаев вермахт сотрудничал с полицией и СС, иногда предоставляя личный состав для расстрельных команд[78].

Для некоторых очевидцев подобные казни выходили за рамки границ понимания. Главный военврач 4-й армии пришел в такое негодование, что составил досье из высказываний свидетелей, которое направил не кому-нибудь, а «главнокомандующему вермахта и фюреру германского народа Адольфу Гитлеру». Рапорт этот неизбежно перекочевал в архив без всякого воздействия на ситуацию, но и глава военных оккупационных властей в Польше генерал Иоганнес Бласковиц тоже высказался по данному вопросу. Глубоко верующий лютеранин, Бласковиц получал донесения и ужасался происходящему, поэтому постоянно давил на своего начальника Вальтера фон Браухича[79] и писал Гитлеру, протестуя против действий СС, полиции и администрации, при этом упирая на разлагающее воздействие подобных практик на боевой дух личного состава армии. Гитлер отмахнулся от его протестов заявлением, что «нельзя вести войну методами Армии Спасения». Бласковиц не унимался, предупреждая в феврале 1940 г., что чем более жестокой будет оккупация, тем больше немецких войск придется держать в Польше. И в самом деле оккупационные силы вермахта там всегда составляли не менее 500 000 человек. После пяти месяцев упорных препирательств Гитлер в конечном счете снял Бласковица с должности, однако вовсе в отставку не отправил[80].

Когда число жертв эсэсовского террора среди одних только священников составило тысячу человек, примас Польши в изгнании кардинал Хлонд опубликовал в Лондоне обвинение против немецких оккупационных властей. Ватикан пытался вмешаться через дипломатические каналы, но не достиг ничего, получив ответ, что конкордат с церковью не распространяется на новые территории; статс-секретарь Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер попросту отказался признавать протест Ватикана в отношении обращения с польским духовенством. Хотя католическая церковь Германии старалась как-то заботиться о духовных потребностях польских военнопленных, ни один немецкий епископ не присоединился к осуждающему голосу кардинала Хлонда в знак протеста против убийств польских католических священников[81].

Как католик Вильм Хозенфельд почувствовал себя не в силах перебороть моральные установки. Он ужасался еще от еврейских погромов в ноябре 1938 г. и быстро осознал, что масштабы насилия над поляками превосходили все мыслимые рамки и не шли ни в какое сравнение со сказками о тяжких невзгодах, выпавших на долю местного немецкого населения. «Дело тут не в возмездии, – писал он жене 10 ноября 1939 г. – Все это больше похоже на… попытки выкорчевать интеллигенцию». Он даже не подозревал, насколько верны оказывались его догадки. «Кто бы мог ожидать такого от режима, столь сильно ненавидящего большевизм? – продолжал Хозенфельд. – Сколь радовался я, становясь солдатом, но сегодня готов разорвать в клочки свою серую форму». Находился ли он там, где был, с тем чтобы держать «щит… за которым будут совершаться эти преступления против человечности?». В первые месяцы в Польше Хозенфельд несколько раз сам вступался за поляков, давая им возможность выйти на свободу, в результате чего подружился с некоторыми семьями. На протяжении будущих лет Хозенфельд не прерывал контактов с ними и даже привез жену из Талау к польским друзьям, невзирая на все правила этнического апартеида, типичного для немецкой оккупации[82].

Католическая вера Хозенфельда служила мостиком через пропасть, разделявшую оккупантов и оккупированных. Не находя в себе сил выражать чувство ужасающего отвращения к происходившему открыто, не говоря уж о попытках как-то на него повлиять, он загонял эмоции внутрь себя, где они оформились в грызущее чувство глубочайшего стыда. Обращения к жене стали чем-то вроде исповеди. «Ну, у нас пока есть эти письма, – обращался Хозенфельд к Аннеми 10 ноября, заканчивая одно из самых своих горьких на тот момент посланий к ней. – Сейчас пойду спать. Если бы я мог плакать, мне бы хотелось плакать в твоих объятиях, и это стало бы для меня сладким успокоением». Чем дольше длилась война, тем больше он отчуждался от нее. Хозенфельд по-прежнему верил в обоснованность захвата немцами Польши, разделяя общепринятое мнение о «праве более высокой культуры»; свойственные ему чувство нравственной ограниченности и гуманные убеждения встречались в людях все реже и реже[83].

Другой истовый католик и солдат видел ситуацию в ином свете. Даже после разгрома поляков, после их унижения, Генрих Бёлль всматривался в их лица и видел затаенные «за безразличным взглядом ненависть и подлинный фанатизм». Когда началась война, восьмой ребенок в католической семье плотника из Кёльна, Бёлль, только-только начал изучать литературу в университете и пробовать перо. Отделенный от Хозенфельда по возрасту поколением, он пошел служить по призыву летом. «Не будь военных, через три недели тут не осталось бы ни одного этнического немца. В глазах этих людей совершенно ясно видно, что революция предначертана им самой судьбой», – писал 21-летний военнослужащий из Бродберга. Им, в его представлении, требовалась сильная рука – немецкая, а ему – посланное матерью средство от всех болезней, чтобы не отключиться и всегда оставаться наготове: первитин – метамфетамин, использование которого без особого успеха пыталась ограничить служба имперского руководителя здравоохранения[84].

Восприятие Бёлля надо назвать более типичным для солдат, чем мнение Хозенфельда, а германские СМИ немало постарались в стремлении вызвать у немцев подозрительный взгляд на поляков. В середине августа газеты и радио живописали массовые депортации немцев с приграничных территорий в «концентрационные лагеря» далее на востоке, а с началом войны – серию спровоцированных погромов, жертвами которых стали в основном этнические немцы, женщины и дети. Еженедельное кинообозрение Wochenschau щедро кормило зрителя репортажами о подобных событиях, а также показывало захваченных в плен польских солдат и гражданских «диверсантов», выставляя их преступными «недочеловеками», получившими приказы истребить немецкое меньшинство. Сотрудников отдела по расследованию военных преступлений вермахта отправили выискивать доказательства «преднамеренного геноцида», совершавшегося поляками по указке сверху[85].

До войны Министерство иностранных дел Германии на протяжении месяцев занималось сбором сведений, способных оправдать вторжение. В данном случае спонтанные всплески этнического насилия на приграничных территориях в первую неделю войны служили подлинными свидетельствами, которые представлялось возможным раздуть и повернуть выгодным для дела немцев образом. В ноябре 1939 г. Министерство иностранных дел поспешило выпустить книгу в несколько сотен страниц с более чем сотней фотографий с доказательствами злодеяний поляков. Тщательно подобранные снимки предназначались для создания сильного эмоционального впечатления: несчастные жены и матери, тихо плачущие в домах или около нагруженных телами мертвецов телег; кричащие фото расчлененных или, судя по позам, убитых явно после изнасилования женщин; дети с размозженными головами; тела людей, подобные обнаруженному ветерану Первой мировой на столе в мертвецкой, с протезом вместо ноги до бедра и с лицом, изувеченным до полной неузнаваемости. На одном особенно жутком снимке камера запечатлела женщину, убитую в момент родов вместе с новорожденным, которого с матерью еще связывала пуповина. Целью публикации Министерства иностранных дел служило предоставление документального оправдания оккупации Польши Германией и создания определенного впечатления у властей и общественности нейтральных стран, особенно у американцев. Второе издание на немецком вышло в феврале 1940 г., а английское – в мае того же года[86].

Насилие было вполне настоящим, особенно в северных районах Познани, вокруг Бромберга, где этнических немцев действительно убивали главным образом польские солдаты, которые считали, что в них стреляли из каких-то домов с жильцами из немцев, или при обысках – когда искали нацистские флаги и прочую символику. Едва запущенный механизм насилия в польских селах немецкие солдаты действительно наблюдали, но не с таким размахом, как трубила германская пропаганда, утверждая о централизованно спланированных польским государством акциях депортации и геноцида. Даже отдел вермахта по расследованию военных преступлений обнаружил лишь свидетельства спонтанного и никем не координированного насилия, причем, как выяснилось, в некоторых польских частях даже предупреждали этнических немцев о настроениях в войсках, идущих следом.

Между двумя изданиями Министерством иностранных дел на немецком «Документов о зверствах поляков» в ноябре 1939 г. число жертв среди немцев оценивалось в 5800 человек, что теперь, как правило, признается учеными достоверным, а в феврале 1940 г., вероятно с подачи Гитлера, данные выросли сразу в десять раз. Геббельс приказал газетчикам заострять внимание на новых находках, и страницы периодики заблистали яркими заголовками вроде «58 000 жертв польского террора» и «20 лет польского правления смерти». На домашнем фронте публикацию МИДа критиковали только за минимизацию «оправданных» мер возмездия полякам со стороны немцев. Поверили или нет люди до конца в то, что польское государство распорядилось о целенаправленном уничтожении немецкого меньшинства, они совершенно точно не забыли об этом событии. И в самом деле весной 1943 г., когда Геббельс попытался мобилизовать публичное мнение – в первый, и единственный, раз – для выражения сочувствия полякам в стремлении подчеркнуть куда более страшную угрозу советского террора, он столкнулся с народной памятью о 1939 г. Люди тыкали пальцем в «факт» убийства поляками «60 000» немцев и спрашивали, отчего они должны сочувствовать злодеям, пусть бы тех и уничтожала советская тайная полиция, НКВД. Министерство пропаганды не смогло запросто взять и заставить людей жалеть кого-либо[87].

Гигантски преувеличенное число жертв среди немцев служило оправданием всех дальнейших действий Германии. Ссылки на злодеяния не столько отрицали насилие со стороны немцев, сколько делали его внешне не таким значимым. Ударение делалось на количестве уничтоженных немцев, поскольку важными были только права немецкой стороны; чтобы придать статистике должную моральную весомость, их и пришлось умножить на десять. Оба первых немецких документальных фильма о войне – «Кампания в Польше» и «Крещение огнем» – начинались с рассказа об угрозе массового убийства этнических немцев.

Пробуждению определенных чувств из-за угрозы самому существованию и чудесного спасения немцев способствовали художественные киноленты. В 1940 г. вышла первая из них – под однозначным названием «Враги». Когда летом 1939 г. польские рабочие убивают немца – хозяина лесопилки, главные герои картины в исполнении Бригитты Хорни и Вилли Биргеля спасают его детей и вместе с другими немецкими беженцами уходят через границу, чтобы найти спасение на территории рейха. Поставленный именитым эмигрантом из России, кинорежиссером Виктором Туржанским, фильм подает персонажа Хорни как настоящую героиню, спасающую таких же, как она, этнических немцев от кровожадного врага.

Сюжет и роль героической немецкой женщины повторились в картине «Возвращение домой», снятой уже с лучшим финансированием и бо́льшим размахом. В этой ленте несколько спрятавшихся в сарае немцев тайком слушают речь Гитлера 1 сентября 1939 г., когда их застают поляки, запирая затем в частично затопленном подвале. С минуты на минуту ожидая казни, они чудесным образом спасаются благодаря отваге и мужеству молодой нацистки, учительницы Паулы Вессели, которая переводит их через границу – на сей раз через демаркационную линию между Германией и СССР. Заканчивается история финальным монологом героини; по его завершении кадр с героиней блекнет, а колонна беженцев подползает к границе, где их встречает огромное изображение Гитлера. В традициях нацистской эстетики фильм возносит угрозу существованию этнических немцев в псевдорелигиозное переживание. Когда немцы на экране осознают неотвратимо приближающийся момент собственного мученичества, готовность к самопожертвованию ведет к перерождению героев и, как надеялись создатели ленты, – зрительской аудитории. Премьерные показы вызывали восторг и овации – граждане рейха хлопали стоя. В противоположность пассивной жертвенности женщин и детей, продемонстрированных в документальном кино Министерства иностранных дел, здесь зритель видел способную на героические поступки немецкую женщину, увлекающую за собой соотечественников как настоящий лидер. Они являлись борцами прежде всего духовными, в отличие от «порочных» польских женщин из числа нерегулярных бойцов, которых Герхард M. и его товарищи без сожаления жгли в избах живьем[88].

Лютеранские церкви источали превалирующее чувство прусско-германского национализма. В официальном обмене приветствиями с Евангелической церковью в Польше, Протестантская церковь Прусской унии выражала радость в связи с возвращением братьев по вере в национальный дом: «События прошедших недель делают законной борьбу, которую двадцать лет вела Евангелическая церковь ныне освобожденных приходов Польши и Западной Пруссии». Все происходившее на протяжении короткой военной кампании и после нее больше чем оправдывалось. Церковная газета по случаю праздников урожая и благодарения писала:

«Мы благодарим Его за то, что Он позволил вековым германским территориям вернуться в отечество, и за то, что наши немецкие братья вновь свободны… Мы благодарим Его за то, что десятилетия беззакония прекратились даром его милости, и за то, что открыт путь для нового устройства народов, для мира чести и справедливости»[89].

Сама Польша быстро перестала быть темой обсуждения в Германии. К середине октября 1939 г., всего через две недели после смотра, устроенного Гитлером солдатам-победителям в Варшаве, и лишь через неделю после того, как отзвонили церковные колокола, тайный информатор немецких социал-демократов в изгнании доводил до их сведения: «Едва ли кто-нибудь вообще говорит о “победе” над Польшей». Теперь, когда конфликт с Польшей закончился разделом этой страны, у немцев вновь возродились надежды восстановить мир с западными державами[90].

6 октября Гитлер выступил в рейхстаге. Репортер CBS в Берлине Уильям Ширер рассказывал: «Тот осенний день выдался чудесным, холодным и солнечным, что, как казалось, только добавляло всем хорошего настроения». Вновь подчеркивая миролюбивые намерения, Гитлер повторял, будто не имеет территориальных претензий к Великобритании и Франции, и в очередной раз предлагал заключить мир с западными державами. Он даже выражал готовность воссоздать польское государство в урезанном виде. Как обычно, Гитлер винил во всем «известных международных еврейских капиталистов и писак-журналистов» за кровожадность и раздувание войны, но полагался на благоразумие британцев, которые предпочтут избежать смерти и разрушений, неминуемых в случае, если они выберут продолжение войны. Он клятвенно заверял их, что Германия ни за что не сдастся: «Ноябрь 1918 г. более никогда не повторится в немецкой истории»[91].

Сидя вместе с другими представителями прессы на галерке бывшего оперного театра, Ширер испытал чувство виденной ранее картины:

«Слова Гитлера практически ничем не отличались от того, что я слышал с той же самой трибуны после каждого из сделанных им захватов, начиная со вступления в Рейнскую область в 1936 г. И хотя это повторялось уже по меньшей мере в пятый раз, причем, как всегда, с полной искренностью, большинство немцев, с которыми я потом говорил, просто-таки ужасались, если вы даже намекали на то, что в мире могут не поверить в подобные заявления, как верили в предыдущих случаях, всякий раз убеждаясь, что делали это напрасно»[92].

Германская пресса заливалась соловьем, газетные заголовки, особенно в ежедневном издании партии Völkischer Beobachter, сверкали как на подбор: «Желание Германии – только мир. Никаких намерений воевать с Францией и Англией. Никаких ревизионистских претензий за исключением колоний. Ограничение вооружений. Сотрудничество со всеми народами Европы. Предложение достигнуть договоренности». Как устало заметил Ширер, «если бы нацисты были искренни, им следовало петь эти сладкие песни до того, как они начали свою “контратаку”»[93].

В понедельник 9 октября возвращавшихся в Вену из Польши солдат земляки встречали новостью о том, будто британское правительство пошло на попятный и теперь войне конец. Следующим утром штатские кричали о том же солдатам в воинских эшелонах, когда те проезжали через пригороды Берлина: «Все, можно отправляться по домам, война закончилась!» Когда слухи прокатились по столице рейха, народ высыпал на улицы и площади. Студенты бросали аудитории и собирались на стихийные митинги. На рынке Берлина Пренцлауэр-Берг новые клиенты отказывались вносить имена в официальные списки, будучи убежденными в скорой отмене рационирования. На фондовой бирже новости о мире заставили взлететь в цене государственные облигации. Слух распространился по всей стране, граждане задавали вопросы друг другу и чиновникам, те – чиновникам повыше. Вновь и вновь в ожидании подтверждения правдивости известия по телефону и телеграфу новость бежала по проводам в Пресбург (ныне Братислава), Райхенберг, Румбург, Идар-Оберштайн, Баден-Баден и в Грац еще в 10:30 утра 10 октября. Народу так хотелось мира, что для прекращения кривотолков понадобилось официальное заявление властей[94].

Британия и Франция тут же отклонили немецкое «мирное предложение», что побудило немецких детей распевать на улицах: «О Чемберлен, о Чемберлен, что станется с тобою?» на мотив рождественской песенки «О елочка, о елочка, блестят твои иголочки». В стране быстро сделалась популярной пародия на Молитву Господню, в которой прорывалось чрезвычайное разочарование народа, его негодование: «Отче наш, Чемберлен, иже еси в Лондони / Да проклянется имя твое / Да исчезнет царствие твое». У Гитлера вполне получалось под эгидой разговоров о мире уверенно вести германский народ все дальше и дальше по тропе войны. И все же слухи о перемирии, в соответствии с данными СД, показывали, «сколь сильно́ в людях желание мира». Прорицатели и гадалки очутились в центре внимания, и дела у них шли как никогда бойко. Поговаривали, что известная женщина-стигматик из Коннерсройта в Баварии Тереза Нойманн обещала скорое окончание войны[95].

Несмотря на победу над Польшей, настоящая война пока так и не началась. Указывая пальцем в сторону виновников-британцев, нацистский режим напоминал населению, что те – орешек крепкий. Существовали и французские войска, а они превосходили численностью и технической укомплектованностью немецкие; линия Мажино на востоке Франции представляла собой грозный укрепленный рубеж. Никто даже и представить себе не мог, каким образом Германия сможет одолеть Францию и Британию, а неудачи дипломатии в поисках мира ближе к концу августа и в начале октября повергали нацию в еще более мрачное настроение. Убежденное в неспособности Германии перейти в наступление на западе ранее чем по меньшей мере через два года, 17 сентября Верховное главнокомандование издало директиву о подготовке к позиционной оборонительной войне. Когда через десять дней Гитлер вдруг резко отменил приказ и при встрече в узком кругу заявил генералам, что Германия должна будет наступать той же осенью, даже самый лояльный нацист генерал Вальтер фон Рейхенау счел план вождя «просто преступным». Герман Геринг, фактически второй по важности и влиянию человек в рейхе, удвоил усилия в поисках дипломатического решения, пока его люфтваффе бомбило польские города. 10 октября Гитлер навязал генералитету замысел наступательной кампании через Бельгию. Вынужденный иметь дело с конкретным предложением, начальник Генерального штаба Франц Гальдер не придумал ничего лучше, чем, по собственному его выражению, сделанному позднее, представить на суд руководства «лишенную фантазии пародию на план Шлиффена, слабости которого выявила еще Первая мировая война» образца 1914 г.[96][97].

В атмосфере всеобщего отчаяния глава военной контрразведки адмирал Канарис и его заместитель Ганс Остер вернулись к отложенной было затее по свержению Гитлера. В поисках подходящего кандидата на роль номинального вождя среди высшего военного эшелона они попытались привлечь того же Гальдера, а также прощупывали настроения командующих трех групп армий на Западном фронте – Герда фон Рунштедта, Федора фон Бока и Риттера фон Лееба. Никто из них не верил в успех наступления через Бельгию, но не видел и альтернативы, считая необходимым оставаться на своем месте и делать свое дело. В то время как Канарис и Остер продолжали подыскивать генерала, готового поиграть в политику, Гитлер сохранял способность управлять военными через начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта генерала Вильгельма Кейтеля, главу оперативного штаба вермахта Альфреда Йодля и его заместителя Вальтера Варлимонта, а также Браухича, главнокомандующего сухопутными силами. Однако мало кто горел желанием переходить в наступление, и, к большому облегчению большинства командиров, 7 ноября Гитлер отказался от проведения операции из-за плохой погоды, дав начало череде из двадцати девяти отмен приказа о наступлении на протяжении той зимы.

На месяц перед Рождеством пришелся пик театрального сезона, и 9 декабря 1939 г. Густав Грюндгенс открыл занавес новой премьеры в Государственном театре на Жандарменмаркт. Разыгранная в роскошных декорациях, созданных по мотивам полотен и гравюр с видами Парижа времен Французской революции, постановка под названием «Смерть Дантона» получилась завораживающим зрелищем. Новая сцена театра с вращающимся кругом позволила сделать двадцать пять перемен для разных сцен спектакля, в котором, в соответствии с классической театральной традицией, игра актеров, свет, декорации и звуковое оформление – все работало как единый организм. Легшая в основу сюжета тема революционного террора оказалась в свое время столь щекотливой, что пьесе Георга Бюхнера пришлось подождать премьеры в Германии до 1902 г. – шестьдесят семь лет с момента написания. В Берлине в последний раз она ставилась в 1916 г., уже опальным в описываемый момент Максом Рейнхардтом.

Грюндгенс, наряду с Генрихом Георге из Театра Шиллера и Хайнцом Гильпертом из Немецкого театра, считался одним из наиболее блистательных актеров-антрепренеров, задействованных в качестве глав театров Берлина Геббельсом и Герингом, стремившимися к тому, чтобы столица рейха затмила Вену. Творцы часто проявляли своенравие в выборе репертуара и в режиссерском видении материала, и пусть Геббельс приставил к ним своих доверенных лиц, призванных где давлением и угрозами, где лестью и уговорами заставить актеров-режиссеров следовать указаниям начальства, все же он в основном позволял им заниматься художественным руководством самостоятельно. Сюжет пьесы словно бы нарочно бросал вызов хвастливому заявлению Геббельса в 1933 г. о том, будто с приходом нацистов к власти «год 1789-й вычеркнут из анналов истории». Редакция боевого листка нацистской партии Der Angriff едва не лишилась дара речи и задавалась вопросом: «А стоила ли столь великих усилий» такая сомнительного качества пьеса?[98]

Грюндгенс избежал любых пропагандистских интерпретаций и вывел двух главных героев, Дантона и Робеспьера, трагическими фигурами, одна из которых пробуждается от меланхолической бездеятельности, чтобы выступить навстречу противнику, а другую медленно пожирает пылающий внутри огонь истинной веры. Дантон в исполнении Густава Кнута сразил всех пламенной речью перед Революционным трибуналом, превращаясь из обвиняемого в обвинителя предсказанием диктатуры, террора и войны: «Вы хотите хлеба – Вам швыряют головы»[99]. Постановка произвела большое впечатление на критика Deutsche Allgemeine Zeitung Бруно Вернера почти лирической сдержанностью и местом, отведенным женским ролям. Особенно его поразила финальная сцена, где актриса Марианна Гоппе, игравшая Люсиль Демулен, голосом Офелии оплакивает ее казненного мужа Камилла Демулена, раскачиваясь туда и сюда на деревянных ступенях, ведущих к эшафоту, с гильотиной у себя за спиной, и напевая:

«Милая колыбель, ты убаюкала моего Камилла, задушила его своими розами. Колокол смерти, ты спел ему сладкую отходную. (Поёт.)

Сотнями, сотнями косит людей,

Косит людей косою своей»[100].

Давая возможность аудитории насмотреться на гильотину и вспомнить об ожидавшем все то поколение терроре и революционных войнах, режиссер опускает занавес. И, прежде чем, вскочив с кресел, взорваться в долгих овациях, зрительный зал надолго умолк в оцепенении[101].

2

Смыкая ряды

В сентябре 1939 г. Август Тёппервин поражался тому, с какой «механической четкостью» страна переходила на военные рельсы. В действительности многое из того, чем он так восхищался, было до известной степени результатом импровизаций. Жена Тёппервина Гретель отправилась по магазинам Золингена подкупить тарелок и ложек, чтобы кормить эвакуированных из области Саара жителей. С целью очистить западные районы по границе с Францией от гражданских лиц власти пустили специальные поезда для тех, кто не располагал каким-либо транспортом. Эвакуирующихся встречали на станциях подростки из Союза немецких девушек (BDM) и гитлерюгенда, кормили их супом в наскоро подготовленных Национал-социалистической народной благотворительностью железнодорожных столовых и размещали в зданиях школ, совсем недавно служивших сборными пунктами для военных. Успех операции зависел от доброй воли[102].

Крестьяне текли в восточном направлении из Саарской области. Их телеги с пожитками, лошади и скот создавали заторы и хаос на дорогах и улицах, побуждая местных к спонтанным излияниям солидарности. В гессенском селе Альтенбуршла отец Эрнста Гукинга открыл двери дома своей фермы для женщины с четырьмя маленькими детьми. Коль скоро сам Эрнст находился в составе части в Саарском же регионе, получался почти семейный обмен: «Мы рады сделать что можем, лишь бы ты вернулся к нам поскорее. Да дарует нам это Господь». Однако терпение отца, если уж не патриотизм, явно имело свои пределы. Когда через два месяца эвакуированные отправились обратно, старик уже явно от них устал: «Долго мы бы не смогли их тут содержать. Только подумать, как ужасно выглядели постели. Мы едва справлялись, потому что они очень нечистоплотные». В то время как хозяева жаловались на эвакуированных за разведенных по селу вшей, католическая церковь сетовала на отсутствие возможностей для верующих жителей из Саара отправлять свои духовные потребности в протестантской Тюрингии. По состоянию на начало ноября, по оценкам Полиции безопасности, до 80 % эвакуированных не испытывали восторга от оказанного им приема настолько, что старались как-то устроиться сами или возвращались домой[103].

В сравнении с последующими перемещениями населения эвакуация гражданских лиц из Саара никак не заслуживает определения крупномасштабной, поэтому она если уж и не вовсе забыта, то по меньшей мере оттеснена в тень другими, куда более заметными эпизодами войны. Но запущенный механизм служил репетицией предстоявшей драмы. Отмечался подлинный всплеск доброй воли и братской взаимопомощи, что помогало мобилизовать добровольцев из числа подростков, таких как девочки и девушки из BDM, приходившие на железнодорожные станции ночью, чтобы обеспечить сограждан горячими напитками, и заставляло хозяев открывать двери грязным и измученным путникам. Именно такой патриотизм и стремились взрастить в народе нацисты до войны за счет «воскресных супов» (Eintopfsonntage), когда представители средних классов из числа квалифицированного персонала и управленцев ели с их рабочими одну и ту же еду, или с помощью отправки групп молодежи в разные уголки рейха для преодоления областного антагонизма и предрассудков. Подкрепленные напоминаниями о немецкой «народной общности», выкованной в горниле испытаний предыдущей войны, подобные акты спонтанной народной солидарности рассматривались как проверка способности нации организованными и объединенными усилиями встретить новый вызов[104].

Этот экзамен немецкое общество так никогда в полном смысле и не выдержало. Недостатка в готовности к патриотическому самопожертвованию или в понимании правоты дела немцев не наблюдалось. Загвоздка заключалась в самой идее превращения с помощью нескольких ритуальных жестов чрезвычайно неоднородного и часто конфликтующего внутри себя общества в уютную патриархальную «коммуну», существовавшую фактически только в романтических фантазиях об утраченном золотом веке до начала индустриализации. Чем дольше продолжалась война, тем больше усилий требовалось от центральных и местных властей, партии, общественных организаций и церкви для восполнения дефицита народной солидарности.

Власти знали, что военная победа и политическое выживание зависели от того, насколько хорошо удастся обеспечивать немецкое население продовольствием. Во время Первой мировой войны система распределения съестного заслужила право называться катастрофической, инфляция и цены росли порой буквально не по дням, а по часам, а черный рынок сдирал с покупателя последнюю шкуру, что доводило городской рабочий класс до голодного состояния. Блокада силами британского Королевского ВМФ, продовольственный кризис и «брюквенная зима» 1916–1917 гг. вымостили путь для революции ноября 1918 г. В Рурской области к 1916 г. заметно снизилась рождаемость. В 1917 и 1918 гг. процент умерших среди гражданских лиц в Берлине превысил уровень смертности солдат, призванных на войну из города; с наибольшими темпами умирали девочки-подростки, девушки и молодые женщины, выкашиваемые туберкулезом, свирепствовавшим в неотапливаемых кварталах многоквартирных домов, где жили представители рабочего класса. Нацистские власти твердо решили – такого больше не случится. Гитлера в особенности тревожила готовность германского народа терпеть лишения, и донесения СД безоговорочно показывали: на «настроения среди населения» более всего влияла обеспеченность провизией[105].

Нормирование продовольствия режим ввел 27 августа 1939 г., на следующий день после начала мобилизации в Германии. «Вот уже два дня мой желудок постоянно напоминает о себе, особенно теперь, когда приходится экономить на еде», – неохотно признавалась Ирен Райц своему парню Эрнсту Гукингу, понимая, что гражданским лицам не положено зря беспокоить солдат. Видя, как в первые недели войны все вокруг бегали в поисках муки, сахара и жиров, она сохраняла спокойствие, ограничивая собственную покупательскую активность походами в канцелярскую лавку и приобретением «атласной бумаги всех цветов. Ты знаешь, чтобы потом иметь возможность красиво заворачивать подарки. Неплохо я придумала?». В конце сентября все изменилось, когда призвали одного из ее коллег по садоводческому делу в Гисене; он всегда привозил из деревни лишний хлеб и колбасу ей на обед. «Мне теперь его сильно не хватает, особенно его бутербродов», – признавалась Ирен[106].

Из-за опасений наплыва покупателей в магазины власти запретили продажу полотна, обуви и одежды без специальных ордеров. Однако, когда народ повалил в занимавшиеся распределением бюро, работники их оказались не в состоянии установить, действительно ли соискатели разрешения на продажу тех или иных товаров в них нуждались. Хотя граждан заставляли подписывать специальные заявления о разрешении допускать чиновников к себе домой для проверки, крайне маловероятно, что такие вещи сдерживали напуганное голодом и лишениями население. «Любой, у кого есть две пары туфель, не получит ордер на покупку еще одной, – докладывала Ирен Эрнсту. – Так, конечно, все пишут, что у них только одна. Хорошо, мне пока не приходилось ходить туда. Там запросто часа два в очереди простоишь». А между тем, как доносила СД, лавочники не знали, например, требовать ли разрешение на продажу перчаток, и если требовать, то на какие? Только на кожаные или и на холщовые тоже? Перетряска и отработка системы заняли два месяца и вылились во введение карточек на одежду, дававших большинству людей по 100 пунктов на текущий год, считая задним числом с 1 сентября. Скажем, носки и чулки стоили 5 пунктов, но отпуск больше пяти пар в год в одни руки запрещался, за пижаму списывали 30 пунктов, а за пальто или костюм – 60[107].

Обувщики, получавшие половину ввозимого сырья, тут же столкнулись с большими сложностями: скоро не осталось кожи даже на новые подметки; по всей стране сапожники говорили клиентам, что тем придется ждать от месяца до полутора или даже двух, причем и в случаях, когда речь шла об искусственных подошвах. Как бы то ни было, германский потребитель на протяжении последних шести лет и так фактически жил в условиях экономики военного времени. Даже возвращение к полной занятости не подняло уровень действительной оплаты труда до состояния на момент обвала 1929 г., а потому доходы домохозяйств росли только с получением работы бо́льшим количеством членов семьи. Годы перевооружения, поглощавшие неслыханные в мирное время 20 % внутреннего производства, приводили к сокращению выпуска одежды, мебели, автомобилей и товаров бытового назначения. Экономическая самостоятельность, диктовавшая сохранение ценных резервов иностранной валюты, ограничивала импорт товаров вроде настоящего кофе, превратив его в предмет роскоши еще до 1939 г. С целью сбережения шерсти и экономии на импорте хлопка в качестве замены натуральным тканям использовали штапельное волокно, особенно в зимних пальто, пусть материал и имел тенденцию растягиваться от намокания и отличался весьма незавидными теплоизоляционными свойствами[108].

Война способствовала дальнейшему ухудшению жизненных стандартов, снизив гражданское потребление на 11 % в течение первого года. Набор продуктов у народа Германии сделался более однообразным – основой служили хлеб, картошка и консервы. Пиво стало жиже, а колбасу наполнили разного рода добавки. Когда французские войска отступили с территории по Рейну около Келя, которую на короткое время заняли в ходе польской кампании, Эрнст Гукинг немного поживился брошенным противником снабжением. Смог послать пакет настоящего кофе Ирен и ее тетке в Гисен. Они страшно обрадовались возможности отдохнуть от искусственной бурды, известной в народе как «кофе Хорста Весселя» по причине того, что, как и нацистский мученик в партийном гимне, «зерна кофе маршировали там незримо»[109].

С мясом дело обстояло, однако, еще хуже. Германия зависела от поставок кормов из Северной Америки, перерезанных в результате установленной британцами морской блокады. Стоимость кормов уже осенью привела к уменьшению поголовья немецких свиней. В отличие от Британии в Германии многие занятые на производстве рабочие традиционно подкармливали сами себя за счет подсобных хозяйств – содержали кроликов или даже свинью, что было особенно характерно для шахтеров-угольщиков. Жители небольших городов стали шире прибегать к подобной практике – разводили кур и кроликов, однако свиньи утратили популярность не только из-за цен на корм, но и по причине лишения лиц, занимавшиеся «самообеспечением», карточек на мясо. Нехватка холодильных установок вызвала трудности с транспортировкой скоропортящихся продуктов по территории страны, отчего в Берлине скоро образовался дефицит молока. На западе Германии стада крупного рогатого скота настолько поредели, что позволяли покрыть только 35–40 % квот на мясо, тогда как на юге образовался его временный избыток, и один бывший социал-демократ источал восторги по поводу возможности получать у своего мясника «ломти бекона без штампов рационирования»[110].

Вводя продовольственные карточки на период в четыре недели, Министерство продовольствия старалось обеспечить максимальную гибкость: картофель представлялось возможным заменить хлебом или менее популярным рисом, если запасов какого-то продукта не хватало. Поскольку переносить действие карточек на другой месяц не разрешалось, отсутствовал риск накапливания претензий от тех, кто не удовлетворил потребности своевременно. Вместе с тем короткий срок использования и колебание спроса быстро превратили продукты в фетиш, когда фактический и вымышленный дефицит влиял на ситуацию совершенно непредсказуемо. Люди самых разных слоев общества, как не без кривой усмешки замечал один информатор социал-демократов, «говорят куда больше о провизии, чем о политике. Каждый полностью поглощен тем, как бы обеспечить себя пайкой. Как бы мне достать чего-нибудь сверх положенного?». По воскресеньям поезда местных линий заполнялись людьми, в том числе подростками в форме гитлерюгенда. Все спешили в сельскую местность в поисках продовольствия, подобно временам предыдущей войны. Как только страх перед инфляцией в военное время охватил народ Германии, многие бросились обращать наличность в какие-нибудь товары, пригодные для обмена позднее: в предметы роскоши вроде мехов, дорогой посуды и мебели, которые продавались свободно, пока не исчезли с прилавков[111].

К октябрю 1939 г. многие пребывали в убеждении, что теперь стране не удастся продержаться так же долго, как в прошлый раз, «поскольку тут уже совершенно нечего есть». Только солдаты, как считали все, не голодали. Негодование по поводу привилегированного положения и соответственного образа жизни должностных лиц нацистского режима выражалось в насмешках и анекдотах. Так, в Кёльне Йозеф Гроэ превратился в мишень для многих остряков; в начале октября кто-то вырвал портрет толстощекого гауляйтера из страницы местной газеты и пришпилил на доску объявлений одного завода, а внизу нацарапал:

«Один народ, один вождь, одна страна —

Перед законом все равны.

Гроэ от голода все пухнет, —

Коль нация одна, мы все так жить должны».

Целых четыре сотрудника гестапо занимались поисками злодея, но безрезультатно. К началу ноября иные из местных нацистских функционеров настолько боялись открытых обвинений в трусости и бездеятельности, что начали проситься на фронт[112].

Общественное недовольство подпитывалось и обострялось из-за разницы между словами и делами. Система распределения продуктов, настроенная на баланс между измеряемыми трудовым вкладом заслугами и бытовыми потребностями, вела к возникновению сложной иерархии в соответствии с положенным тому или иному гражданину по статусу. Самым жестким способом деления служила расовая принадлежность. На момент вспышки пожара войны в рейхе, по официальным документам, насчитывалось 185 000 евреев, то есть примерно 40 % от еврейского населения по состоянию на 1933 г. После ноябрьских погромов 1938 г. большинство молодых людей уехали, а оставшиеся представляли собой стареющую и уверенно нищающую общину, сосредоточенную преимущественно в крупных городах, особенно в Берлине и во Франкфурте. Им запрещалось покупать белье, обувь и одежду даже для детей и подростков. Правда, продовольственные нормы для евреев поначалу ничем не отличались от общих, что очень бодрило Клепперов. Однако на карточках им ставили маркировку в виде красной буквы «J», то есть «Jude» – «еврей», чтобы соседи, лавочники и продавцы не забывали о том, с кем имеют дело в свете вводившихся то и дело новых постановлений; в них содержались указания на то, где могут отовариваться евреи и какие продукты им приобретать запрещено. Разные власти на местах вводили собственные комендантские часы для ограничения времени закупки, чтобы евреи не причиняли неудобств немецким лавочникам. Когда для заполнения мест в германской промышленности стали пригонять польских военнопленных и гражданских лиц, уровень положенных им благ тоже устанавливался ниже, чем у работавших рядом немцев[113].

Один единый для всех шаблон в привилегиях, как в той же Британии, где над нацией витал дух несправедливости и некомпетентности в рационировании времен Первой мировой войны, отсутствовал даже в отношении «соотечественников арийцев». В Германии начали с трех базовых категорий: «обычные потребители», «занятые на тяжелых работах» и «занятые на очень тяжелых». Дополнительные оговорки делались для трудящихся посменно или ночью. Отдельно стояли малыши, дети в возрасте 6–18 лет, беременные женщины и кормящие матери, а кроме того, больные. К апрелю 1945 г. список разросся до шестнадцати различных категорий; в городах с населением свыше 10 000 жителей даже собакам полагались отбросы в соответствии со степенью полезности.

Система распределения основывалась на исследованиях в области питания. В 1937 г. объектом изучения выступали триста пятьдесят рабочих семей, в результате чего авторы вывели среднее необходимое потребление в 2750 калорий на человека ежедневно. В дальнейшем работа продолжилась, и под влиянием заинтересованных сторон картина претерпела изменения. Из Берлина зазвучали тревожные голоса о том, как бы нехватка протеина и жиров не вызвала бесплодие у девушек в подростковом и юношеском возрасте, что пошло бы во вред проводимой режимом политике поощрения рождаемости. Женщины воспользовались этим и заговорили о том, что, когда трудно прокормить имеющихся детей, нет смысла рожать новых. Глава Национал-социалистической народной благотворительности Эрих Хильгенфельдт настоял на введении программы «поддержки семьи» – выплат бедным семьям с целью помочь им выйти на должные нормы продовольственного потребления. На практике, однако, «поддержка семьи» отличалась изрядной скромностью, и задача ее состояла в том, чтобы не дать беднякам из немцев умереть с голоду, но при этом не нарушить «естественный порядок» меритократического социального отбора. То был механизм государственного распределения, нацеленный на обеспечение общественных потребностей, при этом никогда даже не пытавшийся выглядеть социалистическим или уравнительным[114].

Скоро немцы неизбежно осознали несправедливость системы. При положенных им 4200 калорий в день рабочие в промышленности, занятые на «очень тяжелом труде», получали по максимуму. Не подлежавшие призыву как «незаменимые», такие люди имели высокую квалификацию, и индустрия, прежде всего крупные оборонные заводы, не хотели их терять. Подобные фирмы и компании могли рассчитывать на содействие Германского трудового фронта и местного гауляйтера, поэтому без особого труда продвигали своих рабочих в «высшую лигу» потребителей. Так называемые белые воротнички из всевозможных бюро, торговых контор и тому подобных заведений не пользовались поддержкой, оказываемой работающим в военно-промышленном комплексе, и наряду со специалистами из среднего класса получали стандартную норму в 2400 калорий как «обычные потребители». Авторы исследований данного вопроса по заказу Германского трудового фронта еще в сентябре 1939 г. предупреждали, что карточная система поднимет уровень потребления у одной половины населения и снизит – у другой. Перераспределение ресурсов среди взрослых граждан произошло в том числе и от более старших к более молодым: сравнения данных по состоянию на декабрь 1937 г. и февраль 1942 г. в отношении 1774 лиц позволили установить, что работающие мужчины в возрасте 55–60 лет и женщины – 60–65 лет теряли вес, тогда как 20–30-летние мужчины и 20–35-летние женщины, напротив, набирали его. Материальное процветание молодых отражалось и в ослаблении контроля над ними со стороны социума и семьи[115].

Авторы другого труда пришли к поразительным выводам: наиболее сильная потеря веса среди 6500 работающих в промышленности приходилась на долю занятых на тяжелом или очень тяжелом труде, то есть на представителей групп с правом на самое высокое снабжение. По всей видимости, мужчины отдавали часть пайка семьям. Чтобы изменить положение, власти требовали от управляющих заводами и фабриками устройства заводских столовых. Однако обед в столовой тоже стоил штампа в карточке, которая в противном случае позволяла приобрести нечто важное для семьи, поэтому толпы желающих в такие столовые не повалили. Популярностью пользовались только так называемые бутерброды Германа Геринга, раздававшиеся в процессе особенно продолжительных смен, и то по причине их статуса добавки к рациону. К концу 1941 г. в Министерстве продовольствия заподозрили, что со многих шахт подают завышенные данные об отработанных персоналом часах для обоснования их лучшего обеспечения[116].

4 сентября 1939 г. власти издали драконовский Военный декрет в сфере экономики, в соответствии с которым вводилась принудительная работа по воскресеньям, замораживались зарплаты, отменялась доплата за переработку и повышались налоги. Резко увеличилось количество сотрудников полиции на заводах и фабриках. Даже до войны государственному руководству приходилось иметь дело с недовольством представителей рабочего класса в связи с продолжительным рабочим днем. Бум в области производства вооружений создал нехватку рабочих рук, оказывая дополнительную нагрузку на имеющиеся человеческие ресурсы и изматывая их. Добыча угля в январе 1939 г. снизилась, что привело к перебоям в его поступлении на железные дороги, а также к потребителям для отопления их жилищ. В то время как нацистские соглядатаи на производстве и действия органов подавления сделали коллективные выступления невозможными, трудовая дисциплина в сердце тяжелой индустрии – в Рурском бассейне – летом 1939 г. описывалась как «катастрофическая». Рабочие ответили на новый Военный декрет интенсификацией сопротивления снизу, уже зарекомендовавшего себя как действенная мера до войны. Число прогулов – особенно по понедельникам – росло наряду с уровнем заболеваемости и отказами работать сверхурочно. Руководство СД принялось убеждать политическое руководство ослабить напор, и правительство прислушалось к доводам разума, отменив сокращение зарплат и восстановив доплату за сверхурочные и работу по воскресеньям[117].

В ноябре 1939 г. пришла ранняя и суровая зима, и железнодорожные перевозки затормозились. Работавшие с перенапряжением из-за необходимости обеспечивать нужды военной кампании в Польше, вывозить штатских лиц из Саара и поддерживать военную экономику, германские железные дороги теперь остро нуждались в подвижном составе для транспортировки продукции из угледобывающих районов Рура. В тот месяц обстоятельства вынудили Угольный синдикат Рейна и Вестфалии заложить в запасники 1,2 миллиона тонн угля. Нехватка его оказалась настолько серьезной, что даже в городках поблизости от Рура фирмам пришлось сокращать продолжительность работы и отпускать работников на рождественские праздники досрочно. Тут и там в Германии люди носили дома вещи для выхода на улицу. Школы – только открывшиеся после того, как послужили сборными пунктами для военных, местами размещения эвакуированных и даже складами урожая, – тут же снова закрылись из-за отсутствия отопления. В некоторых городах около угольных складов собирались толпы, и полиция буквально охраняла грузовики с целью не допустить их захвата. В начале января замерзли каналы, и баржи лишились способности привозить уголь в Берлин. Когда температура упала до –15 °C, американский журналист Уильям Ширер не скрывал жалости к «людям, которые тащат мешок угля домой в детской коляске или на плечах… Все ворчат. Ничего не снижает моральный дух столь сильно, как длительные холода»[118].

По мере углубления кризиса местные должностные лица начали самовольно отбирать для нужд местного населения уголь с проходивших через их территорию поездов. Бургомистр Глогау, например, распорядился разгружать вагоны, у которых «перегреваются оси». Взбешенный подобным эгоизмом, заместитель фюрера Рудольф Гесс вынужденно напоминал партийным функционерам на местах, что система распределения не сможет работать, если в каких-то районах страны люди не будут нести своей тяжкой ноши. И надо сказать, что в большинстве своем они ее несли. В известной степени из-за мер, введенных в предвоенные годы в целях проведения перевооружения, государственный контроль над ценами и распределение действовали на гораздо более серьезном уровне, чем в прошлую войну. В последующие годы карточная система – особенно распределение продовольствия – регулярно подвергалась критике за чрезмерную централизацию, косность и отсутствие учета местных обстоятельств, не говоря уже об областных традициях кулинарии, однако само по себе порицание говорит о своеобразной победе. Несмотря на кризисы, местный партикуляризм не сломал систему рационирования; она прожила по меньшей мере до 1945 г.[119].

В последующие зимы населению предстояло познать еще большую нехватку угля и «угольные каникулы» для школьников, но, по мере того как люди привыкали к невзгодам, это уже не имело такого большого значения. Первый угольный кризис новой войны вновь пробудил в обществе коллективные воспоминания и переживания прошлой, наводя как на государственные власти, так и на народ в целом страх перед повторением истории. В старом сердце немецкого трудового движения, в городах вроде Дортмунда, Дюссельдорфа, Дрездена, Билефельда и Плауэна, вновь начали появляться коммунистические лозунги вроде «Рот Фронт» и «Долой Гитлера». Люди неожиданно находили на своих рабочих местах или в почтовых ящиках марксистские листовки – некоторые из них из-за пакта со Сталиным отличались троцкистской направленностью. Из Вены и Линца доносили о возобновлении пропаганды за независимость Австрии и реставрацию Габсбургов. Однако политическое недовольство выплеснулось на улицы не в Германии или Австрии, а в Праге, где 28 октября 1939 г. состоялась крупная демонстрация прямо перед резиденцией гестапо. Во многих других уголках протектората Богемия и Моравия студенты и интеллектуалы устраивали тихие протесты и бдения. На них обрушился режим, не собиравшийся терпеть беспорядков среди ненемецких подданных. Если говорить о «соплеменниках» – германских и австрийских немцах, тут дело ограничилось саркастическими шутками, рисунками и надписями, но не вылилось в политические акции. Даже эмигранты-социалисты, надеявшиеся на революцию на протяжении предыдущих шести лет нацистской диктатуры, на исходе октября 1939 г. вынужденно признавали тщетность перспектив восстания: «Только если разразится голод, если он измотает их психику и, сверх всего прочего, если западные державы добьются успехов на западе и займут значительные территории Германии, лишь тогда может прийти время и начнет зреть революция»[120].

Помня о прецеденте прошлой войны, полиция и органы социального обеспечения получили особые указания по реагированию на обострение подростковой преступности. К первым числам ноября 1939 г. СД уже уверенно называла «очевидно, наибольшей проблемой» для законности и порядка в Германии такое явление, как «трудные подростки». Молодые люди обоих полов собирались во вновь открытых танцевальных залах. В маленьких городках и в сельской местности они напивались, курили табак, резались в карты, совершенно никого и ничего не стесняясь. В Кёльне «все больше и больше молодых особей женского пола» собирались внутри и около центрального железнодорожного вокзала с целью повстречаться с солдатами «в такой манере, которая не оставляла сомнений в их намерениях… Из десяти застигнутых в обществе солдат девиц, ни одна из которых не состояла на учете в отделе полиции по борьбе с проституцией, пять страдали венерическими заболеваниями»[121].

Первыми признаками тревоги по поводу «трудновоспитуемых подростков» для полиции, местных советов по делам молодежи и социальных работников стали, скорее всего, праздношатающиеся юнцы, собиравшиеся в стайки на перекрестках улиц. По отношению к девушкам участие в таких сборищах автоматически подразумевало неразборчивость в связях, занятие проституцией и венерические заболевания; в случае парней – воровство и неизбежное совершение «бытовых» преступлений. Нельзя назвать чисто нацистскими подобные весьма живучие – и гендерно-дифференцированные – взгляды на «преждевременное половое созревание» девиц определенного возраста и воровство среди мальчиков-подростков, раскатывавших на украденных велосипедах. Точно такие же стереотипы в поведении «трудных подростков» бытовали в Северной Америке, Западной Европе и Австралии со второй половины XIX столетия до 1950-х гг. Взрослые повсюду сходились во мнении, что ради спасения «трудных» детей и необходимости оградить общество в целом – не дать ему погрязнуть в порочном круге безнравственности – следует помещать их в соответствующие заведения[122].

Несмотря на введение в военное время ограничений на социальные траты, число детей и подростков, отправлявшихся в исправительные дома, неизменно возрастало и к 1941 г. достигло ста тысяч человек, то есть, по всей видимости, полной вместимости, по причине чего не все «трудновоспитуемые» молодые люди попадали в соответствующие институты. Кого-то туда забирали, а кого-то нет, что походило на лотерею, хотя основной упор делался на традиционную клиентуру социальных чиновников – на детей городской бедноты. Большинство из них никаких преступлений не совершили; их посылали «исправляться» в «превентивных» целях или попросту потому, что видели в них угрозу обществу[123].

Бывший бенедиктинский монастырь в Брайтенау можно назвать одной из самых суровых исправительных колоний Гессена. Расположенный на холмах в излучине Фульды, комплекс зданий в стиле барокко со скатными крышами и закрытым внутренним двором уже одним своим видом заставляет сердце трепетать перед неумолимостью судьбы. Туда направляли детей и подростков, сбежавших из других, более открытых институтов. По прибытии малолетние колонисты проходили через рутину, обычную для взрослых узников и заключенных трудовых лагерей, которые обитали тут же: уличные попрошайки, бродяги, безработные и даже преступники, которых вместо тюремного срока помещали в Брайтенау для «перевоспитания», приучая к нравственному образу жизни, дисциплине и тяжелому труду, прежде чем счесть достойными возвращения в лоно «народной общности». Все имущество и одежда у детей и подростков отбирались, а взамен выдавалась грубая коричневато-серая роба. Рабочий день у всех без исключения длился по меньшей мере одиннадцать или двенадцать часов. За опоздания на работу, побеги и другие нарушения обитатели лагеря наказывались – их избивали, что официально запрещалось, или даже, более того, заключали в карцер, или произвольно продлевали срок содержания, что официально разрешалось[124].

Среди обитателей исправительного дома находились несколько девушек, которые сами побывали жертвами сексуального насилия. 14-летний Рональд и его 13-летняя сестра Ингеборг поступили в лагерь для «коррекции воспитания» после того, как стало очевидно, что брат с друзьями принуждали ее к сожительству с ними на протяжении полутора лет. Как значилось в решении о направлении их на «исправление», «Рональд и Ингеборг уже в значительной мере трудновоспитуемые. Отец в вооруженных силах, мать вынуждена работать» и не может уделять должного внимания детям. Словом, «невозможно бороться с моральным разложением детей в родительском доме, а посему надлежит провести корректирующее воспитание»[125].

15-летнюю Анни Н. Отправили в Брайтенау после произведения ею на свет незаконнорожденного ребенка в июле 1940 г. Она сообщила женщине, местному социальному работнику, как отчим пришел к ней в постель посреди ночи и силой взял ее, пока мать спала в той же комнате. Мужчины-чиновники, разбиравшие ее дело, девушке не поверили, и в Управлении по делам молодежи вынесли вердикт: «Она предоставлена сама себе, лжет и ведет распутный образ жизни»[126].

Случай Анни не просто типичный, а очень типичный: ее требовалось забрать из школы и спасти от улицы. Речь шла не о помощи собственно жертвам развратных действий, но о защите им подобных от вовлечения в такой же «порочный» круг. Нацистская политика проводилась в соответствии со сложившимися и широко распространенными взглядами. Религиозные консерваторы и либеральные реформаторы, юристы и психологи старательно не желали принимать во внимание свидетельства детей, когда речь шла о сексуальных действиях в отношении их, делая виноватым «испорченного» ребенка.

В феврале 1942 г. начальник Брайтенау советовал Управлению по делам молодежи в Апольде не спешить с использованием Анни Н. на работах за пределами исправительного учреждения: «Обычно с такими девицами требуется срок по меньшей мере в один год, чтобы вселить страх перед возвращением сюда, ибо только это [страх] может сделать ее ценным членом народной общности». 1 июня 1942 г. Анни скончалась от туберкулеза. И не одна она. Вальтрауд Пфайль умерла в течение месяца после повторной отправки в Брайтенау из-за попытки сбежать оттуда в Кассель летом 1942 г. Несколько месяцев спустя Рут Фельсманн погибла после двухнедельного срока в карцере. В августе 1944 г. Лизелотта Шмиц, как установили врачи в больнице Мельзунгена, похудела с 62 до 38 кг. Как и Анни, она подхватила в Брайтенау туберкулез и вскоре скончалась. Факты смерти девушек в столь юном возрасте из-за жестокого обращения с ними в лагере свидетельствуют об эрозии ведомственного надзора за применением дисциплинарных мер, что вполне характерно для нацистского государства. Сколько бы германское правительство ни беспокоилось о разлагающем воздействии нехватки продовольствия на духовный настрой гражданских лиц в Германии, война положила конец любым действенным ограничениям в отношении выдернутой из «народной общности» молодежи, которую обрекали на голод и смерть от недоедания в стенах закрытых исправительных учреждений[127].

Выпускали подвергшихся воспитательному исправлению из подобных лагерей не вдруг и не быстро, поначалу отправляя их на испытательные работы – как правило, в ближайших крестьянских хозяйствах. Исправление шло под лозунгами тяжелого труда, прилежного поведения и послушания. При возникновении спора с фермерами или их женами работавшим у них детям и подросткам могли тут же напомнить о близости исправительного дома и верных шансах вернуться туда. Любовные интрижки девушек с солдатами вели к обследованиям на венерические заболевания; если же парни забывали, допустим, задать корм коровам после обеда в воскресенье, то это уже официально считалось саботажем и вредительством во время войны. Клеймо исправительного дома оставалось у подростков словно на лбу. Отправленная на попечение в такое заведение в возрасте 12 лет, Лизелотта К. шесть лет спустя пыталась оправдаться перед матерью, которую едва знала:

«Я была ребенком в то время и оставила тебя, но сейчас я уже выросла, и ты не знаешь, что я за человек… Забудь обо всем, что я тебе причинила. Я на все готова ради тебя. В этом письме обещаю тебе, что изменю свою жизнь из-за любви к тебе»[128].

Изолированная от общества и вполне оправданно опасавшаяся, что то самое общество держит сторону экспертов и управленцев, Лизелотта вовсе не испытывала уверенности, что общее презрение социума ограничивается лишь ее семьей. Для девушек вроде нее путь обратно в «народную общность» лежал через прилежание, воздержание и движение по четко очерченной линии. Это служило напоминанием другим – принадлежность к «народной общности» нужно еще заслужить.

По всей Германии дети неожиданно почувствовали куда больше свободы, чем прежде, и взрослые стали просить ответственных подростков приглядывать за младшими братишками и сестренками. Мужчин призывали в солдаты, а женщины оказывались как бы матерями-одиночками: им приходилось следить за детьми, которые то и дело оставались дома из-за закрытия школ, стоять в очередях за дефицитными товарами и ждать в приемных местных правительственных органов. В большинстве семей экономическое положение все чаще заставляло женщин устраиваться на работу. Иные становились у руля фамильных дел, приходили в школьные классы заменять ушедших в армию учителей-мужчин. Женщины из рабочего класса шли трудиться на военные заводы, и неожиданно стало не хватать людей в традиционных и плохо оплачиваемых отраслях экономики с типично женским персоналом, таких как аграрный сектор и помощь по ведению домашнего хозяйства[129].

Отсутствовавшие дома отцы не могли не ощущать, как уменьшается вдалеке от дома их значение всевластных глав семейств. Не прошло и полумесяца с вторжения в Польшу, как столяр-краснодеревщик из Тюрингии Фриц Пробст наставлял сына-подростка Карла Хайнца: «Выполнять свои обязанности как немецкого мальчика тоже есть важный труд. Работай и помогай, где возможно, и не думай теперь об играх. Помни о наших солдатах, стоящих перед лицом противника… Чтобы потом и ты мог сказать: “Я внес свой вклад в спасение сегодняшней Германии от разрушения”»[130]. Подобно очень многим другим отцам, Пробст понимал, что не может напрямую контролировать старшего сына, и скрытый конфликт с Карлом Хайнцем скоро вырвался наружу. Война шла всего три месяца, а папаша Пробст уже укорял чадо:

«Карл Хайнц! Тебе должно быть немного стыдно за то, что ты так груб с матерью в такие времена. Разве я уже не говорил тебе однажды, думаю, год назад перед Рождеством, когда мама ходила за покупками, как ты должен обращаться с матерью? Надеюсь, ты этого не забыл. Ведь ты дал честное слово, что будешь вести себя подобающе. Ты что же, нарушил слово? Ладно, ты мне, пожалуйста, скажи поскорее»[131].

Пробст писал жене словами поговорки: «Без строгости и щенка не вырастишь»[132][133]. Столяр-краснодеревщик, трудившийся как самостоятельный предприниматель, он поступил на службу в инженерно-саперные войска, специализировавшиеся тогда на строительстве мостов на Западном фронте. 19 сентября Пробст мог с гордостью сообщить жене о первом крупном достижении: его часть только что сдала мост длиной 415 и шириной 10 метров. Пробст, конечно, не знал, когда и как сооружение будет использовано.

Для большинства немцев война шла где-то там вдалеке. Кампания в Польше закончилась и сменилась месяцами затишья на западе. Если вести речь о боевых действиях, то СМИ говорили и писали только о подводной кампании против Королевского ВМФ и установленной им блокаде Германии. В 1914 г. жадная до новостей публика буквально штурмом брала киоски, расхватывая специальные выпуски периодики. В сентябре 1939 г. резко пошел вверх спрос на радиоприемники – продажи подскочили на целых 75 % по сравнению с прошлым годом, в результате чего общее количество владельцев такой аппаратуры составило свыше 13,435 миллиона человек. Слушание новостей приобрело невиданное прежде значение, хотя недостаток известий о боевых действиях порождал в народе опасение, что правительство утаивает плохие новости, особенно касательно потерь в воздухе и под водой. Если верить рапортам СД, информационный голод заставлял людей сетовать, что они «достаточно зрелые в политическом плане, чтобы лицом к лицу встречать печальные события и плохие новости»[134].

Дикторы воскресной радиопередачи «Голос фронта» призывали гражданских лиц быть достойными защищающих их солдат: «Нация должна сплотиться воедино в борьбе и создать сообщество судьбы, связанное неразрывно в жизни и смерти… Посмотрите на воина, как крепко он сжимает винтовку, как сурово взирает он из окопа… Таким должно быть отношение каждого мужчины и каждой женщины в тылу». Антиподом этого идеализированного образа немцев на войне служил образ лживого и аморального, бесчестного и злобного противника Германии с еврейскими поджигателями войны во главе – в Англии военным министром Лесли Хор-Белиша, во Франции Леоном Блюмом и Жоржем Манделем. Как метко выразился один из эмигрантов, отслеживавших для Би-би-си все ежедневные передачи германского радио: «Тотальная война становится борьбой между тотальной нравственностью и тотальной безнравственностью. В результате германское радио превращается в одну из самых нравственных коммуникационных систем в мире». Делая упор на жертвенность в тылу и воспитывая германский народ в духе ненависти, немецкое радио уже в первые месяцы войны выработало набор тем, которым предстояло определять характер его репортажей на протяжении грядущих лет тяжелых испытаний[135].

Эмоциональным контрапунктом таких взывающих к морали вещаний становились развлекательные передачи. В одной из первых инструкций Геббельса продюсерам германского радио еще в 1933 г. говорилось следующее: «Первое правило – не быть занудными. Я ставлю этот приоритет выше всех прочих. Что бы вы ни делали, не передавайте тягомотины, не преподносите нужного настроения на серебряной тарелочке, не воображайте, будто можно сослужить наилучшую службу национальному правительству, ежевечерне гоняя в эфире громоподобные военные марши». Коль скоро настоящая опасность для современной диктатуры состояла в перспективе потери контакта с «современным восприятием», шеф Имперского радиовещания Ойген Хадамовски порвал с культурной элитарностью Веймара, делая выбор в пользу движения в сторону ненавязчивой популяризации. В марте 1936 г. серьезные «музыкальные опусы» потеряли позиции, теперь в лучшее время – в период с 8 до 10 часов вечера – звучали концерты более легкой музыки, оперетки, варьете и танцевальные мотивы. Как продемонстрировал обзор симпатий слушателей в 1939 г., новый многообразный формат оказывал влияние на самые разные слои немецкого общества; даже образованные профессионалы и интеллектуалы предпочитали популярный материал классическим концертам[136].

1 октября 1939 г. в лучшее эфирное время началась новая передача, «Концерт по заявкам для вермахта», быстро завоевавшая место полноценной программы. В первом же выходе в эфир актер Густав Грюндгенс пообещал немецким солдатам, что они ощутят «верность тыла» через пространство и время. Передача в равной мере оказалась востребованной и на домашнем фронте. Как с радостью писала Ирен Райц Эрнсту Гукингу:

«Всякий раз, когда объявляют концерт по заявкам, я, конечно, тут как тут… Не думаю, что хоть один пропустила. Сижу рядом с динамиком, так близко, будто хочу в него вползти… Жду следующего концерта. Но, может, придется ждать немного дольше, поскольку дорогие наши вещатели завалены горами писем и на все надо ответить»[137].

Вот уж и в самом деле завалены! 23117 заявок поступили для второго выпуска, мешки скоро сделались такими огромными, что даже считать отдельные письма стало невозможно. Вел программу Хайнц Гёдике, который, как и многие другие известные персоны на радио, сделал себе имя в роли спортивного комментатора. Шоу сочетало легкую музыку и личные заявки с посвящениями: звучали марши и популярные шлягеры, любовные баллады, классические увертюры, оперные арии и колыбельные для детей, короткие рассказы и стихи, причем все разворачивалось прямо в студии перед аудиторией. Открывали передачу фанфары на рожке и любимый марш Гитлера Badenweiler, а закрывало перечисление исполнителей, которые работали на общественных началах. В течение лет Геббельс когда лестью, когда давлением добился участия многих крупных звезд сцены и экрана, в том числе таких как Ганс Альберс, Вилли Биргель, Сара Леандер, Густав Грюндгенс, Вернер Краусс, Катарина Зёдербаум, Женни Юго, Ганс Зёнкер, Грета Вайзер, Пауль Хёрбигер, Вилли Фрич, Хайнц Рюман и Марика Рёкк. Концерт по заявкам получил три часа эфира вечером каждую среду, вдобавок к лучшему времени в воскресенье[138]. Посвящения соединяли пары, разделенные войной, давая им краткий миг близости на публике. Ирен Райц пыталась описать Эрнсту Гукингу переполнявшие ее во время слушания эмоции:

«Глаза мои наполнялись слезами. Особенно когда начинается концерт по заявкам и ты слышишь [зачитываемое письмо], что папочка должен вернуться, вернуться скоро, очень скоро… и за каждое приветствие надо дать по две марки в фонд “Зимняя помощь”. Кто же не даст? И с удовольствием? Никогда не жертвовала столько, как теперь. Наконец-то знаешь, на что отдаешь»[139].

29 октября 1939 г. Ирен Райц улучила момент где-то посреди вещания и быстро написала Эрнсту, что слушает передачу в надежде – а вдруг промелькнет посвящение от него. У нее имелась особенная причина ощутить хоть такую близость с ним. В то воскресенье она наконец сообщила родителям об их с Эрнстом намерении обручиться. Все прошло куда глаже, чем она смела надеяться. «Мои родители уже думали о том, и гораздо раньше, чем мы сами. Теперь мне надо самой себе уши надрать, – призналась она ему, воскрешая в памяти недели болезненной неуверенности, колебаний и письма Эрнста с призывами набраться смелости. – Почему я не поговорила с ними раньше? Что мне мешало? Все бы давно кончилось». Ирен и Эрнст собирались устроить помолвку на Рождество. Скорее всего, в это время ему могли дать отпуск, особенно если бы война вообще закончилась. Эрнст форсировал ситуацию, и празднование помолвки скоро переросло в свадьбу. Мать Ирен напоминала дочери и жениху, что она и отец Ирен поженились как раз во время Первой мировой, и посоветовала им подождать и не заводить детей до тех пор, пока тяготы войны не останутся позади. Она знала, что говорила: как и Эрнст, Ирен тоже появилась на свет в военные времена[140].

Единственной, кто возражал против планов молодой пары устроить современное светское бракосочетание в загсе, оказалась сестра Эрнста Анна, обратившаяся к Ирен с просьбой пойти в церковь, поскольку такие вещи «обычное дело для нас на селе». Но даже и на семейной ферме в консервативном протестантском Альтенбуршле с его черно-белыми фахверковыми домиками она только просила, признавая, что «каждый человек имеет право на свободную волю». Не желая удовлетворяться по военному времени невзыскательным кольцом из нержавеющей стали, Эрнст нашел в Сааре, где дислоцировалась часть, ювелира и через него сумел добыть для Ирен золотое. Они поженились в субботу, 23 декабря 1939 г., как раз перед тем, как все вокруг закрылось на Рождество. Две недели спустя Эрнст возвратился в часть[141].

После тех волнующих дней и ночей новобрачные вернулись к постоянной переписке, где сквозила общая с ее родителями обеспокоенность относительно прибытия брачного свидетельства: без него молодожены не могли начинать планировать устройство своего будущего жилья, поскольку в отсутствие документа местные власти не выдавали им разрешение на приобретение белья и скатертей. Оба искренне желали скорейшего окончания войны, мечтали о следующем отпуске Эрнста, а Ирен вновь приникала к динамику, слушая концерт по заявкам.

Позднее в том же году – искусство творит искусство – киношники сняли первый художественный «блокбастер» о войне, озаглавленный просто «Концерт по заявкам». В нем ведущий радиопередачи Хайнц Гёдике играл сам себя, а его программа служила инструментом, соединившим двух влюбленных, чей роман начался в Берлине в 1936 г., во время Олимпийских игр, но затем судьба разлучила их, поскольку герой-военный отправился выполнять свой долг, даже не успев попрощаться с любимой. Будучи пилотом германских ВВС, он должен был принять участие в секретной миссии в составе легиона «Кондор» в пекле гражданской войны в Испании. По возвращении он узнал, что Инге – так звали девушку – переехала, и не мог отыскать ее. В конечном счете, вновь находясь на фронте, но уже в настоящее время, герой отправляет письмо в «Концерт по заявкам» и просит сыграть для девушки олимпийский гимн. Инге слышит мелодию и пишет в ответ, что ее любовь к нему не угасла, несмотря на молчание, годы расставания и даже настойчивые ухаживания другого претендента на ее руку и сердце[142].

Картину посмотрели от 20 до 25 миллионов человек – таких сборов прежде не делал ни один немецкий фильм. Радиопередача оказалась еще более успешной. Ее слушало до половины населения страны. К тому моменту, когда в мае 1941 г. программу закрыли после семидесяти пяти концертов, на ней прозвучали имена 52 797 солдат и названий частей, 9297 отцов узнали из нее о рождении детей, а сборы в фонд «Зимняя помощь» (Winterhilfswerk des Deutschen Volkes) через нее составили 15 477 374 марки 62 пфеннига. Даже пессимисты из СД не могли скрыть благоговейного ужаса и восхищения, признав в апреле 1940 г., что передача «тысячекратно разбудила переживания народной общности»[143].

Вот такого чудодейственного магнита нацистам как раз и не хватало: мощный порыв эмоционального единства, в котором весь эгоизм личности растворяется во всепоглощающем национальном чувстве. Однако, фокусируясь на сплетении близких взаимоотношений, на мостиках, перекинутых между людьми радиоволнами, передача и фильм с одним и тем же названием «Концерт по заявкам» ясно показывали, что основой патриотизма и верности стране выступали личные связи с любимыми и семьями. Призывая себе на службу любовь, нацисты делали ставку на самую могучую, но и самую непредсказуемую из человеческих эмоций[144].

К началу октября 1939 г. Фриц Пробст смирился с мыслью о долгой войне. Убежденный сторонник нацистов, столяр-краснодеревщик из Тюрингии вовсе не принадлежал к лагерю милитаристов. Скорее он просто разделял общие для соотечественников взгляды на то, будто войну Германии навязали махинации западных держав. «Лучше сразу расчистить стол, – писал он жене Хильдегард, – тогда можно надеяться, что нам больше не придется воевать»[145].

Тут отсутствовало место для воинственных настроений 1914 г. с прославлением войны как весьма достойного и истинно мужского занятия, средства выковать характер. Такие идеи могли еще витать в голове самого Гитлера, но открыто он ничего подобного не высказывал, и они находили мало отражения в письмах солдат среднего возраста в 1939 г. Как бы ни верили они в необходимость войны, она оставалась для них потерянным временем. «Будем надеяться, рано или поздно придет время, когда мы с тобой вновь будем вместе, – писал жене Пробст. – Тогда уж тебе воздастся за все, что приходится выносить, тогда в нашем счастливом союзе вновь наступит весна». Как и другие в 1939 г., Пробст болезненно осознавал, что неудача предыдущего поколения готова заглянуть в гости и к нынешнему. Он черпал силы в мрачной перспективе, представляя себе последствия очередного провала, вследствие чего порочный круг войны втянет в себя следующее поколение. Об этом он и писал домой: «То, для чего мы жертвуем собой теперь, не должно случиться с нашими детьми, когда они вырастут». Непоколебимое желание покончить с роковой угрозой ради семьи буквально осязаемо в его строках. В одном и том же письме этот столь неоднозначный человек, ежась от холода где-то в Сааре, где дислоцировалась его часть, признается: «Вот бы здорово сейчас залезть в твою теплую постель», а затем твердо клянется: «Я верю в Адольфа Гитлера и в победу германского народа»[146].

3

Крайние меры

В 6:10 утра 24 октября 1939 г. Карла Кюнеля вывели из камеры тюрьмы Плётцензее в Берлине, сопроводили в ярко освещенную комнату, привязали к доске гильотины и отрубили голову. «Когда это письмо дойдет до тебя, – написал он жене Розе накануне, – я перестану быть узником. Моя земная жизнь закончена. Я уже попрощался с тобой однажды… Не падай духом и не держи зла ни на кого. Это не поможет. Теперь позаботься о себе и живи долго». 42-летний плотник из Рудных гор уже служил на фронтах прошлой войны, страдая от мысли, что его пулемет «может отнять отца у детей, которые не сделали мне никакого зла. Я старался, – разъяснял он происходившее с ним, – убить свою совесть контраргументами и постепенно до известной степени преуспел в этом». Он добровольно принес личное письменное объяснение на призывной пункт 1 января 1937 г.: «Я не могу действовать против моей совести, а потому не могу применять оружие против человека, не сделавшего мне зла». Так Кюнель шагнул по дороге, свернуть с которой оказался не в состоянии[147].

14 декабря 1939 г. Йозеф Римпль написал жене и детям в преддверии казни, напоминая им истину, что безгрешных нет, но: «Могу с чистой совестью утверждать, что я не преступник, не убийца и не грабитель. Лучше, когда по воле Господа приходится страдать за добро, чем за зло». Руперт Заузенг, 43-летний рабочий из Айзенаха, молился, чтобы его жена «верила в Того, кто один только может дать успокоение, силу и милость, чтобы ты и [наш] ребенок выдержали тяжелейшие испытания через силу Его». Карл Эндштрассер в письме жене в Грац наказал ей продать его инструменты и процитировал строки из Первого послания к коринфянам: «Ибо мы сделались позорищем для мира, для Ангелов и человеков» (4:9). Как и Кюнель, все трое подверглись обезглавливанию после 6 часов утра следующего дня. Все были свидетелями Иеговы[148], все отказались присягать Гитлеру и идти на военную службу[149].

Как только в 1935 г. в Германии ввели воинскую повинность, власти перешли от спорадических акций подавления свидетелей Иеговы к более серьезным и систематическим мерам. Некоторых забирали и допрашивали за распространение антифашистских листовок, которые они подсовывали в почтовые ящики. В СД даже возник специальный отдел по вопросам этой секты, как ранее – по делам франкмасонов. В концентрационных лагерях свидетелей Иеговы отличали от прочих религиозных узников, их отделяли как «политических» и заставляли носить специальный знак в виде фиолетового треугольника. Уникальность их положения среди заключенных состояла и в возможности выйти из тюрьмы: для этого достаточно было взять приписные документы и поступить на службу в вермахт.

Август Дикманн стал первым из свидетелей Иеговы в концентрационном лагере Заксенхаузен, получившим приписные документы, переданные его женой из дома. Его вызвали в политотдел лагеря и дали на подпись соответствующие бумаги. Он отказался их подписывать, подвергся избиению и заключению в карцер, а тем временем комендант лагеря запросил разрешения Гиммлера сделать из Дикманна показательный пример. 15 сентября 1939 г. всех 8500 заключенных задержали после вечерней переклички для демонстрации работы расстрельной команды. Добивал казненного Рудольф Гёсс, будущий комендант Освенцима. В качестве последнего назидания четверым свидетелям Иеговы велели задержаться и положить Дикманна в гроб, напоминая при этом об ожидавшей их самих участи. Брату Августа Дикманна Генриху приказали заколачивать гроб гвоздями. На следующий день в немецкой прессе появилось краткое упоминание о казни Дикманна «за отказ от выполнения воинского долга». Дикманн, как говорилось там, «являлся свидетелем Иеговы, фанатичным адептом международной секты исследователей Библии». Он оказался первым лишенным жизни за отказ служить по религиозным соображениям, поэтому казнь над ним предали широкой огласке в качестве наглядного воспитательного примера, как очень часто случалось в нацистской Германии[150].

Уклонение от призыва по соображениям совести обычно находилось в сфере военной юрисдикции на том основании, что начало службы отсчитывалось не с подписания соответствующих документов призывником, а с момента их выдачи. Преступление считалось столь серьезным и одновременно редким, что дело слушал самый высокий суд вооруженных сил – Имперский военный трибунал в берлинском районе Шарлоттенбург, где главным судьей выступал адмирал Бастиан. Коль скоро военные мятежи ноября 1918 г. начались на морской базе в Киле, офицерский корпус флота изрядно потрудился для возвращения себе звания бастиона контрреволюции. Как хвастал один судья из ВМФ: «Вынося приговор, я измеряю степень вины обвиняемого тем, можно или нет считать его революционером. Я сделаю все, чтобы 1918 год не повторился. Я истреблю революционеров». Военные судьи рассматривали рост таких вещей, как дезертирство, пацифизм и паническое состояние в качестве симптомов пораженчества. «Совершенно известно, что причины увеличения случаев дезертирства в 1918 г. коренятся в неправильном отношении наших военно-полевых судов к слабовольным солдатам и лицам с частичной дееспособностью, а именно – в излишнем им потворстве», – гласило решение одной из коллегий военного суда вермахта[151].

Военные судьи имели возможность руководствоваться «особыми установлениями о наказаниях во время войны», вступившими в силу в день начала мобилизации в Германии, 26 августа 1939 г. Составленный юристами на заре истории режима, документ предусматривал смерть как штатное наказание для «деморализованных войск». Ключевым аргументом служила статья 48 предвоенного уголовного кодекса вооруженных сил, и особой строкой выделялись «члены сект и пацифисты». Суд однозначно ставил обязанность любого лица подчиняться решениям правительства выше «велений совести». Далее говорилось об отказе от принесения личной присяги на верность фюреру, обязательной для каждого призывника, а вытекавшая отсюда невозможность служить классифицировалась как дезертирство. Некоторые судьи предлагали свидетелям Иеговы альтернативу в виде нестроевой службы, от которой те, как правило, отказывались. Тех, кто соглашался и отрекался, ждал условный тюремный срок и поражение в гражданских правах (на протяжении всей войны), их отправляли в штрафные батальоны, использовали для разминирования и для прочих особо опасных заданий на линии фронта. Чтобы сломить непокорных, детей их отдавали в приюты, семейные дела и дома выставляли на продажу. В некоторых случаях родственникам, если те не принадлежали к единоверцам заключенных, разрешали приехать в берлинскую тюрьму Плётцензее и попробовать уговорить отказника перестать упорствовать. Присутствие на казнях и длительное пребывание в камерах смертников рядом с гильотиной использовались как дополнительные средства убеждения[152].

В ночь накануне назначенной даты казни в тюрьме Бранденбург-Гёрден Бернарда Гримма посетил тюремный капеллан, доктор Вернер Енч. После его ухода 19-летний заключенный писал в ночной тиши в прощальном письме матери и брату: «Протестантский пастор приходил ко мне [и] называл Ветхий Завет книгой истории евреев, а Откровение толковал как очень страшную историю, а Страшный суд, говорил он, будет в каком-то неопределенном будущем». Ранее Гримм выразил готовность поступить на службу санитаром или кем-то еще, только бы не брать в руки оружие, но суд не согласился. Выдержав и не поддавшись искушению отречения, он заверил судий: «Дражайшие мои, можно лишь быть благодарным, что все пошло так… После первого небольшого испуга, чего и стоило ожидать, по просьбам моим и по вере моей в Него, наш Отец Небесный только укрепил меня». Когда Енч вернулся утром, чтобы сопровождать Бернарда Гримма к гильотине, пастора поразила решимость молодого человека[153].

На протяжении первого года войны сто двенадцать немцев подверглись казни, почти все из-за отказов служить по религиозным убеждениям, при этом подавляющее число составляли свидетели Иеговы. Как и представители других сект милленариев до них, они верили, что живут в «последние дни» и что день Страшного суда вот-вот наступит. Компанию свидетелям Иеговы составляли небольшие группы адвентистов-реформистов и христадельфиан, одного из которых, Альберта Мерца, тоже казнили. Однако давление на не желавших идти вместе со всеми оказывалось столь велико, что «церкви мира», такие как квакеры и адвентисты седьмого дня, принялись выторговывать для своих членов возможность служить на нестроевой, а немецкие меннониты и вовсе повернулись спиной к анабаптистской традиции и в 1936 г. заявили, что их молодежь «с восторгом готова» поступать на военную службу. Взращенные на почве религиозного национализма и антисемитизма, многие адвентисты седьмого дня присоединились к ним на фронте. Крохотный отряд согласных принять смерть за пацифистские убеждения пополнил всего один австрийский католический священник Франц Райниш, который в свою очередь вдохновил на отказ от военной службы крестьянина Франца Егерштёттера; а вообще во всем рейхе нашелся лишь один протестантский призывник-отказник, Герман Штёр. Парии в самих своих церквях, они не получили никакой поддержки епископов. Вернер Енч, немецкий тюремный капеллан, сопровождавший к эшафоту Гримма, написал короткий теологический трактат, где изложил доводы, которыми пытался убедить молодого человека отринуть убеждения, и военные трибуналы согласились распространить эту работу для использования другими капелланами в подобных случаях[154].

Сталкиваясь с примерами столь непоколебимой веры, военные судьи начинали сомневаться, уж не имеют ли они в действительности дела с сумасшедшими. Апелляция к ограниченной вменяемости была теоретически возможна, если сами власти изъявляли готовность приравнять «людей, которые отказываются от военной службы по религиозным соображениям», к «болтунам о мире и помешанным на мире фанатикам» и классифицировать их как «утративших связь с реальностью и невменяемых психопатов». Ответ на этот юридический вопрос появился вскоре после восстановления всеобщей повинности в 1935 г., и профессор Иоганнес Ланге провел в университете Бреслау психиатрическое освидетельствование одиннадцати свидетелей Иеговы. Как установило исследование, они являлись не помешанными, а лишь трусами или же попросту желали привлечь к себе внимание, а потому с ними надлежало поступать, как со всеми прочими, кто уклоняется от несения военной службы. Однако на профессиональной конференции в 1936 г. психиатры признали, что мотивами незначительного меньшинства служили «истинная вера» и стремление к мученичеству[155].

В конце ноября 1939 г. начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта Вильгельм Кейтель обсуждал вопрос лично с Гитлером, и тот высказался однозначно: религиозные убеждения индивида не могли превалировать над благом нации. Предание таких дел гласности, похоже, не давало особенного воспитательного эффекта. К концу 1939 г. они стали походить на «пропаганду в пользу противников», как предостерегал Фридрих Фромм, командующий армией резерва. К началу 1940 г. свидетели Иеговы сами тайно распространяли отпечатанные копии прощальных писем приговоренных, чтобы вдохновить братьев на сопротивление. Кейтель велел военным судам прекратить публиковать данные о приговорах, хотя на протяжении пяти следующих лет казни подверглись еще сто восемнадцать отказников по соображениям веры[156].

Профессионалы в области здравоохранения сигнализировали о горячем стремлении не допустить расширения «паники», «победы» трусов и невротиков в вооруженных силах и «истеричных женщин в тылу», что, как они считали, и привело к поражению в 1918 г. В 1936 г. в Военно-медицинской академии ввели кафедру военной психиатрии и психологии, а главным психиатром медицинского корпуса армии назначили Отто Вута. Армейские психиатры твердо вознамерились предотвратить очередную эпидемию «военной тряски», не позволяя временному состоянию боевого шока раздуваться в «невроз». Они указывали на ободряющий эффект принятого в 1926 г. решения о прекращении выплат военных пенсий уволенным из армии с психоневрологическими диагнозами: «шок от контузии с трясучкой, паралич, задержка речи, синдром Ганзера и так далее», как уверяли специалисты, «почти полностью» исчезли[157].

В сентябре 1939 г. Фридрих Панзе был призван на службу и сразу же назначен в отдел военной психиатрии в Энзене, на восточном берегу Рейна. Побывав в армии в последний год Первой мировой войны, Панзе затем продолжил изучать медицину и впоследствии стажировался у психиатра и шефа берлинской клиники «Шарите» Карла Бонхёффера. Панзе получил диплом врача, но мечтал о карьере ученого и до написания диссертации начал бодро карабкаться по карьерной лестнице в Третьем рейхе, поступив в СС, сделавшись членом партии и нескольких профессиональных ассоциаций. Он вместе со своим патроном из Боннского университета Куртом Полишем с восторгом приветствовал возможность потрудиться во вновь учрежденных Судах наследственного здоровья, сделавшись первопроходцами в создании картотеки семей, обозначенных как «наследственно больные». Они составляли экспертные заключения, давали оценку целесообразности насильственной стерилизации и читали коллегам лекции по данному вопросу. Власти в образе того же Карла Бонхёффера тоже участвовали в этом, по меньшей мере одобряя энергичные усилия представителей младшего поколения. Когда разразилась война, жаждавший признания Панзе продолжал ждать ученой должности[158].

В первый месяц боевых действий Вут, Панзе и им подобные помогали вермахту отличить тех, «кто не может», от тех, «кто не хочет» служить. Они предполагали, что польская кампания станет причиной вспышки случаев «классических военных неврозов», как обстояло дело во время прошлой войны, но выяснилось, что сложности со здоровьем сместились в область расстройств пищеварения и желудочно-кишечного тракта, а не в поле психиатрии. Специалистов вроде Панзе не интересовали сетования офицеров на «нервозность» среди немецких солдат, вследствие которой они в массовом порядке истребляли в Польше гражданских лиц. Вместо того на двух конференциях в январе и феврале 1940 г. выявились попытки провести четкое разграничение между людьми с подлинными «психосоматическими расстройствами» и симулянтами «психопатами», которых рекомендовалось отправлять в концентрационные лагеря. Армия, со своей стороны, ответила формированием трех специальных частей для таких отщепенцев. Задача, как сформулировал ее Отто Вут, состояла в том, чтобы «научить их быть людьми». Сами военные демонстрировали тенденцию большего сочувствия к «отщепенцам», чем психиатры. Именно Верховное главнокомандование вермахта сочло за благо сдержать энтузиазм неврологов, запретив такой крайний метод, как лечение электрическим шоком без согласия пациента; эту терапию применяли для исцеления от контузий в прошлую войну[159].

Если уж где-то «психоз» и правил бал на самом деле, так это среди военной и гражданской элиты Германии. Ярость и натиск на крошечные группы беспомощных пацифистов и «военных невротиков» в 1939 г. говорят об отчаянном стремлении не просто избежать повторения ошибок прошлой войны, но и вытравить сам ее опыт. Можно назвать это чем-то вроде эксцесса преждевременного насилия, и интеллектуалы, вымостившие ему дорогу, по меньшей мере в половине случаев сами к нацистам не принадлежали. Еще в 1919 г. молодой теолог и бывший военный капеллан Пауль Альтхаус отринул пацифизм и завел речь о необходимости для немцев показать себя достойными милости Божьей, преодолев поражение: «Великий народ, который не выступает со всей решимостью и мощью за свои исторические права… отказывается от своих исторических прав, попросту заслуживает насильственный мир, заковавший его в цепи. Это жестокая, но здоровая и достойная мужчин историческая справедливость».

Проповедь запугивания немцев риском оказаться забытыми Богом давала религиозную поддержку консервативным и радикальным националистам с их интерпретацией ноября 1918 г. как пресловутого «ножа в спину» Германии. И другие лютеране до Альтхауса выдвигали утверждение, будто немцы заменили евреев в качестве «избранного народа», но именно он дал этому современное обоснование. В своей «теологии сотворения» он настаивал, что христианский универсализм может выжить только в отдельных народах, каждый из которых имеет свой характер и индивидуальность и должен познавать планы Бога путем собственной исторической борьбы. Национализм не просто был естественным, он являлся еще и священным долгом. В отличие от кальвинистов с их верой в предначертание судьбы, такое немецкое лютеранство постоянно подчеркивало моральный риск провала. Мешая тонкие субстанции теологической аргументации с воинственной риторикой радикального национализма, отточенной им еще в проповедях Первой мировой, Альтхаус вскоре превратился в грозную и, по сути, ключевую фигуру лютеранского возрождения 1920-х гг. вместе с Вернером Элертом и Эммануилом Хиршем. Он получил престижное место на кафедре теологии в Эрлангене в 1925 г. и годом позже сделался президентом общества Лютера. Этот почетный пост Альтхаус занимал на протяжении следующих сорока лет. В его версии протестантского провиденциализма немцы заняли место богоизбранного народа, однако им еще предстояло путем искупления грехов показать себя достойными Его доверия[160].

Подобные идеи имели широкое хождение среди представителей образованных классов. 5 сентября 1939 г. Август Тёппервин уже отмечал, что «борьба Адольфа Гитлера против Польши и Англии будет беспощадно тотальной: тотальное применение всех имеющихся в его руках средств, тотальное унижение противника». «Сколь отважно и глубоко учение Лютера об этих двух царствах», – ликовал преподаватель из Золингена. Различие между предписаниями бренного и горнего мира позволяло благочестивому протестанту принять тот факт, что нельзя совершать поступки в этом мире без греха, но все же продолжать заниматься поисками моральных ориентиров в войне, главным образом ссылаясь на теологические доктрины Альтхауса и Хирша. Тёппервин оставался последовательным читателем журнала Eckhart, близкого к Исповедующей церкви, весьма критично настроенного к движению Христиан нацистской Германии и публиковавшему эклектичные подборки немецких авторов от диссидентов-антифашистов, таких как Ганс Каросса и Эдцарт Шапер, до консерваторов вроде Пауля Эрнста и расистов, например Генриха Циллиха. С самого начала сомнения в действиях фюрера подталкивали Тёппервина к мысли, а уж не послан ли Гитлер самим Богом или же послан испытать Бога? Однако учитель не сомневался в праве вождя вести народ и в обязанности немцев держаться – выстоять перед «духом ноября 1918 г.», что тоже входило в список необходимого для собственного духовного спасения. Второй провал послужил бы доказательством того, что народ Германии, увы, все-таки не есть избранная Богом нация[161].

Такая национальная протестантская версия немецкого искупления являлась одним из вариантов антилиберальной и антидемократической культуры, направленной на преодоление катастрофы, постигшей страну в 1918 г. Наполненные страхом перед повторением истории, консерваторы не сомневались в необходимости вмешаться всеми возможными силами и средствами ради одного – избежать повторного краха. На заре 1920-х гг. немецкая культура бредила пророчествами послевоенного разложения, упадка и деградации, удачно выраженными в «Закате Европы» Освальда Шпенглера. Но в 1933 г. эту обреченность смыло волной «национальное возрождение»; и многие католические и протестантские интеллектуалы продолжали надеяться, что «национальная революция» нацистов приведет к духовному обновлению даже после того, как на смену бурным восторгам пришло некоторое охлаждение и разочарование в нацистской партии, если уж не в самом Гитлере. И все-таки ключевые идеи – особенно отрицание веймарской демократии, либерализма, пацифизма, социализма, евреев и всех принявших поражение – не изменились. Начало новой войны вновь вывело на передний план страхи 1918 г., пробуя на прочность веру в глубокое перерождение Германии. Данный момент лишь добавлял важности императиву избегания ошибок прошлой войны, что лучше помогает понять, почему образованные люди, элита рейха, с самого начала оказались поразительно готовыми к насилию – к убийствам, к уничтожению. Это же объясняет тот факт, почему наиболее жесткие меры принимались вовсе не обязательно отъявленно радикальными и собственно нацистскими структурами[162].

Полицейское государство нацистов располагало более чем достаточной властью для поддержания диктатуры. Как только Германия мобилизовала себя для войны, список вредительских видов деятельности удлинился: под запретом оказались шутки и анекдоты, способные подорвать боевой дух вооруженных сил; отказ от работы по воскресеньям тоже влек за собой наказание. Свыше сорока нарушений или преступлений карались смертью. В немецком обществе наличествовало множество людей, нарушавших нацистские предписания в малом, но принимавших и выполнявших их в большом, помогая тем самым формировать «народную общность», построенную на насилии, заслугах и неравноправии. Оказалось невозможным заставить замолчать недовольных, когда речь заходила о несправедливости в рационировании, но, когда под колесо репрессий попадали основные жертвы нацистского режима, население держало рты на замке. Мы можем говорить о сложном и внутренне конфликтующем обществе – о социуме, в котором национализм пропитал не касающуюся политики повседневную жизнь, диктуя народу, как смотреть на те или иные вещи и что считать достойным внимания.

Трудность для режима заключалась не в контроле над механизмами принуждения, а скорее в том, какие средства применять и в каких случаях. В 1933 г. германские власти использовали массовый террор для подавления трудового движения, к чему прибегли вновь в июне 1934 г. против руководства штурмовиков. После этого режим сознательно закрыл часть концентрационных лагерей; когда же число их вновь начало расти в 1938 г., обитателями становились все больше евреи, а позднее чехи и поляки. Для большинства немцев террор сделался чем-то до известной степени абстрактным, направленным против других – против инородцев или «антиобщественного элемента» вроде тех же коммунистов и гомосексуалов[163].

К концу января 1940 г. министр юстиции Франц Гюртнер насчитал восемнадцать фактов внесудебных казней в застенках гестапо с начала войны и пожаловался на то, что дела не рассматривались в гражданских судах. В действительности и столь незначительное количество подобных случаев стало непосредственным результатом чтения Гитлером сообщений о каких-то особо привлекающих внимание преступлениях на страницах Völkischer Beobachter. В октябре 1939 г. его привело в ярость деяние мелкого воришки в Мюнхене, которого приговорили к десяти годам тюрьмы за кражу кошелька у женщины во время введения затемнения – ночной маскировки. И пусть в кошельке находились только несколько марок, а факт совершения насилия отсутствовал вовсе, Гитлер потребовал казнить преступника для острастки остальных.

Подобные тенденции служили прямым сигналом для немецкой юстиции. Через несколько недель в Берлине Особый суд приговорил к смерти другого человека, который тоже воспользовался затемнением и украл кошелек у женщины, при этом мотивировка не оставляла сомнений. По всей видимости, столь одиозными мелкие уголовные преступления казались из-за их неистребимости. Рецидивистов скоро начали отправлять не в тюрьмы, а в концентрационные лагеря вроде Маутхаузена, где с такими людьми обращались хуже и жестче, чем с преступниками, осужденными по куда более серьезным статьям. Как и казнь по произволу эсэсовцев свидетеля Иеговы Августа Дикманна создавала потенциальную угрозу юрисдикции военных судов, так в описываемом случае всполошились и гражданские судьи, бросившись защищать свою сферу от посягательств со стороны полиции. Такие межведомственные войны сами по себе побуждали соперничающие структуры соревноваться друг с другом в тяжести наказаний[164].

В преддверии войны гестапо вновь арестовало бывших парламентариев социал-демократического крыла и других политически неблагонадежных с точки зрения режима лиц. Несмотря на новую волную насилия осенью 1939 г., гестапо довольно аккуратно поддерживало на ходу двухстепенное полицейское государство. Одно дело очевидный «противник», такой как коммунисты, франкмасоны, евреи и свидетели Иеговы, которые могли предстать перед Особым судом или отправиться в концентрационный лагерь, минуя предварительные инстанции, если они, как становилось известно, рассказывали «пораженческие» анекдоты или спекулировали на черном рынке. Однако не так уж много людей попадали под каток репрессий за политические анекдоты о лидерах режима. В случае обычных «соотечественников» органы в основном ограничивались внушением. Диктатура Гитлера продолжала калибровать насилие так, что большинство немцев его не чувствовали. Различия наряду с идеологией определялись обычным прагматизмом. Гестапо никогда не располагало обширным штатом, а потому нуждалось в лояльности граждан и содействии с их стороны в обнаружении правонарушителей. Война скоро способствовала дальнейшему уменьшению персонала: в Кёльне, например, гестапо в 1939 г. располагало девяносто девятью сотрудниками, а в 1942 г. – уже шестьюдесятью девятью; и та же история наблюдалась повсюду[165].

Наиболее спорным из новых запретов стало слушание вражеских радиопередач. Все продававшиеся в магазинах приемники снабжались наклейками с предостережениями о том, что слушание иностранного вещания есть «преступление против национальной безопасности», однако добиться выполнения предписания на практике не удавалось. Несмотря на помешательство на пропаганде и имидже, нацистская диктатура не могла позволить себе такого же обширного контроля над информацией, как императорская Германия. Тогда печатное слово представлялось возможным подвергать цензуре, а пограничный контроль работал так действенно, что вплоть до лета 1918 г. немцы в тылу по-прежнему ничего не знали о разворачивавшейся на Западном фронте военной катастрофе, теперь никто и ничто не могло помешать владельцу приемника крутить ручки и менять волны. Пока люди принимали должные меры предосторожности, решение о том, что слушать, а что нет в приватной обстановке, оставалось на практике их личным делом. В большинстве случаев граждане внешне старались следовать указаниям, приглушая громкость, переключаясь после сеанса на немецкие радиостанции или, возможно, выбирая нейтральные источники, а не неприятельские – швейцарское или шведское радио вместо Би-би-си; иные даже посылали детей посмотреть, не крутится ли кто-нибудь из соседей около двери. В Праге, как узнали в СД, чехи начали пользоваться наушниками, чтобы живущие рядом не услышали чего не надо и не донесли.

Запрет, как и следовало ожидать, сделался особенно непопулярным в Германии, где люди называли инициативу властей «детским садом» и «оскорблением и унижением». СД докладывала о сильном напряжении и «лояльной критике»: люди шумно возмущались, мотивируя недовольство тем, что «добрый национал-социалист может слушать эти [зарубежные] вещания совершенно спокойно, поскольку они никак не могут повлиять на него; даже напротив, они только усиливают враждебность и решимость бороться с вражескими державами». Многие люди не понимали, что же в точности имелось в виду: идет ли речь обо всех иностранных каналах, или нейтральные станции слушать все-таки разрешается, как те же джазовые программы Радио Люксембург, столь любимые молодежью? Как и всегда, когда речь шла о поистине непопулярных мерах, службы безопасности информировали вышестоящее начальство о выражаемом многими недоверии: неужели фюрер в самом деле мог допустить подобные вещи?[166]

Словно бы молчаливо признавая истинное положение дел с этим запретом, германское радио регулярно снабжало население собственными комментариями, высмеивая и опровергая заявления британских или французских вещателей. Жадные до информации, люди подбирали листовки, миллионами сбрасывавшиеся с самолетов британских ВВС той зимой, хотя и вовсе не обязательно верили написанному. В Эссене Карола Райсснер негодовала от возмущения. «Они явно стараются зажечь народ, – писала она родственникам, добавляя с уверенностью: – Это, очевидно, еврейские уловки». Подозрение шло от сердца, потому что женщина на протяжении многих лет только и слышала о еврейских манипуляциях и кознях с целью добиться влияния и власти над Германией. Немецкое радио прозвало Черчилля «Лорд Враль», а то и высмеивало его как W. C. Проигрывание широко известной песни Первой мировой «Ибо мы выступаем против Ан-гли-и» в конце новостных выпусков имело столь громкий успех, что сделалось чем-то вроде позывных немецкого радиовещания[167].

В общем, добиться исполнения запрета на слушание иностранного радио получалось лишь частично. 18 ноября 1939 г. одного молодого офицера гестапо из Кобленца отправили разбираться с доносом на незаконное слушание радиовещания в маленький городок на западном берегу Рейна. Обвиняемый, Арнульф В., как доносили, каждый вечер слушал немецкую службу Радио Страсбург. Что совсем плохо, во времена Веймарской республики он был вожаком местных социал-демократов, а к тому же, как поговаривали, позволял себе заведомо порочащие комментарии в отношении правдивости не только немецких новостей, но и высказываний самого фюрера. Арнульфа арестовали, привезли в Кобленц и допрашивали до тех пор, пока он не признался, что несколько раз слушал французскую станцию. Гестапо посадило его под замок на три недели, а тем временем расследование продолжалось. Сотрудники провели обыск в его квартире, где изъяли приемник и кое-какие старые социал-демократические материалы. В местной ячейке нацистской партии подтвердили, что нарушитель, как и многие бывшие социалисты, мало занимался партийными делами и почти не участвовал в актах благотворительности. К тому же он часто ссорился с женой. Вместе с тем его работодатели давали ему хорошую характеристику, при этом он являлся обладателем многих наград и четырежды раненным ветераном Первой мировой войны. Последние два факта в итоге и выручили обвиняемого, когда через десять месяцев, в сентябре 1940 г., состоялся суд, где его оправдали по всем статьям. Еще одним веским аргументом в пользу Арнульфа В. стало в конечном счете то обстоятельство, что нажаловался на него шурин, причем после крупной семейной размолвки. Гестапо всегда старалось не допускать использовать себя в подобных случаях в качестве инструмента мести и побуждало Особый суд не принимать во внимание доносы, например от поссорившихся деловых партнеров, пусть обвиняемый даже и состоял когда-то в рядах коммунистов. К 1943 г. всего 3450 человек подверглись наказаниям за слушание иностранного радио[168].

Когда офицеры гестапо начинали тонуть в протоколах опросов соседей, родственников и работодателей при попытках установить, являлся вчерашний коммунист или социал-демократ «врагом», подлежавшим изъятию из «тела нации» хирургическим путем, или же верным «соотечественником», просто попавшим в плохую компанию в 1920-х гг., службисты выработали странную практику – одновременно произвольную и последовательную. Произвольную в наложении разных наказаний на разных людей за те же самые проступки, а последовательную в том, что гражданские и военные судьи и гестапо – все старались выносить приговоры скорее на основе «характера» нарушителя, чем самого проступка. Изменения в уголовном кодексе, внедренные в период между декабрем 1939 г. и февралем 1941 г., демонстрировали явный переход от преступления к преступнику: речь больше не шла об убийстве, преступлениях на сексуальной почве или рецидиве, но все больше об «убийцах», «лицах, совершивших сексуальные преступления» и «закоренелых преступниках»[169].

Никто бы не посмел обвинить нацистов в мягкости по отношению к преступлению. Когда германский рейх собрался на войну, под охраной в государственных институтах находились 108 000 заключенных плюс еще 21 000 человек в концентрационных лагерях. К концу войны тюремное население выросло вдвое, а число содержавшихся в концентрационных лагерях достигло 714 211 человек. Сколь бы ни печально выглядела статистика, на начало войны Германия вполне выдерживала сравнение со Швейцарией, Финляндией и Соединенными Штатами в отношении пропорции заключенных к населению, занимая в делах наказаний крайний сектор международного применения закона; при этом Англия, Франция, Бельгия и Нидерланды отправляли под замок куда меньшее количество своих граждан. Если брать для сравнения нацистский террор в Польше со всеми его методами массовых казней, коллективных карательных акций и тотального изгнания, получается, что гитлеровская политика на домашнем фронте оставалась довольно выборочной и основанной на рассмотрении конкретных дел, по которым привлекались отдельные лица. По меньшей мере до 1943 г. на «нормальную» систему государственных тюрем и государственных же общественных исправительных учреждений приходилось больше правонарушителей, чем на сугубо нацистские структуры, такие как концентрационные лагеря СС, подавляющее большинство узников которых составляли представители расовых противников Германии, в первую очередь польские, а позднее советские граждане[170].

В границах самого рейха наиболее радикальные и жестокие акции разворачивались на момент вспышки военного пожара как будто втихаря на заднем дворе. Речь идет об уничтожении обитателей психиатрических приютов Германии. Как и в случае отказников от призыва по соображениям совести, убивать психически больных начали сразу после начала враждебных действий и продолжали до самого их окончания в мае 1945 г., при этом количество жертв составило по меньшей мере 216 400 человек, превысив таким образом даже численность уничтоженных режимом немецких евреев. Причем основными исполнителями являлись не четко очерченные нацистские институты вроде Главного управления имперской безопасности Гиммлера, которое заправляло делами в области расовой политики в Польше. Нет, этим занимались врачи и чиновники, служившие в обычных учреждениях здравоохранения и в местной администрации[171].

Так называемая акция «эвтаназии» началась с детей. 18 августа 1939 г. Имперский комитет по регистрации серьезных наследственных и врожденных болезней направил всем врачам распоряжение об обязательности доклада о любых случаях врожденного слабоумия у новорожденных, а также синдрома Дауна, микроцефалии, гидроцефалии, спастического паралича или отсутствия конечностей. Регистрационные формуляры изначально поступали на рассмотрение трех медицинских экспертов. В результате этого проекта лишились жизни 5000 детей, и скоро тридцать психиатрических приютов создали так называемые детские отделения, где пациентов убивали с помощью комбинации лекарственных препаратов и голода[172].

Вторую секретную и централизованную программу под кодовым названием «T‐4» – из-за адреса штаба по Тиргартенштрассе, 4, в Берлине – ввели в действие с целью проверить истории болезней взрослых обитателей приютов. Руководили ею Филипп Боулер, начальник канцелярии фюрера, и врач Гитлера доктор Карл Брандт. Работа позволила выявить 70 000 пациентов, обозначенных как «непригодные к жизни». Критически важным моментом являлось выяснение наличия у них способности когда-либо вообще внести трудовой вклад в общество. Если медицинское заключение имело так называемый положительный характер, дело помечалось знаком «+», что означало смерть; решение о сохранении жизни отмечалось знаком «—» как негативное. По мере развития программы и роста масштабов операции требовалось задействовать для разбора дел все больше клиник. В начале 1940 г. Фридриха Панзе и Курта Полиша, уже служивших советниками вермахта по «военным неврозам», пригласили на закрытую конференцию в Берлине, где посвятили в тайну программы и предложили присоединиться к разрастающейся команде медицинских экспертов. Оба не возражали[173].

Иные из оценщиков проявляли больше щепетильности, чем другие. В конце января 1941 г. Панзе и Полиш оказались вычеркнуты из числа арбитров T‐4, вероятно, из-за слишком малого количества «позитивных» рекомендаций. Ряд других видных психиатров продолжали выполнять двойную задачу военных психиатров и экспертов программы медицинских убийств, помимо научной деятельности и работы в медицинских учреждениях. Среди них Карл Шнайдер, глава клиники неврологии Гейдельбергского университета; Фридрих Мауца, его коллега из Кёнигсбергского университета; или светило детской психиатрии Вернер Виллингер, который в 1920-х гг. ввел психотерапию в благотворительную программу для молодежи в Гамбурге, чтобы затем стать убежденным нацистом и последовательным сторонником насильственной стерилизации юных правонарушителей[174].

В январе 1940 г., посетив демонстративный показ казни с помощью газа в исправительной колонии строгого режима в Бранденбурге, эксперты и чиновники T‐4 узнали о наличии способа умерщвлять по меньшей мере двадцать человек единовременно. До конца месяца пациенты из приютов по всему рейху направлялись через систему изоляторов для уничтожения в Бранденбург, Графенек в Швабских Альпах и Гартхайм около Линца. Пока операция набирала обороты в Бранденбурге, в сентябре подготовили другой такой центр в Бернбурге. В Пирне, около Дрездена, в приюте Зонненштайн, профессора Пауля Ниче, пациенты уже с начала 1939 г. испытали на себе действие помогавшей сэкономить «голодной диеты»; этот подход скопировали в других подобных заведениях в Саксонии. В мае 1940 г. Ниче перешел на постоянную работу в штабе T‐4.

В то время как сведения о казнях не желавших служить по соображениям совести доводились до сведения общественности и совершались под прикрытием военных законов, уничтожение недееспособных никогда не афишировалось и проводилось без всяких постановлений, хотя занятые в операции ключевые фигуры и старались протолкнуть какой-то декрет для придания законности своим действиям. В конечном счете Боулер и Брандт добились от Гитлера двух строчек – санкции на «милосердную смерть». Пусть этот строго конфиденциальный документ оставался крайне двусмысленным, диктатор никогда более не рисковал поставить подпись под какими-нибудь другими указами с разрешением на тайное убийство. Процесс отбора пациентов и даже организация умерщвления часто ложились на директоров психиатрических приютов, таких как Фридрих Меннеке, подгоняемых высокими провинциальными чиновниками вроде Фрица Бернотата в Гессен-Нассау. Многие были нацистами и имели возможность действовать, но идейные ориентиры им задавали концепции, не всегда обязательно нацистские по происхождению. Пожалуй, отправной точкой служил написанный в 1920 г. трактат «Дозволение на лишение жизни непригодных к жизни» Карла Биндинга и Альфреда Гохе, в котором радикальным образом переопределялась сама сущность «милосердной смерти»: не выбор индивида с целью избежать мучительного конца от неизлечимой болезни, а законное средство общества избавляться от «бесполезного балласта».

То и дело повторявшиеся финансовые кризисы областных и центральных правительств на протяжении 1920-х гг., особенно после обвала на Уолл-стрит в 1929 г., еще сильнее заострили для живущих в своем микромире немецких чиновников вопрос экономии средств и выбора жестких мер в распределении ресурсов. В их глазах мелкие преступники превращались в «психопатов» и бомжей, а длительное время находившиеся без работы граждане получали клеймо «антиобщественного элемента» и – что уж совсем безнадежно – «чуждых народной общности». Нацистский режим только поощрял подобные тенденции, пестуя управленческую культуру, в которой полиция, суды, организации по вопросам молодежи и социального обеспечения, СС, коменданты тюрем и директора исправительных домов могли ощущать себя занятыми в общем проекте под названием «национальная дисциплина». Достигнуть этого сложным не представлялось, поскольку многие представители среднего класса, политически консервативные люди, сделали те же выводы в отношении причин крушения порядка в конце Первой мировой. Все дело заключалось, по их мнению, в недостатке беспощадности в ходе ведения войны[175].

Нацистский режим обеспечил институциональное прикрытие и секретность для воплощения в жизнь идей, которые никогда не пользовались поддержкой большинства в кругах медицинских и социальных работников, не говоря уже о широких народных массах. С самого начала медицинское умерщвление проводилось с оглядкой на то, что население подобные меры не одобрит и по меньшей мере религиозные круги выступят против. Предпринимались значительные усилия держать на отдалении семьи жертв, главным образом за счет манипуляций с нормальной бюрократической процедурой, в частности проволочек с оповещением семьи о каждой из стадий перевода пациентов внутри сети промежуточных приютов в последний из них вроде терминальных учреждений в Гартхайме или Графенеке до тех пор, пока не становилось поздно. В некоторых приютах, как, например, Кальбменхоф в гессенском городе Идштайн, банально ссылались на приоритет военных перевозок по железным дорогам как на обоснование запрета на посещение[176].

Само по себе количество умерщвленных делало врачей до известной степени беспечными – заставляло записывать в журналы выдуманные причины смерти в попытках поддержать секретность программы. Некоторым родственникам сообщали, будто пациенты умерли от аппендицита, тогда как данный орган у них удалили давным-давно. Даже отправка бумажных урн с пеплом семьям могла превратиться в западню. Когда родственники находили женские шпильки в урне с прахом мужчины или получали урну сына, которого забрали из больницы две недели назад, закономерно возникали вопросы. В непосредственной близости от приютов вроде Графенека в Швабских Альпах умерщвление газом ни для кого тайной не являлось. В Швабии, где сильные позиции занимала Исповедующая церковь, церковный совет провинции и Миссия спасения, занимавшаяся протестантскими психиатрическими приютами, объединились и принялись теребить режим обращениями снизу. В начале июля 1940 г. член церковного совета Рейнгольд Зауттер написал в администрацию гауляйтера Вильгельма Мурра, а тем временем епископ Теофил Вурм изложил дело министру по делам церкви Ханнсу Керрлю, министру внутренних дел Вильгельму Фрику и, наконец, 25 июля, – Гансу Ламмерсу, главе Имперской канцелярии. Все эти вмешательства приобретали форму лояльной критики с предупреждениями об опасности подобными действиями подорвать в народе веру в идеалы «народной общности» и собственные усилия нацистской партии в заботе обо всех и поддержке «положительного христианства». Хотя копии этих петиций продолжали циркулировать в приватных сферах, духовенство не давало протестам хода за пределы конфиденциальных каналов и старательно избегало открытого разрыва с режимом. Количество петиций гауляйтеру оказалось таким огромным, что даже Мурр довел свои опасения до Берлина[177].

В сентябре 1940 г. пастор Людвиг Шлайх, директор приюта в Штеттене, получил извещение о планах изъять у него еще сто пятьдесят пациентов. Он написал Геббельсу, Мурру, министру юстиции Францу Гюртнеру и Ламмерсу, задавая вопрос об этичности и законности программы. Когда Фрик коротко осадил Шлайха и велел сотрудничать, тот пошел на беспрецедентный шаг и связался с родственниками пациентов, попросив их приехать в приют, пока не поздно, и забрать близких. Многие явились сказать душераздирающее «прощай», но оставили разволновавшихся больных на месте. Из четырехсот сорока одного пациента в нескольких списках штеттенского приюта родственники спасли только шестнадцать. Семьи почти не реализовали предоставленную возможность, причем, как печально отмечал Шлайх, даже и располагавшие достаточными средствами для содержания недееспособных дома. Некоторые другие директора протестантских приютов в Вюртемберге последовали примеру Шлайха и поставили родственников в известность о своей неспособности гарантировать в дальнейшем безопасность больных.

Продемонстрированное Шлайхом гражданское мужество осталось в целом крайне нетипичным. Если не считать Вюртемберга, начальство приютов под эгидой Миссии спасения не сделало никаких шагов для информирования семей. Вместо того с большим или меньшим воодушевлением они следовали почину председателя их Центрального комитета, пастора Константина Фрика. Страстный приверженец «эвтаназии», он пользовался положением, позволявшим ему вынудить строптивых директоров протестантских приютов действовать в его ключе. Обычно хватало угрозы отобрать у них оплачиваемых государством пациентов, в иных случаях приходилось назначать других распорядителей. Многие, однако, активно участвовали в программе. В некоторых приютах католической благотворительной организации «Каритас» последовали примеру протестантов, несмотря на официальное неприятие католической церковью контрацепции и «эвтаназии»[178].

Теологов было проще заставить замолчать, чем убедить. Еще в июле 1933 г. Пауль Альтхаус коротко высказывался против радикальных «расовых гигиенистов», и, несмотря на его убежденность в приоритете общественных интересов над индивидуальными, в данном конкретном примере он настаивал: «Бог есть создатель и хозяин жизни». Не прошло и месяца, как в баварском Министерстве внутренних дел его проинструктировали не обсуждать вопросы, связанные с «расовой гигиеной». Альтхаус замолчал, хотя у него имелись личные мотивы не затыкать рта: его недееспособная дочь жила в приюте Вефиль, где начальство активно участвовало в программе «эвтаназии»[179].

Когда машина убийств набрала обороты, предотвратить распространение информации и рост недовольства в непосредственной близости от приютов стало невозможно. В результате протестов в Швабии в период между январем и мартом 1941 г. центр уничтожения перенесли из Графенека в Хадамар на реке Лан, но не ранее, чем 9839 человек удушили газом на прежнем месте. В Хадамаре дымовые трубы крематория выпускали густые клубы дыма, служившие подтверждением небезосновательности болтовни рабочих, занятых в утилизации тел, и скоро местные дети приветствовали серые автобусы, провозившие пациентов через Хадамар, скандируя: «Едут-едут коробы́, всех везут они в гробы». В других местах новости распространялись не так быстро, расходясь главным образом по личным каналам в народной системе здравоохранения и через церкви. Однако если многие родственники жили далеко от приютов, не располагали связями в верхах и не имели возможности часто посещать больных из-за ограничений свободы передвижения в военное время, они попросту ничего не знали о происходящем. Информация – по крайней мере на протяжении первых полутора лет процесса медицинских убийств – распространялась очень неровно из-за нехватки публичного обсуждения[180].

Немецкая война началась с массового и целенаправленного насилия. В оккупированной Польше задача состояла в перманентном уничтожении польской нации путем устранения лиц, способных служить «национальным руководством»; при этом части страны отводились под заселение немецкими колонистами. Внутри самой Германии в ее предвоенных границах насилие обрушивалось на небольшие и социально маргинальные группы, способные подорвать военные усилия государства, – франкмасонов, коммунистов и свидетелей Иеговы – и сметало прочь больных, из-за которых приходилось понапрасну расточать ресурсы. Все это можно назвать скорее предварительными и даже упреждающими действиями по зачистке территории – обеспечением безопасности перед лицом предполагаемой угрозы или проблемы, а не борьбой с неким серьезным и явно обозначившимся вызовом. Во многом мы видим тут работу далеко не новоявленных, собственно нацистских институтов. Нет, безжалостные действия совершались уже существовавшими профессиональными элитами, которые и формулировали общие принципы на основе «разумного начала», как они его понимали. Тем или иным способом они стремились прогнать прочь ужасающие призраки ноября 1918 г. Учитывая ход мыслей властей и поддерживающих их сил, наиболее удивительным пропуском в списке «внутренних врагов», предназначенных для ликвидации в 1939 г., оказалась сохранившаяся пока еврейская община Германии.

Война тотчас вызвала страхи перед новыми погромами. Вместо того Йохен Клеппер и Виктор Клемперер с крайним удивлением обнаружили, что СМИ резко сбавили тон в антисемитской пропаганде, по всей вероятности делая реверанс в сторону нового советского союзника. И вот в 9:20 вечера 8 ноября неожиданно раздался взрыв в мюнхенской пивной, где «старые бойцы» нацистского движения собрались для ежегодного празднования годовщины провалившегося в 1923 г. путча. Гитлер спешил на поезд в Берлин и покинул помещение всего за десять минут до того, когда за трибуной, где он выступал, сработал взрыватель бомбы, убившей восемь и ранившей шестьдесят четыре человека. Когда на следующий день разлетелась весть о покушении, многие работодатели созвали сотрудников на митинги прямо на рабочем месте; кроме того, подобные мероприятия проводились в школах, где дети выражали радость по поводу чудесного спасения фюрера, распевая лютеранский гимн «Так пусть же все теперь воздадут хвалу Господу». Люди выражали гнев и ненависть в адрес тех, кто, как они полагали, нес ответственность за преступление, – «англичан и евреев» – и ожидали возмездия тем и другим[181].

Официальная реакция на попытку убить фюрера оказалась довольно сдержанной, особенно в сравнении с неистовствами в годовщину пивного путча в ноябре 1938 г. Тогда Геббельс использовал смерть не самого важного из германских дипломатов от рук польского еврея в Париже для развертывания кампании погромов по всей стране, в ходе чего нацистские штурмовики, эсэсовцы, а в некоторых случаях простые парни и девушки выволакивали евреев из домов, избивали чем попало, грабили магазины и лавочки и поджигали синагоги, а пожарные команды стояли рядом и следили только за тем, чтобы огонь не перекинулся на ближайшие здания. Тогда только по официальным данным число погибших среди евреев составило девяносто один человек, а 25 000 человек согнали в концентрационные лагеря, где убили многие сотни[182].

Теперь, в ноябре 1939 г., на голландской границе органы схватили двух британских агентов, и СМИ ограничились лишь тем, что указывали в качестве виновных – как потом выяснилось, безосновательно – британских и еврейских поджигателей войны. Однако новых погромов не последовало. Вместо яростной атаки, которой с дрожью ожидали Виктор Клемперер и Йохен Клеппер, постаревшая еврейская община, состоявшая из тех, кто не пожелал или не сумел эмигрировать, сделалась объектом множества разных мелких ограничений. В период между погромами 9 ноября 1938 г. и началом войны правительство издало 229 указов, направленных против евреев. Между сентябрем 1939 г. и осенью 1941 г. разные структуры выработали особые антиеврейские варианты всех новых мер, вводимых для регламентации жизни германского тыла, и опубликовали 525 декретов по ограничению повседневной жизни евреев. Им, в частности, запретили покупать нижнее белье, обувь и одежду даже для подрастающих детей. Всех обязали сдать радиоприемники и проигрывающие устройства для пластинок. По собственным меркам нацистов, подобную реакцию можно считать чрезвычайно сдержанной по отношению к общественной группе, которую они выставляли в первую очередь ответственной за обе войны. Учитывая склонность Гитлера корректировать антисемитскую политику в связи с международными отношениями, такую сдержанность следует, очевидно, рассматривать в свете остававшейся у него в то время надежды договориться с Британией и Францией[183].

Часть II

Хозяева Европы

4

Прорыв

Только забрезжил рассвет 10 мая 1940 г., а Паульхайнц Ванцен уже понял, что не уснет. Подушка не могла заглушить постоянного гула авиационных моторов. Когда газетчик встал, то увидел уходящие в небо над крышами домов силуэты бомбардировщиков и истребителей, взлетавших с двух аэродромов Мюнстера. Едва добравшись до бюро, Ванцен включил радио. Не успел он дослушать новости, как зазвонил телефон – Министерство пропаганды раздавало инструкции по подготовке специального выпуска. Поскольку телефон трезвонил не умолкая, Ванцену едва удалось набросать редакционную статью. Гражданское начальство всех мастей в Мюнстере пыталось разобраться в происходящем. Как далеко продвинулись немецкие войска? Оказывает ли неприятель противодействие? Правда ли, что и Италия вступила в войну? От звонившего сотрудника СД Ванцен узнал, что накануне вечером военное командование запоздало с приказами о начале наступления, поэтому полиции пришлось собирать солдат по кинозалам, театрам и пивным. Потом вернулся первый самолет с грузом из трех убитых и восьми раненых немцев из числа участников штурма голландского аэродрома Ипенбург под Роттердамом. В 11:00 из Министерства пропаганды поступили указания для прессы с сообщением о том, будто «Голландия и Бельгия сделались новыми объектами нападения западных держав. Английские и французские войска вступили в Голландию и Бельгию. Мы наносим ответный удар». Цель союзнических армий – «вторгнуться в Рур». Во второй половине дня Ванцену вновь позвонили из СД с вопросом «насчет настроений среди населения»; они там, похоже, надеялись, что журналист приложил ухо к земле[184].

Вечером германское радио передавало первые сводки с мест боев, доводя до сведения граждан вести о начале генерального немецкого наступления на западе и о том, что фюрер отправился на фронт. Покинув наэлектризованную атмосферу кабинета, Ванцен очутился совсем в ином мире. «На сцене улиц Мюнстера, – отмечал он в тот вечер, – ничего не изменилось, всюду царили спокойствие и мир», только очереди в газетные киоски говорили о происходящих событиях. Паульхайнц пребывал в уверенности, что ночью Мюнстер будут бомбить. «Если англичане не смогут сделать этого, – заключил он твердо, – тогда войну они, считай, уже проиграли»[185].

Бомбардировщики так и не прилетели, но 10 мая около шестидесяти бомб упали на Фрайбург, небольшой город в Бадене. Впервые за много месяцев удару подверглась гражданская цель в Германии. Противник старался попасть в железнодорожный вокзал. Германские власти в коммюнике осудили действия «трех союзнических самолетов, которые сбросили бомбы в центре Фрайбурга, убив двадцать четыре гражданских лица», и пригрозили: «Отныне каждый бомбовый рейд неприятеля против мирного населения в Германии встретит пятикратный ответ германской авиации против английских и французских городов». На следующий день немцам объявили, что тринадцать жертв оказались детьми, погибшими на общественной детской площадке. А число смертей поднялось до пятидесяти семи. СМИ не забывали о бомбежке Фрайбурга, то и дело поминая ее в новостях. Когда же народ узнал, что самолеты были французскими, СД тут же зарегистрировало реакцию: «всеобщее негодование… и в конечном счете чувство ненависти к Франции». События 10 мая постоянно подавались как «убийство детей во Фрайбурге». В действительности гибель мирных жителей стала следствием ошибки пилотов и штурманов немецких бомбардировщиков, которые сбились с маршрута в густой облачности и отработали вместо Дижона по Фрайбургу. Позднее СМИ внесли поправку, хотя вовсе не признали вину немцев: просто французские самолеты сделались британскими. «Англичане развязали войну против детей»[186].

Известие застало юного сына врача, Гельмута Паулюса, на плацу, где их часть практиковалась в применении штыка. Многие сослуживцы Гельмута происходили из баденского района Рейнской области или даже из того самого Фрайбурга, где жили их семьи, поэтому на всех случившееся произвело глубокое впечатление. Один солдат, известный как обладатель ровного характера и оптимистических взглядов, «не мог более совладать с собой и внезапно начал плакать прямо во время упражнений», как написал домой Паулюс. Начальство скомандовало отбой, давая солдатам время успокоиться. Очень своевременно, поскольку штык одного из чересчур разволновавшихся товарищей чиркнул по каске Гельмута и слегка оцарапал его горло. Ежедневная боязнь носить противогазы заставляла молодых людей сильнее беспокоиться об оставшихся дома семьях. Не один Гельмут боялся сброса британцами бомб с отравляющим газом. Повсюду в Германии среди самых ужасных страхов при авианалетах применение газа занимало одно из первых, если не самое первое место. В Пфорцхайме родители Гельмута отменили запланированную поездку в Вену, а отец поставил усиленные окна для защиты от бомбовых атак в подвале и плотно закрыл их «до тех пор, пока не пройдут эти мрачные дни»[187].

В большинстве своем нервное внимание народа приковывали события на фронте. «Вот и случилось так давно и со страхом ожидаемое. Началась битва на западе», – писал Вильм Хозенфельд из Венгрува в оккупированной Польше. В то утро он проснулся в 4:00, преисполненный чувства благодарности за то, что еще жив. Позднее в тот же день он пригласил своего нового капитана поехать верхом в еврейский квартал, где Хозенфельд обычно бросал сладости ордам оборванных детишек. Как бы там ни чуждался он жестокости немцев в Польше, Хозенфельд сделался полностью вовлеченным в происходившее. «Теперь это сражение не на жизнь, а на смерть, – продолжал он делиться мыслями с Аннеми. – Не могу отделаться от мыслей о событиях, разворачивающихся на западе. Они висят на моей душе кошмарным грузом»[188].

Наскоро собранные донесения о настроениях повсюду в рейхе позволили СД сделать вывод о том, сколь сильно удивило народ внезапное вторжение в Голландию и Бельгию, и отметить факт перехода общего настроения в состояние «глубокой серьезности». Все рапорты с мест подтверждали: люди «внутренне убеждены в необходимости такого трудного шага и в принесении жертв, которые он потребует»[189].

Германское наступление началось с вступления войск на территорию Люксембурга на протяжении ночи. А сразу перед рассветом 10 мая развернулось полномасштабное вторжение в Бельгию и Нидерланды. Хотя во время прошлой войны Нидерланды сохраняли нейтралитет, во всех остальных аспектах казалось, будто вермахт повторяет вариант плана Шлиффена образца 1914 г., атакуя Францию через Нидерланды. Все знали, что нельзя гарантировать быстрое продвижение через Бельгию, как в августе и сентябре 1914 г., поскольку в годы между войнами бельгийцы изрядно потрудились для укрепления своей восточной границы. Железобетонные бункеры фортов прикрывали три линии оборонительных рубежей по берегам водных артерий с каналом Альберта и фортом Эбен-Эмаэль в центре. Именно тут и началось германское вторжение: с рассветом на десяти планерах прямо на крышу оборонительного комплекса высадился десант; одиннадцатый вместе с командовавшим операцией молодым лейтенантом сбился с курса, но восемьдесят парашютистов его подразделения прошли до того отменную выучку и исправно делали свое дело, пока командир не присоединился к ним. Забравшись на гидравлически управляемые орудийные башни форта, десантники применили новое оружие – кумулятивные заряды. Поливая защитников через пробоины из огнеметов, они посеяли среди них панику. К концу дня форт и два обороняемых его гарнизоном ключевых моста – в Вельдвезельте и Вруховене – находились в руках немцев, что открывало путь в центральные районы Бельгии немецкой 6-й армии. Зазвучавшие по радио в субботу, 11 мая, новости об этом оказали самое благоприятное воздействие на моральный дух народа в тылу[190].

Вечером бельгийское командование отвело войска за линию по реке Диль – на третий, и последний, оборонительный рубеж, протянувшийся от Антверпена до Намюра. Широкий участок открытой местности в районе Жамблу, между Вавром и Намюром, отлично подходивший для применения танков, да к тому же лишенный подготовленных позиций, представлял собой наиболее уязвимое место бельгийской обороны. В это окно французы наскоро перебрасывали сильнейшую 1-ю армию с механизированными и моторизованными дивизиями. 12 мая под Анню объединение генерала Эриха Гепнера напоролось на кавалерийский корпус генерала Рене Приу, и 176 танков SOMUA и 239 «Гочкисов» превратили в обломки немецкую бронетехнику, представленную в основном легко вооруженными и слабо бронированными танками Pz I и Pz II (Panzerkampfwagen). Они довольно плохо зарекомендовали себя уже в Польше, их пулеметы и пушки не позволяли повредить французские средние танки. Гепнер располагал слишком малым числом средних машин с адекватной задачам огневой мощью, но на следующий день атаковал вновь, сосредоточивая силы для мощного удара с целью проламывания тонкой и длинной цепи французских танков. Из-за отсутствия радиосвязи между ними французы не имели возможности быстро маневрировать, поэтому, когда немцы достигли прорыва, вынужденно отступили, оставив поле боя технически более слабому германскому корпусу, ремонтники которого смогли привести в порядок добрую сотню из потерянных накануне машин. Это столкновение стало первым крупномасштабным танковым сражением войны[191].

С точки зрения союзников, битва под Анню, пусть и проигранная, сослужила им определенную службу, позволив задержать продвижение немцев и дать в большинстве своем пехотным дивизиям французской 1-й армии время для выхода на линию по реке Диль. Предвидя повтор вторжения 1914 г., которое, как теперь стало ясно, и осуществлял противник, французский главнокомандующий Морис Гамелен удовлетворенно кивал – именно тут он и собирался остановить немцев. Из-за падения форта Эбен-Эмаэль и отступления голландцев на севере в «крепость Голландию» продвижение немцев шло куда бо́льшими темпами, и у союзников на развертывание в Бельгии вместо запланированных трех недель осталось всего пять суток. И все же, бросив в бой самые современные механизированные соединения, Гамелен сумел достичь первой цели плана своей кампании и расположить лучшие войска на заранее подготовленных позициях по реке Диль. Однако именно этого и желали немцы[192].

Двадцать девять германских дивизий вступили в дело, атакуя противника через южные районы Нидерландов и центральные области Бельгии в направлении реки Диль. А между тем другие сорок пять пробирались через холмы и горы Люксембурга и Южной Бельгии к французской границе и реке Маас. Дерзкая и весьма опасная затея, поскольку 41 000 единиц немецкой моторной техники предстояло продвигаться всего по четырем узким, извилистым дорогам в гористой и лесистой местности Арденн. Протянувшиеся до другого берега Рейна и представлявшие собой превосходные цели для французских и британских бомбардировщиков, немецкие колонны рисковали подвергнуться уничтожению буквально прямо на старте. Начальник Генерального штаба Франц Гальдер и многие другие немецкие генералы выступали против этого плана, казавшегося им слишком отчаянным. Однако французы не послали авиацию к местам сосредоточения противника, несмотря на заслуживавшие доверия предупреждения со стороны швейцарцев о крупных передвижениях немецких войск в том районе; большинство союзнических эскадрилий уже понесли тяжелые потери в воздушных сражениях на севере. Впереди постепенно рассасывавшейся дорожной пробки следовали семь танковых дивизий: отдельные ударные соединения, включавшие в себя 1222 танка и 378 единиц моторной техники поддержки, перевозившей мотопехоту и буксировавшей противотанковые и зенитные батареи. Командовали войсками генералы Хайнц Гудериан, Георг Ганс Рейнхардт и Герман Гот[193].

Слабые французские формирования, встретившие немцев в Арденнах 10 и 11 мая, откатились на противоположный берег реки Маас, где оборону держала французская 2-я армия. 11 мая, за день до выхода немцев к Маасу, заместитель Гамелена генерал Жорж приказал перебросить туда резервные французские дивизии, рассчитывая успеть сосредоточить пехоту и танки, поскольку, по прикидкам французского командования, немцы смогли бы нарастить достаточные для форсирования реки силы артиллерии и пехоты не ранее 20 мая. Точно так же рассуждал и Гальдер.

13 мая бомбардировщики люфтваффе совершили 3940 боевых вылетов, засыпав бомбами французские расположения, а тем временем две эскадрильи пикировщиков «Штука» выполнили триста заданий по точечной бомбежке и штурмовке противника. Люфтваффе уже завоевало прозвище «летающей артиллерии» в Польше, где продемонстрировали недюжинные способности ударной авиации в роли непосредственной поддержки войск на земле, отточив мастерство первопроходцев в этой области со времен гражданской войны в Испании. Геринг отвел на обработку позиций противника по Маасу восемь часов непрерывных бомбежек, беспрецедентных по ярости и напору, так что даже позднее в ходе войны люфтваффе едва ли повторяло нечто подобное в полной мере. Летчики не смогли уничтожить все французские огневые рубежи и особенно бетонные доты, но сломили боевой дух французов[194]. На протяжении второй половины дня немецкая мотопехота из состава 19-го моторизованного корпуса Гудериана и отборный стрелковый полк «Великая Германия» предпринимали попытки форсировать реку. Однако французский фронт со ста тремя долговременными огневыми точками держался, сковывая немцев. Ближе к вечеру штурмовые саперные подразделения полка «Великая Германия» смогли высадиться на другом берегу, где изгиб русла не позволял простреливать участок фланговым огнем из дотов. К полуночи немцы форсировали Маас в трех местах; хотя положение было очень шатким – в районе Монтерме они удерживали тонкую полосу протяженностью 1,5 километра, тогда как предмостные плацдармы в Седане и Динане продолжали оставаться крайне уязвимыми.

Немцы атаковали резко, напористо, неся тяжелые потери в стремлении скорее переправиться на резиновых штурмовых лодках через реку, а французы держались тактической доктрины «методического боя», дожидаясь подхода подкреплений – большего количества бронетехники и артиллерии – для последующего перехода в контратаку против Гудериана на его береговом плацдарме в Седане с рассветом 14 мая. Однако если в предыдущий вечер положение немцев было рискованным, за ночь они успели подтянуть бронетехнику и сначала выдержать натиск французских танков, а потом и опрокинуть их. Не слушаясь приказов, французская пехота начала отступление. Паника охватила соседнюю 71-ю пехотную дивизию, солдаты которой обратились в бегство еще до столкновения с противником. В течение дня французские и британские бомбардировщики попытались разрушить наведенные немцами понтонные мосты. Отправляясь на задания небольшими группами по десять или двадцать машин, они несли очень высокие потери, но не достигали целей. Они не могли похвастаться точностью бомбометания, как пикировщики «Штука», поэтому альтернативой могла оказаться только работа по площадям силами крупных формирований средних бомбардировщиков с горизонтального планирования, что и проделывали немцы днем раньше. В соответствии с диспозицией Гальдера после захвата предмостных плацдармов бойцам армейских моторизованных корпусов предстояло окопаться и закрепиться в обороне, пока немецкие пехотные дивизии будут переправляться через Маас. Такое развитие событий позволило бы германским армиям изготовиться для классической битвы на окружение или, если бы союзнические войска развернулись из Бельгии им навстречу, к открытому столкновению, в котором немцы пользовались бы преимуществом, сжимая противника с двух сторон. Когда Гудериан попросил разрешения расширить глубину предмостного плацдарма до 20 километров, как Клейст, так и Рунштедт предпочли держаться плана и велели ему не выходить за пределы в 8 километров[195].

В тот день специальные выпуски выходили в эфир ни много ни мало четырежды, в целях снижения напряжения и волнения в тылу. «Сейчас широкие слои населения держатся мнения, что на западе разворачивается “молниеносная кампания”», – доносила СД, отмечая веру народа в то, что «люфтваффе с самого начала удалось завоевать господство в воздухе». После всех страхов повторения позиционной войны 1914–1918 гг. германская публика захлебывалась от восторга из-за захвата парашютистами крепости Эбен-Эмаэль – как говорили и писали СМИ, «сильнейшего форта» во всей Европе[196].

На следующий день, 15 мая, Гудериан и командир 7-й танковой дивизии Эрвин Роммель не подчинились прямому приказу и вырвались вперед с предмостных плацдармов в Седане и Динане. Вместо поворота на юг и удара по линии Мажино с тыла, как того ожидали французы, немцы развернулись на запад и северо-запад. Колонна Роммеля натолкнулась на французскую 1-ю резервную танковую дивизию с входившими в ее состав тяжелыми танками Char-B. Французская бронетехника находилась преимущественно в процессе заправки, и в ходе боя немцам удалось вывести из строя сотню танков, разгромив значительно превосходящее их силами и качеством материальной части французское соединение. Два энергичных немецких командира продолжили наступление. Гудериан прошел 80 километров до Марля, а Роммель – 100 километров, форсировав реку Самбра в Ле-Като. На протяжении следующих двух суток, 17 и 18 мая, немцы отъедались, отсыпались, заправляли и ремонтировали технику, а тем временем части мотопехоты устремились вперед для соединения с оторвавшимися от своих танковыми дивизиями[197].

Пользуясь непосредственной поддержкой 8-го воздушного флота, танковые дивизии сполна продемонстрировали способность действовать как отдельные ударные силы. Имея опыт в области тылового обеспечения и средств связи, полученный во время Первой мировой войны, Гудериан высоко ценил обеспеченность войск рациями и теперь пользовался преимуществами отлично налаженной связи танковых дивизий с авиацией. Когда офицеры наблюдения запрашивали поддержку с воздуха, пикировщики «Штука» реагировали очень быстро, иногда в течение десяти минут, взламывая укрепленные позиции, сея хаос и неразбериху в неприятельских тылах и прикрывая танкистов от фланговых атак. Но на самом деле танковые дивизии ушли так далеко на запад от основного ядра союзнических армий за счет того, что зачастую просто не входили в непосредственное боевое соприкосновение с противником. Маневр удивил и привел в замешательство как немецкий, так и французский Генеральные штабы. Колоссальные, никем не сдерживаемые темпы продвижения войск, действующих в четком взаимодействии между собой, создавали у топавших позади пехотинцев почти наркотическое ощущение неудержимого наступления. Лишенные возможности спать, солдаты шли и шли вперед под воздействием скормленных им 35 миллионов таблеток первитина и изофана[198]. Когда кончались запасы, военнослужащие писали домой семьям с просьбой достать амфетамины хоть из-под полы. Вечером 20 мая торжествующие солдаты разведывательного подразделения 2-й танковой дивизии достигли Нуаель-сюр-Мер и вдалеке за устьем Соммы увидели воды Ла-Манша[199].

С самого начала боев десять суток назад многие немцы не выключали радиоприемников. Несмотря на ранние смены, люди, как доносила СД, не ложились допоздна, ожидая последней сводки от вермахта в полночь. Известие о том, что немецкие войска «прорвались к Каналу и завершили окружение крупной неприятельской группировки, повысило напряжение у населения до максимальной отметки и вызвало повсюду волнения». Ходили слухи и версии о скором падении Франции, после чего последует вторжение в Британию, «с часто выражаемым желанием того, что на сей раз Англии придется воевать на собственной земле». Военные комментарии специалиста Министерства пропаганды Ганса Фрицше оказались настолько востребованы, что в СД считали их превосходным противоядием от слушания вражеского радио. Геринг воспользовался моментом и поведал прессе, будто фюрер лично спланировал всю кампанию, вплоть до детальной проработки отдельных операций. Только бомбежки противником западных немецких городов продолжали вызывать тревогу, и все чаще раздавались требования возмездия[200].

Когда началось наступление на западе, Эрнст Гукинг находился в отпуске, и ему потребовалось двенадцать суток, чтобы нагнать полк в Люксембурге. «Вчера всё еще в грязи в болотах Люксембурга и под артиллерийским огнем с линии Мажино, а этим утром мы уже с фланга у французов», – писал он Ирен 28 мая. Пропустив начало кампании, он радовался возможности принять в ней участие: «Ирен, это наполняет нас особой гордостью». Если говорить о минометном огне, то тут Эрнст подбадривал себя словами популярной матросской песенки: «Ничем не испугать бойца». Он с товарищами ходил купаться утром и вечером, но воду из колодцев они заставляли пробовать местных женщин, опасаясь, что она отравлена. Вообще-то утолять жажду немцы предпочитали вином. В воскресенье 2 июня они прошагали 35 километров, прежде чем разбить лагерь. 200-литровая бочка вина заняла всю палатку. Забили корову и повесили тушу на дерево для разделки. Местные, как сообщал Эрнст, все только и повторяли:

«“Bon Alleman[d]”. Ничего другого и не услышишь. Они и не могут ничего другого сказать. А на вопрос “куда дальше?” мы отвечаем: “на Париж”, “к мсье Даладье”[201]. Они бегут прочь и кричат: “Oh la France, Grand Malheur, Grand Malheur”[202]. Так и со смеху сдохнуть можно. Ирен, говорю тебе, никакой поход не мог быть лучше, чем этот».

И в самом деле, «страна, где сбываются мечты, не идет ни в какое сравнение с этой». Если говорить собственно о боях, Эрнст радовался, что «прошел крещение огнем удивительно хорошо». Постоянное жужжание над головой немецких самолетов, которых он насчитал полторы тысячи, наградило его головной болью, но кампания выдалась просто загляденье. «Мы похожи на свиней. Но Бог не мог послать нам лучшей войны. Тысячи военнопленных»[203].

Молодой выпускник гимназии Ганс Альбринг вступил в кампанию на западе с мечтой увидеть великие французские соборы. Приготовившись, подобно Христу, к «ужасным Страстям, от которых страдают наши солдаты, но особенно французские», он с помощью словаря читал в окопах Расина и Поля Клоделя. Истовый католик из округа Мюнстер, Ганс признался ближайшему другу Ойгену Альтрогге, что при столь малом количестве военных капелланов есть опасность остаться «без возможности исповедаться и причаститься». Он никак не мог понять, отчего французы так ненавидели немцев. «Особенно плохи черные, – откровенничал он. – Они висят на деревьях и хорошо стреляют». Каждый день Альбринга переполняли волны бросавших ему вызов впечатлений. В какой-то момент он и сослуживцы пекли картофельные пироги и пили старое бордо, радуясь уже только одному количеству настоящего кофе; на следующий день наткнулись на поле, полное разлагавшихся трупов животных, лежавших на спине, «ногами в воздух, точно деревянные качающиеся лошадки». Вдоль дороги они видели «толпы черных, лежавших на пути, жутко искалеченных» – почти наверняка французских колониальных солдат из Сенегала – и «повсюду кресты с касками над свежими могилами». Он просил друга ни в коем случае не проболтаться ненароком хоть словом обо всем этом семье, которая там, в тылу, верила, что он в безопасности. После того как всего в 200 метрах от него разорвался снаряд, Ганс заговорил с Ойгеном на тему, о которой заводят речь все солдаты на всех войнах: «Если я… а не ты, пригляди за моими книгами и фото. Письма надо будет сжечь»[204].

Ойген подбодрил друга. «Я верю в твою добрую звезду – пусть же с тобой ничего не случится, – отвечал он. – Мы друг другу еще пригодимся в будущем… Pax Domini sit semper tecum [мир Господень да прибудет вечно с тобою]». А между тем на военной службе пути не выбирают, и Ойгена перевели в Вену, где он ворчал, скучая по войне, приговоренный каждый вечер ходить в оперу. Высоко на галерке он быстро примелькался, сам узнавая многих, и платил всего 75 пфеннигов за просмотр Легара и Пуччини («легко слушать»). Как большинство земляков, он предпочитал Верди Вагнеру, находя, что его «великое чувство и громогласные мелодии выражают мощь и тонкость куда более естественно». Сверх прочего его поражал и захватывал «Дон Жуан» Моцарта, особенно схождение в ад в финале. Зрелище до такой степени трогало будущего художника, что заставляло постоянно думать о том, как нарисовать «танец среди смерти и демонов». В то время как Ганс участвовал в кампании, Ойген, по своим словам, пребывал больше чем просто в мире[205].

Фриц Пробст следовал за фронтом через Бельгию на автобусе, ремонтируя мосты, взорванные при отступлении бельгийцами и французами. Тогда как Ганс Альбринг изо всех сил старался не обнаружить перед семьей грозившей ему опасности, 33-летний Пробст хвастался жене Хильдегард: «Мы близко от фронта и считаемся боевой частью». Не стоило заставлять ее понапрасну беспокоиться, но страх перед клеймом «отсиживающегося в тылу» оказался сильнее. Иногда часть натыкалась на нетронутое войной село, оставленное противником без боя, но, если французы сражались, «юнкерсы» («Штука») громили все вокруг[206].

Тем временем, пока во Франции и Бельгии полыхали бои, журналисты германского радио и кинохроникеры озвучивали ход течения конфликта и расцвечивали изобразительный ряд кадрами с полей сражений. Французскую кампанию отслеживали три выходивших один за другим новостных ролика, нараставшие по продолжительности и достигавшие сорока минут. Приданные боевым частям немецкие кинохроникеры получили невиданную свободу доступа к «живой» информации о происходившем на фронте, имея возможность запечатлеть войну такой, какая она есть, хотя некоторые сцены переснимали в постановочном варианте. Публика восхищалась отвагой репортеров, не боявшихся соваться в бой ради возможности донести всю правду до зрителя, который вскрикивал и замирал при сценах разрушения. Стараясь подарить публике особо острый эффект присутствия, операторы зачастую снимали лица немецких солдат под небольшим углом снизу, отчего те выглядели точно закаленные в битвах героические воины на каменных барельефах. Сдобренные звуковыми добавками и приправленные исполненным глубокого драматизма музыкальным сопровождением – часто переложенными Францем Р. Фридлем классическими пьесами, – новостные ролики задумывались как средство захватить и поразить аудиторию. Из просто киножурналов они превращались в визуальное, звуковое и эмоциональное переживание, а тем временем растущее напряжение еще более нагнетал и направлял голос за кадром: «Новые немецкие танки готовы для атаки, готовы для могучего рывка вперед. Эти танки несут с собой новую романтику боя. Они суть то же самое, чем были рыцари в Средние века. Они маневренны и проворны, как кавалерия последней войны». Многие кинотеатры «попросту не справлялись с валом публики», как отмечал «Фильм-Курьер», при этом некоторые давали до десяти сеансов в день. Свет зажигали сразу после окончания новостного ролика, предоставляя зрителю передышку и шанс поговорить – обсудить увиденное. Многие уходили из зала до фильма, не желая испортить впечатление каким-то «мелким художественным кино»[207].

24 мая, когда немцы уже осадили Кале, Гитлер и Рунштедт сошлись во мнении остановить танки, дав возможность экипажам привести остро нуждавшуюся в ремонте технику в порядок, прежде чем развернуть ее и бросить против французских армий на юге, а люфтваффе предоставить оперативный простор разделаться с союзническими дивизиями, продиравшимися по исполосованной каналами местности в направлении Дюнкерка. Пользовавшиеся превосходством в воздухе на протяжении предыдущих десяти суток, люфтваффе в этот раз неожиданно оказалось не на высоте. Летчикам удалось разбомбить берега, потопить много судов, в том числе девять эсминцев, и заставить союзников действовать только в ночное время, однако авиация не смогла помешать вывезти из Франции 338 000 британских и французских солдат. Поднимавшиеся в воздух с аэродромов на юге Англии, пилоты Королевских ВВС сыграли видную роль, бросив вызов германской авиации и совершив в период между 26 мая и 4 июня более 4822 боевых вылетов. Впервые немецкие потери в небе оказались значительно выше, чем урон союзников[208].

Передвигаясь то на грузовике, то в связном фургоне, Ганс Альбринг располагал куда бо́льшим временем для писания писем, чем пехотинец Эрнст Гукинг. Вынашивая планы сделаться в будущем художником, он пытался составлять словесные зарисовки быстро сменявшихся впечатлений – старик на ферме, горько взирающий куда-то вдаль из-под морщинистых век, пленный офицер на обочине, смотревший на победителей немцев «уверенно и холодно, исполненный самообладания в ужасном, крайнем спокойствии». В Пуатье молодого человека сразили фрески древнего баптистерия, но очень огорчила нехватка в его окнах витражей. Пухлые женщины словно сошли прямо с полотен Ван Эйка. Всё, от сыто хрюкающих свиней в свинарнике, где он ночевал, до несметного количества сливочного масла, сыра, мяса, домашних консервов, снежной белизны хлеба и темного, густого, точно масло, красного вина, нравилось ему в этом роге изобилия по имени Франция. Найдя «Песню перед битвой» Гёльдерлина, Альбринг окунулся в романтическую поэзию. Заводя речь об отгремевших боях, он описывал лишь товарищей: «Восторженность оставила их, никто больше не говорил и не смеялся». Они казались скучными и «глупыми». Как многие солдаты, Альбринг находил слова для описания всего, за исключением боя[209].

Французы развернули шестьдесят пять дивизий по новому рубежу за реками Сомма и Эн, который связывал линию Мажино с побережьем. 5 июня немцы атаковали и быстро достигли прорыва на нескольких участках по Сомме и заставили весь фронт противника откатиться далее в направлении Сены. 10 июня французское правительство бежало из столицы, объявив Париж открытым городом. Четыре дня спустя туда вошли немецкие войска. 15 июня пехотные дивизии немецкой 7-й армии перешли в наступление через Рейн, захватив города Кольмар и Страсбург. Третий новостной ролик кампании рассказывал о немецких пехотинцах и артиллеристах, чтобы каждый из видов вооруженных сил получил должное освещение. Зрителей наполняло теплом созерцание повседневной жизни обычных солдат. Ирен Гукинг надеялась хоть одним глазком заметить Эрнста. Вглядываясь во все эти лица, «улыбавшиеся в камеру, в каждом солдате я видела тебя и была тем уже довольна». Если бы фюрер создал женский полк, фантазировала Ирен, она бы вступила в него без сомнения[210].

18 июня французская армия приступила к уничтожению мостов через Луару, и новое правительство во главе с маршалом Петеном запросило о перемирии. Пока начинались переговоры, немцы продолжали наступать. Части Эрнста Гукинга и Фрица Пробста продвигались на юг в направлении Дижона. Пробст сетовал на то, что французские военнопленные прохлаждаются в лагерях, тем временем как он и его товарищи восстанавливают ими разрушенное. «И что, разве это правильно?» – писал он Хильдегард. Совершенно неожиданно они очутились в местности, не затронутой войной. Расквартированные на шоколадной фабрике, Пробст с товарищами в приказном порядке получили запрет на грабеж для отправки кондитерских изделий домой, однако самим поглощать сладости им не запрещали – хоть объешься[211].

Далеко в Польше Вильм Хозенфельд чувствовал себя на войне не совсем в своей тарелке. 45-летний ветеран прошлой войны и отец пятерых детей, он был ровно на поколение старше молодых профессиональных офицеров в части. Старшего сына Гельмута только что вызвали на медицинскую комиссию, и родители волновались: Вильм пытался уверить жену, что война успеет кончиться, прежде чем Гельмут пойдет служить, тогда как сыну написал: «Лучше, если останешься, где ты есть; я рад быть солдатом вместо тебя. В любом случае мать достаточно жертвует собой ради всех нас». Едва ли это могло погасить идеализм Гельмута, и Вильм попытался предостеречь его, что война похожа на естественную катастрофу «или какое-то другое несчастье» и что Бог посылает войны в этот мир, ибо «люди в значительной мере принадлежат дьяволу». Вспоминая католическое учение, он заключал: «То, что невинные тоже должны страдать, есть таинство страданий за других, которые принял на себя Иисус». Вильм признался жене, что предпочел бы перевод на запад, но тут же поспешил заверить Аннеми: «Моя жизнь мне не принадлежит, и мое чувство приключения… я остужаю мыслями о тебе и детях». Хотя семья стояла выше славы, он не мог вовсе подавить в себе жажду некой героической победы, которой его поколение лишили в 1918 г.[212].

Молодые ощущали себя и того хуже. На третий месяц военного обучения в Брюнне Гельмут Паулюс твердо уверился в том, что он с товарищами родился «в конце концов, слишком поздно». Несмотря на попытку уйти в армию добровольцем в августе 1939 г., на войну он явно не успел. Теперь-то Британия уж точно расхочет воевать, а он только зря потратил месяцы на плацу и в казармах. Неустанно искавшие какой-нибудь службы, связанной с войной, подростки осаждали бюро Имперской службы труда, желая знать, когда их призовут. Из инспекции вооружений сообщали, что в армию рвутся даже рабочие важных для обороны специальностей, освобожденные от воинской повинности[213].

Вскоре после падения Парижа новый киножурнал заставил публику открыть рты показом кадров битвы за Дюнкерк, снятых из кабины пикировщика «юнкерса». Зрители пикировали вместе с машиной в направлении британских транспортных судов. Такой кинематографический прием уже использовался при освещении польской кампании, но, когда к головокружительной скорости бомбардировщиков добавили звуковую дорожку с ревом двигателей на фоне нарастающей музыки, от эффекта присутствия внутренности начинало выворачивать наизнанку. Ночная съемка горящих нефтяных цистерн и железнодорожных узлов, разбомбленных накануне днем, позволяла увидеть и прочувствовать, что такое точное бомбометание. С самого начала войны Геббельс старался убедить немцев в трусости и коварстве англичан, и теперь Дюнкерк послужил отличным способом продемонстрировать всю правоту подобных заявлений. «Томми»[214], так лихо отплясывавшие в ночных клубах за линией фронта во Франции, Нидерландах и Бельгии, попросту бросили союзников при первых же залпах наступления. В то время как смятенные лица французских военнопленных свидетельствовали об истинной мощи германского оружия, спокойные, самодовольные мины пленных британцев позволяли сделать вывод о том, как поспешно и охотно они подняли руки[215].

По всей Германии публика в кинотеатрах содрогалась от ужаса и отвращения при виде солдат из французской Западной Африки. «Французы и англичане бросили этих животных против нас – да возьми их дьявол!» и «Это позор для цивилизованной нации, которым навеки покрыли себя Англия и Франция!» – восклицали многие в залах. В Райхенберге женщины признавались, что пребывали словно в параличе из-за страха от «цветных» лиц и могли вновь начать дышать, только опять увидев на экране немецких солдат. Если верить данным СД, во многих кинотеатрах зрители кричали: «Пристрелить этих зверей немедленно, как только их возьмут в плен!» Фриц Пробст соглашался, доверяя жене заботу и печаль о том, что «никто бы не уцелел, если бы этот сброд добрался до Германии». О чем не писали в газетах и не показывали в новостях, но что мы знаем из частных писем того же Ганса Альбринга, это то, что несколько тысяч сенегальских солдат подверглись резне, когда пытались сдаться или уже находились в плену. В Польше нанесение увечий немцам и стрельба в них из-за деревьев считались злодеяниями польских гражданских лиц и солдат. Во Франции в подобных вещах обвиняли только чернокожих, над которыми измывались, пытали и убивали. Помимо карательных акций, немцы не забыли отплатить французам за оккупацию Рейнской области в 1923 г., где все помнили о сексуальном насилии колониальных солдат над немецкими женщинами, а если не помнили, то пропаганда забыть не давала. Даже в этой относительно «чистой» кампании на западе немецкая армия совершала зверства на расовой почве[216].

22 июня французы сложили оружие. Гитлер настоял на полном повторении процедуры подписания перемирия в ноябре 1918 г., и следующий новостной ролик венчали сцены принятия условий победоносной Германии в том же самом железнодорожном вагоне в лесу под Компьеном. Впоследствии в качестве классического олицетворения воздаяния вагон отправили в Берлин и выставили рядом с Берлинским кафедральным собором (Berliner Dom). Более яркий символ торжества справедливости и возмещения за незаслуженные итоги прошлой войны трудно придумать. Когда стало ясно, сколь велика одержанная победа, люди высыпали на улицы и площади для импровизированных празднований, хотя предупреждения о возможных налетах заставили многих вернуться в помещения и спуститься в подвалы, где победители слушали репортажи по радио. Когда Гитлер приказал неделю звонить в колокола и на десять дней поднять все флаги, СД спокойно констатировала: «бурное возбуждение последних недель» в настроении нации «уступило место торжественности, гордой радости и благодарности фюреру и вермахту»[217].

На протяжении 1920-х гг. немецких школьников учили видеть во Франции «наследственного врага». И вот теперь она лежала поверженной, точно чудовище из сказки. Вся удача и импровизационный успех, приведшие к победе, быстро воплотились в доктрину о непобедимости машины подвижной войны, а Вильгельм Кейтель открыл хор славословий в адрес Гитлера, названного «величайшим полководцем всех времен». В каждом кинотеатре на экране новостей Wochenschau все могли видеть колонны вымуштрованных солдат, марширующие через Триумфальную арку в лучах летнего солнца. Однако Гитлер украл славу у армии – его появление в кадре вызвало ликование по всему рейху, его встречали громовыми аплодисментами. Затем в благоговейной тишине публика замерла, взирая на него, сидящего вместе с генералами. Люди волновались за безопасность фюрера, видя, как он проезжает мимо колонны военнопленных недалеко от линии фронта. Когда он вышел из машины и улыбнулся, зрители разом выдохнули. Они забыли, что еще не победили Британию, забыли – ненадолго – свои обычные жалобы на нехватку всего и вся, а также на жирующих «шишек», он, и только он, превратился в главный объект их обожания. Даже завзятые скептики швабы признавали «всецело, радостно и благодарно сверхчеловеческое величие фюрера и его трудов». Сразу после завоевания Польши мало кому из немцев хотелось его праздновать. Но теперь шум по поводу появления новых фотографических изображений фюрера сопровождался полными обожания обсуждениями выражений его лица. Не выдержали в конце концов даже суровые обитатели рабочих районов, на улицах которых на заре 1930-х гг. полыхали бои между нацистскими штурмовиками и коммунистами[218].

Все еще ожидая призыва в гимназии в Золингене, Август Тёппервин приветствовал кампанию на западе и рассуждал в таком духе: «Нам всем приходится признать, что подлинно исторические решения принимаются сейчас здесь и воплощаются в жизнь Адольфом Гитлером! Здесь важно не “доброе” и “злое”, а “исторически сильное” и “исторически бессильное”». И если эта мода читать Ницше как философа силы ставила войну «за пределы добра и зла», Тёппервин гасил собственные нравственные сомнения в отношении ужасных бомбежек мирного французского населения, говоря себе, что «нация может склониться лишь перед разрушительной мощью применения нашей авиации, которая несет инструмент Ницше» (выделено им). Обращаясь к собравшимся на конференцию баварским протестантским пасторам, епископ Майзер заявил:

«Горячее дыхание истории пышет нам в лицо. Мы, без всякого сомнения, не способны оценить меру величия мира даже сегодня… Новый мир поднимается из первобытных глубин бытия. Наш немецкий народ стоит в центре этого события. Он есть ядро силы, откуда новая, преобразующая воля распространяется по всему свету»[219].

Победа была сладка, ибо казалась поразительно легкой. Оказавшись на Луаре, швабский солдат испытывал изумление. «А где же противник? – спрашивал он. – Справа парочка солдат растворилась в кустах. Но никакого неприятеля не видно. Где же французские солдаты?» Вермахт опубликовал это личное письмо в памятной книге с целью увековечения. Гитлер избавил германский народ от конфликта уровня мировой войны, которая обошлась Германии почти в 2 миллиона погибших военнослужащих. А между тем в Берлине к 1917 г. количество смертей среди гражданских превысило число убитых и умерших на фронте, так как голод, холод и болезни буквально выкашивали население города. В отличие от «лживой войны» (phoney war) в Британии и «странной» (drôle de guerre) – во Франции, немцы пережили семь длинных месяцев лишений с сентября и до середины мая, что стало для них не столько «сидячей войной» (Sitzkrieg), сколько, если воспользоваться словами СД, «войной нервов». Когда ожидавшееся с таким страхом сражение на западе наконец началось, первые сводки с полей боев, казалось, подтверждали самые скверные ожидания: все повторится – и битва во Фландрии, и бесконечное кровопролитие, и нескончаемые лишения. Вместо этого, однако, в конце июня 1940 г. тот же Эрнст Гукинг очутился в Тулоне, где съел «сначала свиную ногу, затем жареной телятины, колбасы с овощами, а в завершение всего удивительный десерт. Абрикосы с вишней»:

«А за компанию с этим две бутылки красного вина. И все это богатство стоило невероятной цены в девять франков. Это семьдесят пять немецких пфеннигов! Да, да, ты права. Мы живем во Франции как боги»[220].

Летом 1940 г. вермахт официально сообщил о 26 500 убитых в ходе французской кампании. Статистика несколько заниженная и заслуживает коррекции в сторону повышения, но в любом случае такой результат не шел ни в какое сравнение с 2 миллионами погибших в последней войне: страна потеряла 61 500 солдат в ходе завоевания Польши, Дании, Норвегии, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и Франции. В заключительном киножурнале о кампании на западе показали Гитлера отдающим дань памяти погибшим у могил нескольких немецких солдат прямо перед принятием капитуляции французов под Компьеном. Теперь наступало самое время покончить с конфликтом с Британией и восстановить мир, которого так жаждало все немецкое население[221].

18 июля 1940 г. 218-я пехотная дивизия возвратилась в Берлин. Толпы глубиной до двадцати рядов выстроились по сторонам новой архитектурной оси Восток – Запад, а предприимчивые зеваки забрались на деревья, фонарные столбы и статуи вдоль дороги ради желания рассмотреть все наилучшим образом. Люди осыпали солдат конфетти и цветами, а военные оркестры играли марши. Проследовав через Бранденбургские ворота к Парижской площади, дивизия удостоилась приветствия от гауляйтера города Геббельса. Он напомнил праздничной толпе, что в последний раз войска маршировали через ворота 16 декабря 1918 г., когда возвращавшиеся с войны прусские гвардейские полки встречали «бандиты и забастовщики». «Не в этот раз!» – выкрикнул он[222].

Следующим вечером Гитлер выступал перед рейхстагом в здании «Кролль-опера». На кресла сложивших головы в боях шести депутатов возложили венки. Американский журналист Уильям Ширер, вновь сидевший на балконе, поражался невиданному им прежде в этом собрании количеству золотых галунов и военных мундиров. Пресса гадала, объявит ли Гитлер «новый блицкриг – на сей раз против Британии – или предложит мир?». Когда Герман Геринг взгромоздился в кресло председателя, аудитория затихла, и Гитлер более двух часов ораторствовал на тему хода войны в целом и отдельно – завершившейся военной кампании. Вытягивая руку в нацистском приветствии, он произвел двенадцать генералов в фельдмаршалы; они замерли по стойке смирно, а потом отсалютовали в ответ. Коль скоро Геринг уже находился в этом звании, Гитлер изобрел для него ранг «рейхсмаршала». Ширер счел речь Гитлера одной из лучших. Как отмечал американский журналист, нотки истерии отсутствовали в ней совершенно; и в самом деле голос фюрера звучал словно бы ниже, чем обычно, а движения рук и тела были почти такими же выразительными, как слова. «Гитлер, которого мы видели в тот вечер в рейхстаге, – писал Ширер несколько часов спустя, – был победителем и, сознавая это, оставался великолепным актером, бесподобно распоряжавшимся умами немцев, он превосходно смешивал полную уверенность завоевателя со скромностью, которая всегда так импонирует массам со стороны того, кто, как им ведомо, парит очень высоко».

Под самый занавес Гитлер сказал, что считает долгом перед собственной совестью призвать к благоразумию и здравому смыслу, поскольку не видит никаких причин, почему война должна продолжаться. Аудитория оставалась напряженной в ожидании. Гитлер напомнил собравшимся о том, сколько жертв потребует война, а также о его мирном предложении предыдущего октября и выразил сожаление, что, несмотря на все усилия, не удалось подружиться с Англией. Би-би-си транслировала официальный отказ Галифакса от мирной инициативы Гитлера три дня спустя[223].

Фюрер мог ошибаться в оценках британского правительства, но не настроений в Германии. С широтой истинного победителя Гитлер дал Британии шанс закончить конфликт и возложил на нее всю ответственность за его продолжение. Даже до официального отказа британского правительства некоторые в германском народе задавались вопросом, не слишком ли щедрое предложение их руководство сделало «истинному поджигателю и виновнику войны». И не только далекие от политики Ирен и Эрнст Гукинг ожидали от фюрера, что он «не будет таким милостивым». Даже Вильм Хозенфельд отложил в сторону религиозное сострадание, когда написал жене: «Теперь войну сможет решить лишь безжалостная сила. Англичане сами этого хотят». Человек, испытывавший стыд и чувствовавший себя виноватым в насилии, свидетелем которого сделался в Польше, не сомневался в тот момент: «Нет, никто не должен жалеть их. Гитлер слишком часто протягивал им руку дружбы»[224].

За пять дней до речи Гитлера перед рейхстагом, 14 июля, Черчилль поклялся миру, что Британия будет сражаться одна. 3 июля Королевский ВМФ потопил французский флот на якорной стоянке у побережья Туниса во избежание попадания кораблей в руки немцам, совершив акт, названный Черчиллем «печальной обязанностью». В глазах нового правительства в Виши, под чье управление перешел французский ВМФ по условиям перемирия, ничем не спровоцированное нападение выглядело как вероломство вчерашнего союзника. Именно такой образ Британии все лето без устали культивировала германская пропаганда. 4 июля Германское информационное агентство придало гласности выдержки из захваченных документов, свидетельствовавшие о планах союзников разбомбить советские нефтяные месторождения налетами авиации с Ближнего Востока с целью прервать поставки нефти из СССР в Германию; замысел противника информационное агентство представило как гнусную попытку расширить географию войны[225].

Еще 1 сентября 1939 г. американский президент Рузвельт обратился ко всем европейским державам с предложением предпринять усилия для недопущения авианалетов, целью которых могут стать гражданские лица или «открытые» города. В тот же день Гитлер и Чемберлен выразили солидарность с инициативой руководства США, а британское и французское правительства выступили с совместной декларацией, обещая следовать предложению американцев, пока обязательств придерживается и противник. Теперь британцы указывали на бомбардировки самолетами люфтваффе Варшавы и Роттердама как на фундаментальное нарушение договоренностей, а германская пропаганда отвечала утверждением о том, будто города защищались военной силой. До тех пор пока они не сдаются и не становятся «открытыми» городами, как тот же Париж, такие объекты остаются законными целями. В глазах немецкой публики, однако, «убийство детей во Фрайбурге» 10 мая 1940 г. являлось со стороны британцев односторонним шагом агрессии против мирного населения. Гитлер говорил собравшимся к нему на обед гостям два года спустя, что это англичане начали авианалеты, а немцев всегда сдерживают угрызения совести, которые ничего не значат для англичан, видящих в них лишь знак слабости и глупости. Нацисты держались за данный «факт» и беззастенчиво навязывали его международному общественному мнению. В 1943 г. Министерство иностранных дел Германии решило вынести его на передний план в обращении к нейтральным странам в своей «8-й Белой книге: Документы относительно вины исключительно Англии в бомбовой войне против гражданского населения»[226].

Пусть Фрайбург удачно подвернулся, послужив отличной сказкой для народа, в ночь на 11 мая 1940 г. британские ВВС действительно предприняли свой первый воздушный налет на Германию, атаковав Мёнхенгладбах в Рурском бассейне. После капитуляции Франции ночные налеты КВВС стали быстро набирать обороты – на задание уходили больше сотни бомбардировщиков разом. В наиболее значительных случаях, как бомбежка Дортмунда в ночь с 23 на 24 июня, погиб один человек и шесть получили ранения, а в Дюссельдорфе насчитали семерых погибших и столько же раненых. Однако бомбовые атаки Королевских ВВС отличалось такой вопиющей неметкостью, что под удар попадали села и хутора. Два фактора – регулярность налетов и непредсказуемость бомбометания – вынудили добровольцев из немецкой гражданской обороны усилить предупредительные меры по обеспечению безопасности в городах и городках Северо-Западной Германии. В Гамбурге, как обнаружил Ширер, «главные жалобы» состояли «не в материальном ущербе от британских налетов, а в том, что они не давали людям спать», поскольку при каждой ложной тревоге всему населению города приходилось выскакивать из постелей. Народ шумел, требуя возмездия[227].

Выступавшие на собраниях нацисты роняли намеки на наличие у Германии нового и очень мощного оружия, разжигая слухи о скором вторжении в Британию. Планерам, вроде тех, что с таким блеском применялись против неприятеля в Норвегии и Бельгии, предстояло доставить к ключевым целям десантников, а тем временем в дело вступили бы новые танки и морские суда, будто уже готовые для операции. Поговаривали об армаде из 2000 пикировщиков «Штука» и громадных новых бомбах; о реактивных самолетах, способных летать со скоростью 1000 километров в час; о смертоносных лучах и о вещах, которые в СД, похоже, сами не понимали и просто докладывали об услышанном, сообщая о «применении жидкого воздуха с “электронной пылью”, вызывающих неслыханные по силе взрывы и распространение жара».

Коль скоро шли недели, а известия о новых военных действиях не поступали, в большом фаворе вновь оказались астрологи. Страна бурлила политическими слухами. Ллойд-Джордж и герцог Виндзорский (бывший Эдуард VIII), по рассказам, находились в Берлине; Георг VI отрекся, а Черчилль бежал. Некоторые геополитически мыслящие граждане вслух задавались вопросом, заинтересована или нет Германия экономически в сохранении Британской империи. В самом деле Гитлер думал в том же направлении и беспокоился, как бы расчленение ее не принесло выгоду вместо Германии «великим иностранным державам»[228].

Даже после того, как противник отверг его последнее «мирное предложение», Гитлер продолжал сомневаться и медлил с решением. Он велел командованию подготовить оперативные планы «войны против Англии» еще в начале июля, но лишь 1 августа издал директиву люфтваффе о начале «атаки на Англию». Но днем ранее он приказал Генеральному штабу приступить к разработке плана военной кампании против Советского Союза, который будто бы оставался последним потенциальным союзником Британии на континенте. На наличие у Гитлера уже тогда замысла нападения на Советский Союз предпочтительно вторжению в Британию указывают два момента: его осторожные оценки шансов Германии бросить вызов Королевскому ВМФ с воздуха и его давняя мечта вынудить британцев сделаться партнерами немцев.

На протяжении июля и начала августа люфтваффе развернуло на побережье Северного моря и Ла-Манша от Норвегии до запада Франции множество новых баз в попытках достигнуть временного господства в небе над Ла-Маншем; немцы успешно атаковали британские конвои до тех пор, пока Адмиралтейству не пришлось отказаться от их провода этим путем. В Берлине специальные бригады рабочих начали собирать трибуны на Парижской площади в рамках подготовки к новому параду победы. На сей раз их украшали большими деревянными орлами, покрытыми краской с позолотой. Из-за отвратительной погоды в Англии к операции «Орлиный день» (кодовое название наступления) тем летом немцы смогли приступить только 13 августа[229].

На протяжении первых трех недель люфтваффе наносило удары по летным полям истребительного командования британских ВВС. 18 августа пришел час Биггин-Хилла в Кенте. Возвращавшиеся с задания летчики докладывали, что видят на месте аэродрома море огня, взлетно-посадочные полосы разбомблены, здания разрушены, неприятельских самолетов в небе нет, а зенитное противодействие отсутствует. Они пришли к заключению, что база «полностью уничтожена… стерта с лица земли». Пилотов поражала та легкость, с которой они одерживали верх в сражениях. «Молодые люди, – с волнением рассказывал персоналу наземных служб летчик после задания, – ничего же не было: мы ожидали совсем другой обороны». 19 августа люфтваффе отчитывалось о шестистах двадцати четырех сбитых британских самолетах ценой потери ста семидесяти четырех своих. В ту ночь, когда германские ВВС распространили список целей на объекты авиастроительной промышленности противника, летчики принялись наносить удары по дальним пригородам Лондона – Уимблдону и Кройдону. 24–25 августа атакам подверглись Харроу и Хэйз, Аксбридж, Луишем и Кройдон, а 28–29 августа – Хендон, Саутгейт, Уэмбли и Милл-Хилл. Не остались в стороне и внутренние районы столицы – Сент-Панкрас, Финчли и Олд-Кент-роуд. Гитлер запретил бомбить Лондон, но постепенное расширение операции так или иначе ставило под удар город с множеством расположенных на его территории военных баз и производственных мощностей[230].

Хотя люфтваффе стало гораздо проще дотягиваться до Британии с новых аэродромов на континенте, чем британским ВВС атаковать Германию, после первого случайного налета на Лондон Черчилль распорядился о немедленной ответной акции. В ночь с 25 на 26 августа двадцать два бомбардировщика «Хемпден» и «Веллингтон» отбомбились по Берлину. Рейд походил на укольчик и не нанес почти никакого ущерба противнику, но своими действиями британцы бросили вызов Герману Герингу и его обещаниям народу в тылу. На момент вспышки пожара войны он заявил по радио, что, если хоть один вражеский самолет долетит до Рура, тогда его надо называть «не Геринг, а Мейер». И вот пожалуйста – враг добрался до столицы рейха. Остряки не замедлили отреагировать на происшествие и, помня о страстном увлечении рейхсмаршала охотой, прозвали сирены воздушной тревоги в Берлине и Руре «охотничий рожок Мейера», а его между собой величали «Герман Мейер». 29–30 августа британцы совершили второй налет на Берлин, лишив жизни десятерых и ранив двадцать одного человека. Последствия в психологическом и стратегическом плане можно назвать громадными. Берлинцев поверг в шок сам факт столь глубокого проникновения британских самолетов в воздушное пространство Германии. Гитлера – тоже[231].

Фюрер воспользовался первой возможностью для обращения к нации, держа речь перед женской аудиторией из молодых медсестер и социальных работниц, собравшихся по случаю начала работы партийного фонда «Зимняя помощь» 4 сентября. Гитлер возвестил аудитории в забитом до отказа зале берлинского Дворца спорта, что ждал три месяца, не давая ответа на британские ночные бомбежки в надежде, что их прекратят, но Черчилль, мол, усмотрел в этом признак слабости и теперь немцы вынуждены отвечать ночь за ночью и по нарастающей. Сделав паузу, давая слушателям возможность осознать сказанное и затихнуть, Гитлер пообещал в случае увеличения числа британских налетов на Германию стереть их города с лица земли. Уильям Ширер присутствовал в зале и отмечал, что «молодые медсестры и социальные работники были совершенно вне себя и неистово аплодировали». Страдавший от сильнейшей простуды американский репортер находил крики аудитории раздражающими, но по-прежнему удивлялся тому, как Гитлер «унцию за унцией выжимал из своего голоса юмор и сарказм», обещая, что они положат конец «работе этих ночных пиратов». Через два часа речь транслировали по радио. Клятва «стереть» британские города запомнилась надолго[232].

Даже открытую угрозу Гитлера обернули в упаковку из обычной уже «оборонительной» терминологии возмездия за причиненное зло, чем оправдывался каждый шаг войны. За несколько дней до того Ширер записал разговор со своей уборщицей, женщиной из рабочей семьи, которая была замужем, как он полагал, за бывшим коммунистом или социалистом. «Почему они это делают?» – спросила она. «Потому что вы бомбите Лондон», – отозвался Ширер. «Да, но мы бомбим военные объекты, а тем временем британцы бомбят наши дома». – «А может быть, – предположил Ширер, – вы тоже бомбите их дома?» – «В наших газетах говорят, что нет, – возразила она. – Почему британцы не приняли предложения фюрера?»[233]

Вечером 7 сентября прозвучали привычные фанфары, предварявшие новое специальное сообщение: «впервые порт и город Лондон» подверглись атаке «в качестве ответной меры» за налеты Королевских ВВС. Выполняя угрозу фюрера, 3000 самолетов «взяли курс на Лондон». «Промчавшись через ночное небо словно кометы», они оставили за собой «одно огромное облако дыма, которое сегодня ночью протянулось от центра Лондона до устья Темзы». В военной сводке не забыли упомянуть о том, будто люфтваффе ведет «честную и рыцарскую войну», ограничиваясь «военными целями». На следующий день газеты вышли с заголовком «Большая атака на Лондон как возмездие». Хотя на самом деле только триста сорок восемь бомбардировщиков под прикрытием шестиста семнадцати истребителей участвовали в рейде против британской столицы, возвращавшиеся пилоты охотно подтверждали такие сообщения: да, они видели «густые клубы черного дыма, выраставшие точно гигантские грибы», с расстояния в 50–60 километров. Сбрасывая крупные бомбы с горючей смесью, а также фугасы, они смогли разжечь множественные пожары в доках Ист-Энда. КВВС почти ничем не помешали противнику[234].

В ночь на 10 сентября британцы вновь бомбили центр Берлина, попав при этом в американское посольство и расположенный рядом сад Геббельса: по замечанию Ширера, то была «самая жестокая бомбежка до этого момента», однако размах ее все равно нельзя назвать иначе как малым по сравнению с рейдами люфтваффе. После того как Би-би-си передала ошибочное сообщение о поражении расположенного поблизости Потсдамского стадиона, Ширер не удивился, услышав от «по меньшей мере трех немцев», что «они немного разо- чарованы в неточности британского радио». Даже респектабельная Börsen Zeitung утверждала: «В то время как атаки германских ВВС предпринимаются исключительно против военных объектов – факт, признаваемый как британской прессой, так и радио, – Королевские ВВС не находят ничего лучшего, чем то и дело подвергать ударам невоенные цели в Германии»[235].

Начиная с сентября 1940 г. на гражданскую оборону в Германии стали тратить огромные средства, особенно на строительство мощных железобетонных бункеров для городского населения северных и северо-западных областей. Большие прямоугольные и лишенные окон крепости вырастали над землей тут и там медленно, но верно. В Берлине башни появились в трех парках. В апреле 1941 г. в районе Тиргартен около зоопарка открылась первая, со стенами четырехметровой толщины и плоской крышей; на маленьких угловых башенках располагались зенитки, радарное оборудование, прожекторы и прочее снаряжение. Второй объект закончили в Фридрихсхайне в октябре 1941 г., а третий – в Гумбольдтхайне в апреле следующего года. Каждая из построек могла вместить до 10 000 человек. Сооружения создавались не только для защиты населения, но и как символы народной «воли выстоять».

Похожие крепости появились в гамбургских районах Санкт-Паули и Вильгельмсбурге. В Хамме, в Рурском бассейне, шесть башен-бункеров архитекторы вписали в кольцо городских стен, дополнив на новый лад образ средневекового укрепленного города. В Дортмунде местные власти приспособили под бомбоубежища туннели, пролегавшие на глубине 15 метров под городом и построенные для подземной железнодорожной системы в 1937 г.; там могли укрыться 20 000 человек. Ганновер тоже сделал выбор в пользу туннелей. Эссен, столицу оружейной империи Круппа, защищала внушительная по мощи зенитная артиллерия, а развернутая программа строительства бомбоубежищ сделала город одним из наиболее защищенных от авианалетов в Германии. И пусть такие общественные бункеры могли вместить лишь незначительное меньшинство городского населения – в Берлине, например, не более 10 % жителей, – психологическое значение и их пользу трудно переоценить. Большинство граждан полагались на подвалы домов, в которых обычные окна и двери заменяли стальными, способными защитить при взрыве. Лица с деньгами, при наличии места и связей, могли позволить себе частные бомбоубежища в садах; их строительство развернулось полным ходом[236].

Режим настолько верил в способность люфтваффе защитить воздушное пространство Германии, что даже не планировал эвакуировать детей. В то время как британские дети в Лондоне садились в поезда на Ливерпул-стрит уже в сентябре 1939 г., немецкие в большинстве своем оставались дома. Когда же эвакуация началась, она носила добровольный характер, а семьи не очень-то спешили расставаться с чадами. 10 июля 1940 г. первый особый поезд отправился из Мюнстера, но добровольцам из Национал-социалистической женской организации приходилось буквально стучаться в каждую дверь и запугивать родителей, чтобы заполнить 200 мест[237].

27 сентября 1940 г. личный секретарь Гитлера Мартин Борман известил высоких партийных и государственных функционеров о развертывании новой, «расширенной» программы «отправки детей в сельскую местность» (Kinderlandverschickung, сокращенно KLV). Название содержало убаюкивающие коннотации с летними лагерями для детей рабочих из больших городов. Подобную практику ввели в обиход церковные и социал-демократические организации социального обеспечения еще до Первой мировой войны, а нацисты переняли и продолжали применять на протяжении 1930-х гг. Борман запретил использовать страшное слово «эвакуация» и делал все возможное в его положении для поддержания сказки о «расширенной» программе как о курортах в сельской местности вдалеке от «опасных при авианалетах районов»[238].

Задачу руководства и организации KLV Гитлер поручил Бальдуру фон Шираху. Бывший до назначения на должность гауляйтера Вены вожаком гитлерюгенда, Ширах надеялся соединить усилия со школами и Министерством образования для реализации своей программы обучения. По его представлению, образцом предстояло стать домам, или «лагерям», для однополых детей в возрасте от 10 до 14 лет. За счет перетряски молодежных общежитий и реквизиций гостиниц, монашеских обителей и детских домов штаб Шираха быстро создал базу из 3855 зданий под размещение от 200 000–260 000 человек. Национал-социалистическая народная благотворительность предоставляла поезда, оплачивала медицинский уход за детьми и даже договаривалась с местными семьями, чтобы их обстирывать. Родители и учителя всегда ограничивали свободу действий гитлерюгенда, а потому организация не справилась бы с поставленной задачей, но Ширах задумал свою схему как составляющую образования подростков, предназначенную функционировать и в послевоенную эру и значительным образом расширить влияние гитлерюгенда. Опасаясь подобного развития событий, священники из преимущественно католической Рейнской области развернули на низовом уровне кампанию – хотя не особенно успешную – против замещения родительских обязанностей[239].

К разочарованию нацистских функционеров на местах, для отправки детей по-прежнему требовалось согласие родителей. Настаивая на этом, Гитлер сдерживал антиклерикальное крыло партии и заставлял чиновников добиваться народной поддержки. По иронии судьбы для режима, столь трепетно избегавшего любой опасности, способной взволновать граждан, успех эвакуации строился на страхе родителей за жизнь детей. В Берлине и Гамбурге в первые два месяца в рамках национальной программы были эвакуированы 189 543 ребенка, и по Дрездену бродили слухи о том, будто Берлин совершенно опустел. Когда схему распространили на уязвимые города Северо-Западной Германии, где родители стремились спасти детей от бомбежек, количество согласных на сотрудничество стало расти, и если к 20 февраля 1941 г. эвакуировали 320 000 человек, к концу марта – уже 413 000, а ближе к исходу июня – 619 000[240].

Поначалу организационный процесс пребывал в хаосе. Дети спали на полу прямо на соломе, пока для них спешно строили лавки в общежитиях, однако хватало и энтузиастов импровизации, в том числе способных и энергичных. 28 января 1941 г. Аннелизе A. написала домой из Силезии, рассказывая родителям о благополучном прибытии в монастырь, где монахини заботились о них и кормили. Они занимались подготовкой кроватей, но от родителей ожидали присылки постельного белья. Через два дня Аннелизе поведала домашним, что ходит в школу на лыжах, что устроилась хорошо и делит спальню с двумя лучшими подружками. Десятилетняя Гизела Хенн отправилась из Кёльна на хутор в Восточную Пруссию в сентябре 1940 г. Она впервые оказалась вдалеке от дома, и ей пришлось осваиваться в самые кратчайшие сроки. К тому моменту когда в следующем апреле ее послали на очередные шесть месяцев в Саксонию, она научилась кормить уток и помогать в уборке летнего урожая. Все у нее ладилось, а мать поддерживала переписку с женой саксонского фермера. На третий и очень удачный срок по программе KLV Гизела попала благодаря ее школе[241].

Социальные работники из Национал-социалистической народной благотворительности контролировали расселенных и старались перераспределить детей, которым не нравились условия жизни, в другие семьи, а тем временем сотрудники гитлерюгенда налаживали групповые занятия, такие как программы общих обсуждений и хорового пения, командного спорта и совместных походов. Нахождение в коллективе, принадлежность к нему могли, возможно, помочь преодолеть тоску о доме и одиночество, однако одновременно вели к столкновениям между представителями разных классов, областей и культур. Мальчишки из Рурской области, смеявшиеся над «недостатком культуры востока», делали себя крайне непопулярными в селах Померании и Восточной Пруссии. В сельской местности такие новички из промышленных городов невольно выделялись и автоматически превращались в глазах местных в виновников любых правонарушений от воровства до вандализма[242].

Выходцам из других областей страны больше нравился не полуостровной мир прусских болот с их огромными по площади поместьями юнкеров, а Южная Германия и чехословацкие земли, где эвакуационная программа вдохнула новую жизнь в туристическую инфраструктуру, переживавшую период упадка с 1939 г. Однако даже относительно оживленный мир юго-западного немецкого крестьянства поначалу вызывал отрицательные впечатления. Когда группа мальчиков из Рура прибыла в феврале 1941 г. в Мегесхайм, их построили перед сельской школой, где жены фермеров осматривали гостей и разбирали по домам. 10-летний Рудольф Ленц, дожидавшийся своей очереди дольше всех, описывал весь эпизод как сцену «невольничьего рынка». Городские мальчишки выглядели слабоватыми, и позднее он узнал, что местным хуторянам обещали сильных и здоровых ребят, способных восполнить нехватку рук на сельскохозяйственных работах. Росший в протестантской семье и в довольно светской среде, Рудольф никогда не сталкивался с чем-то подобным католицизму в швабской деревне, где его патронажная мать падала на колени в поле при звоне церковных колоколов к молитвам днем и вечером. Однако в свои 10 лет он быстро приспособился, ему понравилось участвовать в уборке урожая, а у родителей при встрече с сыном в конце лета возникли сложности с пониманием его сильного швабского акцента[243].

Очередной особый поезд выехал из Эссена 27 апреля 1941 г., увозя девочек-подростков в моравский городок Кремзир (ныне Кромержиж). Встреченные на станции местными членами Союза немецких девушек и гитлерюгенда, они отправились в реквизированную под их проживание обитель. Некоторых монахинь оставили в монастыре в качестве прислуги, чтобы кормить девочек и заботиться о них. Так на практике осуществлялись замыслы Шираха и его команды. Новички быстро обучились рутине коммунального общежития с заправкой постелей, содержанием в чистоте и порядке шкафчиков и спален, равно как и своевременному появлению опрятно одетыми на утренние поверки с подъемом флага. Все очень походило на закрытую школу-интернат без унтер-офицерских наказаний. Точно в соответствии с лозунгом «Молодые ведут молодых» порядок поддерживался вожатой из Союза немецких девушек, которая с целью воспитания чувства товарищества налагала порой наказания на всю группу, что выражалось в задерживании почты на трое суток и, в самых худших случаях, выливалось в 8-километровый пеший поход в полной тишине. Но вожатая Союза, сама молоденькая девчонка, хотя и постарше подопечных, разрешала им шутить с собой, а также брать у нее радиоприемник, чтобы потанцевать, когда у кого-нибудь случался день рождения[244].

Одна из девушек постарше, 15-летняя Ильзе Пфофе из Эссена, находила особенно вдохновляющими их «пропагандистские марши»; по ее мнению, они помогали привнести немецкую и светскую культуру в преимущественно чешско-католический городок. Они маршировали в Вербное воскресенье с целью помешать церковной процессии и потом еще во время спортивных фестивалей 29 июня, когда впереди шел военный оркестр. Впоследствии Ильзе с удовлетворением отмечала, что «чехов разрывало от ярости». Оставаясь одни, девушки принимали солнечные ванны в сарафанах и купальных костюмах и занимались физкультурой во Французском парке, где на них во все глаза пялились молодые солдаты из немецкого гарнизона. В конце одного такого летнего денька Ильзе утверждала, будто ее сфотографировали сорок раз. Какими бы невинными ни были свидания в кино, она уже чувствовала себя куда более взрослой, чем когда уезжала из Эссена[245].

После начала массированных налетов 7 сентября 1940 г. Лондон бомбили 9, 11 и 14 сентября днем и регулярно на протяжении пятидесяти семи ночей. Глава германского радио Ойген Хадамовски сумел поучаствовать в одном из первых ночных рейдов, получив возможность рассказать слушателям о впечатлениях очевидца:

«Внизу под нами мы видели в красных заревах метрополию Англии, центр плутократов и рабовладельцев – столицу врага человечества № 1. Мы видели пламя разрушения. Клубы дыма и столбы огня казались лавой из гигантского вулкана… Лондон объят пламенем… Неслышные для нас, самые ужасные сцены, должно быть, разворачивались там внизу, под нашими машинами, без перерыва… зенитные снаряды рвались вокруг нас. Внезапно поблизости возник луч прожектора. Небеса! Он поймал нас, он нас держит! Мы ослепли и ничего не видим! Внезапный маневр пилота, машина устремляется вниз, в бездну. Спасены… И он вернулся в темноту»[246].

Сводки вермахта продолжали представлять налеты на Лондон и другие «невоенные» цели как возмездие за «ночное пиратство» британских ВВС. Новости обычно начинались с рассказов о бомбежках самолетами англичан церквей, кладбищ и школ в Германии, а потом уже доходила речь до люфтваффе. Каждый день радио возвещало о «худшей» атаке, «самой длинной» тревоге, «сильнейшей» бомбардировке, «мощнейшем нападении за все время». Слово «нарастающий» звучало по германскому радио, наверное, чаще всех прочих. «Война в небе над Англией нарастает день за днем и час за часом. Она словно воющее крещендо»[247].

Немецкая публика знала, что разворачивавшаяся кампания носит иной характер, чем завоевание вражеской территории. Для желавших получить подробную информацию в газетах национального уровня вроде Völkischer Beobachter печатали карты с указанием целей предыдущих ночных рейдов или – правда, реже – запечатленные аэрофотосъемкой разбомбленные летные поля. Местная пресса подобный голод удовлетворить не могла, поэтому читатели все чаще обращались к национальным изданиям. Киножурналы показывали, как дальнобойные орудия бьют через Ла-Манш по Дувру, как эскадрильи пролетают над английским берегом и как работают бомбардировщики и пикировщики «Штука», но материала не хватало, и приходилось заполнять сорок минут репортажами о цирковых представлениях, конских бегах, футболе и, конечно, фюрере[248].

В этой войне на истощение обе стороны особое внимание уделяли бухгалтерии. В период с июля по сентябрь истребители люфтваффе заявляли о 3198 сбитых британских самолетах, тем временем, по подсчетам Королевских ВВС, их пилоты записали себе в актив 2698 немецких. С самого начала британские и немецкие коммюнике оспаривали данные друг друга. Германское радио 15 августа утверждало: поскольку немецкие новости «никогда до сих пор не разочаровывали, в мире верят, естественно, германским, а не английским данным о последней битве в воздухе». В конце августа простые люди, пытавшиеся вести свой подсчет, осознали, что немецкие потери превысили урон, понесенный в боях за Францию. Но пока ущерб еще представлялся терпимым. Однако к середине сентября, после беседы по радио с генералом ВВС Эрихом Кваде, чей сдержанный тон заметно контрастировал с захлебывающимися репортажами о войне приданных люфтваффе журналистов, у народа начали возникать некоторые недоуменные вопросы. СД отмечала, что людей смущают приведенные Кваде данные, поскольку те не вписываются в их собственные подсчеты: «Если у Англии имелось на начало войны столько самолетов, как сказал Кваде, тогда, за вычетом всех сбитых, у нее не должно остаться ни одного, если только британская авиастроительная промышленность не творит неописуемых чудес». Они с удивлением услышали похвалы генерала в адрес «Спитфайра», поскольку СМИ уже приучили их считать, будто этот истребитель и в подметки не годится «Мессершмитту» Bf-109[249].

В отсутствие убедительных фактов множились слухи. Поговаривали об объявлении войны Британии французами и японцами, о переброске в Берлин итальянских эскадрилий – все это питало надежды на неизбежное начало в скором времени так ожидаемого германцами вторжения в Англию. В то время как немцы продолжали верить в рассказы очевидцев о бомбежках Британии, они все чаще сомневались в репортажах СМИ о делах в тылу и спрашивали себя: а точно ли пилоты Королевских ВВС нарочно метили в больницы и школы или же просто промахивались, когда старались попасть в расположенные поблизости военные объекты? В самом ли деле британцы целились в американское посольство в Берлине? По мере того как тянулись томительные недели, люди все больше слушали зарубежное радио. Как заметил один остряк: «Они врут, а мы их переврем»[250].

Война в воздухе превращалась в испытание для германской пропаганды. Геббельс пребывал в уверенности, будто превосходство британской пропаганды в прошлой войне значительно способствовало противнику и позволило ему воткнуть «нож в спину» немцам в 1918 г. В 1920-х и 1930-х гг. в Германии широко распространилась англофилия, причем подхлестывали ее и сами нацисты. И вот теперь целый вал фильмов, книг, газетных статей и радиопостановок обрушился на население с целью исправить его взгляды, склоняя почем зря британскую классовую систему и зло, причиненное властями Великобритании бурам, ирландскому и английскому рабочему классу. Начиная с февраля 1940 г. 6000 студентов-добровольцев помогали министерству пропаганды, прочесывая библиотеки и собирая данные по британской безработице, здравоохранению, загнанным в трущобы рабочим и по недоеданию среди школьников. Би-би-си призвала для вещания на Индию Джорджа Оруэлла, но германская пропаганда тотчас перепечатала его громогласное обвинение властей в бедности рабочего класса.

Яркие иллюстрированные публикации для журнальных столиков вроде «Обреченного острова» будто сравнивали между собой две Англии, предлагая вниманию любопытных контрастирующие фотографии Ист-Энда и голодных маршей в Джарроу с одной стороны и групп щеголей на Аскотском ипподроме и Королевской Регате Хенли – с другой. Нацистский режим утверждал, будто сражается с той самой «плутократией», погубившей Веймарскую Германию и тормозившей социальный прогресс в Британии. В отличие от «пустых» официальных свобод либеральной Британии, Германия гарантировала гражданам величайшую свободу из всех – социальную свободу от нужды. Страна преодолела нищету и голод Великой депрессии, устранила безработицу и поставила крест на свободном рынке капитализма. Англию надо освободить от прогнившей системы аристократического класса, в который правдами и неправдами просочились еврейские городские торгаши. Раздавались призывы не щадить «плутократические кварталы» лондонского Вест-Энда. «Братья по крови» немцев там, по ту сторону Северного моря, нуждались в помощи – в освобождении от нищеты, голода, несправедливости и господства чуждой расы[251].

Несмотря на негодование немцев по поводу бескомпромиссности британцев и их «трусливого», «террористического» способа ведения войны, мощное влияние англофилии сохранялось. Идея о еврейской «плутократии», делавшей свое черное дело в Лондоне, позволяла нацистскому режиму проводить четкую разницу между борьбой против британского правительства и ненавистью к британскому народу. В Мюнстере журналист Паульхайнц Ванцен отмечал: «Наши политические цели состоят в проведении различия между народом и правительством». Такая англофильская англофобия подчеркивала вещи, в которые и без того верили немцы, не мешая им восхищаться британским «воспитанием духа» и иными достижениями. Студенческие изыскания снабдили пропаганду цитатами именитых «британских авторов, критикующих Британию», таких как Томас Карлейль, Джон Рёскин, Олдос Хаксли и Герберт Уэллс, а также Джордж Оруэлл и Джордж Бернард Шоу. «Скромное предложение» Джонатана Свифта перепечатали и цитировали с целью подчеркнуть бессердечность английского правящего класса по отношению к голодающей Ирландии. Англоязычные критики внутренней и колониальной несправедливости служили для срывания масок с альтруизма имперской «ноши» Британии, как остроумно заметил Шоу в предисловии к «Избраннику судьбы». Обращаясь за поддержкой к критикам Британии из числа британцев, пропагандисты Геббельса претендовали на определенную степень объективности, а также на высокоморальные основания, тем временем позволяя немцам и дальше упиваться британской культурой, впитывая и лелея ее в себе как ни в чем не бывало.

В 1940 г. личный состав одной батареи ПВО в Берлине преспокойно совмещал отслеживание бомбардировщиков Королевских ВВС на боевом дежурстве и исполнение ролей в пьесе «Сон в летнюю ночь» – в увольнительных. На протяжении 1930-х гг. Шекспира чаще ставили в Германии, чем в Британии. Гитлер, однажды заметивший, что «ни в одной стране не исполняют Шекспира так же скверно, как в Англии», лично вмешался для снятия запрета на творчество вражеского драматурга после начала войны. Директор Немецкого театра в Берлине Хайнц Гильперт отозвался на бомбежки Британии планом поставить не менее трех пьес Шоу и трех – Шекспира в одном сезоне[252].

Как мировая империя, Британия оставалась образцом для нацистского руководства, в идеале видевшего такой державой Германию. Целясь в «лицемерие» и «ханжество» британских претензий на роль защитников «человечества», нацисты выработали престранную версию антиимпериализма, способствовавшую мобилизации праведного гнева. Причем особенно наглядно показывает это поистине эпический фильм «Дядюшка Крюгер», основанный на событиях Англо-бурской войны через призму ее видения африканерами. Вышедшая в апреле 1941 г., когда еще шли бомбежки Лондона и британских портов, картина била едва ли не все рекорды посещаемости. Рассказанная в ретроспективе Паулем Крюгером, вспоминавшим события 1899 г., история повествует о жадном стремлении Сесила Родса прибрать к рукам золото и доходы Южной Африки. Кульминацией служат сцены в британском концентрационном лагере, где содержатся жены и дети буров. Одного из разыскиваемых мужей ловят в момент, когда он беседует через колючую проволоку со своей женой, и безжалостный комендант – внешне очень похожий на Уинстона Черчилля – заставляет всех женщин и детей в лагере смотреть на то, как пойманного вешают, а когда в толпе нарастает ропот, приказывает солдатам стрелять. То была единственная резня в концентрационном лагере, когда-либо показанная в нацистской Германии. Как и рассчитывалось, зрители без колебаний встали на сторону буров и чувствовали себя такими же жертвами, как и те. В наступившей тишине финала аудитория внимала словам Эмила Дженнингса, доносившего до нее мольбу Крюгера: «Но день возмездия придет. Не знаю когда… Мы были лишь маленьким, слабым народом. Более крупные и сильные нации… будут топтать землю Англии. Бог будет с ними. И тогда откроется путь для лучшей жизни»[253].

Если бомбежки люфтваффе сведут с ума 8 миллионов человек в Лондоне, уверял Гитлер 14 сентября, это заставит Британию выйти из войны и сделает вторжение ненужным. Через два дня Геринг приказал авиации сконцентрировать усилия на ночных бомбежках, а 17-го числа Гитлер положил планы вторжения под сукно на неопределенное время. Публике об этом, разумеется, не сообщали. Напротив, 18 сентября радиокомментатор Ганс Фрицше в «сводках с фронта» сделал предупреждение о том, что Лондону придется выбирать «между судьбой Варшавы и Парижа» – или его будут поливать огнем с неба, или он объявит себя «открытым» городом и капитулирует. Тогда публикации нейтральных шведских и американских свидетельских рассказов о блицкриге помогали поддерживать боевой дух немецких экипажей и сограждан в тылу. Читая тексты, Геббельс ликовал по поводу «подлинно апокалиптических» описаний, и простые читатели тоже надеялись на действенность натиска боевой авиации. В то же самое время после месяца бомбежек СД отметила нечто новое – невольное восхищение «стойкостью англичан и особенно жителей Лондона»; никто другой не смог бы выдержать наступление люфтваффе так долго[254].

В октябре и ноябре авианалеты приобрели больший размах, и к концу ноября главный германский пропагандист поверял удивление дневнику: «Когда же Черчилль капитулирует?» Не прошло и полумесяца, как СД стала доносить о распространении слухов, будто Британия на грани революции. Однако чем дольше британцы держались, тем более сильное впечатление производило их упорство на общественное мнение в Германии. К середине января 1941 г. сообщения о тяжелых социальных условиях в Британии «встречали критическое отношение». СД отмечала рост разочарования немцев в их собственной пропаганде, приводя типичные комментарии вроде следующего: «Народ в Британии точно не чувствует себя изнывающим под спудом плутократического режима». Все чаще люди отмахивались от басен о неравенстве среди британских граждан словами: «Ну да, и здесь не лучше». Ожидать чего-то похожего на капитуляцию или революцию за Северным морем не приходилось[255].

К началу мая 1941 г. Геринг пытался подбодрить немецкие бомбардировочные эскадрильи уверениями в том, будто они нанесли британской военной промышленности «колоссальный ущерб до степени полного разрушения». Британские обзоры во время войны занимались преувеличением в обратном направлении, говоря о 5 % падения производства, но забывали принять во внимание огромное перераспределение ресурсов от выпуска гражданской к военной продукции. К тому моменту когда в июне 1941 г. воздушное наступление немцев закончилось, около 700 000 британцев – мужчин и женщин – служили в воздушной и гражданской обороне на условиях полной занятости и еще 1,5 миллиона человек были задействованы частично; а количество погибших среди гражданских лиц в Британии достигло 43 384 человек.

С немецкой стороны постоянные боевые вылеты не могли не отразиться на росте потерь и случаев переутомления среди экипажей. В ноябре 1940 г. немецкие неврологи обнаружили первые настоящие свидетельства явлений, подходивших под определение «военные неврозы», которые подозрительно выискивали с начала войны, и рекомендовали летному начальству чаще давать экипажам отпуск для поездок домой, на зимние оздоровительные курорты или в Париж и Брюссель для снятия стресса. Поправкой здоровья в психиатрических случаях занимались в одном отеле на берегу Бретани.

10 мая, ровно через год после начала кампании на западе, пятьсот пять самолетов атаковали Лондон, сбросив семьсот восемнадцать тонн фугасных боеприпасов и повредив здания парламента. Этот эпизод стал последним крупным налетом. К тому моменту боевая численность бомбардировщиков люфтваффе сократилась до 70 % по отношению к маю 1940 г. Когда авиация стала сворачивать бомбежки Британии, СМИ переключились к подводным лодкам и их действиям против атлантических конвоев. Пропагандисты сбавили тон в отношении «английской трусости», лжи, «еврейского» влияния и «плутократии». Не стоило напоминать немецкой публике об уверенных ожиданиях предыдущей осени[256].

27 сентября 1940 г. Паульхайнц Ванцен отмечал своеобразный юбилей – сотую воздушную тревогу, насчитанную им в Мюнстере. Основным следствием авианалетов становилась накопленная усталость. На протяжении всего 1940 г. в городе от бомбежек погибли только восемь человек. Гамбург сообщал о девятнадцати, а Вильгельмсхафен – о четырех. По словам Каролы Райсснер в ноябре 1940 г., бомбежки не смогли остановить работу ни одного завода в Эссене. По всему рейху потери от налетов на конец 1940 г. составляли 975 человек. Между тем ни одна сторона не шла на обнародование своей похоронной статистики[257].

Немцы постепенно привыкали к войне. К концу 1940 г. ущерб от вражеских бомб в Берлине сделался своеобразным туристическим аттракционом – нужно было поскорее сфотографировать разрушения, пока городские службы не привели все в порядок. Лизелотта Пурпер ехала в ночном поезде в Нидерланды и во сне видела себя снова в школе, когда запели сирены. До отбоя она так толком и не проснулась. Карола Райсснер в Эссене тоже перестала вылезать из постели при звуках очередной тревоги перед авианалетом. Когда рождественские праздники в Мюнстере прошли без всяких потрясений, Паульхайнц Ванцен заключил: «В общем и целом люди осознают – война будет долгой, но особенно не беспокоятся и не тревожатся на этот счет. В текущей фазе война почти незаметна»[258].

5

Победители и побежденные

Летом 1940 г., пока вся Германии ликовала, празднуя триумф вермахта на западе, Роберт Шмуль оказался прикованным к месту в унылой Восточной Пруссии. Отправленный в другой конец страны, он скучал по деловой повседневной жизни, своей булочной в Гамбурге и товарищах-сослуживцах по курсу начальной военной подготовки. Фермер, на хуторе которого он проживал, не выказывал дружелюбия и не скрывал того, что не нуждается в Роберте для охраны двадцати пяти работников – французских военнопленных. Пусть Роберту ничего не угрожало, но, если вот так для него пройдет вся война, как же он будет выглядеть потом? Что он станет рассказывать о боях и сражениях, коли не участвовал ни в одном? Он мог по меньшей мере писать жене Миа, но у нее развилась новая привычка – поправлять его грамматические ошибки. По всей вероятности, по причине нехватки образования он быстро открыл для себя неизведанную интимность при написании писем. «Самая дорогая моя мышка, – обращался он к ней несколько недель спустя, – у меня к тебе предложение: отныне мы будем в каждом письме писать об одном из многих милых любовных переживаний, которые мы с тобой разделяли. Думаю, будет здорово, не так ли? Как ты думаешь? Я жду первой любовной истории от тебя. Тогда я отвечу сразу же и тоже напишу об одном из многих любовных переживаний. Ну вот, самая дорогая моя мышка, ты начинай и делай меня счастливым»[259].

Осознавая, что жена, возможно, не хочет начинать первой, в следующем письме Роберт почел за благо взять инициативу на себя. Он припомнил поездку на побережье Северного моря семь лет назад, когда они останавливались в маленькой гостинице. «Мы прильнули друг к другу, полные горячей любви, – продолжал он, – и очень скоро маленький даритель радости стоял перед любимой дверью, но нам следовало вести себя осторожно из-за звуков шагов в коридоре, а мы не хотели привлекать к этому внимания. После того как я погладил язычок маленькой кошечки пару раз своим дарителем радости, кто-то опять прошел по коридору. А тем временем наше возбуждение достигло точки кипения, и я осторожно засунул малыша в киску. Когда мы довольно осторожно покачивались вперед и назад, раз-другой скрипнула кровать, и я опять услышал шаги в коридоре, но не вынимал малыша из киски, и в тот же момент заметил, что моя маленькая мышка содрогается от радости. И в то же самое время маленькая киска запульсировала вокруг меня, удивительное чувство судороги привело меня на вершину возбуждения, и мы оба кончили вместе. Полные счастья из-за этого удивительного чувства, мы, прижавшись, смотрели в сияющие глаза друг друга»[260].

Письмо Роберта достигло цели. Миа наградила его за «много, много счастья» и написала в ответ о поездке на побережье, где «мы наслаждались счастьем любви снова и снова». Хотя она все еще стеснялась и не осмеливалась переходить к подробностям, по мере того, как оба продолжали писать друг другу два или три раза в неделю в течение месяцев вынужденной разлуки, уверенность Миа понемногу возрастала. Она начала перенимать личную терминологию секса от Роберта и преодолела застенчивость, осмелившись довериться бумаге. 1 октября она напоминала ему о тихом послеобеденном времени в воскресенье, когда они перекусили и легли в постель: «И ты очень аккуратно стянул с меня трусики и погладил маленькую сначала пальцами, а потом и свел с ума своим д.[арителем] р.[адости]». Когда их уверенность, а также огорчение выросли, Роберт нарушил очередное табу: «Кое-что, моя самая дорогая мышка, я просто не могу более сдерживать. Я очень скучаю по тебе. Тогда я представляю один из моментов нашей прекрасной любви, и иногда мне удается привести себя в порядок». На сей раз преодоление барьеров для Миа заняло больше времени, и Роберт написал снова несколько недель спустя, ласково соблазняя жену заняться самоудовлетворением. «Не может быть такой уж большой разницы, – уверял он, – если ты нежно погладишь маленький язычок пальчиком, как я делал так часто, и дашь себе освободиться, или это большая разница?»[261]

Подталкивая друг друга к поиску путей словесного выражения чувств и желаний за счет рассказов о сексуальных воспоминаниях и интимных наименований, перенося все это на бумагу, Роберт и Миа выработали прямоту и откровенность, очень и очень необычные для Германии в военное время. Существовали в стране тогда, конечно, и традиция порнографии, и моральная кампания против нее, но то, как развивалась их переписка, показывает, что им пришлось подыскивать собственную приватную терминологию; при этом Миа перенимала слова, используемые Робертом. Все пары оказывались перед одинаковой проблемой – необходимостью заверять себя и друг друга в том, что с утратой секса между ними ничего не изменилось. Желание близости в разлуке можно назвать всеобщим. Однако большинство облачали желания в традиционные обертки – «обнимаю, целую, хочу прижаться к тебе»[262].

Многие письма в потоке циркулировавшей между «домом» и «фронтом» корреспонденции имели утешающий характер и почти или вовсе не отражали чувств, испытываемых мужьями и женами, но цель зачастую была одна – показать, что все в порядке, ничего не изменилось. Секс был больше всего похож на негатив фотографии – из-за опасной ревности, вызванной разлукой. Как мужчины, так и женщины проявляли значительную сдержанность, не решаясь писать о сексе прямо, но зато часто и без всякой оглядки заводили речь о беспокойствах по поводу сексуальной неверности партнера. Пример Дитера Д. не исключение, а скорее правило, – когда обмен письмами утратил былую живость, его одолели сомнения: «Ты осерчала на меня или что-то держишь против меня, Герта? Или, может, ты не вполне здорова, чтобы написать мне? Может, ты забыла меня или у тебя теперь другой?.. Мне снова расскажут, что ты шатаешься по вечерам с другими мужиками?» Любые перебои с корреспонденцией тотчас относились не на сложности с почтой во время войны, а на неверность[263].

В марте 1941 г. Роберт, к большому облегчению, дождался перевода из Восточной Пруссии в Северную Францию. Снова после месяцев одиночества он находился рядом с товарищами. Вместо бесполезной службы охранником он с радостью взялся печь хлеб для сослуживцев. Эйфория Роберта почти осязаема. Он начал писать Миа о «товарищеском единении», посещениях пивных и, после подозрений и расспросов с ее стороны, признавался в участии в походах в бордели Лилля, но – он настаивал – «из любопытства посмотреть». Несмотря на его заявления, что «любовь не коммерческое предприятие», Миа оставалась в некоторой неопределенности относительно подлинного положения дел. Как уже говорил ей Роберт, почти все солдаты, которые не обзавелись французскими подружками, «обслуживали себя сами. Ты бы только слышала здешние разговоры за день до отъезда в Париж: всё только об одном»[264].

Роберт и Миа представляли собой исключение, обычно никто не обсуждал повсеместную практику немецких солдат. Публичные дома служили вехами большого пути завоевателей через Европу. Когда немецкие войска прибыли в Нант в 1940 г., операторы снимали их во время радостного приветствия детей на Королевской площади; трогательно помахав руками деткам, воины дружно, чуть не вынося двери, ринулись в бордели. Вермахт потрудился обустроить для солдат и их офицеров отдельные дома терпимости. Это входило в длинный список договоренностей между немецкими и французскими властями, и те и другие совпадали в намерении поддерживать систему XIX столетия – лицензированной и контролируемой проституции с «закрытыми домами» и принудительными медицинскими проверками с целью предотвращения распространения болезней, передающихся половым путем.

Консервативным властям Виши настоящая опасность виделась в стихийной проституции, и полиция периодически проводила облавы в городах под контролем французского правительства. Санкции против тайного занятия проституцией постепенно ужесточались, и с осени 1941 г. женщины рисковали угодить в лагеря в Ла-Ланде и Жаржо. У французских чиновников возникали трудности с тем, как отделить проституток от женщин, выпивавших в барах, флиртовавших с мужчинами и получавших от них подарки. Сложная культура бытового секса, развившаяся как вокруг казарм немецких военных, так и в городках, где они селились приватно, представляла известную проблему для полиции, даже если бы у французских властей имелись полномочия арестовывать немецких солдат. Хотя германское Полевое командование тоже предпочло бы контролировать риски заболеваний от «развратных» француженок, оно очень болезненно реагировало на попытки французов пресекать сексуальные приключения солдат с горничными, уборщицами, прачками, официантками, работницами баров, парикмахершами, хозяйками гостиниц, банщицами, стенографистками, продавщицами и прочими подружками[265].

В католическом и в целом консервативном регионе Луары процветающие портовые районы Нанта и Сен-Назера представляли собой Мeкку для желающих пьянствовать, кутить и заводить знакомства. В Нанте молодежь из представителей всех классов собиралась в маленьких кафе на набережной Фосс, где играли музыканты. Вечером по субботам и воскресеньям, когда вино лилось рекой, мужчины вились около женщин, и в этой милой и раскованной атмосфере легко происходили пьяные драки. После особенно скверной ночи в сентябре 1941 г. двое немецких солдат получили ранения, что заставило заняться расследованием как немецкую, так и французскую полицию. Столкновение сулило шанс обернуться куда более серьезными последствиями, но, как философски заключил комиссар французов: «Инциденты часто происходят в таких местах из-за совместного пребывания множества особей женского и мужского пола, а сверх прочего из-за злоупотребления алкогольными напитками». «Сожительство» оккупантов и оккупированных протекало, как правило, без особых эксцессов[266].

Оккупанты были молоды, щедры и неожиданно богаты. «Они выглядели куда лучше всех прочих мужчин, которых я только видела», – клятвенно заверяла одна женщина из Турени. К тому же они расселились в землях, откуда так или иначе ушли 1,5 миллиона французов. В августе 1940 г. официантка в «Отель-де-Бен» в Морлэ на побережье Бретани (департамент Финистер) заметила новенького. Как многие прочие немцы, приходившие в ресторан, Вальтер поселился в той же гостинице. Постепенно их случайные разговоры, осуществлявшиеся с помощью словаря, становились все длиннее. Скоро вспыхнула любовь – первая связь для Алин. И как рассказывала женщина французскому историку шестьдесят три года спустя, она не могла пройти мимо здания, где тогда располагалась гостиница, и не вспомнить: «Там, в “Отель-де-Бен”, я потеряла девственность». Отношения продолжались. На 23-й день рождения в январе 1942 г. цветочник прислал ей от Вальтера двадцать три красные розы. Алин не верила своим глазам. Она жила с родителями, а он таким образом демонстрировал и благопристойность намерений. Когда они появлялись на публике, Вальтер обычно переодевался в гражданское – обычная респектабельная пара, выглядевшая солиднее и старше своих лет. Во время интервью в возрасте восьмидесяти четырех лет Алин утверждала: «Я поступила так не потому, что он был немец, а потому что любила его. И точка. Для любви нет границ»[267].

Однако связь превратилась в клеймо на лбу. После освобождения женщины, считавшиеся виновными в «горизонтальном коллаборационизме», превращались в главные объекты презрения и поругания. Все те, кто подобно Алин устанавливал длительные отношения и развлекал немцев в приватной обстановке на дому, а не просто встречался в общественных местах, заслуживали особого осуждения и предавались моральному бесчестью, которого не довелось изведать большинству коллаборационистов мужского пола, в том числе и особам с положением – с влиянием экономическим и политическим. Подобная убежденность в том, что тело женщины принадлежит в первую очередь нации и только потом ей самой, содержала в себе своеобразный патриотизм, который разделяли представители возглавляемых мужчинами движений Сопротивления там и тут в Европе. Аналогичного мнения держались и консервативные элиты, искавшие способа услужить немцам, и – когда речь шла о немецких женщинах там, дома в рейхе, – германские власти. Презираемые и осуждаемые соседями после окончания войны, сами женщины старались спрятаться в тиши и забвении. Со стороны Алин, не побоявшейся открыться о давней любви даже спустя многие и многие годы, это был поступок, продиктованный верностью и отвагой[268].

В Дании тоже ощущалось присутствие немецких солдат. В отличие от побежденной Франции, немецкая оккупация оправдывалась ширмой необходимости защищать нейтралитет страны, а потому датских солдат не помещали под замок как военнопленных. Тем не менее молодые датские рыбаки из портового городка Эсбьерг на западном побережье ощущали себя участниками неравной игры рядом с 3000–4000 немецких военных, соседствовавших с местным населением из всего 32 000 человек. К началу августа 1940 г. шеф местной полиции предостерегал начальство о всеобщем озлоблении со стороны молодежи мужского пола, вызванном «сближением немцев с молодыми датчанками в городе и характером этого сближения». В отличие от сверстников-датчан, немцы располагали изрядным запасом свободного времени. Если не считать военной рутины в казармах и на плацу, жизнь в оккупационных войсках могла считаться довольно вольготной и предоставляла массу возможностей для флирта, дружбы и разного рода хобби – всего того, что эти парни вряд ли могли позволить себе на гражданке. Когда вскоре после войны провели опрос среди датских девушек, самой важной причиной их предпочтений датчанам немцев служили более учтивые манеры последних. Сравнительно немногие находили тех лучшими любовниками, выказывавшими, по выражению одной из опрошенных, «интерес к душе конкретной женщины». Следуя в русле устремлений руководства поддерживать образцовую оккупационную политику в Дании, немецкие командиры на местах предпринимали все усилия для сдерживания солдат, издавая строгие запреты, например на приставание к женщинам на улицах, и жестоко наказывая за изнасилования[269].

Как и их коллеги из структур по делам молодежи в Германии, датчане в соответствующих сферах выражали повсеместное разочарование ростом сексуальной свободы молодых женщин, и прежде всего принадлежавших к категории подопечных, а именно девушек подросткового и юношеского возраста. Твердо вознамерившись преградить дорогу эпидемическому распространению венерических заболеваний, моральному разложению и проституции, полиция и чиновники социального обеспечения сосредоточились на вылавливании девиц в парках, бомбоубежищах и вблизи немецких военных баз. В августе 1940 г. одна 14-летняя нарушительница заявила полицейским на допросе, что с их стороны было нечестно хватать ее с дружком: она гуляла с солдатами, «потому что так делают все девушки, ведь это весело, так почему же нельзя?». Приглашения в кафе, бары и рестораны превращались в предмет зависти сверстниц в школе и повод для бахвальства мнимыми и действительными похождениями. Одна 13-летняя девица хвасталась перед одноклассницами басней о том, будто немцы заперли ее в комнате и кормили мороженым. Когда с окружавшим завоевателей романтическим ореолом сливались фантазии местных жителей о некоем изобилии всего у иностранцев, во многих молодых людях разгоралось желание сбросить связывавшие их в мирное время путы[270].

Тогда как немецкие власти ничего не делали для ограничения сексуальных отношений военных с представительницами мирного населения в Западной Европе – и в самом деле, в Норвегии их, напротив, активно поощряли к тому по расовым соображениям, – оккупация Польши началась с табуирования контактов с поляками, по образу и подобию Нюрнбергских расовых законов 1935 г., запрещавших любые связи с евреями. В первые месяцы оккупации немцы открыто плевали на подобные распоряжения, распахивая перед польками двери баров и ресторанов с табличками «Только для немцев», мотивируя нарушения тем, что запрет распространяется в первую очередь на поляков. И хотя к 1940 г. кое-где в этом плане стали затягивать гайки, ничто не могло помешать мимолетным интрижкам между местными и 400 000 солдат на аннексированных территориях и еще 500 000 их соплеменников на землях генерал-губернаторства. В этнически смешанных регионах вроде Силезии и Познани, в прошлом находившихся под правлением Австрии или Пруссии, многие поляки владели помимо родного языка еще и немецким и охотно регистрировались как этнические немцы, отчего впоследствии облегчался вопрос с разрешением на вступление в брак.

Более того, некоторые из тех, кому полагалось надзирать за выполнением новых указов, – 60 000 сотрудников немецкой полиции и СС – наряду с почтовыми и железнодорожными чиновниками задерживались в Польше надолго и тоже демонстрировали тенденцию «пускать корни». Несмотря на порицания со стороны немецкого официоза и польского Сопротивления в адрес тех, кто завязывал длительные связи с чужаками, многие немцы, включая заметное число офицеров гестапо и СС, открыто проживали с польскими подружками. В Люблинском управлении СД Алуис Фишоттер влюбился в одну из секретарш, Урсулу Б., и после продолжительных переговоров лично с Гиммлером добился разрешения жениться на ней и признания законным их ребенка. Когда в феврале 1944 г. участники польского Сопротивления убили главу гестапо в городке Закопане Франца Майвальда, его польская подруга Мария T. открыто пришла на похороны возлюбленного[271].

Для Эрнста Гукинга изобилие Франции сулило шанс избавить молодую жену от суровости военного рационирования в тылу. В начале августа 1940 г. он с гордостью снарядил Ирен посылку с красным и синим шелком для нее и с сукном для своего костюма. Затем последовали вязаный жилет, брюки и 4 метра коричневой ткани, из которой изготавливали французскую военную форму. Он посоветовал жене отдать отрез в красильню, прежде чем нести к портному на пошив пальто. Отправлявшийся в отпуск товарищ согласился доставить внушительный тюк адресату. Затем Эрнст поинтересовался у Ирен размерами ее бюстгальтера, кофточки и панталончиков, и тогда ему в качестве курьеров понадобились другие желающие помочь из сослуживцев, а ее он попросил прислать денег для дальнейших приобретений. Ирен испытывала благодарность как за внимание, так и за подарки, но практичный вкус диктовал заменить в дальнейшем шелк шерстяной материей[272].

Подобные посылки вовсе не являлись простым делом для ординарного пехотинца. Водители имели возможность отправлять огромное количество предметов, используя транспорт для доставки их через военную почту с разных баз. Один из номеров расчета батареи ПВО в Нидерландах сумел с помощью машины переправить домой не просто отрез материи, а целый радиоприемник «Филипс» – ценное приобретение. При наличии связей в хозяйственном управлении или в штабе в Париже иные умудрялись посылать на родину персидские ковры и китайский фарфор. Молодой актер немецкого театра в Праге написал домой о пожеланиях в области мебели и антиквариата, поведав попутно о том, что один из его коллег сделался агентом по торговле подобными товарами. Оживленное движение разнообразных предметов стало еще более бойким после упразднения пограничных таможен между рейхом и протекторатом Богемия и Моравия 1 октября 1940 г., в результате чего, если верить одному очевидцу, багаж немецких офицеров раздувался от чехословацких «мехов, часов, лекарств, обуви совершенно в невообразимых количествах»[273].

На протяжении осени Эрнст Гукинг имел право на перевод только до 50 марок в месяц, но на Рождество лимит подняли до 200, поэтому он с увлечением продолжал закупки, заботясь обо всей своей возросшей родне. Происходивший из крестьянской семьи, никогда не располагавшей большим количеством наличности, Гукинг буквально сорил деньгами, обращаясь с просьбами к Ирен присылать все больше, в намерении вернуться на Рождество триумфатором. В то же самое время он уговаривал Ирен взять на себя лидерство в обустройстве их жилища. Поддразнивая жену разговорами о том, что намерен провести большую часть времени там, где всего удобнее, он рекомендовал ей обратить особое внимание на постель. Ирен нравились современные тенденции в оформлении, и Эрнст настоятельно просил не скупиться и заказывать только самое лучшее, пусть даже и пришлось бы попросить взаймы 1000 марок у ее родителей. Однако при длинных списках с мебелью и предметами домашнего обихода приходилось чем-то жертвовать и от чего-то отказываться. Как бы ни хотело население наслаждаться мирной жизнью на континенте, немецкая экономика продолжала катиться по военным рельсам[274].

Расточительность Эрнста Гукинга представляла собой естественную реакцию после многих лет отложенного спроса, вынуждавших немцев волей-неволей экономить в виду ограниченности предлагаемого ассортимента товаров для приобретения. Когда Германия собралась на войну, доля вооружения составляла 20 % продукции, но затем показатель быстро вырос до одной трети ВВП. Подавление спроса на внутреннем рынке вызывало увеличение сбережений. С помощью нехитрых регуляторов правительство без особого шума перебросило эти личные накопления граждан на финансирование военного сектора, избежав необходимости обращаться к народу с призывами покупать военные облигации, к чему власти прибегали во время Первой мировой войны[275].

С точки зрения немецкого потребителя, 1940 год представлялся нежданной удачей, неким золотым веком, чего правительство достигло за счет искусственно завышенного курса рейхсмарки во всех оккупированных вермахтом странах. В результате цены там казались для немцев очень невысокими, а поскольку семьи многое не могли купить у себя дома, мужья, отцы и братья принялись сгребать с полок потребительские товары даже в голландских портах, где оставалось еще полным-полно ценностей с довоенных времен. В Нидерландах каждому солдату разрешалось получать из дома до 1000 марок в месяц. По подсчетам немецких чиновников из финансовых структур в Бельгии, только за первый год оккупации дислоцированные в стране военные получили до 34 миллионов марок переводом от родни.

В октябре 1940 г. Герман Геринг выступил в роли радетеля немецкого солдата и потребителя, распорядившись снять ограничения для немцев на покупку «мехов, ювелирных изделий, ковров, шелков и предметов роскоши», для того чтобы уравнять шансы солдат-победителей с возможностями местного гражданского населения. Тогда как на отправку посылок из Германии по-прежнему налагались строгие ограничения, по настоянию Геринга военная почтовая служба обязывалась принимать к отправке в отечество любое количество бандеролей массой до 1 кг. На протяжении года количество посылок в тыл из Франции выросло в пять раз и достигло 3,1 миллиона в месяц. Сверх того Геринг добился для солдат привилегии провозить домой через границу столько предметов, сколько те способны унести, без всякого вмешательства таможенников. Затем последовали долгие споры о том, надо ли запретить солдатам приторачивать их личные грузы к заплечным ремням, если это мешает отдавать честь старшим по званию. В любом случае, какие бы ограничения ни пытались накладывать на багаж, в повседневном обиходе на них не обращали внимания. Крытые перроны Восточного вокзала Парижа кишели ордами немецких солдат, сгибавшихся под тяжестью непомерной ноши – подарков на родину[276].

За исключением наличных, наиболее распространенным средством оплаты служили так называемые имперские кредитные билеты. Хотя использование их частными лицами считалось незаконным, в обращении находилось так много этих бумаг, что даже молодые солдаты вроде Генриха Бёлля без труда во множестве получали их от семей. Рапорты в папках чиновников таможни позволяют приподнять лишь маленький уголок ширмы, за которой разворачивались куда большие по размаху и уровню торговые операции. В 1940–1941 гг., например, группа работников железнодорожной почтовой службы попалась на отправках пустого почтового вагона из Нюрнберга в не столь уж близкий Мец, где он передавался французским коллегам вместе с кредитными билетами стоимостью в десятки тысяч марок. Каждую неделю вагон возвращался из Парижа, набитый «дефицитными товарами вроде кофе, чая, какао, шоколада, бренди, шампанского, вина, спирта, одежды, чулок и прочих вещей». Предприимчивые нюрнбергские почтовики сбывали изрядную часть добра коллегам, фактически наладив небольшую, но вполне работоспособную сеть черного рынка[277].

Кофе по-прежнему пользовался особым спросом. В 1930-х гг. импорт и продажа кофейных бобов подверглись в Германии серьезному ограничению с целью сберечь скудные запасы иностранной валюты. Заменители кофе никогда не приветствовались немецкими потребителями, поэтому не стоит удивляться, что первым приобретением Генриха Бёлля в Роттердаме стали полфунта кофе, запасы которого благополучно пережили бомбежки порта зажигательными боеприпасами. На протяжении лета 1940 г. он писал домой о постоянной «охоте за кофе» вперемежку с «масляными рейдами». В сентябре молодой солдат обнаружил, что прилавки пустеют на глазах, и, хотя немцы исправно платили за все, по его ощущениям, процесс очистки запасов походил на «обдирание трупа». Немецкий руководитель банковского департамента в Нидерландах выразил то же мнение, предупредив власти, что подобное высасывание товаров пылесосом приведет к инфляции и повлечет за собой «пагубные политические последствия для обменного курса»[278].

Выросшее в 1920-х и 1930-х гг. поколение немцев училось ненавидеть Францию, но восхищаться французской культурой и подражать ей. И если победный блицкриг освободил немцев от страха перед французской ратной доблестью, любопытство и уважение к культуре сохранились. Ганс Альбринг пользовался любой свободной минутой в Пуатье для походов по местным храмам, предварительно переодевшись в штатское. Больше всех нравилась ему церковь Святой Радегунды XIII века, с ее красно-коричневыми фресками – сценами воскрешения Лазаря и Даниила среди львов. Невзирая на летнюю жару и набитые на ногах мозоли от постоянных восхождений и спусков по 218 ступеням от казармы к городу и обратно, молодой человек вновь и вновь приходил в баптистерий с его алтарем, считавшимся самым старым во всей Франции. Альбринг посылал открытки с изображением этих древностей Ойгену Альтрогге, чтобы тот хотя бы посмотрел на них, если уж ему не довелось увидеть всей красоты наяву, и даже нанял местного фотографа напечатать крупным планом изображение фрески с сидящим на коне императором Константином. С некоторыми из товарищей Альбринг побывал на великой мессе в кафедральном соборе Святого Петра, где особенное впечатление на него произвело хоровое распевание псалмов. Когда высокие голоса хора мальчиков резонансом отражались от высоченных стен и потолка строения, Ганс испытал неизведанное чувство – он будто воспарял к свету Божьей благодати. При этом хор и конгрегация буквально испепеляли его и других немцев убийственными взорами, и он едва ли не осязал так и висевшую в воздухе ненависть всей епархии[279].

Затем Альбринга перевели в Руан, где он отпраздновал свое производство в унтер-офицеры и увеличение денежного довольствия покупкой нескольких редких книг с ценными ксилографиями. Перебирая тома в лавке книготорговца, где попадалось немало иллюстраций и антикварных раритетов, Ганс часами беседовал с хозяином-французом, находя его высказывания «весьма тонкими и элегантными. Я заметил, что все сказанное им обосновано и глубоко осознано на уровне всех его чувств». В конечном счете молодой солдат задал давно вертевшийся у него на языке вопрос: ненавидят ли французы немцев? «Нет, – отозвался владелец лавки, – а если и да, то это нечто вроде детской истерики». Но ведь, настаивал Альбринг, разрушенные здания Руана не могли не вызывать «желания мести»? Собеседник снова ответил отрицательно. Французы хотят «быть сами по себе, заниматься работой и чтобы им оставили конституцию и их форму правления». Глубже Альбринг копать не стал. Разговор вернулся обратно к безопасной теме страсти к собиранию альбомов с репродукциями итальянских и современных французских мастеров. Довольно скоро Ганс смог снарядить посылку из 700 репродукций и ксилографий из утилизованной книги начала XVII века для отправки к себе в Гельзенкирхен с отбывавшим в отпуск сослуживцем. Альбринг планировал до известной степени компенсировать затраты за счет продажи части сокровищ, несомненно лишь для финансирования дальнейших приобретений[280].

Переполненные эстетизмом, точно мальчишки из начальной школы, Ганс Альбринг и Ойген Альтрогге находились словно в культурном паломничестве. Ойген пускался в восторженные разглагольствования по поводу панорамы романского и готического стилей, обнаруженных им в Австрии. Первый впечатлял его как солидный и основательный, второй же казался ему мятежным и выражавшим фаустовские людские стремления. Ганс соглашался, куда менее впечатленный внешней архитектурой романских храмов в Пуатье и Руане. Только Шартр с горделиво устремившимися в небо шпилями собора отвечал чаяниям молодого немца. Когда их грузовик проезжал через город в ночи, тот испытал столь глубокое волнение, что принялся рыться в вещмешке в поисках репродукции с картины, спеша сравнить ее с оригиналом; парные башни каменной громады казались ему «куда более утонченными и высокими» в лунном свете. Он смотрел на такие здания сугубо немецким взглядом, сформированным под воздействием позднеготических шпилей соборов Кёльна и Страсбурга, поэтому более древние романские башни Руана и Пуатье представлялись ему разочаровывающе приземленными. Те же самые вертикальность, устремленность к небесам захватили некогда и молодого Гёте, впервые увидевшего западный фасад собора в Страсбурге, и заставили назвать его лучшим примером «немецкой архитектуры»[281].

Разделяя мнение Гёте, молодой фотограф Лизелотта Пурпер полагала, что кафедральный собор удачнее всего смотрится в лучах заходящего солнца, падающих на его западную сторону. В то время как окаймляющие площадь дома «медленно тонут в тени», отметила она в путевом дневнике, ярче проступают все готические орнаменты, арки, башни и статуи. У нее имелись особые причины для приезда в Страсбург в сентябре 1940 г. В 1919 г., когда Лизелотте не исполнилось и семи, родителей выгнали из города вместе с другими «имперскими немцами». Она появилась здесь с тех пор впервые и, шагая по извилистым улочкам с принадлежавшей родителям старой картой, чувствовала прилив «совершенно особой магии» от фахверковых домов с их ярко окрашенными деревянными ставнями. Переходя мостиками через каналы туда и сюда, разгуливая под платанами и каштанами вдоль берега реки Иль, она чувствовала себя наконец-то вернувшейся домой. После победы 1940 г. рейх приветствовал возвращение Страсбурга, Кольмара и сел Эльзаса, которые вошли в одно и то же гау вместе с Баденом. Специальные выставки народных традиций с их вкладом в немецкую культуру служили средством отпраздновать воссоединение. Когда показалось, будто эльзасцы как-то уж слишком лениво откликаются на призыв к проявлению патриотизма, нацистские власти не пожалели сил для дальнейших образовательных мер, объясняя новым гражданам их истинную национальную принадлежность, между тем массово изгоняя евреев[282].

Следующей остановкой в рабочем маршруте Лизелотты стал отель «Вартеланд» в Велюни. Она приехала туда в начале октября 1940 г. фотографировать процессы колонизации на другой недавно «возвращенной» территории, на сей раз на востоке. В гау Вартеланд (ранее Позен) работа оказалась не такой простой, как в Эльзасе, и Лизелотта тотчас заметила большое количество евреев. Она назвала их «опасностью для дорожного движения», поскольку им приходилось ходить не по тротуару, а по проезжей части. В том же месяце, но позднее, евреям в новом гау приказали снимать головные уборы перед немцами в военной форме, а некоторые чиновники принялись прогуливаться со стеками и хлыстами и лично следили за исполнением новых правил. Еще с предыдущего декабря Главное управление СС по вопросам расы и поселения приступило к процессу изгнания евреев с целью полностью очистить от них западную – в прошлом прусскую – часть Вартеланда, однако нехватка угля зимой помешала проведению операции с полным размахом. В качестве временной меры в наиболее важном из центров восточного Вартеланда, городе Лодзь, евреев согнали в гетто – первое в границах рейха[283].

Лизелотта Пурпер посетила Лицманштадт (так переименовали Лодзь в честь захватившего его в 1915 г. немецкого генерала), где фотографировала евреев для личной коллекции. Гетто «шестого по размерам города Германии» превратилось в популярную тему, и фотографии оттуда, сделанные другой женщиной-фотокорреспондентом Эрикой Шмахтенбергер, опубликовал мюнхенский журнал Münchner Illustrierte. Один из личных фотографов Гитлера Гуго Йегер поспешил наделать цветных слайдов евреев в гетто Кутно, поразив читателя подборкой «этнографических» кадров с всклокоченными пейсами обитателей лачуг и портретами прекрасных молодых женщин. Однако в октябре 1940 г. задача Лизелотты Пурпер в Вартеланде была иной[284].

Новое гау служило образцом этнической перекройки территории, или «онемечивания». В конечном счете 619 000 польских граждан подверглись «переселению» в обкромсанную Польшу, или в «генерал-губернаторство», находившееся под правлением Ганса Франка, с целью освободить место для немцев. Подавляющее большинство – около 435 000 – происходили из Вартеланда, где делами заправлял гауляйтер Артур Грейзер, с восторгом разделявший взгляды Гиммлера на радикальную колонизацию. Зимой 1939/40 г. депортируемых зачастую силком сгоняли в поезда, не заботясь о соответствующей провизии, воде и одежде. Поскольку многие оказались евреями, шеф СС и полиции Люблинского района Одило Глобочник вышел в феврале 1940 г. с предложением нарочно затянуть переезд и попросту «позволить им умереть с голоду». Когда двери товарных вагонов открывали в Кракове, Дембице и Сандомире, станционный персонал находил полными замерзших от холода детей и матерей[285].

Но Лизелотта Пурпер прибыла в Вартеланд для документирования радостного события – другой стороны переселения, то есть приезда немцев. Немцы прибывали из Волыни в Восточной Польше, где многие не говорили по-немецки, а также из республик Прибалтики, где 60 000 этнических немцев сорвали с насиженных мест, поставив точку в истории их гордой независимости длиною в добрых семьсот лет. Перед лицом готовящегося присоединения Прибалтики к СССР они согласились на отправку «к себе в рейх», как это называлось у германского правительства. Лизелотта считала, будто они слишком много жалуются и недостаточно благодарны. Куда лучшее впечатление на нее произвели простые крестьяне с польско-украинских приграничных территорий Волыни и Галиции: «При нашем приезде на их лицах светилось счастье». Несмотря на месяцы, проведенные во временных немецких лагерях, пока для них готовились дома, хутора и работа, они показались девушке поистине благодарными. Все, о чем они мечтали, по ее мнению, – поскорее начать обрабатывать свою землю, «чтобы дать германскому народу хлеба»[286].

В ноябре 1940 г. Лизелотта продолжала путешествие с целью документировать исход этнических румынских немцев из Бессарабии, Буковины и Добруджи. В составе комиссии СС по переселению Лизелотта побывала в селах около порта Констанца на Черном море, с их маленькими, беленными известкой домами, говорила с семьями об их ожиданиях, пока те паковали вещи. Вместе с ними она путешествовала на пароходе по Дунаю через узкие места и пороги Железных ворот. Однако сближаться с ними девушка особенно не спешила. Даже напротив, страх нахвататься блох от «пока еще не прошедших дезинфекцию» поселенцев то и дело отражается в ее записках; Лизелотта просто помешалась на гигиене, поскольку на борту судна, как она подсчитала, рекорд поимки блох составлял двадцать штук за десять минут. Эти маленькие трудности позволили ей в конце поездки чувствовать себя «сияющим победителем», вернувшимся с поля боя. В дневнике и на рабочих фотографиях переселенцы предстают благодарными, но пассивными получателями хорошо организованной благотворительной помощи немцев из «старого» рейха.

В Белграде Лизелотта оказалась в компании давней подруги Марго Моннье. Младшая сестра Ойгена Хадамовски, шефа германского радио, «Хада», как неизменно называла ее Лизелотта, обыгрывая девичью фамилию, так радовалась участию в экспедиции, что часто выступала в роли фотографа-ассистента при Лизелотте, хотя занимала положение главы отдела фотографии Организации немецких женщин и фактически являлась начальником подруги. Обе они умели развлечься – в частности, нашли время съездить в Будапешт и пробежаться там по магазинам. Глава местной комиссии СС по переселению в Белграде оказался давним другом семьи и взялся показать Лизелотте ночную жизнь города. Две элегантные дамочки владели трюками, позволявшими заставить мужчин содействовать им в получении желаемого, будь то пропуска от румын, помощь немецкого железнодорожного кондуктора для нелегального провоза их приобретений в рейх или просьбы к рыцарственным, хоть и довольно скучным офицерам СС составить им компанию в посещении ночью замка в Будапеште. Повеселившись в обществе австрийского капитана и его офицеров на пароходе, девушки сели в поезд и отправились в Вену, где Лизелотта и Хада церемониально утопили «последнюю блоху»[287].

В Вартеланде 28-летнюю Лизелотту глубоко поразили студентки-добровольцы из Германии и девушки, заботившиеся о переселенцах в рамках их обязанностей по работе в Имперской службе труда. Именно они выявляли и отправляли прочь поляков, под шумок возвращавшихся на родные хутора. В акциях переселения 18-летние девушки из службы труда часто использовались в равных количествах с мужчинами из СС. Некоторые из них шли на железнодорожные станции встречать немецких поселенцев, другие помогали эсэсовцам выгонять поляков и следили за тем, чтобы польки все как следует вымыли и вычистили, оставив новые дома для приезжих в наилучшем виде. Говоря о работе для земляков на родине, студентка из добровольцев в таких словах выражала реакцию на действия эсэсовцев, сгонявших польских селян в хлев в ходе одной подобной акции по выдворению:

«Сочувствие? Нет, я тихо поражалась тому, что такие люди вообще существуют – люди, само бытие которых бесконечно чуждо нам и непостижимо для нас, что нет никакого способа постичь их. Впервые в нашей жизни попадаются люди, чья жизнь или смерть есть дело совершенно безразличное»[288].

Единственным способом защитить права собственников для поляков служила регистрация в качестве «немцев» в новом «национальном реестре», составлявшемся на аннексированной территории. Сделавшись немцем, гражданин автоматически повышал статус семьи до более высокого уровня рационирования, получал доступ к лучшему образованию и обретал более радужные перспективы в плане трудоустройства. Имея некую свободу действий в методике воплощения в жизнь программы «онемечивания», начальники в других регионах не всегда придерживались жесткой линии рейхсштатгальтера Вартеланда Артура Грейзера со свойственной ей расовой проверкой населения. Они предпочитали сохранять квалифицированную рабочую силу, критически важную для промышленных районов Верхней Силезии. Тут почти все население оформляли как немцев. В Восточной Померании руководство поступило подобным образом, тем временем в области Данциг – Западная Пруссия, где поляки подвергались наибольшему насилию со стороны ополчения этнических немцев в 1939 г., значительная часть населения регистрировалась либо как немцы, либо как лица, обладающие «необходимыми качествами для того, чтобы стать полноправными членами немецкой народной общности». Все зависело от того, сумеют ли они должным образом показать себя в дальнейшем. Как и в Эльзасе, одним из новых испытаний на прочность для мужчин послужил призыв в вермахт[289].

Тем полякам, кому не удалось записаться в привилегированные категории, уроки раболепия преподавались быстро и внушительно. Опуская за скобки различия в подходе в разных гау и между аннексированными территориями и генерал-губернаторством, можно сказать, что в целом все развивалось одинаково. Чередой указов немецкие власти запретили в польских школах преподавание всех предметов, считавшихся базовыми для формирования в детях чувства патриотизма: физкультуру, географию, историю и национальную литературу. В Вартеланде стало нельзя даже обучать на польском языке, но в то же время в школах не позволяли должным образом преподавать немецкую грамматику, чтобы «поляки не смогли успешно выдавать себя за немцев». После казней или высылки большинства польских учителей и священников дети собирались в переполненных классах только на короткое время, в основном же власти Вартеланда передавали учеников на попечение женам немецких фермеров и унтер-офицеров, и те воспитывали польских детей в «чистоте, порядке и в уважительном поведении и послушании немцам»[290].

Огромное количество насильно «переселенных» в генерал-губернаторство поляков – «в резервацию туземцев», по замечанию Гитлера – не могло сравниться по размерам с числом очутившихся в Германии. Еще в 1939 г. 300 000 польских военнопленных послали на уборку урожая. К тому же поначалу, поскольку поляки искали работу в условиях немецкой оккупации, хватало желающих добровольно ехать в Германию и среди гражданских лиц. К концу мая 1940 г. в ней насчитывалось свыше 850 000 иностранных рабочих, почти две трети из которых использовались в сельском хозяйстве, где имелась давняя традиция привлекать для сезонных работ гастарбайтеров – тех же самых поляков. Для режима, помешанного на национальной и расовой чистоте, казалось куда менее терпимым видеть поляков работающими и живущими в немецких городах, хотя военная промышленность остро нуждалась в трудовых ресурсах. Вследствие чего после французской кампании вермахту приходилось увольнять в запас военнослужащих из числа квалифицированного персонала, поскольку в противном случае многие заводы и фабрики пришлось бы останавливать[291].

В глазах нацистов весь «внутренний фронт» представлял собой «женскую» половину дома, куда теперь вторгались чужаки – мужчины-иностранцы. Половозрастная концепция, построенная на идеалах взаимоотношения полов образца XIX столетия, основывалась на разделении мира на отдельные мужские и женские сферы, где работа, политика и общественная жизнь являлась делом мужчин, тем временем как женщинам полагалось сосредоточить усилия на создании семейной, домашней идиллии в стиле бидермейер[292]. Такая умозрительная специализация безвозвратно нарушилась уже во время Первой мировой войны, когда женщины взяли на себя обязанности ушедших на фронт мужчин: стали рабочими и инженерами на машиностроительных производствах, начали водить трамваи, а другие пошли медсестрами в Красный Крест.

Несмотря на пристрастие нацистов к патриархальным идеалам, та же схема женского участия в неженских делах тотчас заработала и в описываемую войну, но еще шире и интенсивнее. Количество студенток в университетах никогда еще не было столь велико, и все больше женщин осваивали ранее несвойственные им профессии. Однако, вместо того чтобы махнуть рукой на устаревающие представления о мужских и женских призваниях, нацисты лишь переосмысливали их. Традиционная «женская сфера» – дом – расширялась и включала в себя весь внутренний, или домашний, фронт, тем временем мужские занятия «где-то там, вокруг» ассоциировались теперь не просто с общественной деятельностью и трудом, но и с охраной рубежей отечества. Такое резкое расширение женской сферы с вовлечением их в прежде закрытые перед ними социальные и экономические области допускалось без опасения перед крушением миропорядка, поскольку оставалось нечто незыблемое, частью чего женщины не могли становиться по определению, – армия.

В действительности женщины, конечно, служили до войны в полиции, к тому же, если не считать 400 000 медсестер Красного Креста, полмиллиона женщин поступили в вермахт, в основном для работы телефонистками и в почтовых структурах после двух или трех месяцев подготовки на курсах в Гисене[293].

Сама мысль о женщинах с оружием в руках, однако, по-прежнему подвергалась анафеме и даже оправдывала самые жесткие меры со стороны немецких солдат в ходе польской кампании. Мужская честь настолько прочно связывалась с военной службой, товариществом и с умением сохранять хладнокровие под огнем, что все «военные невротики», трусы и дезертиры встречали презрение как ненастоящие мужчины, или бабы. Женская честь продолжала измеряться категориями целомудрия и сексуальной разборчивости. В 1943 г. инструктивные материалы имперского Министерства юстиции повторяли основополагающую аксиому: «Немецкие женщины, состоящие в половых связях с военнопленными, предают фронт, наносят огромный ущерб чести нации и порочат репутацию германской женщины за рубежом». Такие довольно разные точки зрения сложились у нацистов на тела мужчин и женщин как носителей чести германского народа[294].

Моральным хранителем национальной чести выступала нацистская партия, и шеф расово-политического управления в августе 1940 г. утверждал:

«Нельзя ни на секунду усомниться, что соображения расовой политики требуют всеми имеющимися средствами бороться с чрезвычайной угрозой осквернения и загрязнения, которую несет с собой это сосредоточение иностранных рабочих… нашей немецкой генеалогии. Чуждое население до недавнего времени было нашим самым злейшим врагом и внутренне остается таким сегодня, и мы не можем и не должны стоять в стороне тем временем, когда они вторгаются в жизненно важное естество нашего народа, оплодотворяют женщин немецкой крови и растлевают нашу молодежь».

Сотрудники гестапо и СД видели местоблюстителями отсутствующих мужей, отцов, братьев и женихов прежде всего себя. Перед лицом наплыва иностранных рабочих гестапо довольно жестко трактовало общий запрет «недозволенных контактов», расследуя специфические нарушения вроде «личных, приятельских/дружеских связей», «дружественного или общительного поведения в отношении поляков» и «помощи полякам». Все это обретало весьма важный смысл для чиновников, зацикленных на понятиях вроде «скользкая дорожка» и «разложение». Подобно тому как, по их мнению, прогулы школьных занятий приводили мальчишек к воровству и другим мелким преступлениям, а девочек – к неразборчивости в связях, венерическим заболеваниям и проституции, так и все социальные контакты с поляками неминуемо заканчивались в постели. При таком пессимистическом взгляде на вещи вмешательство полиции становилось необходимым, причем даже при мелких нарушениях, в целях избежания худшей беды[295].

Начиная с июня 1940 г. гестапо принялось публично вешать поляков за «недозволенные контакты». В первых числах июля в Ингелебене близ Хельмштедта польский пленный, помещенный в военную тюрьму за половую связь с немкой, был передан гестапо и «повешен на дереве в назидание прочим». 26 июля по распоряжению из Главного управления имперской безопасности в Берлине повесили Станислава Смыля, хотя местное гестапо в Падерборне высказывалось против по причинам умственного состояния подследственного. Как можно заключить, он приставал к женщине на улице, издавая «странные звуки» и показывая пенис. 24 августа палачи гестапо извлекли 17-летнего польского рабочего из тюрьмы в Готе и повесили его на обочине дороги. Пятьдесят поляков заставили смотреть на казнь наряду с большой толпой немцев, пришедших поглазеть на происходящее по собственному почину. Парня обвинили в связи с немецкой проституткой, тело его оставили висеть на протяжении суток[296].

Подобные публичные и позорные казни проводились для острастки прочим. Хотя нацистское государство в принципе проникло повсюду – добралось до уровня консьержек, портье и школьников, – у него недоставало действующего персонала для чего-то большего, чем просто демонстрации опасности «недозволенных связей». Пусть гестапо и пользовалось зловещей репутацией вездесущей, всеведущей и всемогущей организации, его амбиции сильно ограничивала нехватка сотрудников, только усугубившаяся во время войны. Точно так же, как раньше в случаях контактов между евреями и «арийскими» женщинами, теперь гестапо тоже приходилось полагаться на бдительных соседей, готовых указать на нарушителей норм «народной общности». Прибегая к запугиванию с помощью показательных казней, политическая полиция одновременно признавала собственную неспособность добиться выполнения нацистских расовых законов повсеместно. На протяжении всей войны гестапо завело всего 165 дел по обвинениям в «недозволенных связях» в Дюссельдорфе, 150 – в Пфальце и еще 146 дел в Нижней Франконии[297].

Существовала и другая, популистская сторона новых массовых ритуальных наказаний. Уже в марте 1940 г. суд Йены с сожалением отмечал, что в Тюрингии стало нормой брить головы женщинам, виноватым в «недозволенных связях», помещать им на шею табличку с указанием совершенного злодеяния и прогонять через село или городок, причем даже до официального обвинения. 15 ноября 1940 г. толпа собралась на главной площади городка Айзенах потешиться над немкой и ее любовником-поляком, привязанными спина к спине к столбу на небольшом помосте. Висевший над ее бритой головой плакат гласил: «Я спуталась с поляком», а над его – извещал собравшихся: «Я осквернитель расы». Матери подводили детей поближе или поднимали их вверх, чтобы те тоже все увидели[298].

Часто раздавались призывы заставлять женщин присутствовать на казни любовников или даже подвергать их самих той же участи. Иногда ту или иную выставляли в качестве «соблазнительницы»; а другой раз люди просто говорили, что ей следовало вести себя осмотрительнее. В одном случае в Регенсбурге высказывалось соображение, будто «бо́льшая часть жителей на самом деле считают виноватой в основном немку». Поляк «просто хотел удовлетворить свои половые потребности, тем временем как девица, от которой следовало ждать чего-то большего, чем от поляка, нанесла ущерб чести нации». То есть, по мнению этого свидетеля из толпы, на женщину ложилась особая ответственность как на представительницу «высокой культуры». В то время как власти оперировали понятиями «честь», «раса» и «культура» и сомневались, насколько далеко следует заходить в защите прав мужей, подробности сексуальной жизни граждан становились достоянием общественности на местах. Если речь шла о замужней женщине, у мужа – обычно отсутствующего по причине несения военной службы – интересовались, не готов ли он простить жену; в случае его положительного ответа ее могли наказать легко или вовсе отпустить[299].

Возобновление давних традиций публичных наказаний не могло не породить и проблем. В Штраубинге народ жаловался, что эшафот стоит слишком близко к подготовительному лагерю для девушек. В районе Лихтенфельса виселица, по выражению жителей, испортила «прекрасный» холм. Нацисты явно стремились мобилизовать общины, создавая связи между прошлым и настоящим за счет ритуальных показательных наказаний, однако культурная традиция была уже разрушена, а потому люди реагировали по-разному[300].

Новая мода на публичные казни лучше всего прижилась в Тюрингии. Даже в СД испытали неуютное беспокойство из-за народного воодушевления, когда на массовую казнь через повешение двадцати поляков в Хильдбургхаузене собрались от восьмисот до тысяч зрителей – и это не считая шестиста-семиста женщин и детей, которых туда не пустила полиция. Однако данный регион славился ранним обращением в национал-социализм, а тамошние протестантские пасторы всецело поддерживали Немецкое христианское общество: в округе попросту не существовало институтов, способных пропагандировать иные взгляды на вещи[301].

В прочих местах, особенно в католических областях, ситуация выглядела не столь однозначной. Вместо сплочения и социального единства поиски и наказание козлов отпущения создавали раскольнические настроения. Немки не замедлили возвысить голос по поводу двойных стандартов в плане сексуальных отношений. Зрители позорного шествия, где в начале 1941 г. женщину водили по улицам Бамберга (близ Эберна) за связь с французом, как отмечали сотрудники СД, «осмеливались спрашивать, сделают ли то же самое с каким-нибудь немцем за интрижку с француженкой во Франции». Большинство женщин в толпе, даже и членов партии, присоединились к критике, а одна громко заметила: «Тиски для пальцев и пыточные камеры – вот чего не хватает, чтобы оказаться прямо в Средневековье». А между тем некоторые мужчины в толпе возражали и призывали добавить к наказанию женщины еще и «порку»[302].

Одна из причин такого гуманистического протеста против новых ритуалов в католических регионах состояла в том, что поляки и французы являлись единоверцами. В Кемпно-Нидеррайне около Дюссельдорфа гестапо приписывало откровенно враждебное отношение населения к казни через повешение поляка влиянию церкви и ее неприятию подобного вида публичных казней. К тому же с начала промышленной революции Рейнская область и Рурский бассейн приняли много мигрантов польской национальности. В Швайнфурте местное гестапо почло за благо перенести казнь двух поляков, от одного из которых забеременела 15-летняя девица, в концентрационный лагерь, во избежание «большого волнения среди католического населения». В октябре 1941 г. Гитлер запретил публичные позорные казни и ритуальные наказания, но не прилюдные казни инородцев. Однако к тому времени он столкнулся с гуманистическим протестом совершенно иного рода, ведущую роль в котором играли виднейшие католические епископы страны[303].

9 марта 1941 г. Конрад фон Прейзинг, католический епископ Берлина, воспользовался инаугурацией Пия XII и напомнил конгрегации в кафедральном соборе Святой Ядвиги, что папа «подтвердил доктрину церкви, в соответствии с которой нет никакого оправдания убийства больных или ненормальных ни на экономической, ни на евгенической почве». Так тайная нацистская программа «эвтаназии» впервые встретила открытое осуждение. И протестантские, и католические епископы отлично знали о ней и о том, как она развивается, поскольку начальство церковных психиатрических приютов оказалось по разные стороны линии фронта – одни с энтузиазмом поддерживали начинание светских властей, другие, напротив, ни в коем случае не одобряли. Вместе с тем за последние полтора года ежегодная Конференция католических епископов в Фульде послушно шла за кардиналом Бертрамом и отправляла в адрес правительства письма с очень мягкими формулировками, часто просто личные, с вкрадчивым вопросом «а правда ли, что?..». Однако летом 1941 г. законопослушные петиции уступили место более радикальной публичной конфронтации. 3 августа епископ Мюнстера граф Клеменс Август фон Гален произнес с кафедры церкви Святого Ламберта проповедь против «эвтаназии». Тогда как Прейзинг всего лишь подчеркнуто обновил протест церковников против убийства обитателей приютов в абстрактных и общих терминах, Гален перешел в страстное наступление:

«Единоверцы христиане!.. вот уже несколько месяцев до нас доносится, что по приказу из Берлина пациенты приютов для страдающих умственно, которые больны длительное время и, возможно, неизлечимы, подвергаются насильственному удалению. Потом, через непродолжительное время, родственников там и тут информируют, что тело сожжено и можно забрать прах. Есть серьезное подозрение, граничащее с уверенностью, что неожиданные смерти умственно больных людей происходят не сами по себе, а вызваны умышленным вмешательством; что на практике осуществляется доктрина, в соответствии с которой можно уничтожать так называемую бессмысленную жизнь, то есть убивать невиновных, если есть мнение, будто их жизни не имеют более никакой ценности для нации и государства».

Касаясь конкретно первой партии пациентов из Мариентальского приюта близ Мюнстера, Гален зачитал письмо, отправленное им шефу местной полиции с уведомлением о готовящемся убийстве; епископ ссылался на долг гражданина в соответствии со статьей 139 Уголовного кодекса, обязывавшей любого информировать власти о «сговоре с целью покушения на жизнь людей». Затем Гален перешел к главному – этической стороне вопроса, предупреждая о возможной участи состарившихся, изможденных и израненных в боях ветеранов, «если вы установите и станете следовать принципу, по которому можно убивать “непродуктивные” человеческие создания». Проповедь Галена вызвала значительный резонанс на местном уровне. Ее широко цитировали и зачитывали в церковных епархиях округа Мюнстер и обсуждали среди священнослужителей в Кёльне[304].

Многие слухи о медицинских убийствах происходили из сфер децентрализованной бюрократии областных структур здравоохранения по причинам чисто техническим: управленцам приходилось санкционировать выплаты для пациентов, находящихся на государственном попечении, поэтому они не могли не отмечать перемен в денежных потоках, перенаправляемых в центры уничтожения; чиновники также получали и передавали дальше по инстанциям информацию от коллег. Такие знания – в чем-то отрывочные, в чем-то подробные – циркулировали на личном уровне до тех пор, пока Гален не решился воспользоваться независимостью церкви для придания гласности происходящему. Его проповедь со всей прямотой бросала открытый вызов властям[305].

Ответная реакция министра по делам церкви Ханнса Керрля, личного секретаря фюрера Мартина Бормана и местного гауляйтера Альфреда Майера выразилась в требовании применения репрессий против Галена. Что лучше: судить его и казнить как изменника в назидание другим? Без шума арестовать и отправить в концентрационный лагерь? Или попросту запретить проповедовать? Местные партийные активисты и функционеры в округе Мюнстер буквально тряслись от ярости, понося Галена как британского агента. Геббельса и Гитлера не в меньшей степени взбесила «выходка» высокопоставленного священника, но как формальные католики они очень хорошо отдавали себе отчет в возможном вреде поспешных мер. «Если предпринять какую-нибудь акцию против епископа, – заметил, как считается, Геббельс, – население Мюнстера, а в этом случае всей Вестфалии, можно будет списать со счетов до конца войны». Гитлер согласился, что бездействие станет пока наиболее мудрым выходом, хотя лично поклялся снять с Галена голову сразу после войны[306].

На протяжении последних дней лета и осени 1941 г. католические епископы продолжали оказывать давление на умы. Антониус Хильфрих, епископ Лимбурга, находился в курсе происходящего в расположенном поблизости Хадамаре и в конце августа присоединился к совместным с архиепископом Кёльна и епископом Падерборна обращениям к министрам внутренних дел, юстиции и по делам церкви: «Мы считаем своей обязанностью выступить публично против этого [медицинских убийств] ради образования и просвещения нашей католической паствы, чтобы не вводить народ наш в сомнения относительно основ подлинной нравственности». Три дня спустя примеру Галена последовал епископ Трира Борневассер – он прочел проповедь против убийства пациентов с амвона кафедрального собора и вернулся к теме через полмесяца, 14 сентября, задавая риторический вопрос: действует ли еще в Германии статья 211 Уголовного кодекса? Сам Гален написал духовенству в Ольденбург с просьбой прочитать там его проповедь, а в октябре и ноябре британские ВВС разбрасывали листовки с выдержками из нее над территорией рейха. Епископ Майнца Альберт Штёр воспользовался праздником Христа Царя в конце октября[307] для обращения к заполнившим кафедральный собор прихожанам. В преддверии Дня поминовения усопших Прейзинг вновь поднял тему в соборе Святой Ядвиги в Берлине, изобличая художественный фильм с масштабным бюджетом «Я обвиняю» как топорную поделку пропаганды и проводя прямую связь между кассовым успехом ленты тем летом и убийством пациентов психиатрических лечебниц[308].

В фильме режиссера Вольфганга Либенайнера речь шла о помощи в уходе из жизни женщине, медленно и в мучениях умиравшей от рассеянного склероза. Зрители попеременно смотрели на происходящее то с позиции врача, пытающегося найти способ излечить пациентку, то – присяжных заседателей в суде, обсуждающих его решение помочь ей умереть с достоинством. Геббельс лично просматривал и отвергал все варианты сценариев с грубой пропагандой по данной тематике, выбрав именно этот вариант с его подходом «тонкого рекламирования». Как показывает выбор в пользу «серединки», министр пропаганды не считал германский народ «лишенным сантиментов» до такой степени, чтобы говорить ему правду об «эвтаназии»; людей надлежало готовить к этому мягко и словно бы исподволь. Задействованные в программе профессиональные элиты считали себя просто распространителями идей крайнего прагматизма на само право на жизнь; их готовность к сотрудничеству объясняется ключевым направлением мышления, нацеленным на борьбу с «антиобщественным элементом», «трудновоспитуемыми» подростками, «тунеядцами» и прочими подопечными органов социального обеспечения и полиции. Но, какие бы негативные эмоции ни вызвали заклейменные печатью умственной или физической неполноценности личности у «нормальных» людей, немецкое общество в целом не изъявляло готовности применять одни и те же меры против тех, кто не мог, и тех, кто не хотел работать. Разница между лентяями и беспомощными инвалидами оставалась огромной. Наиболее мощным аргументом Галена служили искалеченные солдаты, – получалось, что и их тоже надо будет лишать жизни. Когда его проповедь зачитали в церкви Аппельхюльзена 11 августа 1941 г., женщины в конгрегации принялись рыдать в голос, вообразив, что их сыновья на фронте окажутся под угрозой «эвтаназии»[309].

«Я обвиняю» вышел как раз перед прочтением Галеном его разгромной проповеди. Фильм стал достоянием общественности в поистине национальном масштабе. К январю 1945 г. его посмотрели 15,3 миллиона человек, но не все обязательно связывали личную драму героини и порожденную сознательным выбором пациента дилемму с широкомасштабными убийствами, происходившими в то же самое время вдали от людских глаз в приютах Германии. Там же, где люди сопоставляли кино и реальность, особенно в округах Мюнстер и Пассау, фильм популярностью не пользовался. Однако его кассовый успех говорит об отсутствии в Германии широкого отклика на медицинские убийства. Знание и протесты носили фрагментарный характер[310].

В некоторых местах Служба безопасности и в самом деле наблюдала гигантскую потерю доверия населения к руководству органов народного здравоохранения, особенно в Швабии, где «многие соотечественники отказываются от рентгена из-за страха, что от них избавятся (подвергнут “эвтаназии”) как от “непродуктивных” после запугивания проповедями епископов Мюнстера и Трира». И среди протестантов тоже воцарилось значительное беспокойство, а проповедь Галена вызывала восхищение некоторых членов Исповедующей церкви. Епископ Вюртемберга Теофил Вурм в июле 1940 г. направил личные протесты в адрес министров по делам церкви и внутренних дел, а также шефу Имперской канцелярии Ламмерсу, однако никто из протестантских священников не выразил несогласия принародно. Более того, если не считать одного или двух случаев, когда протестантские и католические директора психиатрических приютов предупреждали друг друга о предстоящем прибытии комиссий «T‐4», соперничающие христианские конфессии не выказывали тенденции сплотиться перед лицом общего вызова[311].

В августе 1941 г. Гитлер распорядился остановить уничтожение взрослых пациентов приютов в рамках «T‐4». Однако церковь продолжала протестовать, поскольку приказ не представлялось возможным обнародовать – программа убийств оставалась строжайшей государственной тайной. Между тем в то время прелаты имели собственные причины продолжать давление на власти. Главной причиной их тревоги летом 1941 г. стало стремление защитить церковные здания и земли. Когда Эльзас и Люксембург следом за западными польскими провинциями пополнили список присоединенных к рейху территорий, правительство решило не распространять на них действие заключенного в 1933 г. конкордата с церковью. Боссы гестапо и партии не теряя времени накинулись на добычу и на протяжении 1940 и 1941 гг. экспроприировали свыше трехсот монастырей и других церковных объектов недвижимости, включая земельные угодья. Когда подобная практика расширилась на «старый» рейх, на местах зазвучали громкие голоса протеста. В Вюртемберге захвату подверглись монастыри Унтермархталь и Келленрид с их земельными владениями. В Баварии, где закрыли еще семь подобных обителей, вооруженные вилами крестьяне бросились защищать бенедектинское аббатство Мюстершварцах, где как раз перед тем строители закончили церковь. Подобные прямые акции так и остались фактически исключительными. Да и Гален осмелился заговорить, когда экспроприации подверглось церковное имущество его епархии. Обитель в Людингхаузене превратили в государственную школу-интернат, а десять монахинь насильно оставили при нем поварихами, уборщицами и прачками, тогда как остальных просто выгнали. Иезуитам Мюнстера тоже пришлось сниматься с насиженного места, и в конце концов в июле власти наложили руку на монастырские объекты самого города[312].

Проповедь Галена 3 августа с высказыванием против медицинских убийств стала последней из трех, направленных против радикальных мер нацистов: первые две – 13 и 20 июля – полностью посвящались защите духовных орденов от посягательств и захвата церковных зданий светскими властями, переставшими даже маскировать свое неподчинение требованиям закона. Поминая сто шестьдесят одного члена религиозных орденов, служивших «в качестве немецких солдат на фронте, включая и тех, кто на переднем крае», Гален выступал с порицанием того факта, что «у них отнимают родину; обитель, что есть дом их, порушена – безжалостно и без всякого оправдания». Другие епископы открыто связывали атаки на церковь с резней невинных в лечебницах Германии[313].

Тем летом конфликт между церковью и партией в Баварии вышел из-под контроля почти полностью благодаря усилиям Адольфа Вагнера, баварского министра образования и гауляйтера Мюнхена и Верхней Баварии. Здесь отъем церковных земель и построек нарушил баланс чувства священного ландшафта и наследственного порядка. Вслед за католическими журналами мишенями для секуляризации сделались детские ясли и сфера образования. Кипение дошло до точки, когда Вагнер издал указ убрать во время летних каникул из школ распятия и картины христианской тематики. Сторонникам жесткого курса вроде Вагнера показалось, будто наступило подходящее время доделать начатое и отстранить церковь от образования. Хотя Гитлер запретил партии принимать меры против протестантских или католических церквей во время войны, Вагнер мог до известной степени опереться на циркуляр Бормана, присланный в июне 1941 г. и подталкивавший гауляйтера к действиям по подрыву власти церковников. Несмотря на предостережения об опасной непопулярности подобных мер, доносившиеся из разных структур правительства, равно как и от рядовых членов партии, на протяжении лета и начала осени распятия изъяли из трехсот восьмидесяти девяти начальных школ в Верхней Баварии[314].

Поскольку противодействие росло, 28 августа Вагнеру пришлось отменить постановление, но во многих местах местные и районные партийные вожаки решили продолжить дело по соображениям престижа и по убеждениям; их упорство привело к открытым столкновениям с разъяренными толпами в маленьких городках и селах. В Верхнем Пфальце, в городке Фельбург, жители после мессы в воскресенье, 21 сентября, ворвались в дом к бургомистру и прижали его, не давая схватиться за пистолет. Видя это, его жена отдала ключи, чтобы протестующие смогли забрать распятия. В других местах более умеренные члены партии и местные функционеры зачастую даже подписывались под петициями, присоединялись к демонстрациям и отсылали рапорты о происходящем высокому начальству. Во многих городах и селах матери школьников устраивали стачки или собирали деньги на покупку новых распятий, которые в целом ряде случаев символически водворяли в классы приехавшие на побывку солдаты после памятной мессы по погибшим товарищам[315].

Для Михаэля Фаульгабера, кардинала-архиепископа Мюнхена и Фрайзинга, развернувшаяся в Баварии борьба за распятия стала отличной возможностью отвоевать утраченные позиции. В пасторском послании от 17 августа 1941 г. он провел параллель между изъятием крестов из школ и удалением крестов с могил сложивших голову на войне солдат. Через четыре недели, 14 сентября, письмо предстояло снова зачитать перед паствой в праздник Воздвижения Креста Господня. Хватило одной лишь угрозы. Вагнер дал Министерству образования указание пойти на попятный, и пятьдесят девять арестованных ранее священников вышли на свободу. Вмешался Гитлер, пообещав пользовавшемуся до того наибольшим доверием среди гауляйтеров Вагнеру упрятать его в Дахау, если тот еще раз сделает подобную глупость. В следующие два месяца оборона Вагнера рухнула, он отступил перед политическим соперником в Баварии, а в июне 1942 г. его разбил обширный инсульт; два года спустя функционер умер. Нацистские радикалы в партии или СС не посмели вновь пойти на открытый конфликт с церковью во время войны.

Среди католиков Рейнской области и Рурского бассейна противостояние вызвало двоякую реакцию. 2 августа, за день до яркой проповеди Галена об «эвтаназии», в Верле, южнее Хамма, появились большие плакаты с надписями: «Почему не ведется война с немецкими большевиками? Разве наши солдаты на фронте ничего о них не знают?» – и призывами к католикам «оставаться едиными!». Жены членов партии начали жаловаться на шквал претензий, обрушившийся на них, когда они выходили за покупками в магазины и бывали на людях. Многие подозревали, что все происходящее – только репетиция перед крупной послевоенной разборкой между партией и церковниками. В середине сентября один из сослуживцев передал текст проповеди епископа Трира Гансу Альбрингу. Как многие католики, тот тотчас провел связь между угрозой в тылу и безбожниками за рубежом. Поскольку раньше церковь помалкивала, призыв епископа возымел действие «апостольских посланий», как уверял Альбринг друга, Ойгена Альтрогге: «Поверь мне, нельзя больше молчать о подобных вещах… Эти варвары хотят уничтожить не только церковь, но и самый дух христианства, и немецкую историю, и культуру в целом»[316].

Но как в тылу, так и на фронте существовал значительный пласт несогласных с епископами представителей католической общины. Даже в сельской глубинке Текленбурга в Вестфалии информаторы гестапо доносили о настроениях антиклерикальных католиков, считавших «совершенно правильным влить монахов и монахинь в трудовые процессы». «Сегодня, – утверждали они, – обязанность каждого немца сражаться и работать ради победы». Среди куда более светского населения больших городов Галена критиковали за подрыв единства внутреннего фронта. Люди задавались вопросом, а надо ли все это делать во время войны. Осенью 1941 г. обвинения в предательстве лишь множились по мере того, как епископы продолжали протестовать, особенно когда британские ВВС принялись тысячами разбрасывать над Германией листовки с проповедями Галена. Одна из жительниц Хадамара на полгода отправилась в концентрационный лагерь Равенсбрюк за найденный у нее текст. По возвращении она не просто лишилась работы, но превратилась в глазах земляков в отверженную. Ряд католиков среди солдат даже сравнивали «изменнические» действия епископов с новым «ножом в спину». В письме к своему приходскому священнику от 1 сентября три солдата не скрывали ярости: «Своей проклятой клеветнической кампанией вы стремитесь расшатать внутренний фронт, точь-в-точь как в 1918 году». Один солдат – истовый католик и нацист – пришел в ужас от слухов, будто в неком монастыре в Бохуме нашли рацию для общения с британцами, однако при этом не считал подобное невероятным. Другие заявляли, что не хотят более иметь ничего общего со столь упрямо реакционным церковным руководством, не желавшим ничем пожертвовать и внести весомый вклад в военные усилия страны[317].

Публичные протесты епископов против убийств пациентов психиатрических лечебниц в 1941 г. способствовали расширению конфликта в сфере жизненно важных интересов церкви. Она смогла добиться возвращения распятий в школы Верхней Баварии на протяжении сентября и октября, однако не сумела вернуть земли и здания, хотя Гитлер и запретил дальнейший секвестр церковной собственности. Ни одной из сторон не удалось выигрыть конфронтацию, и епископы начали сворачивать протесты. Даже на пике борьбы критика Галена в адрес местных вождей партии и сотрудников гестапо никогда не выливалась на национальный уровень. И в самом деле все три протестные проповеди в июле и августе 1941 г. завершились молитвами за фюрера. Епископы постепенно вернулись к испытанному и проверенному подходу кардинала Бертрама – не выходить за рамки и все больше посылать личные письма представителям режима с возражениями против каких-то конкретных нарушений условий конкордата. Более ни Гален, ни его коллега из Падерборна Лоренц Егер не высказывались прилюдно относительно медицинских убийств[318].

После августа 1941 г. в Германии уничтожили даже больше пациентов психиатрических лечебниц, чем в ходе акций «T‐4». Умерщвление детей и вовсе не останавливалось, а просто проводилось все более децентрализованно. Через год власти вновь взялись и за взрослых: 87 400 пациентов пали жертвами «эвтаназии» в период с 1942 по 1945 г., даже больше тех 70 000, которых отравили газом на первом этапе, с 1939 по 1941 г. Почти столько же пациентов умерли от голода в приютах, не специализировавшихся на уничтожении, вследствие чего общее количество смертей превысило 216 000. В дальнейшем с целью сокрытия акций предпринимались более тщательные меры. Однако известия дошли до руководства церкви через священников, занятых в католических приютах. К ноябрю 1942 г. католическая церковь располагала неопровержимыми свидетельствами нового витка медицинских убийств. На конференции епископов в Фульде собравшиеся приняли решение не выступать против этого публично, но рекомендовали начальству лечебниц отказываться от участия в акциях. Даже епископ Гален, проинформированный одним священником о возобновлении умерщвления умственно больных, тщательно избегал нарушения хрупкого перемирия выступлениями перед паствой, но ограничился личным письмом для наведения справок, адресованным не кому-нибудь из вождей нации, а лишь главе областной администрации. Ответа он не получил и счел вопрос исчерпанным[319].

В августе 1942 г. в Хадамаре собрали новую команду под руководством жесткого главного управленца Альфонса Клейна и его обходительного главного врача, 66-летнего доктора Адольфа Вальманна. Свыше 90 % пациентов, доставленных в Хадамар в период между августом 1942 г. и мартом 1945 г., лишились жизни, что составляет по меньшей мере 4400 человек. По прибытии в Хадамар взрослых пациентов сразу разделяли на способных и неспособных работать. Последних кормили крапивным супом трижды в неделю до тех пор, пока они не умирали от голода. Каждое утро Вальманн и Клейн встречались для составления списка пациентов на уничтожение. Вечером медперсонал обычно давал обреченным смертельные дозы трионала или барбитала[320] в таблетках. Оставшимся в живых к утру вводили морфин-скополамин[321]. Во избежание беспокойства среди местного населения из-за красноречиво свидетельствовавших о происходящем клубов дыма над трубами крематория тела стали хоронить на новом кладбище позади приюта. Если прощаться с покойным приезжали родственники, устраивались короткая панихида и погребение в гробу, в иных случаях тело просто освобождали от одежды и сбрасывали в общую могилу для захоронения.

В значительной степени информация о первой фазе «эвтаназии» просочилась за пределы круга посвященных через сами медицинские структуры и бюрократию органов социального обеспечения прежде всего из-за выплат за медицинский уход, которые кочевали за пациентами, перенаправляемые из одной психиатрической лечебницы в другую, поскольку такой денежный хвост в итоге упирался в последнюю точку. Во второй фазе – с 1942 г. и далее – в качестве буфера создали новое промежуточное платежное звено, отчего областная администрация более не могла отследить перемещения пациента. Неожиданным побочным эффектом ужесточения секретности с помощью дополнительного бюрократического механизма по сути стал подрыв самого замысла медицинского убийства: сэкономленные на пациентах средства более не направлялись на военные усилия, а вынужденно оставались в распоряжении областной администрации, поскольку иначе существовал риск выдать их происхождение. Излишки скапливались на местах – там, где умерщвляли пациентов. Для Гессен-Нассау машина смерти Хадамара высвободила миллионы марок на финансирование строительных фондов и других гражданских расходов, начиная с военных мемориалов до провинциальной библиотеки Нассау и оркестра региона Рейн-Майн[322].

Несмотря на все предупредительные меры по соблюдению тайны, информация продолжала утекать. В октябре 1942 г., через два месяца после повторного запуска механизма убийства в Хадамаре, обер-президент Рейнской провинции в письменном виде задал Адольфу Вальманну вопрос, отчего так много пациентов умирают вскоре после прибытия в приют. Хотя главный врач не счел нужным пускаться в разъяснения относительно подробностей смерти пациентов, сам факт он вовсе не отрицал:

«В мои взгляды национал-социалиста не вписывается понимание того, что ресурсы медицины могут тратиться на какие-то иные цели, кроме собственно медицинских, то есть на продление жизни индивидов, полностью выпавших из человеческого общества, особенно во время борьбы за само наше существование, когда каждая кровать потребна для самых ценных из наших людей»[323].

Количество уничтоженных в психиатрических приютах немцев превысило число жертв в любой из других групп населения, подвергшихся гонениям нацистов[324]. У убитых имелись родственники в самых разных слоях немецкого общества, и короткое время казалось, будто католическая церковь готова использовать свой громадный общественный авторитет для их защиты. Однако без подобной институциональной поддержки семьи сталкивались с серьезными препятствиями. Административные игры – намеренное затягивание с отправкой телеграмм с извещением о резком ухудшении состояния или сообщение о смерти задним числом – лишь еще больше снижали шансы родственников добраться до приютов и предотвратить гибель близких. Вместо получения бумажных урн с прахом в период после 1942 г. семьи могли – если располагали средствами для покрытия расходов – перепоручить право забирать тела для погребения похоронным бюро. Из самих таких фирм скоро зазвучали жалобы на грубые, недоделанные гробы и на состояние обнаженных тел. Но, поскольку церковь умолкла, сотни тысяч немцев, так или иначе затронутых медицинскими убийствами, оказались предоставленными сами себе. Зачастую люди жили далеко от лечебниц, где убивали их родственников, или оставались в неведении относительно того, что произошло в действительности. И очень многие к тому же оказывались в изоляции внутри своих общин, припечатанные клеймом «дегенеративных заболеваний» в их роду.

Иные изо всех сил старались обеспечить уход за родными при совершенно несообразной поддержке и оказывались вынуждены полагаться на приюты как на помощников – для получения хотя бы временной передышки. Риа было 5 лет, когда ее мать впервые оказалась изолированной вне дома. Начиная с 1925 г. Мария M. кратковременно пребывала в психиатрический клинике Гейдельберга и в приюте в Вислохе, находясь на излечении с диагнозом «шизофрения». В 1929 г. умер отец Риа. Место опекуна заняла его сестра Софи, взявшая на себя заботу о 9-летней дочери брата и его вдове. Софи также опиралась на услуги лечебницы в Вислохе, и в следующий раз Мария провела там пять лет. В 1941 г., пробыв длительное время дома в стабильном состоянии, она опять начала слышать голоса и страдать от бессонницы. Риа сообщила врачу на приеме, что симптомы появились у матери в результате шума из-за строительства бомбоубежищ в Мангейме. Скоро Риа и ее тетка – каждая сама по себе – начали писать директору приюта с противоположными целями: одна ходатайствовала о выписке матери, а другая – о продолжении содержания невестки в стационаре. В 1942 г. Риа удалось вернуть мать домой, но не прошло и полутора месяцев, как Мария M. впала в буйство, разбила окна и кухонный шкаф, поэтому дочери пришлось вернуть ее в Вислох. 6 июня 1944 г. Риа получила письмо из приюта в Хадамаре с сообщением о переводе туда матери и предупреждением, что «ввиду затрудненных условий проезда» посещения разрешаются только в «крайних случаях». Довольно скоро, 13 июля, из Хадамара прислали телеграмму, уведомлявшую Риа о том, будто ее мать заболела плевритом, а через два дня – извещение о смерти. 18 июля Риа отправилась в Хадамар забрать обручальное кольцо матери, сберегательную книжку и вещи[325].

Однако на том дело не закончилось. Спустя месяц Риа в письме к главному врачу Хадамара Адольфу Вальманну попросила у него консультации по поводу наследственных болезней. Будучи сама уже матерью, она хотела выяснить, не может ли шизофрения передаться по наследству ей и ее сыну, «и если может», спрашивала она, «не будет ли лучше мне, а позднее и сыну пройти стерилизацию, чтобы подавить генетическое отклонение в зародыше». Вальманн дал себе труд утешить несчастную молодую мать и лично написал ей ответ. Указав на то, что, коль скоро в роду ее мужа подобных заболеваний не отмечалось, а сама она выросла не демонстрируя признаков болезни, нет оснований опасаться ее проявления в следующем поколении. Несмотря на необычность шага Риа, ее обращение к Вальманну высвечивает подобные умонастроения, характерные и для других случаев. Вынужденные как-то жить и заботиться о тяжелобольном и неуправляемом родственнике, Риа и ее тетка видели в приюте надежного помощника, к которому можно обратиться, пусть порой и с противоположными просьбами, когда они сами не могли сойтись во мнениях, смогут ли ухаживать за Марией дома. Их положение вряд ли позволяло им оспаривать, не говоря уж о том, чтобы выступать против творившегося в Хадамаре. Навсегда заклейменные окружающими печатью неполноценных, люди тихо переживали личные драмы – их уделом становились стыд и печаль[326].

Часть III

Тень 1812 года

6

Германский крестовый поход

В сгустившейся темноте ночи на 22 июня 1941 г. затаившиеся в небольшой роще солдаты в очередной раз проверяли снаряжение, а тем временем саперы накачивали надувные штурмовые лодки для переправы. Румынско-советской границей служила река Прут – довольно широкий, но тихий приток в низовьях Дуная, протекавший частично по молдавской территории. Гельмут Паулюс занял место на одной из первых лодок 305-го пехотного полка и, когда полковой командир дал отмашку, вспомнил слова салюта римских гладиаторов: «Идущие на смерть приветствуют тебя». А потом началось светопреставление. Нервный унтер-офицер нажал на курок автомата и шарахнул очередью по борту одной из лодок, а экипаж другой в панике задергался и перевернулся. Станковый пулемет и ящики с боеприпасами пошли ко дну, а солдатам пришлось пробираться по грудь в воде к другим лодкам. Слева от них застрекотали пулеметы, но пули просвистели мимо. Другие немецкие подразделения форсировали реку выше по течению и принялись выбивать советских солдат из Скуленя – бессарабского села на противоположном берегу[327].

Когда части Красной армии откатились, а немцы продвинулись дальше, пехотная рота Гельмута заняла высоту и окопалась. С самого рассвета советские самолеты на протяжении от трех до четырех часов волнами утюжили немецкий предмостный плацдарм. Двое суток спустя Гельмут все еще оставался там, втиснутый, как в укрытие, в противотанковую ловушку, вырытую в ожидании возобновления контратаки советской танковой дивизии. «Трудно передать возникающие у тебя ощущения», – нацарапал он в блокноте. В 1940 г. молодой человек завидовал солдатам, отправившимся завоевывать Францию, ведь сам он тогда только проходил базовую подготовку. Теперь же, в час собственного «крещения огнем», 19-летний парень испытывал страх. Если не считать ротного командира, ветерана Первой мировой, никто из них прежде не бывал в бою. Они цеплялись за предмостный плацдарм до 1 июля, пока не выдохлись советские контратаки. Обученные действовать небольшими группами, солдаты более всего привыкли полагаться на себя и товарищей. Наконец, после девяти суток, их 198-я пехотная дивизия осуществила прорыв, и рота Гельмута очутилась в голове наступления на Финдуры, потеряв там тридцать семь человек[328].

Гельмут с товарищами действовали в составе 11-й армии. Сражаясь плечом к плечу с румынскими войсками, их части и соединения образовывали самый южный фланг 3,5-миллионной группировки вторжения в Советский Союз. Задача находившейся под командованием Герда фон Рунштедта группы армий «Юг» состояла в захвате Украины – житницы Советского Союза. Гитлеру хотелось также заполучить и советскую нефть, а путь к скважинам на Кавказе лежал по Черноморскому побережью все той же Украины. Группам армий «Север» и «Центр» предстояло нанести удар в нервные центры СССР – по Ленинграду и Москве. Гитлер издал первые директивы по вторжению в Советский Союз без малого одиннадцать месяцев назад, 31 июля 1940 г., одновременно давая зеленый свет бомбежкам Британии. Для Гитлера обе кампании оставались тесно связанными. Когда «налеты на Англию» не принесли ожидаемого результата, он убедил себя, что блокада Британии и устранение ее потенциального союзника в лице СССР послужит еще одним средством усадить британцев за стол переговоров. Однако на стратегические решения немецкого диктатора влияло и давно не дававшее ему покоя желание уничтожить «еврейский большевизм» и завоевать «жизненное пространство» на востоке.

Существовало и еще одно важное связующее звено между двумя кампаниями. Под прикрытием продолжения крупномасштабных бомбардировок Британии, в том числе и в июне 1941 г., люфтваффе сумело скрыть переброску сил на восток. Иван Майский, советский посол в Лондоне, явно попался на эту удочку, как и сам Сталин. Да и большинство немцев тоже. Достаточно того, что и Гельмут Паулюс с сослуживцами приняли боевое форсирование реки за учения. С воскресным рассветом 22 июня 1941 г., сразу же после начала вторжения на территорию Советского Союза, в войсках огласили воззвание Гитлера. В 5:30 утра Геббельс зачитал надиктованное Гитлером накануне днем заявление по германскому радио. Тон заслуживает определения «сдержанный». Гитлер говорил об истории попыток британцев окружить Германию в самый последний момент с помощью Советского Союза. Он признавал, что альянс со Сталиным был вынужденной мерой, направленной на срыв британских намерений вынудить Германию ввязаться в очередную войну на два фронта. Несмотря на действия СССР против Финляндии, Югославии и – совсем уже недавно – Румынии, фюрер, по его словам, сдерживал себя, но теперь приходилось действовать безотлагательно: «Задача этого фронта уже не защита отдельных стран, а обеспечение безопасности Европы и тем самым спасение всех. Поэтому я сегодня решил снова вложить судьбу и будущее Германского рейха и нашего народа в руки наших солдат»[329][330].

В кафе в центре Дрездена Виктор и Ева Клемперер пытались оценить настроение местных жителей, когда одна женщина протянула им экстренный выпуск газеты со словами: «Наш фюрер! Ему пришлось выносить все это в одиночку, чтобы не тревожить свой народ!» Обслуживавший их официант, побывавший в плену в России во время прошлой войны, не сомневался: «Теперь война закончится очень быстро». Другая пара и пьяный разъездной торговый агент за их столиком тоже вступили в разговор, коммивояжер травил антифашистские анекдоты, чем заставил заволноваться Клемперера, но, как он с грустью заметил тем же вечером: «Все это говорилось с воодушевлением и полной уверенностью в победе». У поста дорожных сборов танцевали. На следующий день бывшему профессору романских языков предстояло начать отбывать восьмидневный срок в полицейской тюрьме за нарушение режима светомаскировки – четыре месяца назад он оставил незакрытым уголок окна в своем рабочем кабинете[331].

Находясь на отдыхе в Бад-Райхенхалле, мать Гельмута Паулюса Эрна вышла из номера гостиницы и спустилась послушать речь Геббельса по радио. «Меня словно бы стукнули по голове, – написала она сыну. – Мы давно уже слушали о том, как войска накапливаются на востоке, и все же случившееся стало сюрпризом… Моя первая мысль была, конечно, о тебе». Как мать она не приходила в восторг от происходящего, но и не впадала в отчаяние. В компании сестры Гельмута Ирмгард Эрна провела оставшиеся четыре дня отдыха на милом курорте в предгорьях Баварских Альп. Ирмгард взяла напрокат велосипед и, катаясь вблизи Берхтесгадена, через заграждение из колючей проволоки сумела посмотреть на дом для гостей, хотя и не на саму резиденцию Гитлера. Спустя месяц отец Гельмута настоял на отправке детей в Италию – семья копила на поездку целую вечность. Пока те проезжали перевалом Бреннера, а затем спускались далее на юг до самого Везувия, мать Гельмута находилась дома, в Пфорцхайме, где муж вновь открыл врачебную практику. Как ни беспокоились они за старшего сына, война не слишком расстроила их планы на лето[332].

В понедельник 23 июня Служба безопасности отмечала, что происходившее повсеместно стало «полной неожиданностью». Никто не ждал войны со Сталиным именно теперь. И в самом деле ходили даже слухи о новом соглашении между двумя державами и, мало того, о скором визите Сталина в Берлин. Однако люди поразительно быстро освоились с реальностью. Уже во второй половине дня и вечером во многих рапортах звучала уверенность граждан, что «правительство рейха просто не могло поступить иначе, как только ответить» на действия России «военной силой». Некоторые опасались затяжной войны, указывая на то, что кампания на востоке позволит Британии выиграть время и может повлечь за собой вступление в войну Америки. Женщины прежде всего беспокоились о том, сколько жизней потребует победа с немецкой стороны, и о судьбе военнопленных у Советов с их «азиатскими методами». Однако поразительные успехи Финляндии в действиях против советских войск в недавно отгремевшей Советско-финской войне подогревали ожидания, что победы удастся достичь максимум в течение трех месяцев.

Чем дольше немцы обсуждали события, тем больше успокаивались – «фюрер распознал истинные намерения России, а также Англии». И в самом деле, подобно той женщине, вручившей газету Виктору Клемпереру в дрезденском кафе, люди «сочувствовали фюреру за то, что тот так долго хранил молчание и не беспокоил свой народ». Как слышал мюнстерский газетчик Паульхайнц Ванцен, многие женщины плакали, но не из страха перед поражением, а из-за цены победы, измеряемой длительной разлукой с мужчинами по причине военных действий и последующей оккупации. Перед лицом перспективы наконец-то столкнуться с настоящим врагом Германии, Ванцен горел желанием сражаться. Более всего беспокоило всех, что в рейхе урежут рационы из-за необходимости кормить огромное количество советских военнопленных, которые неизбежно попадут к немцам с крушением большевистского колосса[333].

Невозможно в полной тайне собрать целые армии численностью в 3,5 миллиона солдат. Наращивание войск породило разговоры о росте напряженности между двумя союзниками, причем в Мюнстере пользовались популярностью противоречащие друг другу версии о ходе мирных переговоров в Берлине, о советском вторжении в Германию, о германском вторжении в Россию и об огромных уступках, якобы сделанных Сталиным. Положение Паульхайнца Ванцена позволило ему заметить незначительные по размеру, но важные признаки переброски личного состава в восточном направлении, особенно на примере местного шефа СД Карла Егера, которого перед отправкой в Данциг послали на курсы айнзацкоманд для обучения применению пистолетов-пулеметов. Поскольку договор с Советским Союзом оставался нерушимым до 22 июня, никакая пропагандистская накачка в стране не проводилась. Заготовленные 30 миллионов листовок и 200 000 брошюр для Восточного фронта хранились в Министерстве пропаганды, но для поддержания полной секретности печатавшие и упаковывавшие их типографские рабочие сидели под замком до начала вторжения[334].

Несмотря на отсутствие предварительной психологической обработки населения, заявление Гитлера о «превентивной войне» вызвало гигантский отклик[335]. Пусть ссылки на нарушение границы советскими войсками представляли собой не что иное, как повторение претензий, высказанных в отношении Польши в 1939 г., они задевали немцев за живое, будоража воспоминания и давние опасения. В 1914 г. только начало мобилизации в России убедило даже антивоенную Социал-демократическую партию проголосовать за военные кредиты и поддержать «социальное перемирие» на протяжении боевых действий. Когда русские армии вступили в Восточную Пруссию, все газеты, включая ежедневный печатный орган социал-демократов Vorwärts, наполнились страшными сказками о «полуварварах, которые жгут, убивают, грабят и расстреливают добрых самаритян, крушат медицинские учреждения, не щадят ни женщин, ни калек». Когда 29 августа 1914 г. русская 2-я армия подверглась полному разгрому около Танненберга, немецкий командующий, пожилой и не слишком одаренный генерал Пауль фон Гинденбург, раз и навсегда превратился в национального героя. В 1941 г. Красная армия тоже проводила мобилизацию, однако без подготовки к развертыванию наступления. Дивизии ее занимали оборонительные рубежи, протянувшиеся вдоль границы, отчего превращались в легкую добычу для немцев в ходе операций окружения. Несмотря на отсутствие мало-мальских свидетельств советских планов нападения на Германию, заявления об обратном легко нашли отклик в сердцах немцев[336].

Подогревая глубоко засевший страх перед большевизмом, нацисты взывали к той же широкой коалиции немецкого общественного мнения, которая жаждала сплочения для отражения «русского варварства» в 1914 г. Для всех, от бывшего социал-демократического электората до консервативных националистов, единство становилось делом глубокой – и аксиоматичной – важности. В 1939 г. многие католические епископы не очень охотно благословляли войну против Британии и Франции, опасаясь, как бы пакт Риббентропа – Молотова не вызвал всплеск антиклерикализма в самой Германии. До лета 1941 г. ничего подобного не происходило. Теперь, несмотря на продолжавшийся в тылу конфликт с радикальными нацистами, епископы обеими руками голосовали за нападение на Советский Союз, благословляя вторжение как крестовый поход против «безбожного большевизма». В глазах епископа Мюнстера Галена именно немецкие католики представляли собой истинных патриотов, стоявших за дело фюрера, и священнослужитель – к ярости Службы безопасности – не преминул развить тему и сравнить борьбу с нацистским материализмом и атеизмом в тылу, «за спинами наших солдат-победителей», с немецким крестовым походом против большевизма.

Новая война требовалась для срыва «попытки Москвы распространить свое ложное большевистское учение и силою править Германией и Европой». Ныне Гален и другие епископы смело могли возглавить паству в молитвах за то, чтобы Бог вел солдат к победе. К концу лета конфликт с партией исчерпал себя, и 14 сентября епископ Мюнстера издал громкое святительское послание с благословением войны против «еврейского большевизма». Гален утверждал, будто война носит оборонительный характер. Среди «соотечественников» ни один политический лагерь тем летом не мог перещеголять другой в нацистской пропаганде, так как болезненно ревнивые друг к другу претенденты на господство над душами немецкой нации вновь сумели поладить друг с другом. Их всех объединил антибольшевизм[337].

28 июня 1941 г. первые кадры войны вперемешку собрали в наскоро сколоченный новостной киножурнал. Он начинался финальным матчем за немецкий футбольный кубок между «Шальке» и «Рапид Вена», после чего следовали несколько незначительных по важности дипломатических событий, а потом на экране засияли «юнкерсы» и тяжелая артиллерия, утюжащие британские расположения в Северной Африке. Лишь затем полностью онемевшая аудитория внимала Геббельсу, зачитывавшему заявление Гитлера. Когда оратор закончил, а немецкие войска на экране взяли пограничную заставу, зал взорвался аплодисментами. Напряжение росло по мере ожидания зрителей увидеть первые кадры с противником. Когда колонна оборванных военнопленных наконец прошагала перед ними, люди выкрикивали «дикари», «недочеловеки», «преступники». Возмущенные женщины сетовали, что их мужчинам приходится «сражаться с таким зверьем»[338].

30 июня члены немецкой комиссии по расследованию военных преступлений собрались во Львове, или Лемберге, как называли город немцы в старой традиции Габсбургов. Вместе с военврачом два военных судьи обходили советские тюрьмы; тем же, со своей стороны, занималось и отдельное подразделение Тайной полевой полиции. Как и в Польше, целью их становилось документирование актов жестокости по отношению к немецким военнопленным, хотя в их обязанности не входил сбор свидетельств о массовых казнях и пытках граждан СССР в застенках советской тайной полиции, НКВД. В городской тюрьме они обнаружили одно тело, лежавшее на внутреннем дворе, еще четыре – в подвале плюс от двадцати до тридцати сваленных в кучу трупов в другом помещении. В тюрьме НКВД один из судей отметил три массовых захоронения, присыпанных песком на внутреннем дворе, и еще кучу трупов внутри здания, включая одну женщину с оторванными грудями. В военной тюрьме три фотографа из имперского Министерства пропаганды снимали кучи тел высотой до потолка. Многих убили выстрелами в затылок – способ уничтожения, считавшийся визитной карточкой «еврейско-большевистского террора». В первый день пребывания в городе следователи не нашли жертв немецкой национальности, но обнаружили несколько тел евреев, которых сочли сионистами, убитыми как политические противники еврейско-коммунистического режима[339]. В тот же день немецкий солдат писал домой жене из Львова:

«Сюда мы явились как настоящие освободители от невыносимого ига. Я видел в подвалах ГПУ картины, которые не могу и не буду описывать тебе в твоем положении. От 3000 до 5000 убитых самым зверским образом лежали в тюрьмах… Когда-то я думал, рассказы о большевиках в России или о Красных во времена Испании были преувеличением, примитивным стремлением к сенсациям. Теперь-то уж я знаю…»[340]

Не тратя времени даром, Геббельс отправил двадцать журналистов и радиорепортеров описать увиденное. 5 июля Völkischer Beobachter объявила Лемберг вопиющим примером «еврейско-большевистского» правления. 8 июля газета заявляла, что «немецкий солдат возвращает права человека туда, где Москва старалась утопить их в крови». Не желая отставать, Deutsche Allgemeine Zeitung напомнила читателям о «ритуальных убийствах». И пусть жертвы не были немцами, жестокость НКВД, по вынесенному в газетный заголовок утверждению Роберта Лея, вождя Германского трудового фронта, доказывала, что «Германия подлежала уничтожению». Лей стал первым, кто напомнил немцам о словах Гитлера 30 января 1939 г., когда тот предрекал, что новая мировая война приведет к уничтожению, но «не немцев, а евреев»[341].

Во Львове немецкие солдаты фотографировали как места зверств, так и творившиеся перед объективами их аппаратов расправы в духе судов Линча: тамошних евреев гнали в ворота тюрьмы сквозь строй местных украинских националистов, которые били их, как отметил в дневнике один из солдат, «кнутами, палками и кулаками». Во втором киножурнале, посвященном советской кампании, мельком показали, как латыши в Риге дубинами забивают насмерть евреев. В соответствии с отчетами СД немецкая аудитория в кинотеатрах приветствовала народную месть евреям «одобрительными восклицаниями». Как в 1939 г. германские СМИ напрочь забыли обо всех нарушениях границы поляками после получения доказательств польских зверств в Бромберге, так и на сей раз сомнительные утверждения Гитлера о вторжениях советских войск на немецкую территорию постепенно канули в Лету, замененные наглядной агитацией из Львова[342].

Щелкая зубами от холода в сырой рубленой избе в один из первых дней июля, Ганс Альбринг с обожанием вспоминал культурные сокровища Франции. Он не сомневался, что попал в варварскую землю, где «кончается Европа». В письмах к другу Ойгену Альтрогге, переведенному в то время в Париж, Альбринг расписывал контраст между культурным «Западом» и непроходимым «девственным миром», который наблюдал из фургона связистов: «Сосновые леса, тянущиеся далеко-далеко, и несколько домиков. Природа». Молодого католика поражала пошлость марксистских брошюр, обнаруженных в здании компартии, он кипел от возмущения по поводу атеизма большевиков из-за разрушения католических и осквернения православных церквей. Альбринг не мог забыть запаха гниения плоти в советской тюрьме и найденные фотографии убитых. Вспоминая чистивших картофель еврейских женщин, он писал Ойгену: «Вот уж поистине жалкое зрелище»[343].

Альбринг находил, однако, и немало поводов для восхищения: крестьянки в ярких одеждах и белых головных платках приветствовали его у дверей деревянной церкви и дарили ему букетики полевых цветов. Пораженный старыми иконами, вновь извлеченными из потайных мест, он с интересом разглядывал священников с длинными седыми бородами и слушал православную службу. Когда немцы служили свою, крестьяне тоже пришли, принесли иконы и не скрывали слез радости из-за своего освобождения. Как писал другу Альбринг: «Здесь всякий понимал, что значит это простое военное святое причастие для каждого русского после двадцати четырех лет страданий»[344]. И наоборот, когда часть проходила через первые села, где говорили на «гебраическом немецком» (идише), Альбринг шарахался от таких «гнезд», используя в описаниях тот самый термин, выдуманный нацистами для обозначения «рассадников еврейского большевизма». Молодой солдат мог сколько угодно не доверять заявлениям нацистской пропаганды о католической церкви у себя на родине, но в Советском Союзе принимал все россказни за чистую монету. Как и епископ Мюнстера, Альбринг полностью отдавал себя делу крестового похода против «еврейского большевизма»[345].

Участие в этом самом походе коренным образом изменило восприятие Альбринга. Новая фаза в войне началась для него на исходе августа, когда он наблюдал процесс уничтожения немецким подразделением партизан около маленькой водяной мельницы. Их приводили одного за другим, стреляли в затылок[346] и сталкивали в канаву. Пока какой-то русский лопатой забрасывал тело хлоридом кальция, на смерть вели уже следующего человека. Альбринг подошел близко и увидел выходную рану в голове. «Да, жестоко, но это конец, – объяснял он Ойгену с тенью самооправдания, – если знаешь, что к этому привело, и сколько бы ни спорили об этом методе, он, – добавлял Ганс, как бы отгоняя сомнения, – несет на себе signa temporis (знамения времени)». Альбринга завораживало зрелище, как завораживало оно немцев, наблюдавших подобные казни в Польше в 1939 г. «Надо все видеть, чтобы знать все и все осознавать», – писал он, не оспаривая справедливость кровавых акций или расовой политики, как и не интересуясь, кем были эти люди. Его захватывало нечто другое – мистерия и мощь лишения жизни: «Что есть то, за что мы цепляемся, и что отбирается и уходит в долю секунды?»[347]

Находившийся в авангарде группы армий «Центр» Фриц Фарнбахер стал свидетелем войны иного рода. 20 июля их подняли по тревоге в 2 ночи, а ему поручили командование артиллерийской батареей, обеспечивавшей прикрытие действовавшим впереди пехотинцам. Как стало ясно с рассветом, тревога оказалась ложной. «Кого-то подобные вещи разозлили бы, – отметил он в дневнике, – но я очень хорошо понимаю пехоту». То и дело оказывающиеся под «чертовски метким» минометным огнем, «солдаты раз за разом становятся все более нервными». Лейтенант штаба 103-го полка самоходной артиллерии, 26-летний Фарнбахер просто делал то, чему его учили. Как артиллеристы, так и пехотинцы входили в отборную 4-ю танковую дивизию и едва успели захватить маленький белорусский городок Чериков. Когда встало солнце того славного дня, молодой набожный офицер вспомнил, что наступило воскресенье, и мысленно произнес слова из 36-го псалма (5–6): «Открой пред Господом путь твой и уповай на Него, и Он сотворит, и откроет, как свет, правду Твою и решение о Тебе – как полдень»[348].

Снова начались беспорядочные перестрелки, в процессе чего батарея Фарнбахера утратила телефонную связь со штабом. Вскочив в люльку мотоцикла, Фарнбахер отправился на полковой командный пункт и отрапортовал там майору Хоффманну. Их общение прервало появление группы дезертиров из Красной армии с зажатыми в руках листовками, ранее сброшенными самолетами люфтваффе, где перебежчикам обещали хорошее обращение. Об одном сказали, будто тот комиссар и еврей. «Еврея решили расстрелять. В соответствии с приказами сверху комиссаров полагается расстреливать», – коротко отметил событие Фарнбахер[349]. Обладатель Рыцарского креста майор Хоффманн с репутацией храбреца счел нужным допросить пленного и узнать у него, где спрятались прочие комиссары из Черикова, и велел ординарцу принести «утешителя евреев» – здоровую палку, украшенную разнообразными рунами и советскими звездами. Вынужденный присутствовать вместе со всем штабом, Фарнбахер не мог оторвать взгляд от прибитой к палке красной звезды и смотрел, как та покрывается кровью, пока майор бил пленного по голове. В конечном счете Хоффманн приказал увести еврея туда, где только что похоронили пятерых немецких солдат. У каждой могилы майор из раза в раз бил пленного вновь, пока не отдал команду расстрелять. Для Фарнбахера такое завершение воскресенья стало «самым неприятным»[350].

Отвращение Фарнбахера к действиям награжденного высокими наградами старшего по званию и положению офицера носило моральный и религиозный характер. Однако он вовсе не противился злодеяниям. 2 июля, когда им пришлось удерживать мост через Березину, Фарнбахер с другом и однополчанином пошли посмотреть на убитых. Пехотный фельдфебель рассказал им, как Советы «зверским образом» резали пленных, добивали их штыками и проламывали черепа прикладами. «Не стоит действительно проявлять тут ложной снисходительности», – заключил Фарнбахер. Он не записал в дневнике, что в качестве акта возмездия его полк предал смерти сотню «партизан». Полтора месяца спустя Фарнбахера удивляла горькая решимость драться оборонявшего одно село противника. Советские солдаты не покидали блиндажи, траншеи и стрелковые ячейки, даже когда все уже было кончено. Некоторые из поднимавших руки, будто бы в намерении сдаться, не сдавались, а бросали под ноги врагу ручные гранаты. «Можно понять пехоту, когда они просто кончают всех русских, которых встретят», – приходил к выводу Фарнбахер. Пока одни солдаты добивали отказывавшихся сдаться красноармейцев, остальные методично поджигали в селе дом за домом[351].

По мере того как часть за частью осваивала для себя этот подход к ведению войны, немецкие солдаты отмечали в письмах и дневниках новые нормы, усвоенные ими на Восточном фронте: за изувеченные трупы немцев они не брали пленных; за снайперов уничтожали сотню за одного; виселицы стояли в каждом селе, в каждой деревне. Пытаясь описать происходившее Ойгену Альтрогге, Ганс Альбринг не находил слов и пользовался художественными и религиозными аллюзиями:

«Просто быть живым уже кажется даром Господним, и я даже не хочу возносить словесную благодарность, если мы переживем эту пожирающую человека и жизнь оргию в России с руками и ногами и не свихнувшись. Вид зверски обезображенных трупов в такой же, как у тебя, форме врезается в весь строй твоих мыслей. Но и зияющие лица повешенных, ямы, полные расстрелянных, – картины мрачнее, чем самое мрачное у Гойи. О Ойген, такое не забудешь никогда, даже если очень захочешь. Все в такой близости, что уносит прочь наше чувство беззаботности и… дает нам взамен нечто от загнанной твари, жалкого и ограбленного человека. Путь наш усеян чем-то вроде автопортретов – мертвые или живые, ты видишь в них себя. Это подобно тем, кто сидит у дороги, как писано в Евангелиях, мучимый тем или этим, пока не придет Спаситель. Я пока так и не подобрал стиха, который бы рассказал о том, что тут происходит, – многое так и должно остаться несказанным, сохраненное до часа, когда будет передано людям без посредников»[352].

К такому опыту Альбринг оказался не готов. В январе 1942 г. он писал о евреях как об «обреченном на смерть народе». Он находился довольно близко от частей безопасности армии, немецкой полиции и эсэсовских айнзацгрупп, поэтому не раз был свидетелем массовых казней, проводившихся в тылу группы армий «Центр», однако в обращениях к Ойгену упомянул лишь еще только об одном случае. 21 марта 1942 г., находясь на линии фронта, Альбринг отмечал: «Трупы, которые обычно валялись кучей, теперь разобраны в порядке, как только можно, и с полтысячи расстрелянных евреев посыпаны известкой». Словно предчувствуя шок Ойгена от такого сбивчивого рассказа, Ганс поспешил добавить: «Сейчас нет места углубляться в подробности того, что тут происходило». Больше о массовых казнях Ганс Альбринг не писал. Превращение в собственного личного цензора заняло у него больше девяти месяцев фронтовой жизни[353].

Однако единой схемы приспособления к реалиям войны не было. Вильгельм Мольденхауер, радист в группе армий «Юг», тоже не питал особого расположения к евреям. Владелец сельской лавки вблизи Ганновера, Мольденхауер кажется одним из многих – типичным представителем провинциального среднего класса. В 1937 г. он вступил в партию и в ряды штурмовиков, оставаясь подписчиком местной газеты даже на Восточном фронте. Его политические воззрения видны по антисемитским высказываниям. Как и для Гельмута Паулюса, кампания началась для него в Румынии, где он с удовлетворением наблюдал погрузку на корабли румынских евреев в порту Констанцы. Очутившись на земле Украины, Мольденхауер, как многие другие, объяснял бедность и забитость населения результатом «еврейско-большевистского правления». «Тут, – писал он домой, – функционеры и евреи изрядно поработали со своей пропагандой». И все же, когда его подвижная рация проезжала через места резни, учиненной над евреями ближе к концу лета и осенью 1941 г., Мольденхауер скоро перестал высказываться об увиденном в письмах. У него имелись личные мотивы набрать в рот воды не меньше, чем у Ганса Альбринга: по материнской линии Вильгельм происходил от крещеного еврея. Совсем не так давно он охотно фотографировал «боявшихся объектива» евреев, попадавшихся ему в Польше и Румынии, теперь же Leica[354] все чаще отмечала этапы его пути снимками безлюдных степей[355].

В отличие от этих солдат, в вермахте хватало и «туристов по местам казней», отправлявших домой снимки с публичными казнями евреев и партизан. Полицейский из резерва Герман Гишен, некогда лавочник в Бремене, предполагал, что его батальону предстоит нелегкая задача и все будет «вроде как в Польше». Ему удалось купить в Риге кинопроектор в надежде отснять материал о жизни и боевых буднях батальона в СССР, который «позднее станет документом и будет очень интересен нашим детям». 7 августа 1941 г. он писал жене Ганне о действиях части: прошлой ночью «расстреляли 150 евреев из этого места, мужчин, женщин и детей, всех загасили. Евреев тут изводят полностью». Он поспешил добавить: «Пожалуйста, не беспокойся об этом, так и должно быть. И не говори об этом Р., оставь на потом!» Просьба пока не рассказывать сыну о таких «акциях» стала рефреном в его следующих письмах[356].

Коль скоро часть его в составе группы армий «Север» продолжала продвигаться к Ленинграду, Гишен покинул шумные городки Латвии и оказался в северной части России с ее «неухоженными, дремучими борами с густым подлеском, чащами, буреломами – пугающими лесами». Вспоминая питавшего коммунистические симпатии знакомого семьи из Гамбурга, Гишен писал: «Скажи Ц., ему бы приехать и посмотреть, как тут в России. Любой, у кого в душе осталась хоть капля коммунизма, тут же раз и навсегда от него излечится». Они гнали впереди себя десяток русских военнопленных, на случай, если противник заложил мины на лесных тропах, но не юный уже резервист-полицейский находил марш нервным и утомительным. Лучше обыскивать деревни и села в поисках партизан, хотя Гишен быстро сообразил, что поймать их там очень трудно. На самом деле представлялось возможным куда проще установить их местонахождение с помощью информаторов.

Чтобы заставить русских говорить, их без еды и воды привязывали к столбам, оставляя стоять около ротной кухни на всю ночь. Один пленный с выбитым в перестрелке с немецким патрулем глазом не выдержал мучений и отвел полицейскую роту в село, где скрывались партизаны. Однако немецкий капитан оказался слишком неподготовленным, не сообразив окружить населенный пункт полностью, и Герман видел, как дюжина партизан утекла в относительно безопасный для себя лес. Войдя в село, немецкие полицейские принялись развешивать плакаты с уверениями, что немцы пришли не как завоеватели, а как освободители: «За мародерство – расстрел». Это как будто заставило селян поверить чужакам, и одна женщина поставила на огонь большой чугунок с яйцами на всю роту, тем временем прочие принесли крынки молока и соленые огурцы. Несмотря на ободряющие плакаты, капитан прогулялся по избам, не отказав себе в удовольствии разжиться патефоном, мол, «искал такой целую вечность», а заодно прихватил рулон ткани. Герман Гишен опасался, что такой резкий контраст между обещаниями на плакатах и поведением руководства бросит на него неприглядную тень, но все-таки продолжал гордиться своей миссией и полагал, будто их и дальше станут приветствовать с восторгом: «Народ так запуган и порабощен… что радуется избавлению… и в самом деле видит в нас настоящих освободителей»[357].

Вскоре после начала кампании в СССР Гишен рассказал домашним о виденной им «женщине с пушкой»: «Личность лет двадцати, темная и отталкивающая, в военной форме и в сапогах… Ужасно, что женщины доходят до такого». Он не сомневался, когда писал домой, что сослуживцы расстреляют ее; один из них, бывший парикмахер, успел превратиться в «эксперта по убийствам». Они сфотографировали женщину. Как некое коммунистическое извращение, противное естественной женской природе домохозяйки, военнослужащие женщины в Красной армии выступали словно наглядным примером жестокой, необузданной женщины степей и поражали немцев. Уже в июле в новостном ролике, скользя по колоннам советских пленных, объектив выхватил лежавшую на земле русскую женщину – «большевичку с огнестрельным оружием в военной форме», как подчеркнул голос за кадром. Именно на ней, а не на других военнопленных, пусть и таких, в ком просматривались «азиатские» черты, сосредоточилось основное внимание – зрительская аудитория немецких кинотеатров так живо обсуждала ее потом. Приговор звучал обычно так: «Подобные существа не имеют права на жизнь»[358].

Герман Гишен вовсе не был жестоким человеком с садистскими наклонностями. На самом деле его скорее можно назвать довольно щепетильным. Ему удавалось избегать присутствия на казнях на протяжении первых четырех месяцев участия в кампании, хотя он передавал Ганне подробности, полученные от товарищей. Осознавая собственные слабости, он с восхищением описывал жене подвиги одного из солдат, «любителя побаловаться пистолетом», застрелившего трех гражданских на виду у всей роты. Когда Гишен наконец увидел казнь, его поразило то, как стояли жертвы – в полный рост и прямые, точно деревья. «Все происходило очень быстро, – рассказывал он. – Мы посмотрели спектакль, а потом вернулись к работе, точно ничего и не случилось». Далее следовали обычные оправдания: «Партизаны – враги и негодяи, они должны исчезнуть». Прошло еще четыре недели, и он уже акклиматизировался достаточно для того, чтобы снимать казнь восьмерых партизан[359].

Люди вроде Гишена, с одобрением писавшие об убийствах евреев, цитируя нацистские лозунги в письмах к семье, похоже, все-таки составляли незначительное меньшинство. Изучение писем немецких солдат показывает, что упоминание евреев либо вовсе отсутствует, либо проскальзывает мимоходом – о еврейских гетто, принудительном труде и конфискациях имущества если и говорится, то между прочим. В письмах к домашним Гельмут Паулюс вообще молчит о подобных вещах. Один-единственный раз во всей тысяче уцелевших писем к респектабельной семье отца-врача в Пфорцхайме Гельмут касается темы евреев в первую неделю кампании, когда отмечает, что 28 июня 1941 г. его полк обустроил штаб на еврейском кладбище. Дальнейшая немота его на данную тему кажется слишком подозрительной или по меньшей мере неестественной[360].

Подобная неразговорчивость участников похода не мешала просачиваться в Германию вестям о событиях на востоке. Умолчание свидетельствует о моральных границах того, что мужья решались открыть женам, а если все же делились с ними, как тот же Герман Гишен, то просили не говорить детям. Такая семейная цензура работала отлично от функционировавшей довольно поверхностно цензуры военной, сотрудники которой залезали наугад в дивизионные мешки с почтой, вымарывали какие-то выдержки из писем и ежемесячно отсылали куда следует рапорты о состоянии боевого духа личного состава, помогая командирам инструктировать солдат о том, что нужно, а чего не нужно рассказывать близким на внутреннем фронте. Но новости утекали, точно песок сквозь пальцы, разносимые солдатами, возвращавшимися домой в отпуск; играли свою роль слухи и фотопленки со снимками, которые отсылались с фронта в рейх для проявки. Солдаты, офицеры, даже полицейские чиновники, проезжая по Германии, зачастую довольно откровенно беседовали с незнакомцами в поездах. Тем летом описания массовых расстрелов даже попали в сборник солдатских писем, напечатанный по заказу Министерства пропаганды[361].

На Восточном фронте солдаты по-разному привыкали к массовым убийствам. Включались личные моральные и психологические заслонки и механизмы блокировки от воздействия происходящего вокруг. Отдельным личностям и малым подразделениям выпадала разная судьба – кому-то доставалось больше, кому-то меньше того или иного опыта. Тут встречались всевозможные варианты, особенно если сравнивать фронт и тыл. На передовой в механизированных частях, как формирование того же Фрица Фарнбахера, случались выборочные убийства комиссаров и военнопленных еврейской национальности; горели деревни и села, но все пролетало мимоходом – очень скоро часть вновь приходила в движение и шла дальше. Такие как Гельмут Паулюс, Вильгельм Мольденхауер и Ганс Альбринг, следовавшие за авангардом или дислоцированные в тылу, видели больше. В преддверии вторжения командир 43-го армейского корпуса генерал Готхард Хейнрици, истово верующий лютеранин, выполнял приказы об уничтожении «еврейских комиссаров», полагая, будто фронт окажется лучше защищен свирепствующим в тылу «превентивным террором». Именно там, в отдалении от передовой, бушевали вакханалии массовых убийств[362].

Когда 221-я дивизия безопасности утром 27 июня 1941 г. занимала Белосток, пустынные улицы встречали оккупантов полным молчанием. Как следует нагрузившись спиртным, пятьсот солдат 309-го батальона полиции принялись наугад палить по окнам, потом согнали сотни мужчин-евреев в синагогу и подпалили ее. Огонь распространился на другие здания, вследствие чего выгорела значительная часть городского центра. Некоторые офицеры вермахта вмешались, спеша остановить произвол и насилие, а дивизионный командир генерал Иоганн Пфлюгбайль сильно разозлился, поскольку командир полицейского батальона напился и не смог отрапортовать как положено. Однако Пфлюгбайль совершенно четко продемонстрировал свои симпатии. Когда несколько евреев бросились перед ним на землю с мольбой о защите, а один из полицейских расстегнул штаны и помочился на них, генерал Пфлюгбайль попросту удалился. Впоследствии он попытался выставить в лучшем свете причины резни 2000 евреев и произвел награждение некоторых полицейских[363].

Расовое насилие часто приобретало еще и сексуальную составляющую. 29 июня немецкие войска вступили в столицу Латвии Ригу, и один очевидец сообщал, что офицеры полка из Баден-Вюртемберга тотчас устроили попойку, на которую «силком пригнали несколько десятков еврейских девушек, заставили раздеться догола и в таком виде петь и плясать. Многие из несчастных женщин, – продолжал он, – были изнасилованы, а потом выведены во внутренний двор и застрелены». Свободные от жесткого контроля, введенного для них в оккупированной Западной Европе, солдаты на Восточном фронте могли – и совершали – безудержное сексуальное насилие без всяких последствий для себя[364].

Сотрудник мюнстерского управления СД, находившийся в контакте с Паульхайнцем Ванценом, Карл Егер и в самом деле отправился в командировку неспроста, как правильно предполагал журналист в июне 1941 г. По прибытии в Гумбиннен в Восточной Пруссии Егер поступил в состав эсэсовской айнзацгруппы «A», действовавшей в подчинении у бригадефюрера СС доктора Франца Вальтера Шталеккера. Егер принял под начало одну из пяти айнзацгрупп и 25 июня, следуя за войсками группы армий «Север», вступил в литовский город Каунас. Там при поощрении немцев местные националисты устраивали погромы, карая евреев за оккупацию их страны Красной армией. Только в первую ночь на улицах нашли смерть 1500 евреев, погромщики сожгли и несколько синагог. Местные женщины, наблюдавшие за резней, поднимали детей повыше, вставали на стулья и ящики, стараясь лучше рассмотреть происходящее, а немецкие солдаты спешили сделать снимки. Со 2 июля обязанности обеспечения безопасности от вермахта и литовских националистов перешли к СД, при этом многих из местных записали в отряды вооруженной вспомогательной полиции. Из-за быстрого продвижения немцев айнзацгруппам приходилось патрулировать огромные участки территории, поэтому каждую из групп разделили на части, позволив отдельным командам действовать более или менее самостоятельно. Карл Егер, на гражданке производитель музыкальных инструментов, вел скрупулезный журнал действий подразделения, начиная с казни четырехсот шестидесяти трех евреев в одном из укрепленных фортов в округе Каунаса. К концу июля «общее сальдо» в списке Егера составило 3834 человека[365].

На исходе августа Гиммлер увеличил количество персонала из расчета на каждую айнзацгруппу, особенно в частях, действовавших в Белоруссии и на Украине – в тылу групп армий «Центр» и «Юг», где приходилось иметь дело с гораздо более крупным еврейским населением на куда более обширной площади, чем в той же Литве. Эсэсовцы в этих формированиях действовали точно так же, как айнзацгруппа «A» Шталеккера, – целью их служили не только мужчины еврейской национальности, годные по возрасту к призыву на военную службу, но и женщины и дети. Однако скоро мужчины понадобились для работы, и на Карла Егера обрушились громкие протесты со стороны немецкой гражданской администрации и вермахта с требованием пощадить 34 500 еврейских рабочих и их семьи, оставшиеся в Каунасе, Шяуляе и Вильнюсе, хотя он по-прежнему рекомендовал подвергнуть их стерилизации. 1 декабря 1941 г. Егер составил последний отчет по деятельности его айнзацкоманды, отметив сложности организационного порядка, связанные с множеством однодневных операций, часто требовавших преодолевать 160–200 километров из Каунаса и обратно. Он со своими подчиненными вычистил местные тюрьмы, выпустив оттуда тех, кто сидел по «сомнительным обвинениям» или из-за сведения счетов между местными. Девушек, вступивших в комсомол ради получения работы, немцы отпустили, тогда как чиновникам, которые служили коммунистам, всыпали перед расстрелом от «десяти до сорока ударов плетью». Егер торжествовал, подводя итог: «Сегодня я заявляю, что задача по решению еврейской проблемы в Литве силами EK 3 [айнзацкоманды 3] полностью выполнена». Его подчиненные убили 137 346 «евреев, евреек и еврейских детей»[366].

Несмотря на трудности в плане тылового обеспечения, продиктованные характером местности, во всем остальном дела шли как по маслу. Прежде всего возникало меньше трений между армейскими и эсэсовскими офицерами, чем в той же Польше, и напряжение создавалось только из-за вмешательства военнослужащих армии. 20 августа солдаты 295-й пехотной дивизии обнаружили примерно восемьдесят-девяносто еврейских детей на втором этаже дома в украинском городе Белая Церковь, лежавших и сидевших на полу в собственных фекалиях. Взбудораженные солдаты обратились к военным капелланам за помощью. Выяснив, что родители уже казнены, подполковник Гельмут Гроскурт, офицер Генерального штаба дивизии, попытался спасти детей, выставив кордон из солдат, чтобы оградить малышей от эсэсовцев или украинских пособников немцев. Гроскурта не назовешь обычным офицером. Зимой 1939/40 г. он выступал одной из ключевых фигур по связи в штаб-квартире Генерального штаба в Цоссене и помогал адмиралу Канарису и полковнику Гансу Остеру уговаривать Франца Гальдера возглавить заговор против Гитлера. Занимаясь вербовкой диссидентов среди военной элиты, Гроскурт собрал немало свидетельств эсэсовских зверств в Польше. В то время ни один из высокопоставленных генералов не последовал примеру Иоганнеса Бласковица, командующего войсками в Польше, и не осмелился направлять протесты в адрес Гитлера[367].

В Белой Церкви Гроскурт мог апеллировать максимум к командующему 6-й армией, и подполковнику пришлось искать способ облечь доводы против уничтожения еврейских детей в удобоваримую для вышестоящего начальства форму. Гроскурт аргументировал свою позицию тем, что было бы гуманнее убить детей одновременно с родителями, но если этого не сделали, то надо позаботиться о малолетних. В штабе 6-й армии фельдмаршал фон Рейхенау с раздражением отмахнулся от отчаянной просьбы Гроскурта, и через два дня эсэсовцы и их украинские пособники перестреляли детей[368].

10 октября Рейхенау прояснил вопрос, издав приказ солдатам всеми силами содействовать уничтожению евреев: «Существует по-прежнему довольно много неопределенности в плане поведения солдат в отношении большевистской системы… Главная цель кампании против еврейско-большевистской системы есть полное уничтожение ее войск и искоренение азиатского влияния в сфере европейской культуры. В результате солдатам приходится выполнять задачи, выходящие за привычные чисто военные рамки. В восточной области солдат не есть просто боец в соответствии с правилами войны, но борец за безжалостную расовую [völkisch] идеологию и мститель за скотские злодеяния, совершенные против германского народа и родственных ему этнических групп»[369].

Рейхенау сполна заслуживал права называться самым оголтелым нацистом среди немецких генералов. Он вступил в партию еще в 1932 г., когда военнослужащим германских вооруженных сил занятие политикой запрещалось, и буквально сдружился с Гитлером, что порой беспокоило традиционалистов среди высокопоставленных военных, включая непосредственного начальника Рейхенау, Герда фон Рунштедта. Но не в описываемом случае. Не прошло и двух суток, как Рунштедт распространил действие приказа Рейхенау на всю группу армий «Юг». Гитлер пришел в восторг от «превосходной» формулировки Рейхенау, и 28 октября Верховное главнокомандование дало распоряжение издать такие же приказы высшим военачальникам сухопутных сил; к середине ноября очередь дошла до групп армий «Центр» и «Север»[370].

В первые восемнадцать суток с начала вторжения группа армий «Центр» Федора фон Бока продвинулась на 500 километров, достигнув «окна» между реками Двина и Днепр и между городами Витебск и Орша. Далее следовал Смоленск. 10 июля войска Бока развернули штурм, в процессе чего головные части двух танковых групп начали окружение Смоленска перед лицом ожесточенного противодействия пяти советских армий. Вместо отвода войск перед соединением клешней немецкого охвата, командование Красной армии бросало вперед все новые силы для поддержания непрекращавшихся контратак. 27 июля немцы захлопнули котел, но бои продолжались – уцелевшие 300 000 советских солдат капитулировали только через пять недель. Наступавшие одержали крупную победу: Красная армия потеряла по меньшей мере 1300 танков, немцы – менее 200. Когда в конце июля танкисты Гудериана овладели переправой через Десну в Ельне, дорога на Москву лежала перед ними открытой[371].

Победа стала завершением первой фазы немецкой кампании, и строго определенных планов в отношении дальнейших действий пока не существовало[372]. Вермахт на две недели опередил Наполеона, «Великая армия» которого овладела Смоленском 18 августа 1812 г. Все генералы, от главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича и начальника Генерального штаба Франца Гальдера до фронтовых командующих, таких как Бок, Гудериан и Гот, выражали желание последовать примеру французского императора и развивать натиск прямо на Москву, причем как можно скорее. Взращенные на уроках наполеоновской военной науки, обобщенных в теории стратега XIX века Карла Клаузевица, они мыслили категориями «генерального сражения», в котором нужно разом разбить и уничтожить сосредоточенные противником войска. Самым очевидным способом достигнуть желаемого стал бы штурм советской столицы. Гитлер, однако, никогда не выделял Москву в качестве главной цели кампании и на протяжении недели спорил с Гальдером относительно дальнейших действий, выдвигая экономические аргументы против доводов военных. Нацистский вождь хотел повернуть танковые дивизии в южном направлении и захватить Украину, зерно которой играло жизненно важную роль для продовольственной безопасности Германии. Кроме того, Украина служила воротами к нефтяным месторождениям Кавказа. Нефть и зерно сделали бы рейх полностью самодостаточной сверхдержавой, позволив Германии достигнуть равновесия с западноевропейскими экономиками и выдержать длительную войну на истощение с Британией и даже Соединенными Штатами[373].

18 августа, к полному разочарованию Гальдера и Бока, Гитлер сделал выбор в пользу Украины, а не Москвы, приказав круто развернуть танковую группу Гудериана в южном направлении. Позднее Гальдер называл это решение причиной итогового проигрыша в войне, но начальник Генерального штаба почему-то не спрашивал себя, насколько верна военная догма о единственном «генеральном» сражении применительно к достижению победы в войне такого размаха. На самом деле нетривиальная – и неожиданная – директива Гитлера привела немцев к большинству их самых решительных побед в той войне[374].

Августовские дни еще дышали жарой, но ночью уже веяло холодком. Ночью 20 августа Роберт Р. видел во сне себя с женой дома, в Айхштатте. Благочестивая чета присутствовала на поминальной службе в соборе. Он привлек ее внимание к могилам: «Смотри, как их много!» Роберт преклонил колени перед алтарем и стоял так, пока кто-то не заворчал, мол, проходи давай. Однако во время короткой перепалки он упустил из виду Марию и обнаружил вдруг, что в соборе устроили почту, где люди точно бешеные сортируют солдатскую корреспонденцию. Пока он искал Марию среди толпы прихожан, его спрашивали, правда ли, что и он тоже погиб. «Нет, – отвечал он, – я жив!» Роберт снова преклонил колени – теперь на отдельной скамье, «которую я закреплю за собой», – и вдруг поймал себя на том, что думает: «Ох, теперь мне больше не видать мою Марию». Тут товарищи растолкали Роберта – предстояло готовиться к атаке на маленький городок Почеп. Полный скверных предчувствий и страха смерти, Роберт постоянно задавался вопросом, к чему же ему привиделся такой сон. В итоге он приписал все почте, которую доставили прямо на передовые позиции. Не будучи в состоянии из-за темноты прочитать письмо от Марии, он просто смотрел на фотографию их 2-летнего сына Райнера и сам не заметил, как провалился в сон[375].

Когда немецкая артиллерия начала обстрел Почепа, вспугнув стаи гусей с окраин городка, Роберт прочитал письмо жены в свете наступающего утра. Просидев в окопе целый день, он взялся писать ответ Марии, но тут пришел приказ идти в атаку. Когда они приближались к населенному пункту, уже сгущались сумерки, но нервное напряжение нарастало: «Мы думаем, что, как только очутимся на окраине села, начнется встречный огонь, который всегда имеет ужасные последствия». К счастью, темнота пала быстро, скрывая передвижение немцев, попрыгавших в сточную канаву. Жуя на ходу яблоки, солдаты добрались до картофельного поля и залегли там. Тут вдруг, «пригибаясь», откуда-то выбежал красноармеец, и один из товарищей Роберта открыл огонь. Роберт и лейтенант тотчас выскочили из окопа и бросились вперед к огороду, где какой-то старик взмолился о пощаде. Роберт принялся утешать старика, а тот целовал ему руки и обхватывал колени. Наконец, успокоившись немного, он отвел Роберта к месту во дворе, где в яме прятались его сыновья и дочери. «Они выходят, плача от ужаса и облегчения, с совсем малыми детьми на руках. Беда какая, – написал Роберт в дневнике на следующий день. – Я говорю им, идите спокойно к себе в дом, никто не хочет его поджигать». Пара домов загорелась в ходе боя, скорее всего из-за артиллерийских снарядов.

Продвигаясь в Почеп в одиночку, Роберт стал испытывать тревогу и беспокойство: а вдруг там остались еще обороняющиеся? Встречая целые семьи, вытаскивавшие кровати и прочее имущество на улицы, он попытался уверить их, что никто не будет жечь их дома. Он чувствовал себя крайне неловко из-за их благодарности, когда они бросались к нему и принимались целовать руки. Одна женщина отвела его во двор, усадила за стол и предложила угоститься молоком, хлебом, топленым салом и маслом вместе с ее семьей. Она снарядила с ним продуктов для оставшихся на картофельном поле товарищей, а дети принесли солдатам воды. Когда бой закончился, бойцы танковых соединений двинулись дальше. Лежа под звездами и перебирая в памяти события дня, Роберт заплакал и так уснул. В письме к Марии на следующий день он признавался, что многим другим городкам и селам повезло куда меньше, поскольку часто они оказывались в центре перекрестного огня советской и немецкой артиллерии. Стычка под Почепом стала началом продвижения танковых частей Гудериана с севера на юг, а Роберт Р. служил в одном из головных мотопехотных полков[376].

Спустя неделю, когда колонна остановилась на ночлег под дождем, солдаты 3-й роты по ошибке приняли товарищей Роберта за русских, те спокойно сидели, говорили и смеялись в доме, когда туда бросили гранату. Один немец погиб сразу, второй превратился в груду мяса, и взводный застрелил его, а 10-летняя русская девочка лишилась глаза. Когда мотопехота двинулась дальше, качка в машине усыпила Роберта. И снова ему привиделась Мария: на сей раз она шла куда-то по сельской местности. Появилась стая самолетов ВВС РККА, но Мария не замечала их, а Роберт не захотел тревожить ее. Он был в военной форме, поэтому попытался спрятаться в кустах, где его нашли и схватили за шкирку. «Офицеры допрашивают меня и приказывают увести. Я прошу разрешения попрощаться с Марией, и мне позволяют. Я обнимаю Марию и приподнимаю ее над землей и горько плачу», – нацарапал он в дневнике. Роберт проснулся, когда грузовик остановился перед перекрывшими ему дорогу бомбовой воронкой и телами мертвых лошадей. В лесопосадке слева, около разбитой техники и трупов, он увидел женскую одежду. Нашел водозащитный мешок и взял его для хранения вещей, неотвязно думая о сне и проявившихся в нем страхах[377].

Роберт Р. ненавидел войну и в дневнике тщательно день за днем фиксировал то, что хотел бы объяснить Марии по возвращении домой. Именно в нем, а не в письмах он описывал расстрелы военнопленных и поджоги домов его сослуживцами. Рассказы он откладывал «на потом, когда мы опять будем вместе». Но чем больше отвращения испытывал к войне Роберт, тем тверже убеждался, что на этот раз воевать надо до конца: он не мог допустить, чтобы его 2-летний сын стал одним из третьего поколения, которому придется идти сражаться в России. «Нет, не должно случиться такое, чтобы Райни пришлось очутиться там, где нахожусь теперь я! – писал Роберт жене. – Нет! Нет! Лучше уж мне снова прийти сюда, лучше мне пройти через все круги ада вновь, и пусть я умру тут. Золотые локоны этого прекраснейшего малыша, чью фотографию я ношу с собой, впитали столько солнца. Спасибо тебе за него – за твой дар мне». Он уверял Марию, что его защищает их «неземная любовь, в которой есть что-то от всей любви в мире». Таких людей, как Роберт Р., отвратительные методы ведения войны одновременно выводили из равновесия и заставляли сражаться с большей отдачей. Он не мог допустить, чтобы такая война пришла к ним домой, в Германию, а потому старался победить – победить самым решительным образом. Солдаты и их семьи отождествляли войну не с нацистским режимом, а со своей собственной ответственностью перед грядущими поколениями. Подобные вещи служили самым прочным фундаментом для патриотизма[378].

2-я танковая армия продолжала продвигаться на юг к Украине. Пока вермахт оставался нацеленным на Москву, выдающийся на запад огромный клин советского Юго-Западного фронта связывал силы немцев с трех сторон, угрожая превратиться в трамплин для наступления в северном направлении в тыл группе армий «Центр». Но за счет разворота на юг с самых передовых позиций на Московском (Минском) шоссе теперь, напротив, уже немецкие танки оказались в положении, из которого вклинились в тылы советских армий. Пробивавшаяся с юга 1-я танковая армия Клейста соединилась с наступавшим с севера Гудерианом в районе Лохвица 14 сентября, окружив весь советский Юго-Западный фронт. В 4:30 утра Вильгельм Мольденхауер улучил момент написать взволнованное письмо жене, спеша поведать ей «о новом успехе, о котором пока не говорят по понятным причинам». Следуя правилам военной предосторожности, он не упомянул о своем местонахождении, но оговорился, что слышал, как день и ночь напролет «наши грузовики вперемежку с тяжелой гусеничной техникой ревут и скрежещут по булыжникам улиц». Переполненный эмоциями, Мольденхауер с двумя товарищами отправились на поиски статуи Ленина, а потом они высмеивали революционные речи в книжном магазине[379].

Трое суток спустя, когда часть Мольденхауера продвинулась дальше в глубь Украины, его принимали в необычно чистом доме, где налили молока и предложили разделить с проживавшей там семьей обед из печеного картофеля, капусты и мяса. Когда он вернулся туда после служебных дел в 8 вечера, хозяйка опять угостила его молоком и еще свиным салом; со своей стороны, он выставил бутылку водки. На протяжении двух следующих часов, пока вся семья сидела за большим столом, он успел хорошо осмотреться в гостиной и описал ее потом в письме к жене: стол освещала керосиновая лампа, иконы в позолоченных окладах под стеклом сияли на выбеленных стенах. Мольденхауер чувствовал, что ему по-настоящему рады. «И, по всей вероятности, по весьма веской причине, – писал он домой жене, Эрике, 17 сентября, – поскольку коммунизм вел сильную пропаганду поджигателей войны против Германии и они настрадались под советским и еврейским правлением. А теперь пришли немцы, и люди могут сами убедиться вновь и вновь, что немцы вполне приличные и очень милые ребята. Такое рушит всю вражескую пропаганду одним ударом»[380].

По мере попыток войск советского Юго-Западного фронта вырваться из окружения немецкие танковые дивизии, закрывшие котел с восточной стороны, испытывали на себе все более сильный натиск неприятеля. 22 сентября лейтенант Фриц Фарнбахер находился на передовом наблюдательном пункте 103-го полка самоходной артиллерии, когда раздались первые крики «Танки идут!». Один из тяжелых советских танков тут же поразил выстрелом немецкий бронетранспортер. Прячась в неглубоких ложбинках, вжимаясь лицами в землю, немцы надеялись, что танкисты их не заметят. Не будь там так опасно, Фарнбахер посмеялся бы над зрелищем игры в прятки со стальными чудовищами. Его поразила маневренность советских танков и неприятно удивила беспомощность немецких 37-мм противотанковых пушек, без толку бивших по броневым листам. Когда танк неожиданно покатился прямо ко рву, где лежал Фарнбахер, огромная туша монстра закрыла свет. Офицер лежал и молился, чтобы танк проехал себе дальше, но одна гусеница съехала в траншею, грозя раздавить его. Изо всех сил отползая вправо, Фарнбахер сумел спастись. Еще два сантиметра – и ему отрезало бы левую ступню траком, но железо лишь подравняло край серой шинели. Небольшое столкновение обошлось немецкой части потерей восьмидесяти девяти человек убитыми и ранеными. Ущерб дивизии составил пять полевых гаубиц, три противотанковых орудия, две пехотные пушки, три станковых пулемета и два бронетранспортера, не считая ящиков с боеприпасами и другого снаряжения. Спастись батарее Фарнбахера удалось главным образом за счет способности немцев отыграть слабость техники превосходством в тактическом плане – использования радиосвязи и общевойскового взаимодействия. С помощью полевой артиллерии и люфтваффе танки противника удалось отбросить[381].

К тому моменту, когда Фарнбахер дописывал рассказ о бое в дневнике, он уже начал формировать романтизированную концепцию войны, вдохновленную предсмертным обращением одного из товарищей к командиру: «Капитан, если я вернусь, а я надеюсь – скоро, смогу я остаться солдатом?» На что офицер будто бы ответил: «Мальчик мой, конечно, ты останешься солдатом!» Воспевая смерть молодого человека в духе героизма и товарищества, которые сам надеялся найти на войне, Фарнбахер создавал одну из множества маленьких легенд, помогавших солдатам жить[382].

18 сентября пал Киев. При вступлении в город 296-я пехотная дивизия нашла жителей обнищавшими, изголодавшимися и апатичными. Вильгельму Мольденхауеру, увидевшему лежавшего на кровати трехлетнего ребенка «неестественной наружности», с чрезвычайно тонкими ногами, вспомнились «наши пропагандистские плакаты о положении дел в Советском Союзе». Наблюдая за шествием колонны из 9000 пленных красноармейцев 20 сентября, Мольденхауер пытался осмыслить масштабы одержанной победы: «Колонна побежденных не имеет конца. Просто поразительно, что армия из такой мешанины согнанных вместе людей способна так стойко обороняться. Сработать такое может, совершенно очевидно, только под плетью комиссаров». Всего на Украине в плен попали 660 000 советских военнослужащих. Столь значительной победы немцы еще не одерживали. Однако самым волнующим сделался вопрос: «Остаемся мы здесь зимовать или нет?»[383]

23 сентября Фриц Пробст прибыл в Киев в составе инженерно-саперного корпуса, и на протяжении следующего месяца они восстановили взорванный Красной армией при отступлении большой мост через Днепр. Отец троих детей, Пробст пошел служить по призыву в конце августа 1939 г. вместе с другими резервистами, разменявшими четвертый десяток, и находился в армии уже два года. В 1940 и 1941 гг. он следовал за фронтом, не принимая участия в боях, и смог отправить домой изюм из последнего места дислокации в Греции. Первое впечатление от Советского Союза не внушало радужных надежд. Отступавшая Красная армия оставляла за собой пустыню. «Я уже повидал ужасные сцены разрушения, – писал он семье, – и могу сказать тебе, мы должны благодарить фюрера за то, что избавил нас от такой опасности». Несколько дней спустя он вернулся к этой теме:

«То, что мы делаем, – великая жертва, но мы делаем это с удовольствием, поскольку если бы эту войну пришлось вести в отечестве, тогда было бы куда хуже… Если бы эти звери явились в Германию, это стало бы куда большим несчастьем для нас. Мы должны потерпеть, и, по всей вероятности, победоносный конец ближе, чем мы думаем».

В то время как слова и переживания частного плотника и убежденного нациста из Гёрмара, маленького городка в поголовно протестантской Тюрингии, разительным образом отличались от размышлений гуманиста и католика, учителя Роберта Р., оба тем не менее пребывали в уверенности, будто участвуют в оборонительной – «превентивной войне». И оба надеялись, что стоит лишь немного поднажать – еще один последний рывок, – и кампания будет завершена[384].

Не прошло и считаных дней со вступления немцев в Киев, как начались возгорания. Мины с часовыми взрывателями длительного действия, заложенные подрывниками Красной армии и НКВД, посеяли панику и вызвали пожары, охватившие целые кварталы. Лейтенант Райнерт из 296-й пехотной дивизии негодовал по поводу большевистских «зверей» и отмечал, что простые киевляне, «с глазами, наполненными страхом перед своими же соотечественниками», бегут за защитой к немецким солдатам. Райнерт не сомневался, кто тут виноват. «Полиция сгоняет… евреев, – отмечал он. – Мятежные типы проходят мимо машины… евреи, которые до сих пор прятались в своих убежищах, в подвалах, теперь вытолканы на свет божий в ходе облав». Как считал офицер, главные виновники давно уже унесли ноги: «Это не те евреи, что дергают за веревочки, отдают приказы – они-то смылись вовремя, это их добровольные инструменты, вредители города». В действительности в вермахте знали о советских взрывателях с часовыми механизмами, рассчитанными на срок до тридцати пяти суток, и инструктировали войска накануне вступления в Киев относительно необходимости проявлять осторожность из-за возможных ловушек по всему городу. Однако в командовании считали большевистскую диктатуру еврейской и не возражали против массового сбора в загоны мужчин еврейской национальности. Расстрелы евреев в Киеве начались 27 сентября[385].

К тому времени лейтенант Райнерт с большинством личного состава 296-й пехотной дивизии уже покинул украинскую столицу, но ее новости циркулировали и распространялись. «Пожары полыхают уже восемь дней, все дело рук евреев, – писал один солдат 28 сентября. – За это евреев в возрасте от 14 до 60 лет расстреляли, а жен евреев еще расстреливают, иначе с этим не покончить». Киевских евреев отвезли в Бабий Яр, овраг в 4 километрах от города, где эсэсовская зондеркоманда 4a и два полицейских батальона на протяжении следующих двух суток расстреляли 33 771 человека. Произведенная с одобрения командующего 6-й армиией Вальтера фон Рейхенау, резня в Бабьем Яру стала крупнейшей единовременной такой акцией против евреев на Восточном фронте. Йоханнес Хёле, военный фотокорреспондент 6-й армии, успел туда вовремя, чтобы запечатлеть эсэсовцев, рывшихся в кучах сваленной в овраге одежды. Он отправил жене рулон цветной фотопленки «Агфа»[386].

Уже через месяц после вышеупомянутых казней овраг использовался для массовых убийств нееврейского населения города. Сотню человек расстреляли 22 октября, триста человек – 2 ноября и четыреста – 29 ноября. Карательные акции совершались не из-за нападений на немцев, а за «саботаж»: взрывы, пожары на городском рынке и перерезанные немецкие линии телефонной связи. Украинские инженеры и заводские рабочие испытали удивление из-за отсутствия у немцев интереса к получению производственной продукции. Шахтеры и рабочие металлургических предприятий решили проявить самостоятельную инициативу, достали станки и машины, спрятанные в колодцах и прудах в ходе советской эвакуации. Но, если не считать горстки стратегических предприятий, как шахта по добыче магниевой руды в Никополе, немцы почти не занимались вопросами индустрии. В их планы ничего подобного не входило[387].

Через десять дней после захвата Киева, 30 сентября 1941 г., экономическая инспекция «Юг» издала запрет на подвоз продовольствия в украинскую столицу. Эксперты подсчитали, что запасы продуктов в городе истощатся именно к этой дате. Составлявшее в предвоенный период 850 000 человек население уже сократилось вдвое из-за воинского призыва в Красную армию, эвакуации советскими властями гражданских лиц и учиненной немцами резни евреев. Украинские и немецкие полицейские устроили блокпосты на дорогах и у мостов, останавливали машины, телеги и пешеходов, отбирали еду и воспрещали крестьянам доступ в город. Тем из киевлян, кто сумел пробиться в голову очереди у той или иной пекарни, везло – они получали просяной хлеб. Окрещенный одними «кирпичом» за сходство с глиной, а другими – «наждачкой» за желтоватый цвет, такой хлеб разваливался и крошился, он плохо переваривался из-за добавленного в тесто ячменя, муки каштанов и волчьих бобов. И качество продолжало снижаться. В ноябре город словно бы вымирал на протяжении дня, только отдельные немцы и полицейские появлялись на улицах да неподвижно сидели нищие с ампутированными или распухшими конечностями. Украинская учительница нацарапала в дневнике в День рождественских подарков 1941 г.:

«Немцы празднуют. Ходят сытые и гладкие, у всех горят огни на рождественских елках. Но мы бродим как тени, голод полный. Люди добывают еду крохами, варят жидкий суп, который едят без хлеба, потому что хлеб дается дважды в неделю, 200 граммов. И такое питание – еще очень хороший вариант. Те, у кого есть что обменять, меняют в деревне, у кого нет – пухнут с голоду, уже умирают. У многих людей тиф»[388].

Немецкая блокада выполняла задачи в соответствии с «Планом голода», разработанным статс-секретарем Министерства продовольствия и сельского хозяйства Гербертом Бакке еще в декабре 1940 г., когда в верхах приступили к подготовке кампании против СССР. С целью обеспечить питанием вермахт и внутренний фронт, Бакке предложил разделить советскую территорию на «лесной» север и «сельскохозяйственный» юг, а также на город и деревню. Северный «лесной ареал» и все города предполагалось уморить голодом, чтобы огромные излишки продовольствия, производимые южным краем с его плодородными черноземами (Украина), кормили рейх. 2 мая 1941 г., то есть примерно за полтора месяца до начала вторжения, план был принят официально, при этом должностные лица отдавали себе отчет в том, что «бесчисленные миллионы людей, несомненно, умрут от голода, если мы заберем из страны все нам нужное». К тому времени когда осенью Украина очутилась в руках немцев, гауляйтер Тюрингии и имперский уполномоченный по трудовой мобилизации Фриц Заукель уже не раз озвучивал мнение: «По меньшей мере 10–20 миллионов этих людей» умрут голодной смертью в течение наступающей зимы. По собственным оценкам Бакке, уморить предстояло 20–30 миллионов славян. «План голода» сделался центральным компонентом немецкого военного планирования в рамках подготовки операции «Барбаросса»[389].

Блокирование Киева давало возможность достигнуть второй цели – выполнить жгучее желание Гитлера «стереть» крупные советские города «с лица земли». Еще в начале операции по захвату Украины фюрер приказал вермахту «уничтожить город зажигательными бомбами и артогнем, как только позволит состояние снабжения», или, по лаконичному распоряжению Гальдера от 18 августа, «сровнять с землей». Люфтваффе не располагало достаточным для выполнения своей части задачи количеством бомб – упущенная возможность, которую через год Гитлер с горечью припомнил как очередной промах Геринга. Гальдер уже отмечал, что Ленинграду и Москве тоже просто так капитулировать не дадут[390].

Продвижение немцев на севере шло даже быстрее, чем на юге, что опасно оголило Ленинград – колыбель русской революции и второй по величине и значимости город Советского Союза. 30 августа наступавшие войска перерезали последний канал железнодорожного сообщения Ленинграда с Большой землей, захватив станцию Мга. 8 сентября пала крепость Шлиссельбург. Построенная в месте истока реки Невы из Ладожского озера, она и в самом деле служила ключом к линиям коммуникаций и электроснабжения промышленных предприятий города[391]. Так Ленинград очутился в полном окружении со стороны суши, и единственный путь в него и из него пролегал по Ладожскому озеру. В тот же день самолеты люфтваффе приступили к массированным налетам на продовольственные склады Ленинграда. Профессор Вильгельм Цигельмайер – эксперт в области питания и советник Верховного главнокомандования вермахта – 10 сентября 1941 г. отмечал в дневнике: «Мы не будем утруждать себя в будущем требованиями по сдаче Ленинграда. Его нужно уничтожить методами, основанными на науке». В то время военно-хозяйственное управление 18-й армии запросило указаний относительно того, следует ли ему воспользоваться военным снабжением с целью обеспечения города продовольствием в случае его капитуляции. Ответом начальника интендантской службы вермахта Эдуарда Вагнера стало категоричное «нет»: «Любой поезд, привозящий провизию из сердца нашей страны, уменьшает ее запасы там. Лучше пусть у наших сородичей будет что есть, а эти русские умрут». Вагнер уже писал жене, что «следующим делом нам надо будет дать населению Петербурга как следует увариться. Зачем нам город с 3,2 миллиона населения, которое станет просто-напросто обузой для наших продовольственных запасов?»

Приступая к подготовке «действенного оправдания» – средства для влияния на международное мнение, когда «жестокая судьба города» сделается очевидной, Геббельс очень обрадовался твердому намерению Советского Союза оборонять Ленинград до «последнего человека». К середине сентября, однако, в немецком Верховном главнокомандовании возникло беспокойство из-за опасности распространения эпидемий из города на позиции осаждающих и относительно психологического напряжения немецких пехотинцев, которым, возможно, придется «стрелять в пытающихся выбраться из города женщин и детей». Для предотвращения последнего фельдмаршал Риттер фон Лееб, командующий группой армий «Север», приказал артиллеристам бить по любым гражданским лицам, которые попробуют прорваться из города, пока те находятся далеко от немецких пехотинцев на линии фронта[392].

В течение недели после 21 сентября решение высшего командования по Ленинграду получило окончательное одобрение: «Разрушить до основания. Если при этом возникнет ситуация, когда последует предложение о капитуляции, его надлежит отклонить. В этой войне мы не заинтересованы в сохранении даже части населения этого большого города». Основываясь на такой беспощадной установке, Главное управление имперской безопасности принялось разрабатывать свой «Генеральный план Ост», по которому будущий регион «Ингерманландии» на советском побережье Балтийского моря предполагалось оставить лишь ограниченно обитаемым, причем немецкими и финскими колонистами в сельскохозяйственных районах, всего же численность населения предстояло сократить с 3,2 миллиона до 200 000 человек. Те самые 3 миллиона «лишних людей» в послевоенном будущем приходились как раз на ленинградцев. Изначальные авторы «Плана голода» Герберт Бакке и его коллега Ганс-Иоахим Рикке готовили к публикации свои соображения, чтобы немецкая квалифицированная элита сумела свыкнуться с ними, когда придет время[393].

К концу сентября 1941 г. иждивенцы в городе получали 250 граммов хлеба в сутки. Люфтваффе бомбило Ленинград двадцать три раза, а артиллеристы выпустили в ходе дневных обстрелов 5000 снарядов, при этом расчеты орудий начали шутить в том духе, что они «подкармливают город», помогая снижать количество ртов среди гражданских лиц. К середине ноября в боевом журнале группы армий «Север» отмечался первый успешный случай у артиллерии в деле пресечения попыток приближения гражданских лиц к немецким расположениям; однако генералы по-прежнему беспокоились, как бы «ложная» жалость не взяла верх в чувствах личного состава. Командиры впервые начали задаваться вопросом относительно последствий войны геноцида для их собственных солдат. Если те привыкнут запросто расстреливать безоружное мирное население, не приведет ли эта практика к «потере внутреннего равновесия»? Что, если военнослужащие «перестанут бояться совершать подобные действия после войны»? Где будет предел озверению, спрашивали они[394].

Еще до завершения окружения войск Красной армии на Украине и полного обложения Ленинграда кольцом осады Гальдер, Браухич и Гитлер вновь вернулись к теме Москвы. Сами удивленные легкостью победы на Украине, они не могли даже представить себе, что у Красной армии оставались сколько-нибудь значимые по численности резервы. Гальдер, как и Гитлер, надеялся на способность группы армий «Юг» до зимы достигнуть Сталинграда и нефтяных месторождений Майкопа, а группы армий «Центр» – дойти до Москвы даже при снижении поддержки с воздуха и с меньшим количеством танковых армий. Как и Ленинград, столицу СССР предполагалось окружить и отрезать от внешнего мира. В какой-то момент Гитлер вообразил, что Москва просто исчезнет, затопленная всеочищающими водными потоками[395].

2 октября 1941 г. солдаты слушали второе заявление фюрера, провозгласившего конечной целью кампании Москву. Несмотря на беспокойство, как бы война не затянулась до зимы, Вильгельм Мольденхауер просто содрогался от возбуждения из-за торжественных призывов Гитлера не складывать оружия в решительной битве против большевизма. К публичному примешивалось и личное, интимное – молодой офицер представлял себе жену внимавшей речи фюрера по радио: «И с каждым словом, может быть, твои мысли также были со мной». 4-я танковая дивизия Фрица Фарнбахера уже выступила, жгуче холодный туман пробирал личный состав до костей, но скрывал передвижения соединения. В первый день они покрыли 130 километров и четверо суток спустя, во второй половине 3 октября, подошли к Орлу. Пока наступавшие находились на открытой местности на пути к городу, мотопехота маневрировала на легкой технике, прикрываясь танками под огнем советских самолетов, взлетавших в видимости немцев с расположенного невдалеке аэродрома. О люфтваффе на протяжении нескольких дней никто и слыхом не слыхивал. Прежде чем достигнуть пригородов Орла, пехотинцам больше тридцати раз приходилось выскакивать из грузовиков и бронетранспортеров и прятаться за танками. Те уже катились по улицам города, а трамваи еще продолжали циркулировать. Какой-то вагоновожатый даже начал подавать сигналы звонком, приняв встретившийся на пути танк за один из своих. Когда же немец развернул пушку в направлении трамвая, улица мигом опустела[396].

Как под Смоленском и на Украине, немецкие танки возглавляли обход и окружение. После Орла 2-я танковая армия быстро взяла в полное кольцо Брянск. Западнее 3-я и 4-я танковые армии с двух сторон клешнями охватили Вязьму. К 7 октября почти все оставшиеся советские войска на Западном фронте очутились в двойном котле, а дорога на Москву лежала открытой для немцев. В штабе фюрера Йодль назвал этот день решающим для кампании и сравнил достижения со стремительной победой прусской армии над Австрией в 1866 г. Двое суток спустя личный пресс-секретарь Гитлера Отто Дитрих собрал особую пресс-конференцию, спеша известить мир о том, что теперь между германскими армиями и Москвой лежит лишь «пустое пространство». Геббельс просто всплеснул руками от досады и огорчения. По двум причинам: из-за преждевременного триумфализма и из-за неспособности контролировать Дитриха. Однако сдерживать прессу он не стал. «Пробил великий час!» и «Военный крах большевиков», – заявляла Völkischer Beobachter. В книжных магазинах на витринах появились учебники русского для чиновников будущей оккупационной администрации, а кинотеатры анонсировали скорый выход на экраны документальной ленты «Немцы вступают в Москву»[397].

Не стоит считать это такой уж легкомысленной поспешностью. У Красной армии остались всего лишь 90 000 солдат для защиты столицы перед лицом миллионной группы армий «Центр». Размах немецкой победы превысил даже достигнутое на Украине: вермахт захватил 673 000 военнопленных и 1300 танков. Если сложить вместе два достижения, то в пределах пяти недель только в плен немцам сдались 1 447 000 красноармейцев. Германский генеральный штаб и Верховное главнокомандование совершенно не заботились о том, что делать с таким количеством военнопленных, хотя сам план кампании строился именно на быстром разгроме Красной армии. Гитлеру с его ближними советниками не было до них никакого дела, если не считать, правда, возможности использовать их на работах, но осенью 1941 г. подобные идеи еще не пользовались популярностью. Недолго думая проблемы изыскания потребных ресурсов переложили на управление по военнопленным и командование в тыловых районах[398].

По итогам боев под Вязьмой и Брянском командование 580-го тылового района 2-й армии устроило пункты питания и отправляло военнопленных в тыл, «задействовав все пригодные для использования грузовики и телеги, привлекая сельских старост и военнопленных» для решения задачи. В начале октября оно развернуло в Кричеве 203-й пересыльный лагерь для военнопленных, Дулаг (по заимствованной у противника терминологии), приспособив под бараки для 10 000 пленных лесопилку и цементный завод. Однако только за одну ночь туда поступили 20 000 человек и подтягивались еще 11 000. К 19 октября в лагере скопились 30 000 красноармейцев. Большинство из них оставались без крыши над головой, пока начальство не позаимствовало у расположенных рядом немецких частей лопаты, чтобы отрыть землянки и покрыть их сверху ветками и присыпать землей. Хотя лагерь расположился вблизи от железнодорожной линии и имелся доступ к воде, подача ее пленным находилась на низких позициях в списках военных приоритетов.

Вопросами питания занимался доброжелательно настроенный офицер, ветеран Первой мировой войны. Слишком старый для службы во фронтовых частях, Конрад Ярауш в письмах домой красноречиво описывал маховик разворачивавшейся на его глазах катастрофы. Готовили еду в старых топливных бочках. Посуды остро не хватало, и многим пленным красноармейцам приходилось вместо мисок пользоваться пилотками и фуражками, удерживавшими, по всей вероятности, только половину выдававшегося им жидкого супа. В самый пик притока пленных после сражения под Брянском Конраду Яраушу в его отделении Дулага № 203 приходилось кормить по 16 000–18 000 человек в день. Всего пять немцев занимались административными вопросами и кухней, плюс к тому восемь охранников, как рассказывал он другу Вернеру Гассу: «И можешь представить себе, что приходилось еще бить и стрелять… чтобы просто навести порядок вокруг кухни». Когда численность отправленных в более крупные лагеря дальше на западе стала превышать новые поступления, количество снизилось до 6000, и Ярауш с чувством облегчения написал жене: «Мне не приходилось уже играть роль полицейского так часто, и не надо было никого колотить резиновой дубинкой или приказывать расстрелять кого-нибудь. Тем не менее хватало и много чего отвратительного». Несмотря на все препятствия, он и другие офицеры из числа «стариков», в которых «осталась еще пока старомодная человечность», смогли наладить выдачу еды дважды в день – и это перед лицом сопротивления лагерной инспекции[399].

Ярауш собрал вокруг себя активных пленных, которым поручил кухни, взамен предоставив привилегию доступа к еде. Ярауш раздавал им сигареты, а военнопленные в ответ заботились и о нем, обеспечивая его дважды в день супом, сдобренным молоком или сливками, и куриными яйцами – до четырех в день, даже когда их не хватало. Он осознавал пользу от фуражирских рейдов более «беспощадных» товарищей, прибегавших к реквизициям провианта у местных крестьян. Нападений партизан опасаться не приходилось, поскольку, как уверял жену Ярауш: «Тут все тихо. Эсэсовцы метут чертовски чисто». Мягкий по характеру преподаватель религиоведения и противник нацизма из Магдебурга, Конрад Ярауш относился к советским военнопленным скорее с любопытством, чем с враждебностью. Вооружившись букварем, он принялся изучать русский и нашел для помощи в освоении языка образованного пленника[400].

В начале ноября приехали эсэсовцы из айнзацкоманды с целью прочесать лагерь на предмет поиска военнопленных и гражданских лиц еврейской национальности. Некоторых расстреляли в подвале цементного завода. В письмах домой Ярауш только намекал на подобные вещи. Когда его учителя русского выявили и разоблачили как «наполовину еврея», офицер не рассказал жене Шарлотте о его судьбе, но упомянул о «евреях босиком в снегу» и добавил: «Случилось кое-что тяжелое, что я не мог предотвратить и что оставило по себе горький след. Но это со слов других». Через два дня тон его зазвучал более оптимистично. Речь зашла о новом учителе – москвиче и, как и сам Ярауш, преподавателе в возрасте за сорок. Человек этот вслух читал рассказ Тургенева, и, внимая ему, Ярауш чувствовал: «Я словно бы прикоснулся к душе этой страны, к тому, как она видит и познает себя». Подобно Гансу Альбрингу, Ярауш проникался русской культурой и одновременно испытывал ощущение, будто имеет дело с «наполовину детьми». Видя, как ужасно страдали люди под большевистской тиранией, он чувствовал обязанность распространять среди них Евангелие. Обращаясь к товарищам среди членов Ассоциации Мартина Лютера, Ярауш объяснял им: «Мне бы хотелось верить, что русский народ, который так твердо держался своего Христа, сумеет еще очень многое сказать нам, христианам, в ближайшие годы, когда заклятие [большевизма] будет разбито»[401].

Как бы ни претили ему жестокость и бесчеловечность войны, Ярауш оставался верным делу немцев. 14 ноября он писал Шарлотте, рассказывая ей об обнаружении нового случая каннибализма. Из 2000 военнопленных на бывшем цементном заводе ежедневно умирали двадцать пять. Для гражданских лиц, «сверх всего прочего евреев», лишенных в мороз одежды, кроме рубашек, «пожалуй, скорее милость, если их отведут в лес и сработают, так сказать, в техническом смысле слова». Он признавался, что «можно впасть в сомнения из-за смысла всего этого, если только не слышать постоянно от русских о том, как они настрадались от большевизма». Может быть, откровенничал Ярауш с женой, это «больше убийство, чем война», но все же он просто обязан выполнять «свою часть долга»[402].

Из Орла Фриц Фарнбахер с его 4-й танковой дивизией устремился в направлении Тулы – ключевого пункта обороны Москвы на южном участке. Вермахту предстояло преодолеть этот рубеж в ходе окружения советской столицы. За последние недели осени Советы серьезно укрепили подступы к Москве с запада. Помимо двух уже существовавших под Можайском оборонительных линий защитники советской столицы отрыли перед городом в три эшелона пояса траншей с блиндажами и дотами, прикрытыми минными полями, отчего лобовой штурм сделался крайне затруднительным. Так или иначе немцы и не собирались проламывать неприятельскую оборону в лоб – и в этом случае Верховное главнокомандование тоже планировало классическую генеральную битву на окружение противника. Группе армий «Центр», действовавшей на охват Москвы с севера и юга танковыми клиньями, предстояло замкнуть город в кольцо, соединившись к востоку от него и при удачном раскладе поймать в ловушку остатки Красной армии и советское руководство.

Расположенная в 190 километрах к югу от Москвы, посреди лигнитов и торфяников, Тула с населением 272 000 человек представляла собой вековой центр оружейной промышленности. Не овладев железнодорожным узлом города и аэродромом, Гудериан не мог рисковать бросать войска далее на восток; хотя руководство повысило статус его танкового соединения до танковой армии, линии коммуникаций объединения сильно растянулись и сделались уязвимыми. Удостоенный чести возглавлять острие наступления на советскую столицу с юга, Гудериан позволил себе при офицерах типичную браваду: «Тула? Вкратце, жесткие бои, долгий путь, а в конце – девушка-блондинка»[403].

Однако 2-я танковая армия и входившие в ее состав 24-й моторизованный армейский корпус и 4-я танковая дивизия после безостановочных маршей были уже не теми грозными формированиями, что брали Орел. Фриц Фарнбахер впервые увидел снег в ночь с 6 на 7 октября. Затем полили дожди, и высушенные летним солнцем немощеные дороги превратились в грязевые моря: «текучее, бездонное болото, черное тесто, под тысячами и тысячами сапог, колес, гусениц», как описывал виденное советский журналист Василий Гроссман. По пятисоткилометровой линии фронта группы армий «Центр» танки и артиллерийские орудия, грузовики, полугусеничные бронемашины и телеги на гужевой тяге – все потонуло в грязи. 15 октября в штабе группы армий «Центр» отмечали: «Наступил психологически критический момент кампании». За одну неделю парк 6-й танковой дивизии съежился с двухсот до шестидесяти боеготовых танков. У 20-й танковой дивизии от двухсот восьмидесяти трех единиц за две недели осталось сорок три дышавшие на ладан машины; а у 4-й насчитывалось только тридцать восемь штук. Понадобилась неделя на приведение 4-й танковой дивизии в порядок, но командир ее сигнализировал: «Непрестанные усилия и тяжелые бои… не прошли бесследно для солдат и офицеров» и добавлял, что любое наступление «увенчается успехом только при тяжелых и кровавых потерях», если удастся вообще. Продвижение немцев замедляла не только погода. С начала октября люфтваффе в небе почти никто не видел, а тем временем ВВС РККА все эффективнее действовали против близких для них теперь немецких целей. Чем ближе подступали немцы к Москве, тем сильнее крепла советская оборона. И все же 29 октября 4-я танковая дивизия находилась в 4 километрах от Тулы, где опять увязла в грязи. В закрытом докладе вермахта на следующий день подробно рассказывалось о том, как части 4-й танковой дивизии и полк «Великая Германия» вошли в лес к югу от Тулы, где пешими сражались против советских танков[404].

В 1812 г. «Великая армия» Наполеона потеряла бо́льшую часть солдат и лошадей не во время катастрофического зимнего отступления, а гораздо раньше – в ходе победоносного летнего наступления. Вот и немцы в 1941 г. понесли более значительный урон в процессе продвижения, недосчитавшись 41 048 солдат в последнюю неделю июня, 172 214 человек – в июле, 196 592 – в августе и 141 144 – в сентябре. Дела в танковых дивизиях обстояли и того хуже. К концу июля 35-й танковый полк – бронированный таран 4-й танковой дивизии – сохранил только сорок девять из изначально числившихся за ним ста семидесяти семи танков. Гудериану пришлось лично просить Гитлера о присылке запчастей для 2-й танковой армии. Сражавшаяся в пешем строю мотопехота, оказывавшаяся рассеянной на открытой местности между танками в ходе любой атаки, становилась особенно уязвимой: к августу численность личного состава в таких частях упала на 50–70 %[405].

Сама скорость продвижения немцев подтачивала их силы. По мере удлинения линий снабжения начальники интендантской службы все чаще оказывались вынуждены творить невозможное. Немцы не располагали достаточным количеством подвижного состава и паровозов для полноценного снабжения войск на Восточном фронте. Им досталось очень мало пригодных к эксплуатации советских вагонов и локомотивов под широкую колею, отчего на переделку путей под свой стандарт приходилось тратить куда больше средств и усилий, чем ожидалось, а к тому же и много времени, причем масштабы задач только росли по мере продвижения в глубь Советского Союза. Перебрасывать предметы снабжения со складов иначе, чем по железным дорогам, тоже становилось все трудней из-за потерь в моторной технике и лошадях. К середине ноября 425 000 из 500 000 единиц автомобильного парка, находившихся в распоряжении немецкой армии на момент начала кампании, попросту сломались, а ремонтных мощностей для их восстановления не хватало. Обеспечивавшие большую часть тяги лошади начали болеть и умирали десятками тысяч. Главное шоссе Смоленск – Москва на большей протяженности представляло собой довольно широкую дорогу с двумя полосами движения, но саперы отступавшей Красной армии заложили на ней множество мин с часовыми механизмами. Что ни день на дороге возникали воронки до 30 метров шириной и 10 – глубиной. Положение осложнилось настолько, что бо́льшую часть личного состава 5-й пехотной дивизии вместо отправки во Францию на отдых пришлось отправить на ремонт шоссе[406].

В конце осени подморозило, дороги высохли, и вермахт вернул себе некоторую степень подвижности. Однако холод принес новые сложности. Когда в середине ноября стал выпадать снег, только у половины личного состава 4-й танковой дивизии нашлись шинели, и лишь треть располагала шерстяными одеялами. Солдаты теперь чаще превращались в инвалидов из-за обморожений и болезней, чем от ран, хотя и от последних из строя выходило все больше людей. На исходе июля и в начале августа командование отдало приказ о выделении войскам зимнего обмундирования, но касался он только пятидесяти восьми дивизий, предназначенных для оккупации Советского Союза после победы. Из-за отчаянных игр с приоритетами грузов на железных и автомобильных дорогах большинство комплектов зимней формы продолжали ожидать отправки в польских пакгаузах. Даже доставка почты, всегда считавшаяся жизненно важной для поддержания боевого духа войск, задерживалась по причине необходимости разгрузить линии снабжения группы армий «Центр» для подвоза боеприпасов и бензина к линии фронта[407].

Если верить военным цензорам 2-й армии, боевой дух личного состава оставался «нерушимым» и «прочным» на протяжении большей части октября, несмотря на отвратительную погоду. «Содержание писем за прошедший месяц формировалось под влиянием успехов в битвах на окружение под Брянском и Вязьмой, а также быстрого продвижения к Москве. Каждый воин видит приближение конца кампании против большевиков, а с ним и так давно ожидаемую возможность вернуться в рейх», – доносили проверяющие. И в самом деле глубокое изучение писем двадцати пяти корреспондентов подтверждает: в октябре предвкушение неминуемой победы охватывало большее количество военнослужащих, чем в июне, июле и августе. В тот осенний месяц даже невзгоды как будто служили лишним подтверждением близости победы. Так, один солдат жаловался на плохое питание, но замечал при этом, что снабжение всегда хромает, когда «происходит нечто очень важное»[408].

В группе армий «Юг» сложилось более тяжелое положение. Как писал родителям Гельмут Паулюс через день после выхода немцев к Сталино (совр. Донецк) в Донбассе: «Нашим ногам досталось за те 2000 километров, которые мы прошагали с июля. Не простоишь и пяти минут без мышечной боли в ступнях и лодыжках. Это не только у меня, а и у всех моих товарищей». В отсутствие смазки для сапог он лишь бессильно наблюдал, как трескается кожа и разъезжаются швы. Чтобы покрыть 500 километров от Днепропетровска до Сталино, им порой приходилось шагать по двадцать часов кряду, прокладывая себе путь через грязь и ночной мрак. 17 октября 17-я армия и переименованная в армию танковая группа Клейста вышли к реке Миус, взяли Таганрог, но грязь и дожди заставили немцев остановиться. К началу ноября семья Паулюса в Пфорцхайме донесла до сына обнадеживающие слухи о том, будто солдат, участвовавших в текущей кампании с самого начала, скоро отзовут и заменят находящимися во Франции. Гельмут ответил, что разговоры в части неизменно вертятся вокруг «еды, почты, отпусков. Все день и ночь мечтают о побывке». Он клялся, что в отпуске будет есть только соленые крендельки и датскую сдобу и никакого русского «черного хлеба». Но он-то знал, что как неженатый не имеет практически никаких шансов на отправку в тыл[409].

На другом конце Восточного фронта Альберт Йос с товарищами окопались вблизи побережья Финского залива. Крестьянский сын, ходивший в школу до 13 лет, Йос начал вести дневник с момента призыва 28 августа 1939 г. Он хотел стать хроникером своей войны «как храбрая личность, готовая все отдать и сделать ради любимой Родины». Привыкший к нелегкому труду в сельском хозяйстве, он без сложностей справлялся с задачами во время прохождения боевой подготовки, радуясь тому, что Имперская служба труда и армия вырвали его из закрытого и авторитарного мира сельских старейшин. Почти сразу после поступления в действующие войска в составе группы армий «Север» в середине октября 1941 г. Йос стал свидетелем казни через повешение «двух комиссаров», которые подорвали воинский эшелон. Они стояли в кузове грузовика с накинутыми на шею петлями, пока тот не тронулся. «Что меня больше всего шокировало, – отметил Йос, – так это поведение детей, которые не только играли поблизости от повешенных, но и даже спокойно подходили к ним»[410].

Очутившись на Восточном фронте, рота Йоса получила приказ сменить в неглубоких окопах в 20 километрах к западу от Стрельни вымотанный боями полк из Восточной Пруссии. Здесь задача пехоты состояла в обеспечении прикрытия тяжелой артиллерии, дислоцированной для обстрела советской морской базы в Кронштадте. Трое суток напролет Йос с товарищами вгрызался в жесткий грунт, чтобы вынуть 60 кубометров земли и построить землянки, где они зажили, «точно сельди в бочке», на нарах на четверых и даже нашли небольшую стеклянную дверь, прикрывавшую от задувавшего ветра. Расположенный поблизости лес кишел снайперами, и близкий друг Йоса погиб, словив пулю ртом. Ухала тяжелая артиллерия, а советская пехота то и дело переходила в атаку; немецкая рота тоже не сидела на месте, но окапываться всякий раз становилось все труднее, и приходилось взрывать «окаменевшую, промерзшую землю ручными гранатами»[411].

А между тем неприятель упорно преграждал дорогу на Москву. После ожесточенных боев лобовой штурм Тулы окончательно провалился. У 4-й танковой дивизии осталось только двадцать пять танков; транспортной техники остро не хватало. В отсутствие защищенных позиций и почти или вовсе без укрытий для личного состава болезни быстро выкашивали ряды солдат и офицеров. «В целях сохранения немецкой крови» командование 2-й танковой армии делегировало дивизиям право использовать при проделывании проходов в минных полях вокруг города советских военнопленных. С сокращением парка тяжелого оружия потери в 4-й дивизии ощутимо росли. Гейр фон Швеппенбург, командир 24-го моторизованного армейского корпуса, оказался вынужден доложить Гудериану, «что личный состав вымотан, а матчасть изношена до предела». В официальном боевом журнале 2-й танковой армии все выглядело еще менее радужно, поскольку фиксировались уже первые признаки сомнения у военнослужащих: «Солдаты измотаны, утомлены до крайности холодом и боями. Они хотят точно знать, чего ждать дальше»[412].

1 ноября Фриц Фарнбахер испытал шок при виде тяжелораненого русского бойца, лежавшего на обочине шоссе и бившегося в предсмертной агонии. «Ни у кого на него нет времени; как ужасно оказаться раненым врагом!» – заключил молодой лейтенант. 20 ноября железо нашло его близкого друга Петера Зигерта. Они сделались неразлучными приятелями еще летом. И теперь, когда друг умирал на руках, оба не могли думать ни о чем ином – каждый вспоминал мать: «Все было пустым, все вокруг меня – таким бессмысленным». В 14:00 пополудни Зигерт умер, и Фарнбахер чувствовал себя так, «будто часть его самого ушла вместе с ним – как в песне Уланда[413]: “Ich hatt’ einen Kameraden”»[414].

Не сумев захватить Тулу, 4-я танковая дивизия заняла расположенный юго-восточнее шахтерский городок Сталиногорск (ныне Новомосковск). Дивизионное командование относилось к мирному населению с ненавистью и презрением, окрестив их «самым мерзким гнездом рабочих, когда-либо виданным в Советском Союзе». Впервые дивизия приняла на себя функции оккупационных войск. Солдаты более не разделяли личный состав окруженных частей Красной армии, необученных местных ополченцев, гражданских и партизан. Они быстро освоились с «полицейскими методами» при получении разведданных и приняли на вооружение тактику «грязной войны», основанную на доносах, допросах и избиении. Некоего прораба изобличили в ведении полевой подготовки среди населения и в обучении жителей стрельбе. У другого нашли взрывчатку – он получил задание подорвать шахту; жена и сын, как говорили, помогали ему. Как в том же Киеве, немцы не видели разницы между рабочими, готовыми сотрудничать из желания выжить, и опасными «красными»[415].

Роберт Р. получил приказ сжечь деревню Михайловка в качестве акта возмездия за убийство четырех немецких солдат. «Всю деревню?» – спросил он командира. «А что? – прозвучал в ответ сардонический вопрос. – Она такая большая? Коли так, она по меньшей мере стоит усилий». Когда бронетранспортер подъехал к машинно-тракторной станции вблизи села, Роберту пришлось пригрозить пулеметом не желавшим уходить женщинам и детям. Они вышли в ледяную мглу в чем были и без вещей. «Я кричал и не слышал себя, мне хотелось заплакать», – отмечал в дневнике Роберт. Он не стал никого казнить. Отдав пулеметчику команду «вольно», он объяснил селянам на ломаном русском, что они должны докладывать о замеченных у себя партизанах или против них будут приняты более жесткие карательные меры. Поблагодарив его за жизнь, они стояли и смотрели на поднимавшиеся к ночному небу столбы пламени, когда другое немецкое подразделение поджигало деревню[416].

В той критической ситуации, при стечении обстоятельств, вынудивших элитные подвижные соединения группы армий «Центр» заниматься «грязной работой» тыловых дивизий и частей безопасности вермахта, взаимодействовавших с полицейскими батальонами и эсэсовскими айнзацгруппами, 10 октября до передовой докатился приказ Рейхенау. Командир 4-й танковой дивизии понукал солдат, заставляя тех «поступать особенно жестко в отношении большевистско-еврейской угрозы». На обратном пути в расположение части после инструктажа ротных командиров 17 ноября Фриц Фарнбахер узнал от своего капитана, что «главное – беспощадные акции и подавление русских». Переполненный противоречивыми чувствами, молодой пиетист старательно пытался внутренне дистанцироваться от услышанного. «То, что излагалось за несколько часов дискуссии, не есть само по себе в основе нечто немецкое», – заключил он. А между тем в дивизии издали новую и более чем ясную «повестку дня»: «Немецкий солдат, всегда помни, там, где еще проживают евреи, там нет безопасности за линией фронта. Гражданские лица еврейской национальности и партизаны не должны отправляться в лагеря для пленных, их полагается расстреливать… Никакой пощады – ни женщинам, ни детям. Партизан и их пособников – на соседнее дерево!»[417]

В последующие недели подобные лозунги служили оправданием для сжигания сел и деревень, убийства жителей из тех, кто сопротивлялся или просто казался подозрительным; иногда их не убивали на месте, а загоняли в снег и в замерзшие леса. Немецкие солдаты начали действовать по своей инициативе, уничтожая евреев и расстреливая советских военнопленных, когда их не хотелось вести в отдаленный пункт приема. Решать, как отвечать на угрозу со стороны гражданских лиц, перестало быть прерогативой старших офицеров, и количество официальных казней в отчетах заметно сократилось. С исчезновением основополагающего элемента дисциплины война геноцида из тыловых районов распространилась в части на линии фронта. Вполне хватало прозаических причин для убийства гражданских лиц, не говоря уже о красноармейцах, которые скрывались в лесах вокруг. Чем дальше немцы продвигались, чем больше редели их ряды и увеличивалось расстояние между подразделениями, тем больше оккупанты боялись партизан. И страхи эти имели под собой почву. Ближе к концу декабря партизанские отряды обрели достаточно сил, чтобы отбивать села и города даже у частей элитного 24-го моторизованного корпуса Швеппенбурга[418].

Часто направленные на «умиротворение» меры принимались немцами из-за терзавшего солдат чувства изолированности, а не по причине наличия фактической угрозы со стороны партизан или гражданских лиц. Фриц Фарнбахер все еще отмечал примеры, когда немцы убивали «подозрительных» гражданских, но потрясти его уже становилось труднее. По его мнению, солдатам следовало возвращаться в села и деревни, где они уже отбирали у жителей провизию, а не забираться все дальше вглубь с риском напороться на мины, даже если бы пришлось «отнять у них последнюю корову!». Когда немцы, трясясь и ежась от холода, разворачивались серой цепочкой на безбрежных белых полях, снег стирал все приметы на местности, и порой даже не представлялось возможным различить, где кончается земля и начинается небо – все вокруг окрашивалось в серый и белый цвета[419].

Тем временем, пока приказ Рейхенау распространялся по немецкой армии на востоке, словесные выпады против евреев достигли новых высот. 2 октября Гитлер лично открыл кингстоны оголтелой пропаганды в прокламации к солдатам на Восточном фронте, отправлявшимся на захват Москвы, повторяя, что главный враг – евреи. На следующий день он вновь озвучил навязчивую мысль для внутреннего фронта в речи, произнесенной в берлинском Дворце спорта. 8 ноября, в годовщину пивного путча, Гитлер поведал аудитории о том, как сам он пришел к осознанию, что евреи – поджигатели войны во всем мире. Гитлер вколачивал свою мысль точно молотом, удар за ударом: по его словам, борьба велась не за Германию, а за всю Европу, борьба за то, чтобы быть или не быть[420]. Поворот к такой апокалиптической риторике представляется чуть ли не естественным, ибо Германия облачилась в плащ всеобщего европейского крестоносца. 16 ноября 1941 г. Геббельс посвятил регулярную статью в еженедельнике Das Reich разъяснению читателям «вины» евреев. Он не преминул напомнить сделанное фюрером в 1939 г. «предсказание», будто евреи погибнут, если развяжут очередную войну в Европе: «Ныне мы становимся свидетелями того, что предсказание сбывается; обрушившаяся на евреев судьба жестока, но они ее более чем заслужили. Жалость или сочувствие совершенно неуместны в данном случае. Нажимая на приводные механизмы войны, мировое еврейство полностью просчиталось, не соразмерив сил, которые может выставить»[421].

Скверно обутая и одетая, плохо питающаяся 4-я танковая дивизия еще рассматривалась как ударное соединение наступления. Хотя лобовой штурм Тулы провалился, Гудериан пытался удержать темп и напор за счет обхода города с юго-востока и продвижения в направлении Коломны и восточных предместий Москвы. 24 ноября 2-я танковая армия взяла Венёв и Михайлов и двинулась к Кашире, потерять которую Красная армия позволить себе не могла – оттуда в Тулу поступала электроэнергия. Около этого городка восточнее Москвы в ходе затишья в боях 30 ноября Роберт Р. и написал письмо Марии. Два дня назад его машина сломалась, и ее пришлось толкать через снег под грохот орудий артподготовки. Роберт наскоро царапал на листке краткий рассказ о происшествии, когда снарядные осколки угодили в одного из его товарищей: «Р. Антон тяжело ранен, ему разорвало грудь. Он умирает. Перед тем как идти дальше, Г. должен наскоро нарисовать знак для могил. Ни венка, ни каски». Мыслями Роберт все чаще и больше обращался к смерти. Только сын оставался якорем, державшим его и дававшим надежду: «Столько было обещано на будущее, а Тот, кто обещал, не лжет». После участия в сожжении Михайловки Роберт вновь пал жертвой горького чувства и внутреннего сомнения. Через две недели его отправили в Мценск на отдых и поручили легкое задание по охране лагеря военнопленных. Больные и умирающие от голода пленные так подействовали на Роберта, что он не мог есть на протяжении большей части своего трехдневного пребывания в новой роли[422].

Роберт пощадил Марию и не поделился с ней подробностями, но не стал скрывать состояния своего ума:

«Я редко плакал. Слезы не помогут, пока ты в центре многих дел. Только когда вернусь к тебе, отдыхая и уходя от всего этого, нам придется поплакать – и много поплакать, – и это поможет тебе понять своего мужа… “Сочувствие” бессильно здесь, если оно заменяет помощь и действие. Растет чувство человеческой нищеты и вины рода людского, которые коренятся в каждом индивиде. Нарастает глубокий стыд. Иногда я даже стыжусь того, что меня любят»[423].

Более всего Роберт боялся теперь собственного морального разлада, «внутреннего гниения вместо гниения внешнего». Единственным лекарством для него служили «любовь и семейная тайна». Письмо это стало последним. 4 декабря, когда Красная армия уже начала теснить немцев, Роберт Р. получил очень тяжелое ранение. Товарищи несли его целых семь километров, но спасти не смогли. Они нашли подходящее место и похоронили его поблизости от входа в советскую школу. Четыре школьные тетради, служившие дневником Роберту, его жене Марии привез позднее один из его боевых товарищей[424].

Усилив натиск, немцы повторили попытку овладеть Тулой, на сей раз путем окружения. Однако, как справедливо сетовал один офицер 12-го стрелкового полка 4-й танковой дивизии, солдаты «недоедали, валились с ног и мерзли, плохо обмундированные», а их боевой напор «пугающе угас». Фриц Фарнбахер осознавал, что его товарищи в дивизионной артиллерии тоже измотаны. Они молились, что Красная армия и того слабее, и в то же самое хотело верить и почти уже верило и командование соединения. 2 декабря частям 24-го моторизованного корпуса наконец-то удалось перерезать шоссе Тула – Москва, а на следующий день – последнюю железнодорожную ветку, связывавшую Тулу и Серпухов. При температуре –32 °C 43-й армейский корпус генерала Готхарда Хейнрици изо всех сил старался пробиться к ним с запада. Однако немцы никак не могли устранить последнюю девятикилометровую брешь и завершить окружение. 5 декабря Гудериан остановил атаки и уговорил командующего группой армий «Центр» Федора фон Бока позволить ему дать отбой наступлению. Он свернул штаб, располагавшийся в имении Льва Толстого Ясная Поляна, оставив позади семьдесят похороненных поблизости от могилы писателя немцев и четырех русских, повешенных на сельской площади[425].

7

Первое поражение

В 2 часа пополуночи 6 декабря 1941 г. советские войска принялись обстреливать позиции 12-го стрелкового полка 4-й танковой дивизии из артиллерии и минометов. Как раз в эту ночь праздника святого Николая родители в Германии закладывают детям подарки в башмачки. На советском фронте температура упала тогда до –40 °C. Когда орудия умолкли, измученный командир части Смило Фрайгерр фон Лютвиц опять провалился в сон. В 3:30 ночи его разбудили вновь – на сей раз своя тяжелая артиллерия, открывшая ответный огонь по противнику. Он отправил адъютанта узнать, в чем дело. Оказалось, два батальона Красной армии неслышно пробрались в длинный ров посередине села. Все вышло тихо, потому что из-за мороза ни у той, ни у другой стороны не стреляли винтовки и пулеметы. Солдат Лютвица спас один пулемет, установленный под навесом крыши, он не совсем промерз и действовал. Только так и удалось отбить натиск атакующих[426].

В головных подразделениях немецкого авангарда тотчас отметили изменение положения в худшую сторону. Подобно севшим на мель кораблям, застрявшие в снегах около дороги Тула – Москва, где захлебнулось их наступление, потрепанные танковые дивизии и 43-й армейский корпус очутились наиболее открытыми перед лицом начавшегося в ту ночь советского контрнаступления. В остальных частях немецкого авангарда осознание происходившего заняло больше времени. 6 декабря лейтенант Ганс Райнерт изо всех сил старался не заснуть над оперативными планами 296-й пехотной дивизии в битком набитой штабной избе. Перемены в обстановке он заметил не раньше следующей ночи, когда его в очередной раз разбудил срочный телефонный звонок. Взирая мутными спросонья глазами на массы атакующей пехоты, Райнерт никак не мог постичь, почему советские командиры столь наплевательски относятся к жизням солдат. Не понимал он и того, откуда у противника берутся все новые и новые войска: «Это похоже на реку. Можно перегородить ее, но затем хлынет следующий поток». В той же мере непостижимыми казались ему и цели атаки:

«И это не бой по сплошному фронту. Это бой за населенные пункты. Между ними ничего!.. Мы все спрашиваем себя, зачем русские разворачивают эти бессмысленные атаки то и дело на одни и те же позиции, которые мы закрыли со всех сторон так, что уже ничто через нас не проскочит. Чего они хотят достигнуть? Хорошо, может быть, они захватят какие-то селения, и что с того?»

По расчетам дивизионного штаба, одно только боевое столкновение обошлось Красной армии по меньшей мере в 2000 человек[427].

Но не только Ганса Райнерта и Смило фон Лютвица застигло врасплох гигантское по масштабам контрнаступление Красной армии. Еще 4 декабря штаб группы армий «Центр» целиком пребывал в уверенности, что, поскольку их собственные наступательные действия сошли на нет, впереди всех ждет длинное зимнее затишье. В соответствии с данными разведки Красная армия не обладала способностью «развернуть контрнаступление наличествующими у нее на данный момент силами». Редко кто пребывал в столь глубоком заблуждении, как немецкое командование. В середине октября количество защитников Москвы исчислялось в 90 000 солдат. Через полтора месяца Советы с нуля сколотили целые новые армии и перебросили с Дальнего Востока войска с боевым опытом, а потому оборонял столицу миллион солдат при 8000 орудий и минометов, 720 танках и 1370 самолетах. Опьяненные собственными успехами и еще больше – запредельными масштабами советских потерь в осенних сражениях, немцы упорно недооценивали силу и ударную мощь противника. Все звенья германского командования, от начальника Генерального штаба Франца Гальдера и возглавлявшего группу армий «Центр» Федора фон Бока, вниз по цепочке до бригадных и полковых командиров вроде Эбербаха и Лютвица и заканчивая младшими офицерами, такими как Фриц Фарнбахер и Ганс Райнерт, пребывали в убеждении относительно собственного превосходства. Они упорно цеплялись за убаюкивающую уверенность, будто Красная армия на грани полного крушения, несмотря на все возраставшие свидетельства прямо противоположного. Заблуждение, порожденное привычкой выигрывать, способствовало необычайному единению взглядов немецких солдат на Восточном фронте. Событиям следующих месяцев предстояло сильно поколебать бескомпромиссную веру, с которой они отправлялись на захват Москвы, но иллюзии по поводу своей способности продолжать не просто сражаться, но и побеждать, несмотря ни на какие расклады, оставались с ними еще очень долго[428].

Поскольку немецкое окружение Москвы вмерзло в землю посередине, линия фронта напоминала неровный полумесяц протяженностью 600 километров от одного конца до другого. Рога его – штурмовые клинья с танковыми дивизиями во главе – и послужили первыми целями контратаки; оттесненные вражеским натиском, они открыли основные силы немецких 4-й и 9-й армий, располагавшихся на центральном участке фронта по обеим сторонам шоссе Смоленск – Москва. На протяжении большей части декабря, в январе и в феврале угроза уничтожения висела над всей группой армий «Центр». Северный клин германского наступления находился в 30 километрах от Кремля, экипажи 3-й танковой группы Георга Ганса Рейнхардта на короткое время создали критически важный плацдарм по берегу канала имени Москвы – последней естественной преграды на пути к северной окраине города. Именно тут 6 декабря и перешли в контрнаступление отборные дивизии Красной армии, переброшенные из Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии. Не прошло и суток, как Рейнхардт уже докладывал наверх, что лучшие войска его «выведены из строя» и что «невозможно восстановить фронт на участках вражеского прорыва или даже вообще наносить контрудары». Когда советская бронетехника неожиданно появилась в тылу у немцев, тех, как раньше их неприятеля, охватила точно такая же «танкобоязнь». Официальный журнал танковой группы, еще двумя неделями ранее источавший уверенность в способности частей и соединений взять Москву, теперь невольно проговаривался о некоторых из возникших сложностей: «То там, то тут попадается много солдат без какого-то дела, кто с конными санями, кто с коровой… солдатам словно бы ни до чего нет дела… Практически никого не заботит отражение множества неприятельских авианалетов. Убитых бомбами попросту оставляют там, где они лежат»[429].

Вокруг Тулы и Каширы на юге сложилась очень опасная обстановка. Положение ударной 5-й танковой бригады Эбербаха из состава 4-й танковой дивизии быстро сделалось «критическим», поскольку ей пришлось отходить еще до начала советского контрнаступления. Отказывавшуюся заводиться технику бросали вместе с загруженным на нее снаряжением. В ходе наступления покрывали по 40–50 километров за сутки, теперь – всего 6–7. Ужасающе медленное движение лишь усиливало у немцев чувство страха и будоражило в них скверные предчувствия. Соединявшее Тулу и Орел шоссе превратилось в заледеневшую тропу, местами присыпанную поземкой. Сжигавшие больше топлива, лишь бы не останавливаться, танки то и дело приходилось откапывать из снежных заносов. Фриц Фарнбахер наблюдал за действиями своей части со слабой иронией и нежной заботой:

«Невозможно сказать, что тебя ждет всякий раз, пока вся похоронная процессия опять не тронется… Ныне мое гордое “семейство” выглядит вот так: впереди машина шефа на переднем приводе – раздаточный дифференциал на задний мост накрылся вчера; боюсь, через холмы мы не переберемся, она немного чихает, но идет».

Так все и шло. На каждой из драгоценных машин приходилось латать все время что-то разное: то под тяжестью грузов выгибались рессоры, то текли топливные шланги; санитарный прицеп для оказания первой помощи подцепили крюком к грузовику с полевой кухней. «Вот моя гордая команда», – завершал описание Фарнбахер[430].

В 296-й пехотной дивизии дела обстояли не лучше, поскольку им тоже пришлось сниматься с места до атак Красной армии. В то время как дивизионный журнал лаконично сообщал: «Трудный переход… через овраги к востоку от Одоева», лейтенант Райнерт оставил куда более живое описание: «На ледяном северном ветру, в черной ночи ждем, пока они запустятся. Каждая машина может идти с интервалом 200 метров, солдаты придерживают их веревками, чтоб не сползали по льду вниз слишком быстро». Когда упряжные лошади, становясь на дыбы, скользили в овраги с телегами, когда следом за ними спускались машины, солдатам приходилось карабкаться обратно и проделывать все то же самое со следующей машиной или повозкой. Хуже всего получалось с пушками – слишком тяжелыми, чтобы удержать их. Если какие-то скатывались бесконтрольно, их приходилось оттаскивать с пути. У голодных, плохо одетых и дрожавших от холода и страха солдат на преодоление перевала ушла вся ночь, и болезненно тягучее движение лишь обостряло холод и страх. 22 декабря Райнерт писал: «Итак, приказ: назад! Мы смертельно устали духом. И рассказать не могу, что мы чувствовали в эти минуты. Это слишком чудовищно. Нам хотелось завыть в голос…» К Новому году он отмечал: «Солдаты вдруг теряют способность сделать хоть один следующий шаг, они падают и умирают на месте или замерзают насмерть, пока едут к месту, где можно укрыться. Жестокое время». Из тысячи человек, потерянных 296-й пехотной дивизией в декабре, триста пятьдесят один погиб от обморожения[431].

Подводя безрадостные итоги оценки уровня морального духа в частях и соединениях по всей группе армий «Центр», 19 декабря авторы обзора пришли к выводу, что этот уровень достиг предельных значений:

«Неудачи можно отнести на физическое и умственное состояние личного состава, которое упало гораздо ниже всякого предела эффективности, на страх попасть в плен к русским, огромный недокомплект в частях, нехватку топлива, острейшее положение со снабжением и плачевное состояние лошадей. И помимо прочего чувство бессилия перед тяжелыми русскими танками… Это позволяет русским, применяющим массы живой силы, поразительно нарастающие, несмотря на порой громадные потери убитыми и ранеными, просачиваться через наши непрочные заслоны из-за все увеличивающейся протяженности фронта дивизии».

Упоминая о вызывавших «хаос» советских прорывах в немецкие тылы, штабисты группы армий признавали неспособность заставить своих солдат переходить в контратаку. В таких обстоятельствах плохо снаряженные и почти не прошедшие подготовки, наспех сколоченные советские армии могли достигать вполне реальных побед[432][433].

Когда раскрошились бронированные рога группы армий «Центр», основные силы немецких войск на подступах к Москве очутились под продолжительным – и едва не ставшим роковым – натиском противника. С последней недели декабря и до середины января Красная армия пробила несколько брешей в немецких порядках, создавая угрозу крушения фронта и уничтожения всей группы армий. «Окно» на южном участке по Оке привело к полному окружению немецких войск в Сухиничах. Отбив Мосальск, Жиздру и Киров, две советские армии прорубили широкую просеку между немецкими 2-й танковой армией и 4-й армией, обеспечив пространство для продвижения четырех советских армий на Юхнов и к жизненно важному шоссе Смоленск – Москва. На севере все обстояло так же плохо. 29–30 декабря советская 29-я армия проломила себе путь через немецкий 4-й армейский корпус в районе Старицы и выдвинулась к Ржеву, невысокие холмы которого служили ключом к немецким позициям. В течение трех суток советская 39-я армия сумела прорваться западнее Ржева и развернуться на юг в направлении Сычевки. За Сычевкой находились Вязьма и шоссе Смоленск – Москва. Казалось, вот-вот советские войска в контрнаступлении воспользуются брешами для окружения огромных сил противника, точь-в-точь как сами немцы на протяжении лета и осени. 12 января Красная армия проделала второе крупное «окно» на севере, в районе Волоколамска[434].

Южнее обстановка для немцев сложилась еще хуже. Вместо продолжения не обеспеченного должными ресурсами наступления на Тулу 2-я армия получила приказ о продвижении далее на юго-восток к Верхнему Дону, служившему целью Генерального штаба до броска к Москве. И теперь советская контратака застигла 2-ю армию увязшей в заснеженных полях поблизости от Ефремова, при этом полностью отрезанной от соседей – 2-й танковой армии и группы армий «Юг». К 8 декабря Красная армия пробила 30-километровую брешь в немецком фронте, окружив три пехотные дивизии. 14 декабря фельдмаршал фон Бок предполагал, что 134-я пехотная дивизия имеет шансы на прорыв, а возможности потрепанных остатков 45-й дивизии невелики; в действительности же командир 134-й застрелился днем ранее. В боевом журнале 45-й пехотной дивизии содержатся рапорты о «призрачных ночных маршах»:

«Иногда ледяная снежная метель стихала, и становилось возможным хоть что-то разглядеть. Всюду на востоке полыхали огни гигантских пожаров. Проходить участки пути и вообще находить дорогу удается лишь с помощью местных… Целый день напролет без перерывов метель взбивала мелкий как пудра снег и бросала его в глаза и лица, пока не возникало чувство, будто идешь через болезненную градовую бурю… В снежных облаках для него [противника] не составляло труда выдвигать ударные войска прямо к нашим порядкам, поэтому мы видели их лишь в последний момент»[435].

Здесь отступление превратилось в паническое бегство: моторная техника, лошади, тяжелое оружие, полевые кухни, инструменты, мешки с мукой и запчасти – все попросту бросалось. В целях восстановления дисциплины командующий 2-й армией генерал Рудольф Шмидт отдал приказ: «Отдельных личностей, допускающих пораженческие высказывания, необходимо выявлять и расстреливать в назидание прочим». Солдатам сформированной в Линце 45-й дивизии товарищество, обостренное страхом отстать, помогало держаться вместе, и через белые, заметенные снегом поля ползли узкими ручейками нестройные колонны людей в темном. И, понятия не имея, где находятся немецкие расположения, солдаты рассчитывали на местных проводников, которых потом часто расстреливали, чтобы те впоследствии не показали дорогу преследователям. В отсутствие лошадей или моторного транспорта немцам приходилось тащить раненых на санках и салазках. В период с 5 по 17 декабря количество погибших составило двести тридцать три человека плюс еще двести тридцать два пропавших без вести; но оставшиеся в строю довели и дотащили до своих пятьсот шестьдесят семь раненых. В конце концов их обнаружили немецкие самолеты и – в вариации на тему «Гензель и Гретель» – сбросили листовки с указаниями пути дальнейшего движения[436]. 17 декабря, после одиннадцати суток отступления, когда утихли ветры и выглянуло зимнее солнце, колонне повстречался первый немец – офицер отдела связи при 56-й пехотной дивизии. Избежав опасности полного разгрома и достигнув наконец немецких рубежей, командование соединения подвело итог: «Боевая ценность войск равняется нулю из-за полной измотанности»[437].

Через неделю, 25 декабря, дивизионный врач в медицинском заключении зафиксировал у многих солдат «нервное истощение». Одежда промокла насквозь, изношенная за месяцы обувь никуда не годилась и вообще не соответствовала климату. По оценкам медиков, 70 % личного состава страдали от обморожения, 40 % мучились от диареи и рвоты, и на всех кишели вши. И все же, несмотря на потери и полное окружение, немцы уцелели. Лишь тонкая грань отделяла их судьбу от судьбы наполеоновской «Великой армии». На протяжении зимы, дожидаясь, пока из Франции и Австрии прибудет смена, солдаты 45-й пехотной дивизии оставались на линии фронта.

Кризис повсеместно вызывал мысли о поражении. Генерал Готхард Хейнрици, командовавший пехотой под Тулой, примерно через десять дней после начала советского контрнаступления написал пророческие строки: «Мы не сумеем оправиться после этого удара, ибо рухнуло слишком многое». Фриц Фарнбахер не мог перестать думать о «случившемся с Наполеоном у русских». Молодой офицер не был единственным, кому грезились тени 1812 г.[438].

А в тылу, в Дулаге № 203 – одном из многих пересыльных лагерей для военнопленных, – разворачивался новый кризис. Несмотря на все попытки Конрада Ярауша организовать трехразовое питание, 4 января 1942 г. ему пришлось признать очевидное – ничего не получается. Количество его подопечных вновь поднялось до 3000, и после месяцев прочесывания окружающей местности реквизиционные команды стали возвращаться с пустыми руками. А еще в лагере обнаружился тиф. 8 января 1942 г. Ярауш жаловался жене, что приходится слишком часто пускать в ход кулаки при поступлении провизии, отчего правая рука распухла. Такой скверной ситуации еще не было. «Сотни умирающих от голода шатаются вокруг нас в лагере, – признавался он ей. – Каждая раздача еды оборачивается трагедией. Перед наступлением полной апатии и безразличия особенно возрастает жадность к еде». Даже если бы провизия прибыла в ближайшие дни, было уже слишком поздно. Два дня спустя он констатировал, что в сутки умирают до двадцати человек. Один русский пленный сказал ему: «Гитлер обещал нам хлеб и хорошее обращение, а теперь, после того как мы добровольно сдались, мы все умираем»[439].

Разыгрывавшаяся в Дулаге № 203 драма точно в капле воды отражала океан человеческих трагедий, которые – на тот момент времени – перекрывали размахом все усилия айнзацгрупп по уничтожению евреев. Зимнее отступление обострило кризис снабжения 3,2 миллиона советских военнопленных, и в лагерях свирепствовали эпидемии. Когда в ноябре нацистское руководство осознало острую потребность в пленных для возмещения дефицита рабочих рук в Германии, лишь немногие годились для отправки в рейх. 13 января Ярауш благодарил жену за письма. «Любовь, что говорит в них, согревает меня, наполняет теплом, – уверял он ее. – Береги теперь себя и ребенка». Он умолчал о том, что тоже подхватил тиф и писал из полевого госпиталя в Рославле. Не прошло и полмесяца, как Конрад Ярауш умер. К тому времени в немецкой неволе нашли смерть по меньшей мере 2 миллиона советских военнопленных[440].

Не представлялось возможным повернуть вспять принципы уничтожения, легшие в основу планов немецкой кампании. Даже напротив, зимнее отступление связало немецкую армию на востоке воедино узами общего культа массовой резни. Прошедшим летом распоражения Верховного главнокомандования о казнях комиссаров и еврейских коммунистов интерпретировались на местах очень широко: в некоторых дивизиях отслеживали евреев среди военнопленных, а в других нет. В октябре в группе армий «Юг» вступил в силу приказ Рейхенау. Через месяц он распространился и на две другие группы армий – как раз тогда, когда продвижение немцев приостановилось, а потом застопорилось и отборные танковые соединения оказались вынуждены принимать на себя функции тыловых полицейских частей. Коль скоро они взяли на вооружение те же методы выбивания признаний пытками, «умиротворения» и террора, практикуемые немецкими дивизиями безопасности в прифронтовой полосе, война вступила в новую фазу – теперь решения о жизни и смерти военнопленных и гражданских лиц принимались на месте без обращения к высшим инстанциям. Отступление ускорило процесс, в корне изменив взгляды и самопознание немецких солдат на Восточном фронте.

Очутившись перед угрозой своему существованию, откатывающиеся немцы пытались замедлить советское контрнаступление всеми возможными средствами. Приступая к отходу из района Тулы 7 декабря 1941 г., 103-й полк самоходной артиллерии уничтожил вокруг все пригодное для использования противником. «Анишино горит. Солдаты перед уходом запалили все до единого дома, – отмечал Фриц Фарнбахер. – Тот, где мы стояли, поджигал не я – другие. Командир это тоже не поощряет. Однако приходится, чтоб хоть чуть-чуть замедлить русских. Нам не полагается задавать вопросы о том, голодает ли гражданское население, замерзает ли оно или умирает как-то еще». Отступающие войска жгли города и села, взрывали мосты и железнодорожные пути, выводили из строя производственные мощности и электростанции. Когда температура то и дело падала до –30 и даже –40 °C, солдаты теряли последние остатки сострадания и гнали вон из домов все гражданское население поголовно. Так вермахт чуть-чуть выигрывал время перед наседающей Красной армией, но и только. За некоторое время до 21 декабря, когда Гитлер приказал немецкой армии на востоке применять тактику «выжженной земли», подобная практика уже сделалась повсеместной. Пытаясь примирить с происходящим свою протестантскую совесть, Фарнбахер искал утешения в следующих мыслях:

«Я не произвел ни выстрела – ни из пушки, ни из пистолета, ни из винтовки, ни из пулемета; я не зарезал ни курицы, ни гуся, до сих пор не поджег ни дома, не отдавал приказа расстрелять хоть одного русского, не присутствовал ни на одной казни. Как странно – как почти невероятно это звучит! Но я так благодарен за это. Хватит уже убийств, пожаров, разрушения в этой самой злосчастной из всех войн войне!»

Однако он не оспаривал военной логики приказов, отдаваемых с целью «хоть чуть-чуть замедлить русских». Вечером 17 декабря, закрывая дневник и глядя на хозяев избы, где остановился, он гадал, «как скоро крыша их дома загорится у них над головой»[441].

Немцы старались справиться с экзистенциальным кризисом через крайнее насилие. Безралично, в какой области рейха набирались части и соединения, во враждебной или дружественной национал-социализму среде. Состоявшая из призывников рабочего класса Рура – примерно поровну из протестантов и католиков, – 253-я пехотная дивизия претерпела ту же трансформацию, что и более нацистские по духу дивизии из сельской местности. Отступление послужило ферментом для вызревания гремучей смеси озлобления и страха: ярости – из-за необходимости уничтожать собственную технику, пушки и тяжелое снаряжение и отдавать с таким трудом завоеванные территории; шока – из-за явной способности Советов приспосабливаться к условиям зимы куда лучше, чем немцы; ужаса – из-за отсутствия заранее известных рубежей для отхода. Ни одна сторона более не брала пленных. Фарнбахер представлял себе, что когда Советы увидят «сожженные деревни и села и пристреленных на обочинах дорог солдат», то не пожелают брать немцев живыми. 30 декабря он услышал «самый зверский» гогот, когда спросил нескольких немецких саперов, какие сведения они получили от тридцати русских военнопленных, которых им поручили отвести на сборный пункт. Он едва не впал в ступор, когда те признались, что убили пленных, причем «как нечто само собой разумеющееся». В то время как с одной стороны он внутренне негодовал от ощущения того, насколько изменились солдаты за последние пять месяцев, с другой – царапал на бумаге оправдания: «Никакой пощады стервятникам и зверям!»[442]

Фарнбахер осознавал, что и сам стал «жестким и беспощадным». При двойной коннотации – «жестокость» и «жесткость» – немецкое существительное Härte традиционно ассоциировалось в Германии с мужской военной добродетелью. Парней из гитлерюгенда всегда побуждали стремиться к этому, и солдаты старались выказывать жесткость в ходе месяцев начальной строевой подготовки и первого «крещения» огнем. На протяжении последних недель тяжелейшего отступления от Москвы главный врач 4-й танковой дивизии с удовлетворением отмечал, что солдаты научились быть «жесткими к себе». Слово приобретало теперь отчасти тот самый смысл, в котором Гитлер использовал его при завершении выступлений и инструктажей, когда его «твердый» (hard) звучало в качестве метафоры для войны геноцида. Указывая на процесс озверения, прилагательные «жесткий/твердый» и «жестокий/грубый» все чаще звучали в пропаганде героического самопожертвования, причем как в официальной, так и в частной сфере[443].

Вблизи берега Финского залива Альберт Йос вел собственную хронику схожего процесса «ожесточения» по мере хода выпавшей на долю его и сослуживцев позиционной зимней войны. На фоне острого недостатка возможности согреться и отдохнуть, притом что температура в первой половине декабря падала до –30 °C, Йос начал испытывать сильнейшие головные боли. Весь месяц солдаты усиленно обустраивались на позициях: рыли их ночью и отсиживались под пулеметным и минометным огнем днем. По привычке Альберт в Новый год воскрешал в памяти и пересматривал оставшиеся за спиной события, но на сей раз не прошедших двенадцати месяцев, а «всей прошлой жизни», стараясь уразуметь «безграничную мощь Господа и провидение в этой… путанице жизни». Он вновь подтверждал «нерушимую веру в Господа, и с тем надежду, что в этот год Он повернет дела мне во благо. С верой я устою в этом году и буду поступать в соответствии с чувством долга». Патриотические порывы Йоса имели, пожалуй, скорее католические, чем национал-социалистские стимулы, но понимание личной ответственности диктовалось в равной степени тем и другим[444].

В январе дела пошли еще хуже. Советская артиллерия принялась поливать их окопы шрапнелью, а температура опустилась до –40 °C; противник целил в немецкие полевые кухни, лишая солдат горячего питания. Часовых из-за невероятного холода приходилось сменять каждый час, и, когда Йос, исполнявший теперь обязанности фельдфебеля, обходил посты, наушники его фуражки от мороза прилипали к коже. Чтобы выкопать окоп или укрытие, приходилось уже не рыть, а взрывать землю гранатами. После каждой метели, когда снег наполнял немецкие траншеи, красноармейцы бросались в атаку живыми волнами, выкашиваемые немецкими пулеметами. Не имея поблизости священника, крестьянский сын определил себе в исповедники дневник, чтобы «держать равновесие в жизни, осознавать правильное и неправильное и смотреть в будущее». Ежась на морозе и подбирая подходящие слова, Альберт Йос приходил к выводу: «Очень редко люди оказываются в жизни перед подобным одичанием [Verrohung] и вынужденными жить в таких первобытных условиях, как в окопах». Он ни в коем случае не исключал себя из процесса. Окопная война научила его сосредоточиваться на таких вещах, как выживание и убийство: «в постоянной готовности к появлению неприятеля, чтобы прикончить его при первой же возможности, что только и позволяет тебе сделаться по-настоящему твердым/грубым [roh]»[445]. Экзистенциальный страх превратил теперь нацистскую пропаганду на тему «жидовского большевизма», коварных мирных жителей и опасных партизан в совершенно практическое явление. Как бы там ни пилила загнанная в подполье совесть каждого индивида, заставляя его внутренне содрогаться от того, каким «жестким», «жестоким», «суровым» и «грубым» он стал, коллективная трансформация людей на Восточном фронте необратимо завершилась[446].

Ганс Альбринг пережил зимние месяцы в маленьком городке Велиж, в тылу группы армий «Центр». Оказавшись под натиском неприятеля на исходе января 1942 г., немцы продержались там восемь недель в ужасающих условиях. Немытый, заеденный вшами и вечно голодный, Ганс вышел из испытания убежденным, что «сравнение испытания (выпавшего на его долю) с апокалипсисом нельзя назвать таким уж натянутым». Однако 21 марта он поведал Ойгену Альтрогге: «То, что я приобрел в плане переживаний, куда больше, чем то, что я потерял». К середине апреля, через две недели после окончательного прекращения атак Красной армии, Ганс с радостью вцепился в письмо от одного из католических наставников в Мюнстере, цитируя его другу крупными отрывками в качестве своеобразного подкрепления сформировавшихся у него взглядов: «И кто знает, может статься, в этом-то и есть метафизический смысл войны, что в нас поднимается новое видение человечности, после того как мы на протяжении многих столетий следовали его ложному и все более искаженному образу»[447].

17 февраля 1942 г. обер-ефрейтор Антон Брандгубер сбежал из батальона под Александровкой во время марша при переброске в направлении линии фронта. Ветеран кампаний 1939 и 1940 гг., Брандгубер очутился среди тех, кого в спешном порядке отправляли в СССР в качестве подкреплений из Нижней Австрии; в частях и подразделениях необстрелянные новобранцы оказывались плечом к плечу с закаленными солдатами вроде него. Эшелон доставил их в Орел. Оттуда немцы на протяжении трех суток маршировали походным порядком при температуре –40 °C через метели и ветер. То и дело их бомбили ВВС РККА, но всегда готовые схватиться за пистолет офицеры гнали солдат вперед и вперед. Они шли на пополнение поредевших рядов 45-й пехотной дивизии – соединения из Линца, едва избежавшего окружения в декабре, будучи в составе 2-й армии. Вглядываясь в лица следовавших в обратную сторону солдат, попадавшихся им по дороге к передовой, шагавшие на фронт пытались представить себе ближайшее будущее. Брандгубер видел одно и то же – «вымотанных, смертельно усталых, потерявших веру и несчастных» людей. Во время остановок те говорили о зимнем отступлении и об огромном количестве брошенного снаряжения[448].

По всей вероятности, опыт кампаний в Польше и Франции способствовал обострению у Антона Брандгубера чувства близкой опасности. Из Александровки он путешествовал в одиночестве и, пройдя назад 15 километров по той же дороге, похоронил винтовку вместе с футляром для противогаза в снегу и съел хлебную пайку. По-прежнему в военной форме, но теперь уже без ненужного более груза, Брандгубер попросил водителя проезжавшего мимо автомобиля подбросить его до следующего железнодорожного узла, где проследовал к путям. Смешавшись с толпой легкораненых, он сел в поезд, на котором добрался до Минска. Однажды его пустила переночевать русская женщина, но обычно Брандгуберу приходилось спать в станционных залах ожидания. Хлеб он воровал в армейских пекарнях.

Немецкая военная полиция регулярно проверяла железнодорожные станции в поисках дезертиров, и в ходе дальнейшего продвижения на запад обер-ефрейтор Брандгубер дважды натыкался на немецкие военные патрули – в Брест-Литовске и Варшаве. Всякий раз офицеров, несмотря на отсутствие у него полагающегося снаряжения, удавалось убедить, что бывалый и свойский на вид ветеран кампаний просто отстал от своей части. Они не задерживали его до выяснения, а лишь громовыми голосами отдавали приказ без промедления спешить в Орел, в состав 45-й пехотной дивизии. Как только патруль скрывался с глаз, Брандгубер преспокойно продолжал путь в западном направлении. В Бресте он двумя упаковками табака подкупил водителя тягача и доехал на его машине до Варшавы. Там, едва избежав вторичного ареста, беглец заметил на путях пассажирский поезд до Вены, сел в него и добрался до Блуденца и Букса. 27 февраля, ровно через десять суток после начала путешествия, Брандгубер пересек швейцарскую границу, проделав на пути от Александровки 3000 километров и съев в пути 3 кг хлеба.

Антон Брандгубер был одновременно опытным солдатом и самым невоенным человеком на свете. Допрашивавшим его швейцарским офицерам он объяснил свои мотивы с лаконичностью, достойной бравого солдата Швейка: «Мне все это показалось просто слишком глупым». Он не грезил карьерным ростом в вермахте; в начале 1942 г. Брандгубер всерьез беспокоился о перспективах в случае победы немцев. Его не привлекала возможность сделаться управляющим большим колхозом в России, служить в оккупационных войсках тоже не хотелось. Не возникло у него и сильной привязанности к сослуживцам. Он предпочел бы вернуть все на круги своя – жить в родовом хуторе в Лаа-ан-дер-Тайя в Нижней Австрии, где его ждали три лошади, семь коров, дюжина свиней и 8 гектаров земли. Там Брандгубер вырос, там же летом 2001 г. и проживал этот 87-летний старик, по-прежнему такой же замкнутый и необщительный. Через пятьдесят девять лет у него так и не нашлось других объяснений своего дезертирства помимо названных швейцарским военным. Приехавшему брать у него интервью молодому немецкому историку он ответил почти то же самое: «Мне все это перестало нравиться»[449].

В заявлениях военных и в нацистской пропаганде дезертиры неизменно выставлялись как предатели и трусы, негодяи, которые бросили и подвели собственных товарищей, эгоистично и подло подрывая их попытки держать фронт. Особенно примечателен в случае Антона Брандгубера тот момент, что он даже и не пытался обелить себя перед лицом подобных обвинений. Скорее напротив, он прямо признавался – сбежал именно из-за нежелания быть солдатом и отвращения к происходившему на Восточном фронте в феврале 1942 г. Как и других, его совершенно выбивала из колеи звериная жестокость войны, опустошавшей белорусские и русские города и села, не оставлявшей шанса на жизнь евреям – все это он слишком часто и слишком близко видел на пути к Орлу. Другие немецкие дезертиры рассказывали на допросах швейцарским офицерам истории, оправдывавшие свое бегство конфликтами с военным начальством или риском предстать перед трибуналом по необоснованному обвинению, и практически все старательно возражали против того, что дезертировали как эгоистичные трусы, упирая на прошлые заслуги и героическую преданность сослуживцам. Брандгубер выделяется из общего фона, поскольку ничего подобного не говорил, рассказывая историю, в которой отсутствовали малейшие следы нацистской и германской милитаристской пропаганды. Если другой подобный ему католик из крестьянской среды, фермерский сын Альберт Йос, изливал на страницы дневника сентенции о патриотическом долге, товариществе и жертвенности, на Антона Брандгубера эмоциональные призывы такого рода никак не действовали. Он выделяется даже из рядов по-своему уникальных немецких дезертиров тем, что оказался полностью безразличным к ценностям своего поколения.

Сбежать с фронта для солдата представлялось делом крайне сложным. Близость немецких и советских окопов подталкивала стороны к использованию мегафонов для склонения неприятеля к дезертирству. Бросать позиции немцев убеждали всевозможными способами от идеалистических призывов проявить международную солидарность рабочего класса до материальных обещаний достойного питания. Бегство сулило много опасностей, но возможность оставалась: коль скоро небольшие разведывательные группы регулярно отправлялись в ночные дозоры, у солдат наличествовал шанс улизнуть и попасть в плен к подобному же отряду на стороне противника. Однако в германских частях постоянно звучали рассказы очевидцев об обнаружении изувеченных трупов пытавшихся сдаться врагу немецких солдат, что с одной стороны заставляло дважды подумать, прежде чем отважиться на такой шаг, а с другой – оправдывало убийство советских военнопленных. Единственная реальная перспектива смыться и не попасть из огня в полымя открывалась при выборе противоположного направления, но путешествие на запад через немецкие тылы по автомобильным и железным дорогам оказывалось очень непростым предприятием с огромным риском попасться собственным патрулям. По всей вероятности, из-за редкости дезертирства немецких солдат в западном направлении патрули военной полиции, останавливавшие Брандгубера в Бресте и Варшаве, были склонны верить, что он просто случайно отстал от части[450].

Во время войны несколько сотен немецких дезертиров сумели благополучно пересечь швейцарскую границу, после чего, как и Брандгубер, подвергались допросу и интернировались швейцарскими властями. Ввиду высокой опасности предстать перед немецким военным трибуналом, солдаты охотно рассказывали швейцарцам байки о своем героическом прошлом, от чего воздержался Брандгубер, но не Герхард Шульц, сбежавший из части в Ле-Крёзо и 15 марта 1942 г. перешедший швейцарскую границу около Сен-Жингольфа на Женевском озере. Он буквально заворожил швейцарских офицеров эпической сагой своего бегства, героизма на Восточном фронте и разочарования в нацизме: живо описывал расстрелы эсэсовцами военнопленных, рассказывал об участии солдат в постановочных шоу по ловле партизан перед камерами пропагандистов для документальных фильмов. Однако подлинный гнев вызывали у него свои офицеры. Они питались сытнее солдат и «всегда придерживали лучшие куски для себя». Шульц знал об этом не понаслышке. Как отвечавший за провизию унтер-офицер, он делал все от него зависящее для доставки пайков на передовую. Парень нарисовал потрясающую картину – его описание штурмов бетонных дотов до такой степени впечатлило проводивших допрос офицеров, что полученные данные довели даже до сведения инструкторов по военной подготовке в Швейцарии[451].

Все рассказы являлись, однако, плодом неуемной фантазии молодого человека. В свои девятнадцать лет Шульц никогда не носил звания унтер-офицера, как не переживал и зимы на Восточном фронте. В действительности его отправили на запад еще в конце августа 1941 г. из-за желудочно-кишечной инфекции, а в бега он подался из-за нежелания возвращаться на Восточный фронт. Швейцарцы решили сделать Герхарда Шульца своим агентом. Снабдив дезертира новыми документами и формой военнослужащего вермахта, они летом 1942 г. отправили его обратно в Германию с заданием собирать разведданные о немецких ПВО около границы. Тут Шульц выкинул коленце почище – вновь переметнулся, на этот раз к немецким военным.

Свой непростой и нетипичный выбор как Антон Брандгубер, так и Герхард Шульц сделали из-за семьи. Сразу по повторном переходе границы Шульц фактически раскрылся – поехал повидать родителей и невесту во Фрайбурге. В разговоре с интервьюером в 2002 г., в возрасте восьмидесяти одного года, Шульц утверждал, будто бы его появление даже подтолкнуло мать к переходу в католицизм. Но как бы ни боялись за него мать и невеста, они единодушно убеждали Герхарда сдаться властям.

Неготовность семьи поддерживать дезертирство родных до известной степени помогает понять, почему оно не стало в Германии в ходе Второй мировой войны широко распространенным явлением. Если где-то действительно и наблюдались массовые побеги из войск, то, например, в Италии в 1943 г. или среди призывников в вермахт с аннексированных областей Польши, Люксембурга и Эльзаса, а также у боснийцев в дивизии СС в 1943–1944 гг. Там, однако, наличествовали воля и готовность гражданского общества массово принимать и прятать дезертиров, что в значительной степени делало власти бессильными. В исконных областях Германии и Австрии повальное дезертирство началось только в последние недели войны. До этого аппарат террора действовал слаженно и эффективно, поскольку объектами применения сил становились относительно немногие изолированные от общества одиночки. Но верность и патриотизм не были результатами внешнего воздействия – проповедей и давления режима; тут срабатывали установки, пронизывавшие само гражданское общество и разносившиеся эхом по всем его слоям, особенно действенные на наиболее чувствительном для солдат уровне их матерей, отцов, жен, невест и любовниц[452].

Группа армий «Центр», до соединения из состава которой так и не добрался Антон Брандгубер, потеряла в ходе наступления на Москву 229 000 солдат и офицеров, получив только 150 000 человек в качестве пополнения. К первым числам февраля 1942 г. урон увеличился еще на 378 000 человек, а тыл в качестве возмещения прислал лишь 60 000. Боевой дух улетучился. В начале февраля 1942 г. врач 2-й танковой армии предупреждал: «До того неоспоримое доверие войск к руководству» быстро рухнуло, а «силы к сопротивлению» надломлены. В том же месяце Верховное главнокомандование поручило составить специальный отчет по моральному состоянию личного состава 4-й армии. Чтение заключения начальству не доставило удовольствия: «Солдаты охвачены полной апатией, не способны к ношению и применению оружия; остатки рот раскиданы на расстоянии в несколько километров; они ковыляют по двое, используя винтовки для опоры, ноги замотаны тряпьем. Если к ним обращаются, они не слушают или начинают плакать».

К марту Верховное главнокомандование сухопутных войск признало факт – лишь сто четыре из ста шестидесяти двух дивизий на Восточном фронте вообще способны оказывать противодействие неприятелю в обороне; для наступательных действий и вовсе годились не более восьми соединений. Боевой дух снизился катастрофически, а настырная пропаганда только ухудшала дело. 27 декабря в артиллерийском подразделении Фрица Фарнбахера включили радио, «но скоро никто не мог больше его слушать; что за чушь они несут?!». Как гласил отчет для Верховного главнокомандования по состоянию боевого духа, среди старших офицеров от командира дивизий и выше царит настроение «единодушной и глубокой горечи», и «общее русло критицизма таково: “Катастрофы этой зимой можно было бы избежать, если бы нас послушались. Мы предупреждали – предупреждали так ясно, что яснее не бывает. Нас никто не слушал. Наши рапорты или никто не читает, или не принимает всерьез. Правду знать никто не хочет…”». Прежде всего командиры желали вернуть себе право принятия решений в боевой обстановке, а не тратить недели на переговоры с Верховным главнокомандованием:

«Мы знаем, как защитить себя, но у нас связаны руки. Мы не можем действовать по своей инициативе. Приказы держаться любой ценой, торжественно отданные войскам и отмененные через несколько часов под давлением обстоятельств, приводят только к тому, что вместо упорядоченного отхода мы отступаем под натиском противника. Это приводит к тяжелым, невосполнимым потерям в живой силе и технике»[453].

Но самым невероятным в зимнем кризисе было, однако, не то, что случилось, а то, чего не произошло. Скверно обмундированные, обмороженные, деморализованные солдаты продолжали держаться. И пусть боевой дух упал ниже предела, лишь немногие в войсках следовали примеру Антона Брандгубера. Вместо того упадочное состояние душ выражалось и до известной степени нейтрализовалось в перепалках и мелких ссорах, насмешках и насилии. Гельмут Паулюс невзлюбил нового офицера, едва переведенного из полкового штаба, «где тот точно никогда не сидел в стрелковом окопе», зато занимался бессмысленными проверками и муштрой, когда они находились на отдыхе ближе к исходу октября 1941 г. Он отчитал Гельмута за состояние его военной формы, а тем временем ротный фельдфебель – еще один «герой тыла» – взбесил бывалого уже воина, осмелившись после четырех месяцев, проведенных без передышки на передовой, назвать его «маменькиным сынком». Даже честно заслуженный Железный крест второй степени не доставлял радости из-за того, что каптенармус, который «сам-то никогда в атаку не ходил, а всегда торчал за полевой кухней», получил такую же награду в то же самое время. В артиллерийском полку Фриц Фарнбахер зачастую ощущал себя нежелательным молодым офицером штаба, очутившимся в роли «вечной служанки» между своими солдатами, с одной стороны, и требованиями старших по званию – с другой. Ему тоже не доставляло радости, что некоторые его солдаты уже хвастались Железными крестами первой степени, когда он все еще носил награду второй[454].

Отец Гельмута Паулюса, ветеран Первой мировой, поспешил внести имя Гельмута в список обладателей Железного креста второго класса, опубликованный в местной газете. Осознавая социальный статус сына, папа принялся уговаривать его подать заявление на офицерские курсы. Даже мать присоединилась к пожеланиям мужа. Как отцу пехотинца, доктору Паулюсу не нравились приоритеты, отдаваемые в обществе и руководстве представителям прочих видов вооруженных сил. В письмах его нашли отражение встречи с сыновьями других людей; те молодые люди служили в люфтваффе и в артиллерии, наслаждались водопадом отпусков и наград, получали право на особую подготовку или даже сдавали экзамены по химии – выбранный Гельмутом для изучения предмет, – тем временем как его сын обливался потом и глотал пыль в окопах. В конечном счете Гельмут почувствовал себя вынужденным объясниться с родителями, довести до них причину нежелания последовать их настояниям – избрать путь, который открывали перед ним служба на фронте и оконченная гимназия. «Сверх прочего у меня нет никакой тяги к военной службе, – написал он с уверенностью, – в мирное время из меня бы вообще не получился хороший солдат». Не тешил Гельмут самолюбия и перспективами повышения, предпочитая равноправие траншей, где можно позволить себе «недостойное солдата и мелкобуржуазное» желание быть оставленным в покое. «Единственное исключение из правила, – спешил добавить он, – это бой, где мне не хотелось бы дать кому-либо повод усомниться во мне»[455].

Но, хотя иерархическая структура мало изменилась со времен Первой мировой войны, популистский этос сделал армию другой – не той, в которой служил и воевал Эрнст Арнольд Паулюс. Гельмут превратился во «фронтовую свинью» (Frontschwein), как солдаты ласково величали себе подобных, и гордился званием закаленной в сражениях «пехтуры» – одного из Landser[456]. Какие бы сложности со старшими по званию у него ни возникали, обер-ефрейтор Паулюс продолжал писать домой: «Я вновь счастлив иметь рядом таких товарищей, с кем через столь многое прошел»[457]. 28 марта 1942 г. – в самой низкой точке падения немецкого боевого духа на Восточном фронте – он с гордостью отправил близким довольно длинный стих, сочиненный одним из его сослуживцев в честь захвата Днепропетровска:

ГОРОД НА ДНЕПРЕ

Стоял он тут совсем недавно

И звался «город на Днепре».

Теперь везде одни руины

Дымятся черные в огне.

Он штурмом взят, и враг разбит,

Во славу нашу он горит.

Коль пал товарищ, не беда —

Другой придет на смену.

Разбитым будет враг всегда —

Одержим мы победу[458].

Оптимизм немецких солдат, питаемый ожиданием скорой победы, достиг апогея в октябре 1941 г. Когда же в ноябре продвижение замедлилось, в письмах домой уверенность звучала уже не столь бравурно. Пусть перспектива скорого окончания войны сделалась более туманной, солдатам все равно требовался какой-то временной ориентир – скажем, год, который еще можно как-то выдержать. Теперь никто уже не мыслил категориями вроде захвата Москвы, а вот получение отпуска превратилось в общую мечту. На протяжении ноября и даже начала декабря Верховное главнокомандование питало еще настолько непоколебимую веру в победу, что начало выводить дивизии с Восточного фронта, давая личному составу шанс «освежиться» на западе; однако скоро войска в спешном порядке пришлось перебрасывать обратно для отражения советского контрнаступления. В результате как в армии, так и на внутреннем фронте циркулировали потоки слухов об отпусках и пополнениях. Эрна Паулюс убедила себя в возможности нежданного возвращения Гельмута до такой степени, что, опасаясь, как бы он не появился ночью и не поцеловал закрытую дверь, повесила ключ с внешней стороны окна туалета на первом этаже. Гельмут питал куда меньше иллюзий: он объяснил родителям, что как неженатый молодой человек устанет ждать своей очереди. Он подтверждал, что «все разговоры крутятся вокруг еды, почты и отпусков», а в отсутствие последних приходится довольствоваться письмами[459].

Снабженческий кризис на Восточном фронте оказывал воздействие и на поступление полевой почты. Бесплатные посылки на фронт ограничили сначала двумя килограммами, а потом одним. Ближе к концу октября Эрна Паулюс отправляла сыну три таких бандероли в день: теплый свитер, зимнее белье и яблоки. Когда доставка приняла более хаотичный порядок, мать начала составлять списки посылок и просила Гельмута сообщать, что дошло. Несмотря на перебои и необходимость ждать долго, передачи из дома продолжали приходить: банки с медом и сливовым и клубничным повидлом; пара башмаков, отремонтированных заслуживающим уважения сапожником; приведенные в порядок сломанные часы; пехотная медаль и Железный крест второго класса, выданные ему в Пфорцхайме; а заодно домашнее печенье по поводу предстоящего Адвента. В начале ноября Эрна Паулюс посылала различные теплые вещи, включая кальсоны, варежки, а также шарф и сшитый ею теплый нагрудник[460].

Поток посылок и бандеролей, может, и служил дополнительным бременем для военного транспорта, особенно в свете попыток вермахта улучшить грузопотоки и сосредоточиться на доставке боеприпасов на фронт, однако дары из дома имели огромное значение для морального состояния личного состава. Гельмут высоко ценил передачи. Ему импонировала их продовольственная составляющая, особенно сливовое повидло. Мамина стряпня вносила разнообразие в монотонный рацион, состоявший из того, что положить на хлеб, «преимущественно из топленого сала да сосисок из банки», и добавляла в пищу минералов. К началу ноября сын признавался родителям, что «превратился в полнейшего материалиста, которого интересует только еда, ну и, конечно, почта»[461].

Декабрь 1941 г. застал Гельмута Паулюса в окопах на линии фронта группы армий «Юг» за обеспечением прикрытия берега реки Миус. Когда сгустилась ночь сочельника, молодой человек с товарищами зажгли присланные теткой свечи на маленькой елочке, украшенной игрушками от мамы. Один из солдат играл рождественские мелодии на губной гармошке. Несмотря на огромное разочарование из-за отсутствия обещанной замены и шанса оставить передовую хоть 23 декабря, солдаты радовались сочельнику. А тут еще прибыла почта с лавиной писем и посылок. Гельмут получил «множество бандеролей из дома с печеньем, джемом, бренди, лимонами, блокнотом Ирмгард [сестры], новой авторучкой, гусиным салом». Новое самопишущее перо пришлось особенно кстати, поскольку как раз два дня назад старое лопнуло от замерзших на морозе чернил. Вдобавок ко всему Гельмута завалили передачами от друзей, родственников и пастора из Пфорцхайма, не считая особых военных пайков – «массы выпечки, шоколада и спиртного». Второе его Рождество на войне нравилось Гельмуту больше, чем предыдущее, проведенное в городе Сент-Обен во Франции, где вынужденное безделье сделало разлуку с семьей особенно тяжкой. Хотя солдатам приходилось каждые три часа менять часовых и все время ждать, как бы «безбожные большевики» не испортили праздник, ночь прошла спокойно. В День рождественских даров они в составе последнего арьергарда в конце концов отступили за реку Миус, на наполовину законченный рубеж обороны около города Красный Луч, где им и предстояло провести следующие несколько месяцев[462].

В то время как Гельмут находился в рядах прикрывавших отступление к Миусской линии, дома его близкие праздновали Рождество традиционным визитом к Преллерам, где играли в модель железной дороги. На протяжении осени и зимы, пока Гельмут углублял траншеи с помощью гранат, отец его нанял рабочих и пристроил гараж к дому в Пфорцхайме. Доктор Паулюс подумывал ранней весной обзавестись автомобилем и даже начал брать уроки вождения, однако ограничения по объему двигателей из-за лимитов потребления бензина не позволили врачу развернуться, вынудив ограничиться безумно дорогой, маленькой и старой «Ганзой». Вовсе не унывая по поводу экстравагантной покупки отца, Гельмут уговаривал его бросить терзаться: семейный врач нуждался в автомобиле для визитов к пациентам, для чего на протяжении зимы использовал мопед, рискуя собственным здоровьем[463].

Гигантская разница условий жизни на фронте и дома не подтачивала и не нарушала эмоциональных связей между ними. Даже напротив, дом со всей его роскошью и пустяковыми проблемами делал фронтовой быт не таким уж тягостным. Мать Гельмута бо́льшую часть зимы вынужденно обходилась без прислуги. Когда стало совсем невмоготу, она написала сыну: «И вот думаю о тебе в России и о том, как многое человек может вынести, когда надо, и думаю, как мне вольготно в нашем милом, теплом доме». После того как ее племянник Рейнхард провалился под лед, катаясь на коньках, она размышляла о том, как часто Гельмуту и его товарищам случается «промокнуть насквозь, когда негде обогреться и высушиться!». Рассказанные в письмах к Гельмуту истории об этом происшествии и о том, во что превратили Рейнхард с младшим сыном, Рудольфом, химическую лабораторию, обустроенную Гельмутом в верхней кухне, служили куда более прочным связующим звеном с родным очагом и домом, чем все громогласные патриотические призывы. Гельмуту Паулюсу не приходилось объяснять, за что он воюет[464].

За неделю до перехода Красной армии в контратаку, 29 ноября 1941 г., рейхсминистр вооружения и боеприпасов Фриц Тодт отправился на встречу с Гитлером с докладом о том, что «эту войну более невозможно выиграть военными средствами». Для подобных заявлений требовалось мужество, но говорить приходилось. Как министр по вооружениям, Тодт лучше других знал состояние материальной части немецкой военной машины. Он разве что в лепешку не разбивался в стремлении придать новое ускорение производству оружия, но, взвесив немецкие ресурсы и возможности индустрии, пришел к заключению о неспособности Германии выдержать продолжительную войну на истощение против Советского Союза. Другие высокопоставленные чиновники, такие как Фридрих Фромм, глава Управления вооружения сухопутных войск и начальник подготовки, доводили те же самые идеи до сведения Франца Гальдера.

Совет Тодта покончить с войной не стал для Гитлера полным сюрпризом. Он и сам играл с подобной мыслью еще в августе, когда фантазировал перед Геббельсом на тему того, может ли вообще Германия нанести поражение Советскому Союзу, а Советский Союз – Германии. Фриц Тодт был одним из наиболее способных старых товарищей Гитлера: архитектор строительства шоссейных дорог и западных оборонительных рубежей против Франции, а позднее – что еще важнее – ответственный за наращивание выпуска боеприпасов перед наступлением на Францию. В своем положении он мог позволить себе роскошь выступить в роли гонца, приносящего дурную весть. Причем, что нетипично, Гитлер внимал его докладу спокойно. Выслушав, он лишь спросил: «Ну и как мне закончить войну?» Тодт ответил: «Закончить ее можно только политическим путем», предупредив о весьма неприятных последствиях в случае, если США перейдут от поставок снабжения Британии и проводок атлантических конвоев к прямому участию в конфликте[465].

Впустив этот разумный совет в одно ухо и выпустив в другое, Гитлер меньше чем через полмесяца объявил войну Соединенным Штатам. 11 декабря нацистский вождь довел это решение до сведения собранных на экстренное заседание парламентариев в рейхстаге, возложив ответственность за эту конфронтацию на президента Рузвельта и его лобби.

На следующий день Гитлер вновь держал речь, на этот раз в узком кругу и за закрытыми дверьми – перед собранием нацистских гауляйтеров и вождей рейха, вводя их в общий курс состояния дел на фронтах. Согласно краткой записи его речи Геббельсом, фюрер напомнил им о предсказании, сделанном им в отношении евреев во время выступления в рейхстаге 30 января 1939 г. С характерным для него обычаем скрывать под многозначительной фразеологией прямые призывы к массовым убийствам, Гитлер добавил: «Вопрос должен разрешаться без всякой сентиментальности». Насладившись ораторством вождя, генерал-губернатор Польши Ганс Франк отправился в Главное управление имперской безопасности обсудить тему с Гейдрихом и получить подтверждение фактических планов действий. Он вернулся в Краков, где 16 декабря поведал чиновникам генерал-губернаторства, что необходимо найти способы покончить с евреями в соответствии с мерами, обсуждаемыми в рейхе[466].

Как обычно, решение Гитлера относительно евреев прояснило его взгляды на войну в целом. В 1939 г., когда многие ожидали от фюрера новой санкции на погром, он воздержался от подобного шага, все еще надеясь договориться с Британией и Францией. Коль скоро рейх очутился в состоянии войны с Соединенными Штатами, кости были брошены, поэтому «окончательное решение еврейского вопроса» быстро приобрело определенную форму. К Новому году Гитлер более не демонстрировал склонности выслушивать Тодта или кого угодно другого, кто заводил речь о мире, с порога отвергнув предложение Риббентропа начать переговоры с Москвой. Напротив, фюрер настаивал: «На востоке… можно принимать во внимание только совершенно ясное решение». Фриц Тодт посетил полевой штаб Гитлера вновь 7 февраля 1942 г., но на обратном пути в Берлин следующим утром самолет разбился при взлете. Тодт погиб на месте. Его сменил архитектор Гитлера Альберт Шпеер, придворный фаворит, которому предстояло скоро показать себя эффективным технократом, готовым наращивать производство оружия самыми безжалостными методами[467].

В кругах правящей верхушки Германии, где информация распространялась быстрее всего, царило мрачное настроение. Зимнее отступление не прошло для них даром, вылившись в цепь инфарктов, апоплексических ударов, самоубийств и увольнений с должности. Эрнст Удет, занимавшийся в люфтваффе вопросами закупок материальной части, застрелился еще 17 ноября 1941 г.; в январе его примеру последовал промышленный магнат Вальтер Борбет. Среди высшего генералитета у Бока и Браухича начались проблемы с сердцем, и оба лишились постов. Самого старого из фельдмаршалов, Рунштедта, отправили «в отставку» в ноябре, но призвали обратно уже в январе, когда сменивший его Рейхенау перенес удар и погиб по пути в госпиталь в очередной авиакатастрофе. Двух самых прославленных командиров танковых войск, Гепнера и Гудериана, с треском вышибли со службы за неподчинение. Когда 20 января 1942 г. Геббельс и Гитлер обсуждали положение, министр пропаганды и заядлый автор дневников отметил: «Пораженческие настроения в OKW и OKH [Верховное командование вооруженных сил и сухопутных войск]… всеобщее пораженчество в правительственных кругах в Берлине»[468].

Известия о крупнейшем военном разгроме просочились в глубокий тыл, и державшийся долгое время в стороне кризис охватил немецкий внутренний фронт. К середине января 1942 г. информаторы доносили о настроениях населения и об утрате у него доверия к германским СМИ. К августу многим стало понятно, что СССР оказался «невероятно стойким противником», непохожим на нарисованные пропагандистами картины с не желающими воевать массами, насильно гонимыми в бой большевистскими комиссарами. Советское контрнаступление, развернувшееся как раз тогда, когда на внутреннем фронте уже ожидали вот-вот услышать новости о падении Москвы, застало врасплох решительно всех. Немецкому обществу понадобилось время для осознания размаха катастрофы. Только после изданного Гитлером 16 декабря приказа о запрете дальнейшего отступления[469] люди в недоумении начали спрашивать себя и друг друга о том, что же все-таки произошло. В январе многие уже осознавали провал замыслов Верховного главнокомандования. Всегда антимилитаристский по настроениям рабочий класс приветствовал отставку прусских генералов из-за «ухудшения здоровья» как поражение «реакционных» сил внутри режима. Прочие слои общества воспринимали случившееся как признак военной неудачи и некомпетентности. Появление на публике совсем недавно с позором изгнанного фельдмаршала фон Рунштедта в роли представителя Гитлера на государственных похоронах Рейхенау добавило последнюю каплю в чашу всеобщего смятения. Впервые, как отмечала СД, гражданские лица принялись с порога отметать информацию из официальных источников и сделались восприимчивыми к «слухам, солдатским байкам и высказываниям людей с “политическими связями”, военной почте и тому подобным вещам, чтобы создать “собственную картину”, в каковую зачастую вписываются самые безосновательные слухи, причем поразительным образом без всякого критического восприятия»[470].

Всегда опасаясь пропустить малейшие признаки пораженчества и революции, нацистский режим нервно реагировал на потоки жалоб, лившиеся с фронта на протяжении зимы 1941 г. Тогда как военные чиновники еще недавно пели хвалебные песни солдатским письмам, называя их «духовным витамином» для внутреннего фронта, способствовавшим укреплению «настроя и нервов», Геббельс теперь жаловался: «Воздействие писем с фронта, которое считалось чрезвычайно важным, ныне следует расценивать как более чем вредное… Солдаты наводят совершенную смуту, когда описывают огромные сложности условий, в которых воюют; нехватку зимних вещей… недоедание и перебои с боеприпасами». Геббельс требовал от военных с их Верховным главнокомандованием издать для войск соответствующие инструктивные материалы, признавая между тем, что перед лицом такого вала жалоб режим, по сути, «беспомощен». События подтвердили его правоту. Официальные «Указания личному составу войск», поступившие на фронт в марте 1942 г., побуждали военнослужащих выступать в роли пропагандистов для внутреннего фронта и помалкивать о худшем, предупреждая их: «Любой, кто жалуется и выдвигает обвинения, не есть настоящий солдат». Выборочная цензура военной почты лишь подтверждала факт: ничто не способно заставить солдат перестать писать домой о нежелательных вещах[471].

Для Гитлера и нацистского руководства подобные тенденции представляли собой темный лес и наводили на мрачные мысли о поражении Германии во время Первой мировой. В первую очередь события ноября 1918 г. рассматривались как результат надлома боевого духа и нервов, когда союзническая – особенно британская – пропаганда доказала свое превосходство над немецкой. Однако, столкнувшись с первым для себя кризисом войны, режим спутал боль, раздражение и подавленность с пораженчеством: нацисты ошиблись в расчетах относительно готовности и способности солдат и их семей выносить все новые тяготы. Военные цензоры и информаторы тайной полиции заведомо не могли не впасть в заблуждение, поскольку совершенно недооценивали степени страданий немецкого общества в ходе прошлой войны. Невзирая ни на какую монополию нацистской пропаганды, Гитлеру пришлось признаться на собрании ведущих фигур СМИ в ноябре 1938 г. в отсутствии у него уверенности, что германский народ «с его куриным сердцем» пройдет с ним вместе через горнило поражений. Действительно ли или нет его политический авторитет и власть настолько сильно зависели от череды неизменных успехов, Гитлер очевидно верил в это, когда вступил в войну. И теперь, вынужденный иметь дело с неразрешенным военным кризисом, превращавшим его преждевременную декларацию октября 1941 г. об одержанной уже победе над СССР в серьезный прокол, фюрер делал все от него зависящее для сплочения нации[472].

В период с января по апрель 1942 г. Гитлер четырежды обращался к немцам по радио – наибольшее количество речей, произнесенных им во время войны на протяжении короткого периода. Первая, от 30 января 1942 г., ознаменовала собой 9-ю годовщину его назначения имперским канцлером. Выступая перед аудиторией в берлинском Дворце спорта, Гитлер признал, что не знает, удастся ли выиграть войну в течение года, и просил людей просто вновь поверить ему. Он не преминул повторить ставшее уже широко известным «предсказание» относительно евреев, но впервые в менее общих выражениях: он говорил об «искоренении». Несмотря на по-новому расставленные акценты, впоследствии немецкая публика обсуждала другой пассаж. Наибольший резонанс вызвала приверженность Гитлера к избранному курсу: «Бог дал нам силы отстоять свободу для себя, для нашего народа, наших детей и детей наших детей, и не только для нашего народа, но и для народов Европы»[473].

В этом заявлении слышались отзвуки пропаганды прошлой войны, когда больший спрос находили храбрость, равенство и стойкость, а не романтические порывы XIX в. с их героическими битвами и рыцарской бравадой. Во время Первой мировой упор на «крепкие нервы», «непоколебимое спокойствие» и «решимость» создал новый набор положительных качеств, суммированный в форме лозунга «Выстоять». В самом слове «Выстоять» (Durchhalten) отражалась в первую очередь оборонительная природа большей части войны, в ходе которой пехотинцы гнили в окопах и подвергались многочасовым артиллерийским обстрелам, вынужденные в очередной раз выстоять – продержаться под вражескими атаками. Теперь, когда зимой 1941/42 г. блицкриг окончательно провалился, а немецкая армия на востоке увязла в позиционной войне, упорство и стойкость лозунга вновь вышли на первый план. Без бравурных настроений, порожденных быстрым продвижением, лозунг «Выстоять» требовал полной и безоговорочной мобилизации психологических и эмоциональных сил ради великого дела. В Пфорцхайме Эрна Паулюс с гордостью подчеркивала в письме сыну, что в речи от 30 января фюрер особо похвалил именно пехоту: «В результате теперь всему народу совершенно очевидно, что вы несете на себе главную ношу войны, и это правильно, и это достойно»[474].

Мать Гельмута уже продемонстрировала патриотическую самоотверженность, когда начала шить и вязать для сына. 20 декабря 1941 г., вооруженный заявлением Гитлера, Геббельс отправился на радио с целью обратиться с призывом к населению начать крупномасштабный сбор зимней одежды и всего прочего для солдат «в качестве рождественского подарка от германского народа Восточному фронту». Инициированная Геббельсом кампания «Зимней помощи» по обеспечению войск необходимыми предметами оказалась поразительно успешной, хотя для этого потребовалось нечто большее, чем самоотверженность германского народа. По всей оккупированной Европе власти не теряя времени проводили реквизиции. В Польше евреям тут же запретили носить меха и потребовали сдать их, что дало 16 654 меховых пальто и пальто с меховой подкладкой, 18 000 меховых курток, 8300 муфт и 74 446 воротников в одной только Варшаве. При этом первом признаке уязвимости нацистской Германии польское Сопротивление набралось духу и принялось развешивать плакаты, где изображался немецкий солдат, кутающийся в женский лисий воротник и греющий руки в муфте[475].

Отклик на немецком внутреннем фронте заслуживает определения «огромный». К середине января 1942 г. 2 миллиона добровольцев собрали по всему рейху 67 миллионов различных предметов. Семья Гельмута Паулюса жертвовала со всей щедростью: его мать начала перешивать в варежки для солдат старые меховые изделия, а шелковые одежды шли на изготовление теплых нагрудников, подобных тому, который она уже изготовила ранее для сына. Все знакомые ей женщины тоже шили или вязали. В Берлине молодой фотограф Лизелотта Пурпер захлебывалась от лирического восторга: «О, если бы вы только видели пошивочные. С раннего утра и до позднего вечера женщины сидят там… шьют маскировочные куртки, шапки, варежки, перчатки и прочее». Количество добровольных помощниц оказалось столь велико, что «им едва хватало места повернуться». Как Лизелотта уверяла жениха, Курта Оргеля, охранявшего артиллерийские батареи во время осады Ленинграда, ее любовь к нему представляла собой часть большого коллективного порыва:

«Немецкие женщины шлют такую волну любви и нежности их мужчинам на востоке, что вам должно быть легко сражаться за таких жен и матерей. Если победу можно вырвать силой любви и жертвенности, тогда победа будет нашей, без сомнения. Это святая, нет, это святейшая любовь, которую шлют вам женщины Германии»[476].

Фонтанируя таким романтическим идеализмом, Лизелотта при всех фантазиях относительно «любовного вклада» представляла себе, каково может быть на фронте, поскольку переживала резкое похолодание в Берлине во второй половине января. Когда сократилось снабжение углем для населения на домашнем фронте, а столбик термометра упал до –22 °C, она натянула на себя все джемперы и, работая в студии, то и дело растирала замерзавшие лицо и руки: «Конечно, с вашим морозом не сравнишь, но и того хватает»[477].

Солдаты на фронте просто рты разинули от щедрости тыла. Вильгельм Мольденхауер проделал путь в 20 километров с тремя санками, чтобы дотащить до подразделения их долю меховой коллекции сезона и сам первым делом вместо изношенных рукавиц сунул руки в кожаные перчатки на меху. Солдат восхищал набор предметов, в том числе «черное пальто с бархатным воротником, голубая куртка с золочеными пуговицами и застежками». Если раньше немецкие военные начали уже внешне походить на русских крестьян и военнопленных, чью верхнюю одежду отбирали, то теперь «ландзер получил возможность вырядиться как на лучшем бал-маскараде». Гельмут Паулюс тоже поражался огромному количеству прибывших в начале февраля теплых вещей – «массой вязаных жилетов, носков и варежек» – и с благодарностью к дарителям заменил изношенные носки хорошей, только раз заштопанной парой. Еще больше его обрадовало получение «пары совершенно новых, ручной вязки шерстяных перчаток, по сути варежек, но с отдельным указательным пальцем для удобства при стрельбе и обслуживании пулемета. Очень практично, поскольку до этого времени у меня не было рукавиц с отдельными пальцами, поэтому руки замерзали, когда приходилось стрелять»[478].

В марте 1942 г. наступление Красной армии выдохлось. Советское командование так и не сумело использовать мощный прорыв и окружить отдельные соединения группы армий «Центр», главным образом из-за настояний Сталина развернуть натиск по всему фронту. Из-за распыления сил Красной армии немцам удалось целых два месяца продержаться на казавшихся практически безнадежными позициях. Однако каждый немецкий командир осознавал близость угрозы разделить судьбу «Великой армии» Наполеона в 1812 г.; сам фюрер неустанно из раза в раз проводил подобные параллели[479].

Верный социальному дарвинизму во взглядах на ведение войны, Гитлер еще 27 ноября откровенничал с датским министром иностранных дел, говоря, что, если германский народ недостаточно силен и не готов проливать кровь ради своего существования, тогда он будет стерт в прах более сильной державой. 27 января 1942 г., обедая с Генрихом Гиммлером, Гитлер пустился в продолжительный монолог относительно характера германского народа и под конец повторил ту же сентенцию: если германский народ более не склонен отдать душу и тело ради выживания, ему не остается ничего, как только исчезнуть. Впервые озвучив эту мысль под воздействием кризиса 1941 г., Гитлер зациклился на ней как на одной из типичных для него навязчивых идей; она еще не раз звучала в его самых мрачных отзывах на события последней стадии войны в 1945 г. Между тем Гитлер не позволял этим выводам становиться достоянием общественности[480].

С приближением 15 марта, Дня памяти павших героев, католическая церковь бросилась напоминать о значимости патриотической жертвы. Ярый нацист архиепископ Фрайбурга Конрад Грёбер разразился проповедью о необходимости осознавать то, что погибшие на войне немцы «были героями, которые верили, что рискуют жизнями и умирают за лучшее будущее немецкой нации, за новый и более справедливый порядок среди народов и за возможно более продолжительный мир на Земле… Они… пожертвовали собой ради других… Они были готовы пролить свою кровь, чтобы нация, ослабленная годами и болезнями, омолодилась, оздоровилась и процветала… Они умерли за Европу, преграждая путь красному потопу и возводя защитный вал для всего западного мира». Епископ Мюнстера Гален повторил проповедь слово в слово[481].

День памяти павших героев торжественно отмечали во Дворе почета Берлинского Арсенала. Отдавая дань погибшим в боях немцам, Гитлер упомянул о «самой суровой за 140 лет зиме», которая «стала единственной надеждой властей предержащих в Кремле на то, что германский вермахт постигнет та же судьба, что и Наполеона в 1812 г.». Для тех, кому упоминание о «павших» показалось сделанным будто бы вскользь – а СД отметила множество подобного рода сетований со стороны скорбящих родственников, – это стало внушительной кодой. После церемониальной речи радио транслировало беседы фюрера с ранеными ветеранами. Люди очутились под сильным впечатлением от его «теплого, доверительного тона», его знания всех мест боев на Восточном фронте и его «внутренней связи с каждым отдельным солдатом». Жест и в самом деле нужно назвать поразительным, особенно со стороны диктатора, который избегал контактов с солдатами, а позднее и с гражданскими лицами, отмеченными шрамами войны – его войны. На всю зиму Гитлер спрятался от всех одинаково далеко – от Берлина и от фронта, – запершись в комнате без окон в оперативном штабе, в лесу поблизости от Растенбурга в Восточной Пруссии, где пил травяной чай для борьбы со стрессом и бессонницей. И вот теперь на радио в беседах с ранеными Гитлер вдруг показал себя «воином и боевым товарищем»[482].

В речах он оставался «политиком и солдатом», и наибольший энтузиазм слушателей вызвало предложение, сплотившее немцев в надеждах на предстоящую победу. Кризисный настрой в атмосфере страха перед полной катастрофой и охватившее массы недоверие к СМИ Германии, столь сильные в январе, резко пошли на убыль, но некоторые не забыли пустых обещаний победы предыдущей осенью и вслух задавались вопросом о смысле высказывания относительно «неподдающейся подсчету численности сил Советов». Слушателей зацепила и еще одна туманная фраза Гитлера – его заявление, что «большевистский колосс обретет окончательные границы далеко от Европы». Люди спрашивали друг друга: не имел ли он в виду, что Советы не удастся победить окончательно, а только отбросить – оттеснить подальше и потом сдерживать их на каком-то рубеже вроде «Восточного вала»?

Заключительное утверждение Гитлера о том, что годы битв будут короче времени долгого мира, который станет результатом борьбы, одновременно будоражило немцев и вселяло уверенность. Признание того, что, как зафиксировала СД, «даже фюрер не способен предсказать конец войны и что тот наступит в не поддающемся прогнозам будущем», произвело огромное впечатление, поскольку похоронило все надежды на скорое завершение противостояния. Миллионы немецких военнослужащих и гражданских лиц уже пересматривали свои ожидания в соответствии с этими перспективами. Солдаты обещали женам и невестам компенсировать потерянное время. «Мы возьмем свое в следующем году, не так ли?» – писал один. Эрна Паулюс напоминала сыну о том, как тот под грохот канонады триумфальной кампании во Франции в 1940 г. боялся опоздать на войну: «Ты точно не “родился слишком поздно”; ты пришел в мир в правильное время и встал там, где тяжелее всего. С любовью и приветами, с наилучшими пожеланиями, твоя мама»[483].

Часть IV

В тупике

8

Секрет полишинеля

Если бы зимой 1941 г. германские армии утратили порядок, подобно «Великой армии» Наполеона, и Третий рейх очутился принужденным к миру, бо́льшая часть солдат и гражданских лиц, погибших во время Второй мировой войны, остались бы живы. Города и инфраструктура Германии, скорее всего, уцелели бы почти в идеальном виде, не познав ужаса тотальных бомбежек; как и в 1918 г., бои велись бы за пределами границ страны. Ходили легенды о нацистских зверствах: об отравлении газом пациентов немецких и польских психиатрических клиник, о массовых расстрелах поляков и евреев, о сожженных русских и украинских селах и городах, о голодной смерти 2,5 миллиона пленных красноармейцев. Уже одно это делало развязанную Гитлером войну беспрецедентной, но мир ожидали куда большие испытания. В начале 1942 г. значительная часть евреев Европы были живы, но к концу года почти все они погибли[484].

Убийство евреев началось на востоке и продолжалось в первую очередь там же. Сам этот факт формировал как ход событий «окончательного решения», так и его восприятие современниками. На протяжении лета и осени 1941 г. хватало и очевидцев происходящего среди немцев, и наводнявших Германию потоков фотографических свидетельств. Несмотря на официальную директиву с запретом на фотографирование, зрители массовых казней походя нажимали на спусковые крючки аппаратов, «щелкая» в том числе и друг друга в процессе съемки происходящего. Обычно 35-мм пленку в футлярчиках отсылали для проявки и печати домой, поэтому негативы и готовые карточки видели сотрудники лабораторий, члены семьи и друзья, которые забирали готовые заказы и отправляли их обратно на Восточный фронт. Красноармейцы тысячами обнаруживали снимки с мест убийств рядом с фотографиями невест, жен и детей в карманах немецких военнопленных и мертвецов[485].

Какие выводы из такого резкого распространения интереса к массовым убийствам делали близкие солдат на внутреннем фронте? Получая письма от мужа Конрада, Шарлотта Ярауш не могла постепенно не составить некое представление об ужасе пересыльного лагеря для советских военнопленных в том ноябре. Он мимоходом упоминал массовые казни гражданских лиц, «сверх прочего евреев», в ближайшем лесу как «пожалуй, скорее милость» по сравнению с медленной смертью от голода и холода для них, «лишенных одежды в мороз, кроме рубашек». Участь евреев выделялась даже на фоне нечеловеческих условий лагеря Ярауша. Лишь следующей весной Ганс Альбринг написал другу Ойгену Альтрогге об аккуратно сложенных телах «полтысячи расстрелянных евреев», причем только в одном месте. Подобные известия имели парадоксальные особенности. Чем ближе свидетель находился к событиям, тем более отрывочный взгляд складывался у него на них. Сколь вопиющими и шокирующими ни представлялись бы человеку происходившие на его глазах убийства, они казались чем-то обособленным и эпизодическим, а не частью организованной программы. Хватало, однако, и тех, кто сразу чувствовал себя очевидцем фрагмента глобального процесса. Уже в августе 1941 г. резервист-полицейский Герман Гишен рассматривал акции своего формирования в более широком контексте, когда рассказывал жене в Бремене: «Расстреляли 150 евреев из этого места, мужчин, женщин и детей, всех уничтожили. Евреев тут изводят полностью. Дорогая Г., пожалуйста, не беспокойся об этом, так и должно быть». В следующем феврале Эрнста Гукинга тоже перевели из Франции на Восточный фронт, и он написал Ирен: «Евреям достается несладко, как мы слышали. Их вылавливают, сгоняют и переселяют»[486].

Осенью 1941 г. под влиянием событий и публичных разговоров новости распространялись быстро. В октябре команды смерти двинулись в западном направлении, покидая советские территории, в том числе республики Прибалтики, ради городов и сел Галиции на польско-украинских приграничных землях, которые административно подчинялись управляемому Гансом Франком из Кракова польскому генерал-губернаторству. 12 октября 1941 г. 133-й полицейский батальон казнил 10 000–12 000 от евреев в Станиславе, отводя их группами по пять человек к вырытым на еврейском кладбище канавам; за процессом наблюдали и его фотографировали железнодорожные рабочие, солдаты и другие полицейские. В то же самое время началась депортация евреев собственно из рейха. С 15 октября по 9 ноября первые двадцать пять особых эшелонов перевезли евреев в гетто города Лодзь: 5000 из Вены, 5000 из протектората Богемия и Моравия, 10 000 из «старого» рейха; кроме того, 5000 цыган из Бургенланда. Хотя кризисное положение с транспортом на Восточном фронте в ту зиму сильнейшим образом ограничивало размах депортации, вторая волна из тридцати четырех эшелонов, начиная с 8 ноября и по 6 февраля, имела целью Ригу в Латвии, Каунас в Литве и – на короткое время – Минск в Белоруссии. К концу ноября поразительно точная информация просочилась и циркулировала даже в довольно отдаленном Миндене (в Рурском бассейне на западе Германии), где, как докладывала местная СД, поговаривали следующее:

«Всех евреев вывезли в Россию, до Варшавы они следовали пассажирскими поездами, а оттуда в вагонах для скота, принадлежащих немецкой железной дороге. Как рассказывают, к 15.1.1942 г. фюрер ожидает доклада о том, что внутри границ германского рейха не осталось ни одного еврея. В России евреев, как говорят, определяют на работу на бывших советских заводах, тем временем пожилых и больных расстреливают»[487].

Данные довольно верные, пусть и не во всем точные. Люди обсуждали происходившее открыто, задавая друг другу вопросы о дальнейшей судьбе погрузившихся на поезда еврейских соседей, строя догадки на основании информации о проводившихся «на востоке» акциях по уничтожению. В народе довольно быстро подвели под это логическое обоснование. Люди упорно твердили, словно обо всем известном факте, будто фюрер желает видеть Германию очищенной от евреев к 1 апреля 1942 г. Воображаемые даты нельзя назвать взятыми совсем с потолка: в беседах с должностными лицами в Праге в начале октября Рейнхард Гейдрих, ответственный за депортации как руководитель Главного управления имперской безопасности, довел до сведения функционеров пожелание фюрера выдворить евреев из Германии к концу года. Более важна тут не собственно проницательность публики, а то, как она тотчас уловила, откуда дует ветер: высылка евреев есть результат решения центральных властей, а не какая-то местная инициатива вроде запретов на пользование бассейнами и лавочками в парках[488].

Первой и самой драматичной мерой руководства рейха стал указ от 1 сентября 1941 г., предписывавший всем евреям в возрасте старше 5 лет носить желтую звезду на левой стороне груди верхнего платья. И пусть начало войны сделалось свидетелем целого моря постановлений, направленных на ущемление прав еврейского населения, от сужения периода времени для доступа в магазины и лавки до запрета на владение радиоприемниками, желтая звезда представляла собой наиболее заметную меру в национальном масштабе после погромов ноября 1938 г. Указ вступил в действие на всей территории рейха в один и тот же день – 19 сентября 1941 г. Обязательный характер декрета не оставлял пространства для сомнения, и немцы тут же распознали свидетельство нового витка эскалации, что хорошо видно на примере того, как бюргеры Миндена несколько недель спустя переваривали известия о депортации и первых массовых расстрелах евреев своего города:

«Среди населения много говорят о том, что все немцы в Америке обязаны носить свастику на левой стороне груди, чтобы их опознавали, по образу и подобию идентификации евреев в Германии. Говорят, что немцам в Америке приходится платить высокую цену за то, как обращаются с евреями в Германии»[489].

Слух о том, будто в Соединенных Штатах немцев заставляют носить эмблемы со свастикой в качестве акта возмездия за звезду Давида в Германии, циркулировал еще до начала войны между двумя странами и впоследствии спорадически возникал снова и снова. Один американец, находившийся той осенью во Франкфурте, всякий раз, когда ему случалось выказать отвращение в отношении принуждения евреев к ношению желтой звезды, слышал от немецких знакомых «неизменный ответ в свое оправдание, будто эти меры вовсе не такие уж необычные. Они соответствуют тому, как американские власти поступают в отношении представителей немецкой национальности в Соединенных Штатах, заставляя их нашивать свастику на пальто и плащи». Поскольку немцы говорили о вещах, им неизвестных, задача нацистской пропаганды по формированию мнения о «еврейском» характере американской политики упрощалась, а с этим крепла уверенность в существовании «мирового еврейского заговора»[490].

Голоса немецкого антиамериканизма все громче звучали на протяжении лета 1941 г., по мере того как нацистское руководство убеждалось в продолжении сближения Соединенных Штатов и Британии. 11 марта конгресс США одобрил закон о ленд-лизе – поставках Британии военных материалов, 7 июля американские войска оккупировали Исландию, а в период с 9 по 12 августа Рузвельт и Черчилль провели встречи в заливе Пласентия (Ньюфаундленд) на борту кораблей «Августа» и «Принц Уэльский». Итогом переговоров стала Атлантическая хартия, подтверждавшая как залог мира либеральные принципы сосуществования на основе национального самоопределения и равноправного доступа к международной торговле. Несмотря на отсутствие прямых ссылок на войну, самое появление хартии открыто подтверждало союз США с Британией против стран оси, поэтому нет ничего удивительного в том, что Берлин и Токио именно так и интерпретировали событие, особенно когда 11 сентября Рузвельт отдал приказ ВМФ США наносить удары по любым немецким подводным лодкам в Западной Атлантике. При недвусмысленном отказе от жестких экономических ограничений, наложенных на Германию в 1919 г., сам по себе язык Атлантической хартии нельзя назвать угрожающим. В самом деле самолеты британских ВВС сбросили над Германией тысячи листовок с гарантией того, что Великобритания и Соединенные Штаты «не признают никакой экономической дискриминации в отношении побежденных», и обещанием, что «Германия и другие государства могут вновь достигнуть прочного мира и процветания»[491].

Геббельс обратился к услугам помощника по вопросам радиовещания Вольфганга Диверге, поручив тому развенчать истинные планы, скрывавшиеся за убаюкивающими заверениями англо-американцев. Диверге раскопал мало кому известный, опубликованный за счет автора американский трактат «Германия должна умереть!» и перевел главные отрывки, включавшие зажигательный призыв дать задание 20 000 врачей провести массовую стерилизацию немецкого населения, что на протяжении двух поколений привело бы к «уничтожению германизма и его носителей». Автора перекрестили из Теодора Ньюмана Кофмана в Теодора Натана Кофмана, чтобы имя его недвусмысленно звучало по-еврейски. За фасадом в виде фотографии Черчилля и Рузвельта во время встречи в Ньюфаундленде Кофман из распространителя театральных билетов, объявившего себя председателем основанной им же самим Американской федерации мира, превратился в одного из главных советников американского президента; к тому же Диверге датировал трактат августом 1941 г., связав его таким образом с Атлантической хартией[492].

7 сентября нацистская партия вновь использовала в качестве «лозунга недели» «предсказание» Гитлера от 30 января 1939 г.[493]. Распечатанное на листах плакатного формата, «предсказание» фюрера красовалось за стеклом стендов возле отделений партии повсюду в рейхе. Как в 1939 г., так и теперь, оно, казалось, предупреждало американцев: Германия сделает евреев Европы своего рода заложниками. Почти наверняка именно этот нарастающий конфликт сыграл заметную роль в принятии Гитлером в конце августа решения о маркировании евреев Германии, а также позднее, в середине сентября, подвигнул его распорядиться об их депортации еще до завершения войны против СССР[494].

Убеждая народ в том, будто бы немцев в США заставляют носить на одежде эмблемы со свастикой, нацисты подавали свою политику против евреев в Германии в более пристойном свете, обставив дискриминационную меру как акт возмездия – если они с нами так, так и мы с ними тоже. После нацистских бойкотов еврейских магазинов 1 апреля 1933 г. в США развернулась кампания по запрету экспорта немецких товаров, а погромы ноября 1938 г. привели к враждебным выпадам комментаторов в международных СМИ. Оценивая нарастание враждебности в отношениях с США в 1941 г., жители Миндена опасались такого же эффекта, как в 1938 г., «когда для нас вышло больше вреда за границей, чем пользы у себя дома»[495].

Уже в течение первой фазы военных действий, когда массовые расстрелы евреев ограничивались еще почти только Восточным фронтом, их судьба приобрела глобальное значение в разговорах немцев, чего не наблюдалось в отношении массовых казней советских граждан вообще. По мере того как высокопоставленные властные фигуры в Вашингтоне и Лондоне занимались сколачиванием союзнической коалиции, евреи превращались в персонификацию унифицированного, международного врага, и политическая риторика пользовалась для его определения термином в единственном числе – «еврейство» или просто «еврей». К осени 1941 г. в воображении людей рисовались коварные планы евреев о возмездии Германии, хотя на деле ничего подобного не происходило. Однако через три месяца после указа о ношении желтой звезды Германия очутилась в состоянии войны с Америкой.

Процесс высылки десятков тысяч евреев из рейха требовал участия немалого количества самых разных должностных лиц. Для начала в составлении списков подлежащих депортации гестапо задействовало организации местных еврейских общин, предоставив им право самим выносить решения по конкретным индивидам и возложив ответственность за информирование тех о предстоящей высылке. В отношении получивших распоряжение о «переселении» вводился режим комендантского часа, а по сути дела – домашнего ареста с возможностью покидать место жительства только с позволения полиции. Им надлежало заниматься подготовкой необходимого, обеспечением себя провизией на период поездки – от трех до пяти суток – и пакованием багажа массой до 50 кг. Кроме того, полагалось представить список имущества, подлежавшего проверке финансовыми ведомствами. Всю мебель и домашнюю утварь «переселенцы» оставляли на месте, а ключи передавали ответственному за поддержание порядка в доме или подъезде. Затем наступал первый из двух этапов депортации, когда отъезжающие прибывали на местный сборный пункт, где содержались на протяжении суток и где их багаж, а часто и сами они подвергались обыску на предмет обнаружения запрещенных к вывозу предметов. Впрочем, конфисковывали зачастую и разрешенные. Покрытие расходов по депортации возлагалось на самих евреев, плюс к тому они дополнительно «жертвовали» 25 % стоимости оставляемой собственности Главному управлению имперской безопасности под предлогом помощи беднякам, неспособным заплатить за себя самостоятельно. Фактически подобные правила служили способом для СС отхватить свою долю до поступления имущества в распоряжение Министерства финансов[496].

Непосредственно в день депортации евреев отвозили или отводили походным порядком в колоннах для погрузки в товарные вагоны. 27 ноября 1941 г. двенадцать евреев Форххайма в Верхней Франконии пешком отправились на местную железнодорожную станцию, «провожаемые большим количеством жителей», которые, согласно данным полицейского рапорта, демонстрировали «заинтересованность и глубокое удовлетворение». Во многих городках высылки становились первыми коллективными травлями местных евреев со времен погромов ноября 1938 г. В местах, где бесчинства 1938 г. превратились в народные празднества, где голоса членов гитлерюгенда и Союза немецких девушек присоединялись к хору злопыхателей, депортацию оставшихся евреев сопровождали оскорбления и поношения – старые проверенные и вновь изобретенные: «Только посмотрите, какие морды наели эти жиды!», «Теперь они шагают в гетто!», «Просто свора бесполезных тунеядцев!». В Бад-Нойштадте местные активисты фотографировали собравшихся на рыночной площади престарелых, полуголодных евреев. Увеличенные до размеров плакатов, снимки потом развесили в центре города для увековечения акции. Когда колонна построилась и двинулась в путь, всю дорогу к вокзалу ее сопровождала «большая улюлюкающая толпа школьников, не перестававших шумно веселиться, пока поезд не ушел»[497].

В первых депортациях одних евреев натравливали на других. В ноябре 1941 г. Марианна Штраус с родителями в Эссене ожидали посадки на трамвай, чтобы доехать к сборному пункту на железнодорожном вокзале, когда два сотрудника гестапо неожиданно отпустили их, к полному удивлению остальных высылаемых. 18-летняя Марианна не могла забыть тот «звериный вой», издаваемый толпой депортируемых, когда они уходили. Семейство Штраусов получило «привилегии»: довольно зажиточные люди, они купили себе протекцию местного банкира и сотрудников военной контрразведки. Среди исключенных из списков первой волны высылки оказывались евреи, работавшие в оборонном секторе; евреи с иностранным, обычно западным подданством; жившие в «смешанных» браках; отличившиеся в боях во время Первой мировой войны; а также – в поддержание мифа о «переселении» в трудовые лагеря – старые и больные[498].

Темпы депортации впрямую зависели от приоритетов военных перевозок и от постоянной нехватки угля зимой. Процесс высылки возобновился с новой силой в марте 1942 г., когда еще 45 000–60 000 евреев отправили из Праги, Вены и областей «старого рейха», где существовал риск авианалетов. Многих пожилых евреев и ветеранов войны перевезли в Терезиенштадт, маленький городок XVIII в. к северу от Праги. Выбрали его из-за расположения – в границах рейха и не совсем «на востоке», – что позволяло снизить обеспокоенность немцев и свести на нет усилия заинтересованных нацистских функционеров, то и дело обращавшихся с просьбами в пользу того или другого из своих подопечных евреев. Вовсе не являвшийся «древним гетто» и тем более «конечной станцией», каким его выставляли, Терезиенштадт фактически служил в первую очередь в качестве пересыльного лагеря, куда прибывало почти столько же эшелонов, сколько и убывало. При этом многих переселяли дальше – в гетто Люблинского региона в Польше[499].

21 апреля 1942 г. очередной поезд покинул вокзал Эссена, увозя среди прочих и жениха Марианны Штраус, Эрнста Кромбаха. Марианна попыталась помахать ему рукой со станционной платформы, а Эрнст сумел отправить ей открытку на первой остановке, в Дуисбурге, написав, что видел ее. В следующий раз эшелон остановился на вокзале района Дерендорф в Дюссельдорфе. Там полиция загнала депортируемых в отстойник, где их багаж подвергся сокращению до одного чемодана или рюкзака с самыми необходимыми вещами. Сотрудники гестапо передали все туалетные принадлежности, лекарства и излишки провизии немецкому Красному Кресту; постельное белье, одежда – в том числе 345 платьев и 192 пальто – и зонтики перешли в собственность Национал-социалистической народной благотворительности. Эрнст сумел защитить бо́льшую часть семейных пожитков в ходе конфискации, в конце которой депортируемых официально уведомили, что, в соответствии с 11-м постановлением гражданских законов империи, в момент пересечения немецкой границы вся их собственность автоматически считается принадлежащей рейху. 23 апреля поезд пересек границу и на следующий день приехал в Избицу – в одно из гетто Люблинского региона. Оттуда Эрнст сумел опять написать Марианне с уверениями в своей любви к ней и предупреждением о том, что «условия здесь куда более суровые, чем можно только себе представить; просто не передать словами… Дикий Запад не идет тут ни в какое сравнение».

В конце августа Марианна получила довольно длинное и подробное изложение происходившего в Избице, тайно переправленное в Эссен «арийским» другом, водившим грузовик по контракту с СС. Эрнст поведал о том, что село предварительно очистили от трех тысяч изначально проживавших в нем польских евреев для приема эшелонов из Польши и Словакии, из Ахена, Нюрнберга, Бреслау, Штутгарта, Франкфурта и Терезиенштадта. Он не преминул упомянуть о внутриэтнических различиях между польскими, чехословацкими и немецкими евреями, рассказал о публичных казнях через повешение за нарушение правил. Поначалу Эрнст отказывался от предложенной работы в еврейской полиции «главным образом из-за неприятных обязанностей: евреи против евреев», но потом согласился, вероятно, из-за желания спасти семью от дальнейшей депортации. «Однако, – рассказывал он невесте в Эссене, – я не смог избежать участия в эвакуации польских евреев. Приходится подавлять в себе все человеческие чувства и под присмотром эсэсовцев гнать людей плетьми – босых, с малыми детьми на руках. Случаются сцены, которые я не могу и не хочу описывать, но которые я долго не забуду… Я думаю об этих бесчеловечных переживаниях только во снах».

А между тем три семьи немецких евреев, обосновавшиеся в крохотной мазанке на краю села, начали лучше питаться и заботиться о некоторых других семьях из Эссена[500].

Имущество, оставленное сосланными евреями в Германии, превратилось в востребованные активы. Жители швабской глубинки наряду с населением сверхсовременного Гамбурга искали способы наложить руку на ценные предметы, бойко расходившиеся на публичных аукционах. В период с 1941 по 1945 г. по меньшей мере тридцать тысяч еврейских домохозяйств пошли с молотка в одном только Гамбурге – приблизительно по десять покупателей на каждое. Домохозяйки из рабочего класса в Федделе вели торговлю кофе и ювелирными изделиями и волокли домой с распродаж мебель и ковры. К началу 1943 г. барыши от этой коммерции на счете гестапо в Deutsche Bank достигли 7,2 миллиона рейхсмарок. Когда женщины приобретали меховые шубы с маркировкой, содержавшей имена бывших владелиц, им не составляло труда догадаться о том, кому принадлежало имущество прежде. Пресса публично рекламировала аукционы, не делая секрета о еврейском происхождении предметов торга. А между тем опечатанные квартиры превращались в приятные подарки для награждения местных нацистских функционеров или для размещения пока небольшого количества семей, лишившихся крова в ходе бомбежек[501].

Геббельс убедил Гитлера на введение желтой звезды в надежде публично заклеймить евреев и разжечь огонь антисемитизма у населения так же, как сработали подобные меры в Польше. Многие евреи этого и ожидали. В сентябре 1941 г. Виктор Клемперер более не мог заставить себя выйти на улицы Дрездена даже для похода в магазин, что теперь полностью приняла на себя его «арийская» жена Ева. Некоторых страх доводил до самоубийства. За три недели в течение последнего квартала 1941 г. 87 случаев сведения счетов с жизнью отмечались в Вене и 243 – в Берлине. В действительности на протяжении первых недель Геббельс испытал серьезное разочарование произведенным воздействием закона, особенно в Берлине, где служил гауляйтером, поскольку город не утратил светских и левацких традиций эры до 1933 г.: именно в столице проживали теперь 70 000 из всех 150 000 оставшихся в Германии евреев. Министр пропаганды в беседе с Альбертом Шпеером сетовал на эффект, обратный тому, на который они надеялись: «Люди повсеместно сочувствуют им [евреям]». Загвоздка состояла в том, что, как начал осознавать Геббельс, общество по-прежнему оставалось недостаточно национал-социалистическим во взглядах[502].

В качестве лекарства от этого недуга режим первым делом решил принудить народ к отчуждению. 24 октября 1941 г. вышел указ с запретом на публичное проявление сочувствия по отношению к евреям, за которое немцы теперь рисковали для начала получить три месяца заключения в концентрационном лагере. «Любой, кто продолжает поддерживать личные контакты с ним [евреем], – грозил Геббельс в написанной им для Das Reich статье от 16 ноября, – принимает его сторону и должен рассматриваться как еврей». Проведя такую резкую черту, министр продолжал журить читателя, убеждая отринуть всякий «ложный сентиментализм»[503].

Геббельс не остался единственным вождем нацистов, близко подошедшим к откровенному признанию того, что убийство евреев есть последовательная политика режима. Два дня спустя Альфред Розенберг так прямо и заявил на совещании перед чиновниками своего нового «восточного министерства»: «Это задача, порученная нам судьбой». Сам Гитлер в 1942 г. повторял свое «предсказание» в публичных речах ни много ни мало четыре раза, причем используя недвусмысленное слово Ausrottung (ликвидация). Прочие нацистские вожаки, такие как гауляйтер Мюнхена Адольф Вагнер и глава Германского трудового фронта Роберт Лей, не отставали. Пока в первые месяцы 1942 г. немцы переживали экзистенциальный кризис Восточного фронта, угрозы еврейству эхом разносились пропагандой[504].

Идеологи жесткой линии, подобно главе партийного аппарата Мартину Борману, не сомневались в необходимости внушить германскому народу понимание того, что теперь он намертво увяз в глобальном геноциде, выходом из которого может стать либо победа, либо гибель. Несмотря на потоки антисемитской аргументации, депортация евреев не сделалась главной темой новостей: германские СМИ не публиковали подробностей относительно конечных целей путешествия ссыльных, их судьбы или смысла принимаемых мер. Районные и областные партийные функционеры испрашивали руководящих указаний, как поступать в отношении разговоров о «чрезвычайно жестких мерах» против евреев. Реакция Бормана выразилась в издании директивы, в которой он заранее выражал чиновникам благодарность за продолжение наступления и оправдывал подобные беспощадные и жестокие акции самой «природой текущего момента». Партийным чиновникам дали ясные установки: не надо отмалчиваться, надо воспользоваться «имеющейся ныне возможностью для очищения… вся проблема целиком должна быть решена нынешним поколением»[505].

Волей-неволей приходилось прояснять ситуацию, поскольку на протяжении описываемого периода депортации приобрели уже самый настоящий общеевропейский размах, и от притворства с «переселением» евреев власти отказались. Начиная с 11 мая 1942 г. семнадцать следовавших в Минск эшелонов везли своих пассажиров уже не в гетто. Они останавливались около деревни Малый Тростенец, где депортируемых расстреливали или травили газом в подвижных душегубках. С июня эшелоны из Терезиенштадта, Берлина и Вены имели конечной точкой лагерь смерти Собибор. В то же самое время отмечалось расширение характера депортации: в марте первые поезда покинули Словакию с людьми, отобранными для принудительных работ. В июне словацкие евреи направлялись на умерщвление непосредственно в Собибор, а спустя месяц – в Освенцим. Шесть составов с евреями из Франции уже прибыли в Освенцим в период между мартом и июлем; с 19 июля по 7 августа туда привезли еще 125 000 человек из Бельгии, Нидерландов и Франции. А между тем самые крупные операции подобного характера разворачивались на местном поле: с 22 июля на протяжении двухмесячной «акции» из Варшавы в Треблинку отбыли 300 000 евреев; так уничтожению подверглась самая многочисленная еврейская община Европы. В отдельных областях Украины безостановочно проводились «облавы» силами подвижных отрядов айнзацгрупп, до тех пор пока еврейские деревни и села не опустели совсем. Летом 1942 г. были стерты в прах последние еврейские гетто на советской территории[506].

1,9 миллиона евреев из Советского Союза, не говоря уже о 2,7 миллиона из Польши, – вместе две страны по числу жертв значительно опережали Великую Германию с ее 78 000 человек из протектората Богемия и Моравия, 65 000 из Австрии и 165 000 из «старого» рейха. Не могла сравниться по показателям отправленных на смерть евреев и оккупированная Западная Европа: 76 000 человек из Франции, 102 000 – из Нидерландов, 28 000 – из Бельгии, 1200 – из Люксембурга, 758 – из Норвегии и 116 – из Дании. Однако именно массовые депортации из Западной Европы нагляднее всего показывали общеевропейский характер программы, поскольку тут ее никак не представлялось возможным замаскировать под крайние меры по борьбе с партизанами, как на Восточном фронте. Депортации в лагеря смерти к тому же требовали привлечения самых разных структур власти, что тоже осложняло поддержание режима секретности. Были ли это присутствовавшие при расстрелах солдаты, или обслуживавшие составы с депортируемыми железнодорожники, или местные чиновники, следившие за передачей ключей от бывших владельцев квартир, перед тем как те оставляли их навсегда, – все эти люди словно скрывались за масками персонажей, игравших предписанную роль, но от каждого просачивались вовне маленькие ручейки информации, а затем она сливалась в циркулировавшие повсюду потоки слухов и сплетен[507].

В течение 1942 г. Геббельс избрал новый и куда более тонкий подход к управлению общественным мнением. Вместо простого накачивания истерии антисемитской кампании, развернутой осенью 1941 г., министр пропаганды, напротив, снизил ее размах. Он усиленно трудился над замалчиванием данных по поводу особых мер, принимавшихся в границах рейха, предупредив гауляйтера Вены Бальдура фон Шираха воздержаться от праздничных реляций из-за высылки венских евреев в публичной речи на Европейском конгрессе молодежи, чтобы не дать международной прессе повода «наступить нам на горло». На протяжении тех месяцев, когда депортации и убийства евреев достигли апогея, центральные нацистские газеты, такие как Völkischer Beobachter и Der Angriff, печатали не более одного или двух антисемитских материалов в неделю. В обстоятельных киножурналах о евреях почти не упоминалось, а в коротких документальных роликах перед художественными фильмами о них вообще не говорили ничего. Почему же нацисты так озаботились сокрытием подробностей, когда передовицы ежедневных партийных изданий еще совсем недавно пестрели заголовками вроде «Еврей будет уничтожен»?[508]

Самый очевидный мотив, в чем сам Геббельс признавался Шираху, заключался в опасении использования подобных фактов союзнической пропагандой во вред Германии, что и в самом деле происходило. Но существовала и другая причина. На протяжении 1942 г. апробацию прошли два разных подхода к оказанию влияния на немецкую публику. Первый – прямой педагогический метод убеждения и аргументации, направленный на приведение германского народа в целом в лоно национал-социализма. Таким приемом пользовался Геббельс в вышедшей в ноябре 1941 г. статье «Евреи виновны», и то же повторялось в 1942 г. в речах Гитлера и Геринга, в инструкциях Мартина Бормана партийным функционерам и – вне границ рейха – в официальной периодике Ганса Франка в генерал-губернаторстве, где действительно публиковались подробные данные о ходе выполнения задач по депортации на территории оккупированной немцами Европы.

Помимо прямого воздействия Геббельс прибег ко второму приему – к более тонкой и вдумчивой обработке новостей. Не требуя от читателя принятия и одобрения «истребления» как политической и расовой необходимости, немецкая пресса только намекала на и без того уже известное всем, создавая ощущение неразглашаемого по взаимной договоренности секрета Полишинеля. На протяжении 1942 г. пресса освещала «решение еврейского вопроса» союзниками Германии – румынами, болгарами, хорватами и словаками, рассказывая об отправке евреев на принудительные работы, в гетто, а в случае Словакии не скрывала и фактов депортации. Журналисты строили догадки и версии относительно того, «решен ли полностью» уже «еврейский вопрос» в Словакии, или высказывались по поводу требований заняться теперь таким же образом вплотную «цыганским вопросом» в южных районах Восточной Европы. Такие неполные и зачастую туманные отсылки неизбежно делались в расчете на определенную осведомленность людей благодаря слухам и сплетням. Однако ясных заявлений пресса избегала. Новая тактика Геббельса представляла собой эксперимент по манипуляции настроениями с помощью удобного для всех умолчания, позволявшего в какой-то степени приглушить нравственную тревогу. Вместо прежней открытой пропагандистской кампании на завоевание умов и сердец народа в поддержку действий режима, на что он изначально надеялся, министр будто позволял информации просачиваться и культивировать в массах чувство соучастия[509].

Наилучшим образом, по всей вероятности, получившийся результат описан как «спираль молчания». Термин появился куда позднее, в 1974 г., уже в Западной Германии с легкой руки известной исследовательницы общественного мнения Элизабет Ноэль-Нойман. Хотя она писала о послевоенной демократии, исследовательница при этом оставалась под огромным влиянием собственного опыта, когда в 1941 и 1942 гг., будучи молодой журналисткой, строчила для Das Reich Геббельса статьи о могуществе еврейской прессы в США. Ее теория вполне применима к нацистской диктатуре, поскольку подчеркивает, как общественное мнение подчиняется частным, дополитическим воздействиям. По Ноэль-Нойман, страх изоляции и социальных санкций обычно заставляет молчать индивидов, чувствующих себя оказавшимися в меньшинстве, отчего еще больше снижается потенциальный процент таких личностей; а между тем пресса в репортажах о мнениях «большинства» расширяет и упрочивает его моральные позиции. Доводы Ноэль-Нойман к тому же высвечивают важный момент пересечения между публичной и частной сферами общества, где значительная часть давления в направлении конформизма осуществляется на уровне повседневных контактов – в группах сходно мыслящих индивидов. Через внесение сомнения, замешательства, даже через унижение формирующие мнение связи в семье и на работе подталкивают «отщепенцев» к внешне не выражаемым, молчаливым переменам моральной позиции. Проводя контраст между концепцией «кричащей рекламной кампании», которая добивается публичного конформизма, Ноэль-Нойман притягивает внимание к психологической важности давления на бытовом уровне в развитии у индивида страха изоляции и отчуждения[510].

Случай Карла Дюркефельдена персонифицирует то, как общая нравственная проблема превращается во внутреннее дело семьи, а потом просто хоронится под покровом молчания. 40-летний инженер в машиностроительной фирме города Целле, Дюркефельден попал в разряд «незаменимых» и не подлежал призыву на военную службу. Происходивший из рабочего класса, из семьи с традиционными социал-демократическими взглядами, он в 1920-х гг. прошел вечернюю школу, а затем познал длительные периоды безработицы на протяжении Великой депрессии. Когда же в 1930-х гг. началось перевооружение, Дюркефельден, уже семейный человек, обрел постоянную работу и стабильную почву под ногами. К лету 1942 г. фирма занималась выпуском буровых машин в предвкушении скорого, как тогда казалось, захвата советских нефтяных месторождений. Дюркефельден регулярно настраивался на волну Би-би-си и как-то раз поймал в эфире передачу «Голос Америки», в которой Томас Манн рассказывал об умерщвлении газом четырехсот молодых голландских евреев. Инженер пришел к заключению, что публичные угрозы Гитлера вовсе не пустая болтовня. Его шурин Вальтер Касслер, служивший на Восточном фронте, в письмах оттуда рассказывал, что в Киеве не осталось ни одного еврея. Приехав в отпуск в июне 1942 г., Вальтер поведал Карлу о массовых казнях, свидетелем которых стал лично, а также об отравлении газом французских евреев, о чем знал со слов другого солдата. «Вальтер постоянно повторял, – откровенничал Дюркефельден в дневнике, – “нам надо радоваться, что мы не евреи”». Вальтер попытался как-то объяснить повергнутому в шок Карлу: «Поначалу и я не понимал, но теперь знаю: это вопрос существования или несуществования». Касслер принял для себя бесконечно повторяемое Гитлером заклинание о том, будто перед нацией стоит апокалиптический выбор: «Быть или не быть». Карл не соглашался и настаивал: «Но это убийство», и Вальтер отвечал как по писаному, повторяя за СМИ: «Теперь уж все точно зашло так далеко, что они сделают с нами то же, что мы делали с ними, если мы проиграем войну». Карл Дюркефельден осознал необходимость оставить все так, как есть. Обострение спора с шурином сулило раскол в семье. В худшем случае история могла закончиться доносом в гестапо, но более вероятно привела бы к сильному ухудшению отношений и остракизму.

Чеканное мнение СМИ победило, но не потому, что Карл уверовал в его справедливость, просто ему пришлось оставить последнее слово за Вальтером. Многоступенчатый подход нацистов, сначала уничтоживших старое трудовое движение путем террора, а потом попытавшихся реформировать рабочий класс, соблазнив его посулами потребительского изобилия, гарантиями занятости, национальной гордостью и этнической избранностью, оставил следы каждого из шагов, прежде чем сама война изменила взгляд на «своих» и «чужих» в дискуссиях за кухонным столом. Социал-демократические ценности Карла Дюркефельдена устарели, его гуманистические взгляды вызывали неловкое смущение: он сделался частью шпыняемого со всех сторон меньшинства, заткнуть рот которому заставили не гестапо или партийные агитаторы, а давление внутри собственной семьи, вынуждавшее его к приспособлению[511].

Такая версия спирали молчания работала на личном поле, поскольку СМИ избегали разворачивать широкую или вообще открытую дискуссию о происходящем. В то же время они не скупились на демагогические оправдания уничтожению евреев и намеренно позволяли капля по капле сочиться полунамекам, позволявшим населению связывать абстрактные угрозы Геббельса и Гитлера с циркулировавшими среди людей конкретными сведениями о подробностях массовых казней. Создалось ощущение «знания без знания», которое как будто не требовало от публики выражения поддержки, одобрения или вообще чувства моральной ответственности. Такая схема демонстрировала способность функционировать очень долго – до тех пор, пока не будет пробита искусственная граница того, что дозволено сказать. Из всех институтов в стране самые прочные позиции для этого имелись у католической церкви. В сентябре 1941 г., через месяц после громогласного осуждения убийств пациентов психиатрических лечебниц с кафедры церкви Святого Ламберта в Мюнстере, епископ Гален получил анонимку с восхвалением его смелости. В письме шла речь и о происходившем с немецкими евреями, которым, даже крайне патриотично настроенным, как сам автор, приходится носить желтую звезду. «Лишь безумное желание, сумасшедшая надежда, что где-то за нас встанет радетель, побудили меня направить вам это письмо. Да благословит вас Господь!» Данные об ответе отсутствуют. О гонениях на евреев Гален – ни открыто, ни в частном кругу – не проронил ни слова. Вместо этого он продолжал читать проповеди, в которых рисовал немецких католиков истинными патриотами, защищавшими отечество от большевистской угрозы[512].

Никак нельзя сказать, будто Гален и прочие епископы пребывали в неведении. В Берлине Маргарета Зоммер возглавляла работу бюро по оказанию помощи единоверцам при епископе Прейзинге, где собирала и передавала дальше информацию о судьбе католиков еврейской национальности после их ссылки на прибалтийские территории. Среди прочего она черпала данные у Ганса Глобке, высокопоставленного чиновника Министерства внутренних дел. Поставленный в курс дела Зоммер, епископ Оснабрюка Бернинг 5 февраля 1942 г. пришел к заключению: «Совершенно очевидно, существует план по полному истреблению евреев». На тот момент прошли всего две недели после проведения Гейдрихом совершенно секретной Ванзейской конференции, где он уведомил управленцев высшего звена о предстоящем уничтожении 11 миллионов европейских евреев. Однако епископам Бернингу и Прейзингу понадобилось еще целых полтора года для составления петиции против «депортации неарийцев в пренебрежение всеми правами человека». В августе 1943 г. участники конференции епископов в Фульде не поддержали обращение. В любом случае к тому времени большинство евреев уже погибли. Самая влиятельная фигура в немецком католицизме, кардинал Бертрам фактически отказался получать в дальнейшем отчеты от Маргареты Зоммер, подчеркнув свое желание иметь на них в качестве гарантии подлинности вторую подпись – Прейзинга. Подобная процедура, как отлично понимал кардинал, давала гестапо возможность привлечь к ответственности обоих подписавшихся. Так что если представить себе, будто Бертрам не знал о происходившем с евреями, то исключительно из нежелания это знать[513].

Одно из самых больших «что было бы, если?..», которое не устают обсуждать историки, состоит в том, смогли ли бы Отцы Церкви за счет общих усилий прекратить убийство евреев, по образу и подобию того, как открытый протест католических епископов вызвал остановку уничтожения пациентов психиатрических лечебниц в августе 1941 г. Почему же Святые Отцы не вмешались в случае евреев? Это предмет широкого обсуждения историческими кругами и повод для морального осуждения. Однако сравнение хромает. Епископы не возвысили голос против истребления взрослых умственно больных с его возобновлением в августе 1942 г., хотя и отлично знали об этом. На сей раз католические прелаты предпочли не выносить вопрос на публику. Более всего волновало епископов в течение конфронтации 1941 г. давление нацистов на церковные институты, а к осени обе стороны «отвели войска» с линии противостояния. К тому времени когда в августе 1942 г. высокопоставленные священнослужители собрались на конференцию в Фульде, информатор из клерикальных кругов сообщил гестапо: «В церкви царит всеобщее удовлетворение от успехов в прошедшем году», в особенности касательно снижения напряженности в отношениях с государством и из-за прекращения захвата церковной собственности.

Евреи вовсе не стали единственными, по поводу судьбы которых немецкие католические епископы дружно набрали в рот воды. Они создали для себя зловещий прецедент, когда не протестовали против массовых расстрелов в Польше в 1939 г. А ведь в число жертв тогда входили не только учителя, офицеры, девочки-скауты и евреи, но и польские католические священники. Пусть нацистские идеологи косились на церковь как на участницу международного заговора, немецкое духовенство осознавало свою национальную принадлежность. После отступления вермахта от Москвы католическая церковь Германии не сомневалась в серьезности военного положения. Вместо состязания с нацистами за духовное руководство нацией священничество занялось выковыванием непростого и противоречивыго, но все-таки альянса с партией с целью сплотить всех немцев перед лицом самой насущной задачи обеспечения национальной обороны[514].

Брошенные на произвол судьбы, католики потянулись кто куда в разных направлениях. Когда в июле 1942 г. последние партии пожилых евреев явились на рыночную площадь в Лемго в районе Липпе (в нынешней области Северный Рейн – Вестфалия), их «арийские» соседи испытывали дискомфорт. В соответствии с данными местной СД, люди заспорили, так ли уж необходимо депортировать стариков в лагерь, если они все равно обречены на «вымирание». Публика разделилась на верующих – некоторые даже говорили об опасности всем народом накликать на себя «божественную кару» – и правильно мыслящих национал-социалистов, которые на этот раз, похоже, очутились в меньшинстве. Как приходилось признавать СД, даже многие «соотечественники, которые прежде пользовались любой подходящей и неподходящей возможностью высказать национал-социалистические убеждения», теперь следовали гуманистической точке зрения – по всей вероятности потому, что последняя депортация касалась объектов жалости, а не страха. Однако случай в Лемго нетипичен. В ближайшем Мюнстере, где епископом служил как раз Гален, последняя депортация прошла без сучка и задоринки, а пожилые евреи покорно согласились оплатить услуги сотрудников СД, взявшихся нести их багаж. В Кёльне как светские лица, так и духовенство требовали изменить литургию католического венчания: они считали формулу, согласно которой невесте полагалось «жить так же долго и быть такой же верной, как Сарра»[515], совершенным «абсурдом» в сложившейся ситуации[516].

Коль скоро ни одно официальное учреждение в оккупированной Европе не возвысило голос против депортации и убийства евреев, дискуссии по данному вопросу в Германии ограничивались в основном узкими рамками, установленными СМИ. Какое-то время в Германии в ходе Второй мировой войны спираль молчания работала исправно. Особенно примечательно тут то, что, если бы Геббельс продолжал прежнюю политику чтения проповедей, ему едва ли удалось бы достигнуть таких результатов. Как обнаружили управленцы СМИ режима, лишь намекая на хорошо известное большинству читателей, формировать нужное общественное мнение можно куда эффективнее, чем с помощью прямой пропаганды. Более того, методика Геббельса позволяла избежать опасности выставить напоказ нравственный разлом между беспощадным расовым прагматизмом национал-социализма и пронизывающей немецкое общество христианской этикой, отвращавшей его от откровенного убийства. Успех в достижении баланса в значительной степени зависел от молчания церкви – института, стоявшего на втором месте после самого нацистского режима по способности оказывать широчайшее влияние на умы в Германии и в оккупированной Европе.

И все же оставался источник непрерывного поступления информации, пресечь который нацисты оказывались не в силах. С июня по декабрь 1942 г., когда геноцид достиг пика, Би-би-си то и дело вела передачи о высылке и убийствах евреев. 17 декабря 1942 г. Энтони Иден, британский министр иностранных дел, обратился к палате общин и, говоря о процессах очистки польских гетто и депортации евреев по всему континенту, использовал оборот «в условиях чудовищного ужаса и жестокости». Вовсе не замеченный в любви к евреям, Иден очень аккуратно подбирал слова, заявив, что германское правительство «реализует часто повторяемое намерение Гитлера истребить еврейский народ в Европе». Он зачитал заявление об осуждении «этой звериной политики хладнокровного уничтожения» двенадцатью союзническими правительствами: Бельгии, Чехословакии, Греции, Люксембурга, Нидерландов, Норвегии, Польши, Соединенных Штатов, Соединенного Королевства, СССР, Югославии и Французского комитета национального освобождения – и подчеркнул их «клятвенную решимость добиться того, чтобы ответственные за эти преступления не избежали возмездия». Когда Иден закончил, депутаты поднялись и застыли в минуте молчания. В ту неделю немецкая служба Би-би-си неоднократно транслировала передачи об убийстве евреев[517].

Всего за три дня до заявления Идена Геббельс ожидал реакции союзников с некоторой долей беззаботности, обращаясь к собранию правительственных чиновников в следующих выражениях: «Мы не можем давать ответы на эти дела… Мы не в состоянии вступать в полемику относительно этого; по меньшей мере не в мировых СМИ». Просматривая выступления в прессе нейтральных стран, а также и внутреннего фронта, Геббельс призывал к ответной кампании – немецкая пресса должна сделать упор на зверства союзников в Индии, Иране и в других местах по всему миру. Отклик получился, однако, довольно слабый. У СМИ не хватало нового материала, а немецкая аудитория не слишком демонстрировала склонность к переживанию относительно происходящего за пределами Европы, где-то там, в колониальном мире. Но нельзя сказать, будто германская пропаганда совсем провалилась. Ее утверждения о том, что союзники ведут войну только в защиту евреев, задела чувствительные струны в Британии. Когда доктор Сирил Гарбетт, архиепископ Йорка, разошелся до того, что в новогоднем послании призвал к крестовому походу во спасение евреев, это прозвучало так, будто утверждения нацистов имеют под собой почву. Даже в Британии правительство не хотело обвинений в том, что оно в долгу у евреев, поэтому освещение темы убийства евреев пошло на убыль. Отныне все связанные с геноцидом передачи с союзнической стороны всегда разбавлялись рассказами о немецких зверствах в отношении других народов, чтобы никто не мог сказать, будто дело союзников ограничивается какими-то отдельными группами, а не человечеством в целом. Карл Дюркефельден не был единственным в Германии, кто в те годы слушал Би-би-си, однако немногие его соотечественники изъявляли готовность сверять свой моральный компас с передачами вражеского радио[518].

К концу 1942 г. по всей Европе хватало источников для получения информации об убийстве евреев. Существовали сотни тысяч, а то и миллионы свидетелей расстрелов на оккупированных советских территориях, включая республики Прибалтики, и в восточных областях Польши. Не остались в тайне даже названия лагерей смерти в оккупированной Польше – Хелмно, Белжец, Собибор и Треблинка, равно как и нового лагеря в Верхней Силезии – Освенцим. Однако данные о происходившем в таких местах носили по-прежнему отрывочный характер.

В Померании, в оккупированной Польше и в Советском Союзе по дорогам во множестве разъезжали подвижные душегубки с выведенными в фургоны выхлопными трубами. В Померании ими пользовались уже в 1939–1940 гг. для уничтожения пациентов психиатрических лечебниц. С января 1942 г. эта техника пошла в ход в Хелмно для убийства евреев из Лодзи. В данном случае власти позаботились о сохранении секретности. Здание старого замка окружили высоким деревянным забором и выставили часовых, а военная полиция перекрывала дороги в лесу, где хоронили тела замученных в душегубках. Группы задействованных при погребении уничтожались следом. Мало кто имел доступ к капитальным газовым камерам в Белжеце, Собиборе и Треблинке. Одним из немногих, кто оставил об этом записи, стал эсэсовский офицер и специалист в области дезинфекции Курт Герштайн, побывавший в Белжеце 20 августа 1942 г. Там он оказался свидетелем прибытия и отправки в душегубки партии евреев из Львова. Дизель никак не заводился, и евреям пришлось пробыть запертыми в газовых камерах два с половиной часа, пока техники ремонтировали двигатель. Само отравление заняло еще тридцать две минуты. Задача Герштайна состояла в инструктаже по дезинфекции одежды, и он приехал в Белжец вместе с работавшим по совместительству в СС консультантом профессором гигиены Марбургского университета, доктором Вильгельмом Пфанненштилем. Профессор пришел в извращенный восторг от происходящего и точно приклеился глазом к глазку для наблюдения, пока тот не закрыла дымка. На следующий день оба эксперта отправились с визитом в более крупный комбинат уничтожения в Треблинке, где Пфанненштиль после обеда произнес речь, поблагодарив принимающую сторону «за величайшую работу», которую та выполняет[519].

Герштайн вернулся в Берлин ночным поездом. В купе его попутчиком оказался шведский атташе посольства в Берлине Гёран фон Оттер. Не находивший себе места после увиденного, Герштайн осмелился довериться Оттеру и попросил его рассказать обо всем за границей. Он не побоялся открыть свое имя и, как человек истово верующий, назвал в качестве гаранта, могущего охарактеризовать его, либерального протестантского епископа Берлина Отто Дибелиуса. Очутившись в столице рейха, Герштайн тотчас информировал как самого Дибелиуса, так и его католического коллегу, епископа Конрада фон Прейзинга. Попробовал поставить в известность даже папского нунция и швейцарского легата. Но все напрасно. Рапорт шведского атташе правительство его страны немедленно спрятало подальше под сукно, а епископы набрали в рот воды[520].

Даже отец Герштайна, бывший судья на пенсии, не пожелал слушать сына. Разговор не сложился, и младший Герштайн попробовал поднять вопрос в письме. 5 марта 1944 г. он написал отцу:

«Я не знаю, что происходит у тебя внутри и даже не претендую на малейшее право знать. Но, если человек потратил профессиональную жизнь на служение закону, что же должно было случиться с ним на протяжении этих последних лет? Меня глубоко потрясла одна вещь, сказанная или, точнее, написанная тобой мне… Ты сказал: “Трудные времена требуют жестких методов!” – Нет же! Никакая подобная максима не подходит для оправдания того, что произошло и происходит».

Словно поменявшись ролями в пьесе поколений, сын уговаривал отца выбрать правильную нравственную позицию, предупреждая, что ему самому тоже «придется встать и держать ответ за эпоху, в которой ты живешь и в которой творится то, что происходит. Между нами не осталось бы понимания… будь невозможно или непозволительно для меня просить тебя не допускать недооценки этой ответственности, этой обязанности – твоей обязанности – отвечать за себя».

Отец оставался непоколебимым, и в отчаянной надежде достучаться до него сын вновь взялся за перо: «Если ты посмотришь вокруг, ты увидишь ту трещину, которая расколола многие семьи и развела когда-то очень близких друзей». Как и в случае Карла Дюркефельдена, попытка Курта Герштайна высказать свою нравственную позицию наткнулась на барьер, поставленный его же семьей. Нет сомнения, таких как он находилось немало[521].

Свидетелями процессов уничтожения становились только особо доверенные лица. По мере того как известия расползались по прилегавшим к лагерям смерти районам, критически важные подробности операций обрастали разными вымыслами. Через десять дней после визита Пфанненштиля и Герштайна в Белжец унтер-офицер Вильгельм Корнидес оказался на платформе станции вблизи Равы-Русской в Галиции в ожидании поезда, когда прибыл эшелон из тридцати пяти забитых евреями теплушек. Как поведал ему один полицейский, то были, скорее всего, последние евреи из Львова: «Все это продолжается безостановочно уже пять недель». В купе поезда соседями Корнидеса оказались сотрудник железнодорожной полиции с женой, пообещавшие попутчику показать лагерь, где уничтожают евреев. Когда состав проезжал через высокий сосновый лес, Корнидес через какое-то время почувствовал сладковатый запах. «Мы проехали еще метров двести, – отмечал в дневнике Корнидес, – и сладковатый душок перешел в сильный запах горелого. “Это из крематория”, – пояснил полицейский»[522].

Рава-Русская располагалась всего в 18 километрах от Белжеца, и большинство следовавших через Польшу поездов так или иначе останавливались на станции. Когда французские и бельгийские военнопленные, посланные туда на работы летом, поинтересовались у охранявших их немолодых немецких резервистов относительно пункта конечного назначения забитых евреями составов, то получили короткий и исчерпывающий ответ: «На небеса». Двое бельгийских военнопленных сумели сбежать и добраться до Швеции весной 1943 г., где имели беседу с британским агентом, после чего тот составил рапорт следующего содержания:

«Наиболее сильное впечатление на них произвело истребление евреев. Оба стали свидетелями зверств. Один из бельгийцев видел полные евреев вагоны, ехавшие в лес. Спустя несколько часов они возвращались оттуда уже пустыми. Тела еврейских детей и женщин бросали во рвах и вдоль железных дорог. Сами немцы, как они (бельгийцы) показывают, хвастались, что соорудили газовые камеры, где систематически убивают и сжигают евреев»[523].

Французы, разбиравшие памятники на еврейских кладбищах в Восточной Галиции вблизи Тернополя для использования камней при строительстве дорог, возвращались в Германию со своими историями. Один рассказал пользовавшемуся его доверием немецкому профсоюзному активисту об эшелонах с евреями, следовавших обратно пустыми; два других, как уже было сказано, дали показания британскому агенту. Подробностей убийств эти люди не знали, а потому показали следующее: «Как говорят, их [евреев] в массовом порядке убивают электротоком». Ничего необычного в таких заявлениях нет. Тогда как доставка обреченных, раздевание, погребение или сжигание трупов происходили открыто и все это могли наблюдать свидетели за пределами лагеря, само уничтожение они не видели. Жигмунт Клуковский, неплохо осведомленный директор госпиталя в ближайшем городе Щебжешин, слышал, будто в Белжеце по меньшей мере с 8 апреля 1942 г. наряду с «отравляющими газами» использовалось «электричество»[524].

Небылицы о применении тока распространялись повсюду и достигли варшавского гетто. На «арийской» стороне города немецкий капитан гарнизона Вильм Хозенфельд писал домой 23 июля, на второй день после начала депортации из Варшавы, извещая жену о том, что «гетто с полумиллионом евреев подлежит опустошению» по приказу Гиммлера: «В истории этому нет параллелей. По всей вероятности, пещерные люди пожирали друг друга, но вот так запросто вырезать целый народ – мужчин, женщин, детей – в XX столетии… И это мы, те, кто ведет крестовый поход против большевизма, покрываем себя такой кровью, что хочется провалиться под землю от стыда». Чем больше нового узнавал Хозенфельд, тем хуже себя чувствовал. 25 июля он услышал о том, будто евреев отправляют в лагерь близ Люблина, где жгут живьем в электрических камерах, чтобы не заниматься массовыми расстрелами и погребением[525].

Подобная осведомленность не означала, что все обязательно всё знали, однако правдивые в общей сути сведения неумолимо распространялись из районов вокруг лагерей, передавались дальше местными немецкими телефонистами и железнодорожниками; пьянчугами в кабаках, чесавшими языки за кружкой с пьяными эсэсовцами, которым просто хотелось выпустить пар; или немецкими инженерами, работавшими на заводах И. Г. Фарбен рядом с еврейскими узниками из Освенцима. Ходили всевозможные слухи, в частности о целых газовых туннелях и о поездах с депортированными, где евреев травили через систему отопления. Данные такого рода собирались, например, одним автором дневника в Гессене с ноября 1941 г., другим – во Франкфурте с июня 1942 г. и заносились в блокноты хроникером-любителем из Вены ближе к концу 1942 г. В Берлине Рут Андреас-Фридрих трижды упоминает о том же в своих записках[526].

Как и в случае уничтожения пациентов психиатрических лечебниц в 1940 и 1941 гг., утечка активнее шла через тех, у кого имелись каналы доступа к осведомленным лицам в правящей иерархии. Бывший посол в Риме и антифашист консервативного толка Ульрих фон Хассель одним из первых услышал об айнзацгруппах в Советском Союзе, а затем и о газовых камерах от знакомых на самом верху в военных кругах и в контрразведке – от Ганса фон Донаньи, Георга Томаса и Йоханнеса Попица. Даже главе СД в оккупированной Франции Вернеру Бесту стало известно об «облавах» айнзацгрупп не по официальным каналам, а от возвратившихся с востока коллег. В среде людей не столь влиятельных информация живее распространялась через связи в антифашистской сети. 31 августа 1943 г. 15-летняя дочь берлинских социал-демократов поверяла переживания дневнику: «Мама говорила мне недавно, что большинство евреев уничтожили в лагерях, но я не поверила»[527].

В январе 1942 г. могильщик Яков Грояновский сбежал из Хелмно и добрался до варшавского гетто, где поведал ужасную правду Эммануэлю Рингельблуму, отвечавшему за тайные еврейские архивы, и молодому вождю сионистов Ицхаку Цукерману. По меньшей мере два письма с теми же тревожными данными достигли Лодзи, но до широких масс они не дошли. Для жителей тамошнего гетто главным врагом в начале 1942 г. сделался голод, послуживший дымовой завесой, скрывавшей подлинную природу депортации 55 000 человек[528].

Немцы знали об убийствах евреев и без всяких басен о лагерях смерти. К тому моменту когда 19 декабря 1942 г. венскому адвокату Людвигу Хайдну рассказали о газе, подаваемом в вагоны эшелонов с депортируемыми через систему обогрева, он уже обладал данными о массовых расстрелах, причем из первых и вторых рук. В конце июня Хайдн настроился на волну Би-би-си и услышал одну из первых передач об истреблении евреев. Однако он констатировал суровый факт: «Касательно массовых убийств евреев радио только подтверждает то, что нам тут и так уже известно»[529].

В то же самое время даже ответственные за уничтожение лица не имели четкого представления относительно истинных результатов развернутой ими деятельности. Не доверяя горам бумаг внутренней отчетности Главного управления имперской безопасности, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер поручил эксперту в области статистики Рихарду Коргерру выяснить и доложить об истинном положении дел; в начале апреля 1943 г. сокращенная – и слегка перегруженная эвфемизмами – версия отчета отправилась на самый верх, к Гитлеру. По подсчетам Коргерра, к концу 1942 г. в лагерях смерти подверглись уничтожению 1,2 миллиона евреев плюс еще 633 300 человек на оккупированных территориях Советского Союза. В свете других свидетельств здесь налицо значительная недооценка даже на том этапе. Речь идет о секретном документе, предназначенном для сведения нацистских вождей, и все же данные в нем совпадали с утверждениями союзников. Геббельс говорил об этом на закрытом брифинге для прессы 14 декабря 1942 г.

Остальные могли лишь гадать относительно истинного размаха репрессий. Например, по мнению Ульриха фон Хасселя, в мае 1943 г. в результате отравления газом погибли 100 000 евреев. Основываясь на похвальбе одного эсэсовца, будто в Освенциме еженедельно уничтожались 2000 человек, Рут Андреас-Фридрих подсчитала, что только в одном лагере убивали 100 000 евреев в год. К тому времени когда в июле 1944 г. девяносто шесть евреев с маленького греческого островка Кос на пароме перевезли на континент и отправили в Освенцим, редко у кого остались сомнения: цель операции – найти и уничтожить всех евреев в Европе[530].

Хотя знание распространялось, оно не приводило к автоматическому поднятию вопроса о моральной ответственности, для чего понадобился бы хороший глоток кислорода широкого обсуждения. С осени 1941 г. утверждавший, будто «соотечественники» активно поддерживают клеймение евреев звездой и их депортацию, Геббельс скоро заметил, что, перенося тему в публичное поле, СМИ создают пространство для дискуссий и несогласия. Главный пропагандист отреагировал снижением накала антисемитской кампании в целом. Точно так же он некогда устранился от конфронтации с немцами по поводу «акций эвтаназии» и остановил все резкие попытки выступать в подобном ключе, избрав вместо этого подход «тонкого рекламирования», скажем, через популяризацию целесообразности помощи в добровольном уходе из жизни смертельно больной пациентки из фильма «Я обвиняю». Принципиальное различие состояло в том, что картина Либенайнера задумывалась как средство подхлестнуть общенациональную дискуссию с целью примирения общественного мнения с целенаправленной зачисткой психиатрических лечебниц в Германии. В описываемом же случае пропагандистская тактика подачи «еврейского вопроса» намеренно звучала негромко: посредством намеков и слухов умы народа обрабатывались ради их успокоения исподволь. На этот раз, особенно благодаря молчанию церкви, у населения не складывалось четкое, основанное на моральном факторе мнение за или против «окончательного решения».

До известной степени подход Геббельса себя оправдывал. Как клеймение евреев, так и их депортации сделались вещами необратимыми, символическими актами, и они меняли отношение публики пусть медленно, но фундаментально. Осенью 1941 г. отмечалось полным-полно случаев, когда немцы поднимались с мест в трамваях и поездах, предлагая сесть пожилым евреям. Год спустя подобные поступки стали куда более редкими и к тому же чреватыми скандалами. В октябре 1942 г. молодая немка встала в трамвае в Штутгарте, чтобы уступить место пожилой еврейке с распухшей ногой, чем вызвала гнев прочих пассажиров. «Вон! – зазвучал злобный хор. – Где твое достоинство?!» Водитель остановил трамвай и велел обеим женщинам выйти. В Мюнстере журналист Паульхайнц Ванцен связывал ужесточение отношения к евреям с кризисом, охватившим Восточный фронт зимой 1941/42 г.[531].

Существовал и еще один аспект, способствовавший молчанию публики: людям становилось все труднее озвучивать моральное беспокойство даже перед самими собой. Учитель из Золингена Август Тёппервин впервые услышал о массовых расстрелах евреев в Польше в декабре 1939 г., снова отметив подобный факт в мае 1940 г. В мае 1942 г. его отправили в помощь начальству лагеря военнопленных в Белоруссии, и не прошло полутора месяцев, как он снова заговорил о массовых казнях: «В нашем селе расстреляли 300 евреев. Обоего пола, всех возрастных групп. Людям велели снимать верхнюю одежду (совершенно ясно, чтобы раздать ее оставшимся жителям села) и убивали из пистолетов. Братские могилы на местном еврейском кладбище». Позднее Тёппервина перевели на Украину, где он опять упоминал о местах массовых убийств, и все же привыкшему к анализу событий преподавателю потребовались еще почти полтора года, прежде чем он окончательно уяснил для себя значение всей этой информации. Только в ноябре 1943 г. он написал в дневнике, что немцы стремятся уничтожить не тех евреев, что сражаются против них, а весь народ как таковой. Толчком к подобному крику души послужил разговор с одним солдатом, от которого Тёппервин «услышал отвратительные, но, по-видимому, верные подробности о том, как уничтожали евреев (от детей до стариков) в Литве». Похоже, Август Тёппервин нуждался в стимуле – пусть и в виде личной беседы, – чтобы связать воедино и без того известные ему вещи. Но он не пошел дальше по цепочке мыслей; по всей видимости, протестант и автор дневников, многие записи которого из раза в раз отражают метафизическое значение войны, не мог вынести выводов, следовавших из признания очевидных фактов[532].

Для немецких граждан, не принадлежавших к еврейской нации, и большинства европейцев, живших под немецкой оккупацией, депортация и убийство евреев не являлись чем-то тайным или особенно значимым. Для евреев, очутившихся в ловушке в оккупированной Европе, – зарегистрированных и помеченных особыми знаками на западе, помещенных в гетто на востоке, – центральным фактором выступала их собственная роль жертв. В праздник Судного дня 1942 г., когда Виктор Клемперер и его жена прощались с последними двадцатью шестью «стариками», сидевшими в ожидании депортации в здании еврейской общины Дрездена, говорили они, вне всякого сомнения, о наиболее значимом для них всех в тот час моменте: «Настроения всего еврейства без исключения здесь одни и те же: ужасный конец неизбежен. Они [нацисты] погибнут, но, по всей вероятности, скорее всего, у них хватит времени перед этим уничтожить нас». Это ощущение надвигающегося рока – обреченности общей и личной – оставалось базовым при реакции Клемперера на любые новости до окончания войны[533].

Ключевая асимметрия между еврейским и немецким взглядами на вещи заключается в следующем: для евреев их неизбежное уничтожение формировало способ понимания ими всех прочих аспектов войны; для немцев война оформляла их понимание и реакцию на убийство евреев. Не знания о событиях разделяли их, но точка зрения на них, обусловленная огромным несходством их сил и способности сопереживать[534].

Поскольку германские СМИ лишь намекали людям на хорошо известное, слухи принимали все более причудливую окраску. В ноябре 1942 г. Гиммлера очень неприятно поразили всерьез высказанные в прессе утверждения рабби Стивена Вайза из Америки о том, будто тела евреев перерабатываются в удобрения и мыло. Глава СС тотчас отдал распоряжение шефу гестапо разобраться в вопросе и доложить с полной уверенностью, что трупы не утилизируются никак иначе, а только сжигаются или закапываются. К тому времени слух, дошедший до Вайза через его информатора в швейцарском раввинате, уже жил отдельной жизнью. Другие по-своему расшифровывали выдавленную на кусках мыла аббревиатуру RIF, трансформируя ее в RJF и прозрачно намекая на то, что вполне невинное Reichsstelle für industrielle Fette (Государственное управление по снабжению промышленным жиром) означает на деле Rein judisches Fett («чистый еврейский жир»)[535].

Подобные слухи, возможно, уходили корнями во времена Первой мировой, когда британская пропаганда утверждала, будто на немецких «фабриках трупов» перерабатывают погибших в боях солдат в глицерин и прочие продукты. Как и слухи о массовых убийствах электричеством в специальных лагерях, откуда поезда возвращаются пустыми, ложные и действительные подробности сливались воедино, способствуя ширившемуся ощущению проведения не имевшей прежде аналогов операции промышленного размаха. Похоронный юмор в особенности способствовал процессам усвоения и привыкания к ненормальности происходящего без полного принятия его как собственно факта. За счет легкомысленных ремарок люди старались переместить очевидное из реальности в область абсурда, если уж не притупить глубокое чувство внутреннего беспокойства.

На протяжении 1942 и 1943 гг. те немногие оставшиеся в рейхе евреи пребывали в еще большей изоляции, чем когда-либо прежде. Сегрегация на работе от «арийских» коллег, запрет на походы в магазины в удобное для всех время и вынужденное переселение в «еврейские» дома гарантировали, что евреи и неевреи почти совсем утратили точки для пересечения. Обратившаяся в католичество Эрна Беккер Коген оказалась вынужденной покинуть церковный хор из-за нежелания остальных его участников петь вместе с ней. Даже причащение превратилось в проблему, так как другие прихожане отказывались опускаться на колени рядом с евреями да и некоторые из священников избегали контактов. С введением желтой звезды кардинал Бертрам в письме кардиналу Фаульгаберу заявил, что у церкви есть куда более насущные вопросы, чем принявшие христианство евреи; словом, решения отдавались на откуп отдельным епархиям[536].

У протестантов только небольшие отделения Исповедующей церкви подтвердили право прихожан еврейской национальности посещать службы вместе с другими христианами, и Теофил Вурм, епископ Вюртемберга, направил несколько частных писем в адрес нацистского руководства в защиту 1100 евреев-христиан в своем диоцезе. В ноябре 1941 г. Геббельс читал одно из его посланий с предостережением, что меры против «неарийцев» играют на руку «Рузвельту и его сообщникам»; по всей вероятности, не забыв о слабых, но озвученных протестах Вурма против медицинских убийств, Геббельс усмотрел в епископе протестантский вариант Галена и подытожил: «Его письмо отправляется в корзину для бумаг». Другие личные обращения Вурма имели не больше успеха. В конечном счете шеф Имперской канцелярии Ламмерс от руки написал епископу записку, в которой велел «оставаться в установленных для вашей профессии границах и воздерживаться от заявлений по общим политическим вопросам». Вурм отступил. Нельзя не упомянуть еще двух протестантских епископов – Майзера в Баварии и Мараренса в Ганновере, державшихся особняком от неприкрыто нацистского и конформистского немецкого христианства. Однако ни один из них не последовал примеру Вурма. Даже если они и чурались маниакального расового антисемитизма нацистов, все три упомянутых выше епископа, как большинство протестантских пасторов вообще, оставались глубоко консервативными националистами и фактически поборниками антисемитизма, но несколько иного толка. Они по-прежнему связывали евреев с «безбожной» Веймарской республикой и считали меры нацистов по сокращению их влияния и «ариизацию» собственности вполне законными. Исповедующая церковь вообще не выступала против депортаций[537].

Если взять противоположный край протестантского спектра, члены Христианской церкви Германии наперегонки бросились клясться, что «разорвали все возможные узы общности с евреями-христианами» и деятельно поддерживали гонения на евреев. 17 декабря 1941 г. лидеры Христианской церкви Германии из Мекленбурга, Шлезвиг-Гольштейна, Любека, Саксонии, Гессен-Нассау и Тюрингии потребовали «изгнать евреев с немецкой земли» и вновь подтвердили, что «христиане еврейской национальности не имеют права принадлежать к церкви». Франц Тюгель, епископ Гамбурга, вступил в партию в 1931 г. и превратился в ведущего оратора на областных собраниях. И хотя к 1935 г. он начал дистанцироваться от Христианской церкви Германии, в качестве реакции на высылку евреев в ноябре Тюгель напомнил читателям:

«Я призывал уже во времена инфляции к тому, чтобы быстро положить конец безжалостной эксплуатации миллионов бережливых и тяжело работающих немцев; нужно закрыть банки и повесить еврейских биржевых спекулянтов… Я не несу ответственности за протестантов еврейской расы, ибо крещеные только в редких случаях члены нашей общины. И если им сегодня лежит путь в гетто, пусть они станут там миссионерами».

За два дня до Рождества 1941 г. протестантская церковная канцелярия направила провинциальным приходам письма с открытым призывом к «высшим властям принять пристойные меры для отделения крещеных неарийцев от духовной жизни немецких прихожан»[538]. В берлинском Николасзее в день Рождества 1941 г. Йохен Клеппер не обнаружил «среди присутствовавших на службе ни одного еврея со звездой». Благодаря «арийскому» мужу его жена Иоганна освобождалась от ношения звезды, но послабление не распространялось на ее дочь Ренату, которая не осмелилась пойти в церковь вместе с матерью и отчимом. На протяжении службы Йохена и Иоганну поглощало «беспокойство, что нам не позволят принять причастие». Двумя месяцами ранее Клепперу пришлось вернуться в Берлин – его внезапно выгнали из вермахта из-за брака с еврейкой. В сентябре 1939 г. он пребывал в убеждении, что Германия ведет справедливую войну ради национальной самозащиты, но боялся за судьбу Иоганны и Ренаты. Не сомневавшийся в предстоящем ужесточении гонений против евреев из-за войны, он терзался виной, что отговорил их от эмиграции в Англию, пока была возможность. С началом депортации наступил момент для воплощения в жизнь его худших страхов[539].

В отчаянии Клеппер попытался ухватиться за оставшиеся связи среди политической верхушки и в марте 1942 г. отправил последние экземпляры отредактированной коллекции писем прусского «солдатского короля» Фридриха Вильгельма I министру внутренних дел Вильгельму Фрику как очень уместный подарок на день рождения, а заодно и в качестве напоминания об обещании Фрика помочь Ренате обойти общий запрет на выезд евреев в эмиграцию, введенный в октябре 1941 г. Прошло несколько месяцев, прежде чем Клеппер сумел выбить для Ренаты визу в нейтральную Швецию. В конечном итоге 5 декабря 1942 г. Клеппер получил ее и тотчас связался с британской миссией в Стокгольме в расчете на помощь квакеров Ренате в воссоединении с сестрой Бригиттой в Англии. К тому же он обратился к Фрику за необходимой выездной визой. Министр внутренних дел согласился принять его, от обещания не отрекся и продемонстрировал готовность посодействовать. Прямо в присутствии Клеппера он запустил в действие механизм для получения разрешения от Главного управления имперской безопасности. Окрыленный и встревоженный одновременно, Клеппер спросил хозяина кабинета, не поможет ли он уехать и жене. Явно возбужденный Фрик принялся измерять пол шагами, объясняя посетителю, что даже он более не властен защитить какого-то отдельного еврея. «Такие вещи по самой своей природе нельзя удержать в тайне. Дойдет до ушей фюрера, и будет большой шум». Фрик попробовал успокоить Клеппера, напомнив, что пока его жена под защитой брака с арийцем, но не стал скрывать: «Предпринимаются попытки введения принудительных разводов, после чего следует немедленная депортация еврейского партнера»[540].

Фрик мог только пообещать использовать все свое влияние в СД. В результате на следующий день Клеппера удостоил аудиенции шеф еврейского отдела Адольф Эйхманн. Предупредив о необходимости держать язык за зубами, Эйхманн сказал следующее: «Я не говорю окончательно “да”. Но думаю, что получится». Когда же Клеппер снова завел речь о жене, Эйхманн ответил категорически: «Совместную эмиграцию не разрешат». Клеппера пригласили прийти вновь завтра во второй половине дня для окончательного ответа по делу Ренаты. На этой встрече с Эйхманном 10 декабря Клеппер узнал, что визу Ренате завернули. Йохен, Иоганна и Рената решились найти собственный выход: «Сегодня вечером мы уйдем навсегда». Они поставили на кухне картину с изображением воздевающего руку в благословении Христа, закрыли дверь, открутили конфорки плиты, легли на пол так, чтобы видеть картину и друг друга, и стали ждать, когда снотворное и газ сделают свое дело[541].

Режим отказался от принудительного расторжения браков между евреями и христианами, что в итоге сохранило жить Виктору Клемпереру. Однако признаки грядущих мер давали о себе знать. В марте 1943 г. в Берлине задержали 1800 мужчин еврейской национальности, женатых на «арийках». На протяжении следующей недели женщины толпились около здания на Розенштрассе, где те содержались, и скандировали: «Верните нам мужей!» – до тех пор, пока гестапо их не выпустило[542].

В Берлине некоторые попрятались – менее 10 % из 70 000 евреев, остававшихся в столице к началу депортаций. Уцелевшие после большой волны «переселения» рассчитывали выкрутиться за счет привилегий и прав на льготы. Надежда рухнула 27 февраля 1943 г., когда задержали 8000 евреев, работавших на оборонных предприятиях города. Оставалось только попробовать залечь на дно. Ирма Зимон, предупрежденная за день до начала «заводской акции», не пошла на Siemens, а осталась дома с мужем и 19-тилетним сыном Фрицем. Муж Ирмы, ветеринар, заготовил склянки с синильной кислотой, чтобы покончить с собой. Ирма вышла на улицу с чемоданом и зашагала по Лертерштрассе в надежде на спасение. Невероятно, но она нашла его благодаря симпатизировавшим коммунистам братьям Коссманн, сапожнику и кузнецу средних лет. Они спрятали трех евреев. Паре пришлось разделиться – муж обрел убежище у сапожника, а сама Ирма с Фрицем – у кузнеца. Поскольку Фриц по возрасту подлежал призыву в армию, он поначалу прикинулся не годным к службе. Когда маскировка себя изжила, парень «вернулся в свою часть» – затаился в темном и холодном сарае Коссманна, где тот кормил его и выносил фекалии и мочу, не привлекая ничьего внимания. Фриц провел там два года. Ирма носила черную вдовью вуаль, а в качестве информационного прикрытия использовала историю о романтических отношениях с Августом Коссманном – сказку, которая на протяжении 1943 г. сделалась былью. Как ни удивительно, но братья Коссманн умудрились успешно прятать семейство Зимонов до окончания войны, делясь скудными пайками, а Августу приходилось подрабатывать у местных крестьян, чтобы иметь возможность с помощью продуктовых подношений усыплять подозрительность смотрящего по дому[543].

1400 сумевших спрятаться берлинских евреев постоянно нуждались в помощи. Часто им содействовали те, кто уже обращался к услугам тайной сети и поднаторел в искусстве ускользания от всевидящего ока гестапо. Выросший в Берлине сын австрийцев – отца-еврея и принявшей иудаизм матери, – Герхард Бек в первый раз избежал высылки благодаря протестам на Розенштрассе. Очутившись на свободе, Герхард помог прятаться другим через подпольщиков-сионистов и благодаря своеобразной организации, сколоченной его «арийскими» друзьями из числа лиц нетрадиционной ориентации. Стремясь избежать социальной дискриминации, гомофобии и полицейского преследования, гомосексуалы, подпадавшие под 175-ю статью германского уголовного кодекса, поднаторели в искусстве сокрытия сексуальной жизни от властей. Первой провалилась еврейская сеть Герхарда, выданная в начале 1945 г. гестапо стукачом-евреем[544].

Марианна Штраус в Эссене ушла в бега, когда в октябре 1943 г. выслали остальных членов семьи. Спасенной усилиями небольшого круга социалистов из сообщества Бунд, ей приходилось перемещаться с квартиры на квартиру, мотаясь по всей Германии сначала между Брауншвейгом и Гёттингеном, а потом между Вупперталем, Мюльхаймом, Эссеном, Буршайдом и Ремшайдом. На протяжении следующих двух лет она предприняла от тридцати до пятидесяти поездок, каждая из которых служила до той или иной степени тестом на ее способность уцелеть. Не имея никаких документов, кроме почтового удостоверения, она должна была находиться в постоянной готовности к любой проверке. Когда полиция приходила проверять паспорта, Марианна спокойно вставала и, не привлекая внимания, тихонько продвигалась дальше в надежде успеть выйти на следующей станции, прежде чем придется предъявлять документы. Каждому из принимавших ее приходилось придумывать историю о приезде родственницы из другого города или объяснять, почему она не работает, тем, что она молодая мать – для этого брали напрокат дитя у какого-нибудь из местных членов Бунда. При наличии столь многих контактов даже преданные друг другу активисты постоянно ходили по лезвию ножа – их действия сами по себе способствовали накапливанию своего рода суммы обстоятельств для будущего провала. Как бы то ни было, от обнаружения гестапо их до известной степени спасал социалистический утопизм, не выглядевший со стороны политическим. Члены Бунда купили несколько домов с целью попробовать жить обществом – коммуной, а многие к тому же занимались современными танцами. И те и другие устремления проистекали из движения по «реформированию жизни», популярного в 1920-х гг., поэтому в тайной полиции попросту не усматривали за таким фасадом политическое сообщество. Убежденные социалисты и антифашисты, члены Бунда видели в Марианне свою – скорее немку, чем еврейку. Как социал-революционеры они ждали поражения Германии – такая политическая позиция ставила их особняком по отношению ко всем прочим, кто отваживался спасать евреев[545].

В числе самых разных людей, помогавших евреям скрываться, в конечном счете оказался и Вильм Хозенфельд. Очутившись в Польше в сентябре 1939 г., он испытал шок от жестокого обращения с местными со стороны новых немецких господ и решил следовать велению совести. На первых порах он содействовал польским католикам. С началом ликвидации варшавского гетто летом 1942 г. Хозенфельд услышал о том, будто евреев истребляют электричеством. В первых числах сентября он уточнил информацию: как выяснялось, лагерь назывался «Триплинка», а евреев в нем травили газом, после чего хоронили в общих могилах. Поначалу Хозенфельд не поверил, что немцы способны творить такое, но по мере накопления очевидных данных сомнений не осталось, и он испытывал все больший стыд. Он взялся перечитывать мистика XV века Фому Кемпийского, спрашивая себя, а не для того ли Бог позволил человечеству впасть в заблуждения, чтобы вернуть его на праведный путь своей проповедью «Возлюби ближнего своего»[546].

25 сентября 1942 г., через четыре дня после отправки последнего эшелона из гетто в Треблинку, Хозенфельд присутствовал на обеде, где среди прочих находился штурмбаннфюрер СС доктор Герхард Штрабенов и его одетая с иголочки любовница; как почти не сомневался Хозенфельд, ее костюм и украшения происходили из награбленного в гетто. Расслабившись во время пирушки, Штрабенов похвалялся властью, выставляя себя «господином гетто». «Он говорит о евреях, – отмечал в дневнике Хозенфельд, – будто о муравьях и тому подобных насекомых. А о “переселении”, то есть о массовом убийстве, как об уничтожении клопов, когда проводят дезинфекцию дома». Хозенфельд поражался, как можно есть за «богато накрытым столом, тем временем как вокруг такая жуткая нищета и люди умирают с голоду. Как можно молчать? Почему никто не протестует?». Основная деятельность Хозенфельда в период большой депортации из Варшавы сосредоточивалась на спортивных мероприятиях школы, которой он занимался по поручению вермахта. Он организовал недельные соревнования с участием 1200 атлетов, собравшие многотысячную аудиторию, что послужило на пользу поднятию боевого духа военнослужащих, после чего Хозенфельд воспользовался честно заслуженной неделей отпуска и провел ее с женой в Берлине[547].

В отличие от немногих тайных социалистов, Хозенфельд не заботился о каких-то предупредительных мерах по обеспечению собственной безопасности, не скрывая владевших им настроений от коллег-офицеров. Несмотря на неприятие массовых убийств и все возраставшую склонность уравнивать нацистов, в партии которых состоял с 1935 г., с большевиками, он совершенно не рассматривал себя ни в качестве заговорщика против диктаторского режима, ни как предателя дела немцев. Скорее он решил для себя: «Национал-социалистическая идея… терпима только потому, что в настоящий момент является меньшим из двух зол. Большее – поражение в войне». Снимая груз с души в нескольких письмах к сыну Гельмуту, служившему тогда на Восточном фронте, Хозенфельд говорил ему, что способность к приспособлению у немецких солдат, продемонстрированная повсюду, от Северной Африки до арктических широт, «наполняет любого гордостью от принадлежности к этой нации. Можно не соглашаться с тем или этим, – добавлял он, несомненно имея в виду акции против евреев, – но внутренние связи с существом своего народа заставляют человека не замечать недостатки»[548].

Прошло еще восемь месяцев, прежде чем Вильм Хозенфельд сделал следующий шаг и приютил двух евреев в спортивной школе вермахта, находившейся под его началом. А тем временем немцы подавили восстание в гетто, и все оставшиеся в городе евреи находились в подполье. Один из них, Леон Варм-Варшиньский, выбрался из теплушки состава, отправлявшегося в Треблинку, и Хозенфельд с готовностью принял его как польского рабочего. Для учителя католического колледжа Вильма Хозенфельда – ветерана Первой мировой, бывшего одно время штурмовиком, – помощь двум евреям в сокрытии их личностей в Варшаве являлась естественной реакцией – деянием, продиктованным совестью. Однако это не стало вызовом его патриотизму, а уж тем более не заставило Хозенфельда желать поражения Германии, что одно лишь и могло стать гарантией выживания того же Варм-Варшиньского[549].

Немногие чувствовали в себе готовность пойти так же далеко, как Хозенфельд. Для Урсулы фон Кардорфф, молодой журналистки из Deutsche Allgemeine Zeitung, помощь евреям началась с личной встречи. В вечерних сумерках ноября 1942 г. кто-то нажал кнопку дверного звонка, она открыла и в тусклом свете подъезда увидела на одежде у обоих незваных гостей желтую звезду. По их словам, они приехали из Бреслау с картиной ее отца, известного художника-академиста, которую теперь хотели бы продать автору. «Мы дали им какой-то еды, и они немного оттаяли, – вспоминала в дневнике Кардорфф. – Не поддается описанию то, через что проходят эти люди. Они хотят затаиться, прежде чем их поймают, живут точно разбомбленные беженцы из Рейнской области». Отец выкупил у них свою картину, но, как считала молодая журналистка, гостям требовалась не только «материальная помощь, но и поддержка». Разок оказать содействие, поддержать – это одно дело, но готовности сделать большее Кардорффы не испытывали[550].

Как журналист Урсула занималась в газете культурным обозрением. Готовя рождественские посылки воевавшим в тот момент на Кавказе брату и жениху, она решила сделать им сюрприз – вложить в блоки сигарет свои снимки рядом с открытками. Сколько бы ни хотела она помочь евреям выжить, она не желала Германии проигрыша в войне. В новогоднем приложении к газете, посвященном культуре, Урсула смонтировала страницу из фотографий с разных мест сражений от СССР с его снегами до Северной Африки, прокомментировав визуальными материалами тему «Немецкий солдат на боевом посту». Говоря об уходящем годе, она отметила в дневнике, что по сравнению с бомбежками и карточной системой, когда дело доходит до «истребления евреев, в подавляющем большинстве массы [населения] индифферентны или даже одобряют его»[551].

Постепенно депортации и широкомасштабное уничтожение сделались достоянием прошлого. К лету 1943 г. особые отряды эксгумировали и предали сожжению трупы умерщвленных газом в Треблинке, Собиборе и Белжеце, и на протяжении нескольких следующих месяцев эти три лагеря подверглись ликвидации. Даже выкапывание и сжигание тел людей, расстрелянных в Галиции и на Украине, не осталось тайной для населения на внутреннем фронте. Муниципальные работники в рейхе занялись устранением потерявших смысл вывесок и объявлений, запрещавших евреям вход в публичные библиотеки, плавательные бассейны и парки[552].

9

Выкачивание ресурсов Европы

Альянс стран оси вышел из зимнего кризиса 1941–1942 гг. преображенным, добавив себе в качестве действующего союзника Японию и приобретя официального врага в лице Соединенных Штатов. Дисбаланс в экономических ресурсах составлял 4:1 против гитлеровского рейха. Германия не могла надеяться на удачное завершение войны на истощение: этот непреложный урок она выучила во время Первой мировой. Пока три группы армий на Восточном фронте прилагали все силы для сдерживания наступательного порыва Красной армии, политическое руководство Третьего рейха проникалось осознанием тщетности самых действенных усилий в обороне – они не дадут выхода из стратегического тупика. Самое большее, на Восточном фронте удастся достичь равновесия, но баланс рано или поздно неминуемо начнет сдвигаться, причем не в пользу рейха[553].

Единственным поводом для стратегического оптимизма в Германии на заре 1942 г. служил дальневосточный союзник. Через день после налета на Тихоокеанский флот США в Пёрл-Харборе японцы развернули наступление на Гонконг. Островная колония британцев капитулировала в день Рождества 1941 г., и к тому времени японские армии успешно продвигались повсюду в Юго-Восточной Азии, завершив череду успехов 15 февраля 1942 г. взятием Сингапура[554]. Немецкое руководство осознало, что в свете такого расклада сил Соединенные Штаты и Британия окажутся не в состоянии начать вторжение в Западную Европу по крайней мере до осени, а то и вовсе до 1943 г. Пусть в долгосрочной перспективе включение в игру Японии и Соединенных Штатов сулило больше риска, в краткосрочной оно дало возможность Германии выиграть жизненно важное в момент острого кризиса время. С точки зрения Гитлера, Соединенные Штаты опосредованно включились в войну еще в сентябре, когда Рузвельт поручил ВМФ США охрану от немецких подводных лодок караванов судов с военными материалами, поставляемыми по условиям ленд-лиза в Британию. В ноябре американский президент распространил действие ленд-лиза и на Советский Союз. Нападение японцев на Пёрл-Харбор давало огромный выигрыш Германии, поскольку отныне Тихий океан обещал поглотить львиную долю американских ресурсов, отвлекая их от Европы[555].

Не вполне ясно, почему Гитлер счел необходимым сам объявить войну Соединенным Штатам 11 декабря. 75 % американцев по-прежнему не желали вступления страны в европейский конфликт. Гитлер явно облегчил Рузвельту решение внутриполитических задач страны. Япония не сделала подобных заявлений о переходе к враждебным действиям против Советского Союза, хотя, поступи она так в декабре 1941 г., Сталин мог бы и не решиться перебросить дивизии из Сибири в западном направлении для обороны Москвы[556]. Гитлер признавался Геббельсу, что испытал огромное удовлетворение от возможности принятия важнейшего решения взять инициативу на себя, чего британцы и французы его лишили, объявив 3 сентября 1939 г. войну Германии. Странное эмоциональное откровение, особенно если учесть тот факт, насколько хорошо вписывалось объявление французскими и британскими лидерами войны рейху в заявления нацистского руководства о чисто оборонительном характере его действий. Официальный вызов Америке представлял собой ненужный акт – провокацию, ветром развеивавшую все прежние предосторожности. Нельзя назвать совпадением то, что, перестав лишь грозить крутыми мерами против евреев в Европе с целью сдержать «поджигателей войны» в Америке, Гитлер именно тогда санкционировал первые депортации немецких евреев. Никакой деэскалации, никаких переговоров и договоров. И снова Соединенные Штаты, Британия и Россия (СССР) выстраивались единым фронтом против Германии, точь-в-точь как в 1917 г.[557]. Если суть политической карьеры Гитлера заключалась в том, чтобы переиграть Первую мировую и попробовать на сей раз выйти победителем, тогда он получил «свою мировую войну».

Немецкое руководство отчаянно нуждалось в пересмотре военной стратегии. Кажущаяся непобедимость и невероятные успехи войск рейха, количественно и качественно уступавших противнику в летних кампаниях 1940 и 1941 гг., опирались на стратегическую внезапность. Воссоздать такие же условия теперь практически не представлялось возможным. К началу 1942 г. в немецкой военной разведке и в Генеральном штабе сухопутных войск осознали, насколько серьезно недооценили советскую военно-промышленную мощь, а также поняли, что для второй кампании на востоке потребуется тотальная мобилизация всех экономических и военных ресурсов на уровне, обычно ассоциирующемся с понятием «война на истощение». Изменить подход предстояло и военно-морскому флоту, переключившись на Восточном фронте в фазу сдерживания ради развертывания во взаимодействии с Японией глобальной кампании в небе и на воде, бросив вызов господству британцев и американцев в Средиземноморье, Красном море, Индийском и Атлантическом океанах. В то время как Гитлер сосредоточился на стратегических моментах, другие члены высшего немецкого руководства занимались делами приземленными: поиском рабочих рук, продовольствия, угля, стали – всего потребного для материализации нового наступления[558].

В результате завоевания высокоразвитых промышленных стран Западной Европы Германия получила серьезные возможности вырваться из предвоенной нужды и превратиться в военно-промышленную сверхдержаву. За исключением Соединенных Штатов, все противники в войне располагали ограниченными ресурсами. Если говорить о положении дел у немецкой стороны, необходимых запасов остро не хватало, а производственный потенциал перераспределялся в соответствии с тем, где судьба хватала Германию за горло. Высококвалифицированные рабочие тасовались между армией и тылом: большую часть задействованного в операции «Барбаросса» оружия изготовили солдаты, демобилизованные после победы в 1940 г., но их же вновь пришлось призвать под знамена через год. Предполагалось, что к концу 1941 г. они опять вернутся к станкам создавать матчасть для кампании против Британии в 1942 г. Вместо этого люди безнадежно проигрывали бои обморожению на Восточном фронте. Серьезно нарастить военное производство в тылу представлялось возможным только за счет притока рабочих рук из какого-то другого источника[559].

Примерно так же выглядела картина с материальными ресурсами. В ходе летних кампаний 1940 и 1941 гг. для снабжения неудержимо рвавшихся вперед танковых колонн пришлось потратить все запасы бензина – бросить резервы на чашу весов решительной победы. Блокада британского ВМФ вызывала в Европе хроническую нехватку таких жизненно важных военных материалов, как нефть и резина, а заодно и острый недостаток продовольствия. Немцы умели производить синтетический каучук, даже искусственное горючее, но замена стоила дорого, а серьезная зависимость от поставок нефти с румынских месторождений сохранялась: техника вермахта, его танки, бронетранспортеры, грузовики и самолеты – всем требовался бензин и всем его не хватало. Только завоевание Кавказа с его нефтяными месторождениями могло изменить положение, поэтому в 1942 г. он вновь сделался ключевой целью Германии[560].

Главным источником энергии во время войны в Европе оставался уголь. Самодостаточная в этом плане в обычных условиях, Германия с самого начала испытывала дефицит железнодорожного подвижного состава, поэтому доставка угля потребителю вызывала сложности. Как и в первую зиму войны, зимой и весной 1942 г. не хватало паровозов и вагонов для транспортировки военных грузов; даже депортацию евреев приходилось откладывать. Общий дефицит угля и стали – основы производства, в том числе вооружений, – только усиливался тем, что промышленные компании занимались накапливанием запасов впрок с целью минимизации риска остановки выпуска продукции. Такой рациональный подход на местах обострял проблему в целом. В то же время добыча угля на французских и бельгийских шахтах падала, что сдерживало рост производства. Главная причина состояла в голоде. 9–10 мая 1941 г., символически отмечая первую годовщину оккупации, бастовали бельгийские шахтеры и сталевары. Опасаясь роста влияния коммунистической партии, бельгийские работодатели предпочли договориться с профсоюзами, согласились повысить зарплату на 8 % и не пожелали предоставить немецким военным властям списки бастующих[561]. Однако страх перед голодом продолжал господствовать на французских и бельгийских угледобывающих предприятиях, поэтому французские заводские социальные комитеты и советы на бельгийских заводах и фабриках тратили большую часть усилий на создание и поддержание рабочих столовых и раздачу пайков, вследствие чего получили прозвище «картофельных комитетов»[562].

Во всех оккупированных западноевропейских странах немецкая военная и гражданская администрация выясняли отношения между собой и соревновались с местными управлениями гестапо и СД, не говоря уже о противодействии центральным структурам рейха с их всеобъемлющей юрисдикцией: тому же Герингу с его «Четырехлетним планом», Министерству вооружений Альберта Шпеера, ведомству Фрица Заукеля по набору иностранных рабочих и Министерству сельского хозяйства, номинально возглавляемому старым нацистским идеологом Вальтером Дарре, но фактически во все большей степени его статс-секретарем Гербертом Бакке. Более того, попытка создания общеевропейской экономики в 1942 г. вызвала конфликты из-за разницы во взглядах на ее устройство. Что лучше: затягивать трудовые ресурсы и капитал в Германию или строить новые заводы в оккупированной Европе, например во французских портовых городах на берегу Атлантики или в ранее принадлежавших Польше районах Верхней Силезии? Но над всем этим тенью нависала главная проблема – вопрос продовольствия[563].

Политика распределения провизии никогда рационально не подчинялась экономическим или военным задачам. Власти могли бы дать себе труд накормить французских и бельгийских шахтеров, а те увеличили бы добычу угля. Вместо того автоматически получали зеленую улицу немцы, чьи рационы сделались основополагающим и нерушимым расовым правом во время войны. Продовольствие оставалось прерогативой Министерства сельского хозяйства, и Герберт Бакке буквально молился на расово-националистские приоритеты режима. В ходе операции «Барбаросса» ради прокорма германских армий, по его подсчетам, предстояло уморить голодом 20–30 миллионов «славян». В начале 1942 г. немецкие управленцы с удивлением обнаружили, что смертность среди советских гражданских лиц в минувшие осень и зиму оказалась ниже ожидаемой. Результатом чрезмерно оптимистичной уверенности в краткости войны стало падение запасов съестного на внутреннем фронте до угрожающе низких отметок. Бакке тут же засучил рукава, приступая к начертанию второго «плана голода» для востока. Он установил новые нормы выдачи продовольствия по оккупированной Европе, сократив их на западе и на востоке[564].

6 августа 1942 г. Герман Геринг председательствовал на собрании высокопоставленных чиновников с оккупированных территорий, призванных заниматься реализацией реквизиционных замыслов Бакке. Взяв ответственность на себя, Геринг с беспощадной ясностью заявил: «Тут передо мной лежат рапорты по тому, что вам предстоит делать… и в этой связи мне все равно, если вы скажете, что ваши люди умрут с голоду. Пусть будет так, если ни один немец не упадет от голода. Если бы вы присутствовали здесь, когда гауляйтер говорил тут [вчера], вы бы поняли мой безграничный гнев из-за того факта, что мы завоевали огромные территории за счет отваги наших солдат, а теперь наш народ принужден жить почти по скудным нормам Первой мировой войны… Меня в оккупированных районах интересуют только люди, которые заняты выпуском военной и продовольственной продукции. Они должны получать достаточно для того, чтобы продолжать работать»[565].

Ради красного словца Геринг напомнил должностным лицам, обеспокоенным социальными последствиями вынужденного голода среди большинства населения в контролируемых ими районах, что высвободить какую-то часть продовольствия на местах позволит уничтожение евреев. К 1942–1943 гг. Германия получала от оккупированной Европы свыше 20 % необходимого ей зерна, 25 % жиров и около 30 % мяса. Общий объем поступлений зерна, мяса и жиров из Франции и с оккупированных советских территорий на протяжении того же временного отрезка более чем удвоился – с 3,5 до 8,78 миллиона тонн. В Киевской области Украины самый мощный разгул реквизиций на протяжении всего периода оккупации отмечался летом 1942 г., причем до уборки урожая: 38 470 тонн зерна собрали в июне, 26 570 тонн – в следующем месяце и лишь 7960 тонн – в начале августа. Представитель по вопросам продовольствия и сельского хозяйства в рейхскомиссариате Украина вернулся после инспекционной поездки по области в полной уверенности, что у крестьян зерна не осталось даже для посевной. Проведенная операция очень напоминала военную реквизицию: подразделения в основном из Украинской вспомогательной полиции обшаривали дома, мельницы, рынки, сады и амбары в поисках спрятанных запасов. Значительная часть французских и украинских снабженческих грузов поступала напрямую в распоряжение вермахта; генерал-губернаторство, в которое входили центральные и восточные области Польши и Западная Украина, давало рейху половину ввозимых в него ржи и картофеля и две трети овса[566].

Приблизительно в то же время драматичным образом возросли масштабы набора трудовых ресурсов. 21 марта 1942 г. Гитлер назначил своего старого партийного товарища Фрица Заукеля, гауляйтера Тюрингии, уполномоченным по делам трудовой мобилизации. В течение полутора лет с 1942 г. и до июня 1943 г. помощники Заукеля обеспечивали рейху еженедельно 34 000 иностранных рабочих, добавив 2,8 миллиона к уже находившимся в Германии 3,5 миллиона. Число росло до тех пор, пока летом 1944 г. количество иностранных рабочих не достигло 8 миллионов. Насильственный угон людей с оккупированной Западной Европы приводил к душераздирающим сценам и стихийным бунтам. Когда эшелоны с французскими рабочими отбывали в Германию, толпы, наплевав на запреты национальной символики во время войны, распевали «Марсельезу». В Бельгии профсоюзы и активисты движения Католической рабочей молодежи помогали прятаться уклонистам, не желавшим возвращаться в Германию после отпуска. Число таких невозвращенцев во Франции, Бельгии и в Нидерландах достигло почти трети общего количества. Многие из них оказались вынужденными менять место жительства и подыскивать себе какую-нибудь работу, зачастую у крестьян-фермеров где-то поблизости, что с учетом положения таких людей превращало их в идеальных «пахарей». Когда господство немцев переживало расцвет, мало кто отваживался идти в своем неповиновении дальше и вступать в маленькие отряды Сопротивления[567].

Но в любом случае подавляющее большинство подневольных рабочих происходили из Восточной Европы. Особенно гребли трудоспособных в польском генерал-губернаторстве и на Украине. В соответствии с данными Заукеля, в период между апрелем и ноябрем 1942 г. 1 375 567 гражданских лиц подверглись отправке в рейх на работы с оккупированных советских территорий, еще 291 756 человек из польского генерал-губернаторства и 38 369 – из Вартеланда, в сравнении с 357 940 человек из Нидерландов, Бельгии и всей Северной Франции. Перед лицом угрозы смерти в случае невыполнения немецких квот сельские старосты на востоке предпочитали сгребать чужаков и отщепенцев. В населенных украинцами селах и деревнях Западной Волыни объектом приложения сил сделались в основном представители единственного уцелевшего там этнического меньшинства – поляки. Вынужденная одновременно биться за урожаи и обеспечивать живой силой промышленность Германии, местная верхушка выбирала тех, без кого легче обойтись в сельском хозяйстве, отсылая на работы непомерно большое количество считавшихся трудоспособными по возрасту подростков. В 1942 г. свыше половины угнанных в Германию приходилось на девочек и молодых женщин в возрасте от 12 до 22 лет[568].

Немецких колониальных хозяев подобная стратегия быстро заводила в тупик. Рейх не мог на протяжении длительного периода выкачивать из восточных территорий одновременно рабов и продукты, поскольку население там голодало и массово умирало. Происходящее имело параллели с развернутой Сталиным насильственной коллективизацией и первой пятилеткой в СССР, приведшими к катастрофическому голоду на Украине на заре 1930-х гг.: советских управленцев не очень волновали жизни украинских крестьян, как и падение сельскохозяйственного производства, главное – выполнение селом плановых поставок. Однако даже Сталин убедился в неработоспособности такой политики, в необходимости вкладывать средства в сельское хозяйство и особенно в его механизацию хотя бы для частичного восполнения потерь. Несмотря на значительные споры между различными структурами, так или иначе связанными с решением вопросов, немцы ничего подобного не предприняли[569].

Немецкий «восток» обрекался на спираль экономического упадка, темпы которого ускоряла ничем не сдерживаемая беспощадность колониального правления. Осенью 1942 г. запросы немцев по новому урожаю оказались невыполнимыми. Почтовые цензоры и СД отмечали воздействие политики на сельское население. «Пришло время урожая, а хлеба так и нет, – писала украинка родственникам, угнанным на работы в Германию. – Парни собирают корешки, а мы смалываем их на ручных мельницах, чтобы испечь хоть какой-то хлеб. Вот этим пока и живем, а что дальше будет, не знаем». Почти в каждом доме гнали самогон, и потребление алкоголя возрастало кратно. По меньшей мере после перегонки зерно хотя бы уже не могли отнять. «Пьют по поводу, – писала волынская газета, – и без всякого повода. Раньше был один шинок на село, а теперь один на три хаты»[570].

Села в относительно бедных сельскохозяйственных районах, как в том же Полесье, выполнить спущенные им планы не смогли, поэтому там началась новая страшная война против гражданского населения. 2 сентября 1942 г. немецкая и украинская полиция вошла в белорусское село Каменка к востоку от Бреста, полностью вырезала население и спалила все дома в качестве устрашения жителям области – вот так будет со всеми, кто не выполнит квот и подпадет под подозрение в пособничестве партизанам. Ровно через три недели настал черед украинского села Кортелесы на Волыни, что вблизи поселка Ратно. Окружной комиссар Ковеля объявил крестьянам, что распорядился сжечь их живьем в хатах как укрывателей партизан, однако заменяет наказание расстрелом. Никто из 2900 убитых по его приказу фактически не был подозреваемым в причастности к партизанам – их смерть служила лишь средством устрашения. По мере распространения стратегии тотального террора на восточные и южные области Европы число сожженных сел и деревень на протяжении следующих двух лет выросло в геометрической прогрессии. Довольно скоро значительные части Белоруссии, Греции, востока Польши, Сербии и позднее Италии буквально охватили немецкие акции «против партизан» – массовые коллективные расправы. В Западной Европе подобные вещи были, как правило, исключениями: Орадур-сюр-Глан во Франции и Лидице в протекторате Богемия и Моравия превратились позднее в мемориалы как уникальные примеры немецких зверств. После освобождения Белоруссии в республике насчитывались шестьсот сожженных сел и деревень, а количество уничтоженных за период оккупации жителей исчислялось 2,2 миллиона из всего 10,2 миллиона населения[571].

Понадобилось какое-то время, прежде чем крестьяне начали видеть в партизанах спасителей, а не источник дополнительной опасности для и без того крайне неустойчивого существования. В 1942 г. партизанские отряды оставались пока еще слишком слабыми и действовали разрозненно, вследствие чего не представляли серьезной угрозы немцам. Скорее даже до известной степени наоборот – соперничающие друг с другом польские, еврейские, украинские и советские партизаны в лесах чаще воевали между собой за господство над территорией и источниками поступления продовольствия из ближних деревень. Ничем не ограничиваемые немецкие притязания вели к экономическому, политическому и социальному крушению Украины и порождали вихрь внутриэтнического насилия. В других частях Восточной и Южной Европы баланс обстоятельств – военных, политических и экономических – в той или иной степени отличался, однако общим для всех районов оставалось одно – коллапс государственной власти. В Белоруссии, Польше, Сербии и на Украине германские начальники ни под каким видом не могли потерпеть национальных или даже областных правительств, отводя верхушкам на местах не более чем вспомогательную роль, поэтому даже тамошняя полиция в конечном счете начинала шататься и рушиться, а в последние месяцы немецкого правления многие ее сотрудники бежали в партизанские отряды[572].

В отличие от прямого колониального правления на востоке, во Франции государство сохранилось. Тут весь механизм получения продовольствия от крестьян действовал через посредство французских помощников, даже в регионах вроде Бретани и Луары, помещенных под непосредственное военное правление немцев с начала оккупации. Процессы требовали постоянного взаимодействия немецких и французских чиновников на всех уровнях должностной иерархии, от централизованных структур Виши с управленцами администрации высшего звена до мэров городов и отдельных сельских общин. Одной из труднейших проблем системы снабжения являлся незаконный забой скота. С ранних дней немецкой оккупации вышли установления, запрещавшие производство масла и забой сельскохозяйственных животных на французских фермах с целью поддержать крупные маслодельни и скотобойни, предназначенные служить к тому же средством контроля. Крестьяне пускались на все ради возможности обойти запреты и осенью 1941 г. даже выбрали обычного фермера, а не правительственного чиновника в качестве главы новой корпорации крестьян Мена и Луары, которую создали в Виши для управления сельскими производителями. Уверенные в себе консервативные католики-аристократы вроде графа Анри Шампанского, обладавшие прочными связями среди верхушки Виши, без всяких угрызений совести обрубили квоты на масло для коммуны Сомлуар в Анжу с 375 до 50 кг. Не располагавшие столь широкими возможностями и связями мэры прибегали к старым как мир приемам обороны на селе – непробиваемому молчанию. Даже коллективные штрафы, налагавшиеся немцами за невыполнение квот, оставались не оплаченными годами – причем без особых последствий. И хотя глава французского государства маршал Петен оставался лично весьма популярным, нежелание селян сотрудничать бросало вызов его видению консервативной «солидарности и взаимопомощи в национальном масштабе»[573].

На Украине требования немцев от села постепенно уничтожали тамошнее управление, приводя к анархии и, по сути, гражданской войне; во Франции власть утекала из рук центральных органов не столь драматичным образом, но все равно весьма и весьма значительно. Местные землевладельцы и духовенство, встретившие в 1940 г. завоевателей как гостей и предложившие себя в заложники для гарантии безопасности граждан, теперь старались защитить их от непосильных экономических претензий. По мере того как схожие процессы официального увещевания сверху и общественного сопротивления снизу протекали по всей оккупированной Западной Европе, местные нотабли вновь сделались ключевыми игроками пьесы, позволив местностям одержать победу над отечеством[574].

В Европе село процветало за счет города. Городские рабочие в регионе Луары выигрывали из-за потребностей немецких войск в вооружении и производили для них корабельные рации, палатки, маскировочные материалы, камуфляжные сетки, торпедные катера и миноносцы, железнодорожные вагоны и бомбардировщики «Хейнкель‐111», не говоря уже о гигантских проектах по строительству ангаров для подводных лодок и возведению фортификаций вдоль побережья Атлантики. Однако высокая занятость, хорошие зарплаты и номинально лучшие продовольственные рационы не спасали население от хронической нехватки провизии и недоедания. Хуже всего приходилось наиболее крупным городам. 31 мая 1942 г. в Париже на рынке на улице Бюси вспыхнул самый настоящий бунт, закончившийся гибелью двух полицейских. В ходе последовавших разбирательств и репрессий коммунисты, задействованные в координации протестов, подверглись казням, тогда как подозреваемые из числа женщин отправились в концлагерь Равенсбрюк. Однако подобные протесты выходили за рамки обычного. Повседневная реальность представляла собой тихое болото: очереди к официальным пунктам получения съестного удлинялись по мере того, как его становилось все меньше, поскольку запасы утекали на черный рынок[575].

Парижане из представителей среднего класса возвращались в области вроде Шинона, где побывали в роли эвакуированных в 1940 г., тем временем как велотуристы из буржуа с объемистыми сумами по обеим сторонам багажников сделались привычным явлением в сельской местности. В отсутствие моторизованного транспорта велосипед переживал золотой век. В каждом городке имелся по меньшей мере один велосипедный клуб. Многие владельцы двухколесного безмоторного передвижного средства все чаще сталкивались с банальной проблемой замены сношенных шин, поскольку британская морская блокада перекрыла импорт каучука. Обычным выходом служило простое решение – сшивать вместе куски поливочных шлангов, хотя при такой «обувке» колес ездока здорово трясло и приходилось сильнее налегать на педали[576].

Процессы экономического дробления и регионализации затеняли более глубокую пропасть, пролегавшую между районами с избытком провизии и областями ее дефицита, причем в одних и тех же географических широтах. Если говорить о европейском уровне, Нидерланды и Дания имели лишнее, тогда как Бельгия, Норвегия и Греция страдали от нехватки продовольствия. Оставленные немцами у руля датские управленцы взяли на вооружение политику ценообразования и рационирования, подталкивавшую крестьян увеличивать поставки свинины, говядины и молока и наращивать экспорт в Германию, при этом не вызывая жестких ограничений внутреннего потребления и отвода товарных потоков на черный рынок. Результат действия такого экономического стимулирования заслуживает определения «поразительный»: с населением всего 4 миллиона человек Дания подняла свой уровень важности как экспортера для германского рейха с довоенных времен, обеспечивая последний 10–12 % говядины, свинины и масла. К 1944 г. немецкие города получали, вероятно, где-то до пятой части снабжения мясом из Дании, по мере того как другие источники резко иссякали. Нидерланды с их технологичным и современным сельскохозяйственным сектором тоже оставались важным поставщиком, хотя в условиях британской блокады обострилась проблема корма для животных. Голландским фермерам приходилось все чаще прибегать к культивируемому и даже оранжерейному выращиванию зелени. К 1941 г. они настолько выбраковали стада, что могли уже экспортировать корм для скота, равно как и продавать значительное количество фруктов, овощей, сахара и картофеля в Германию[577].

Норвегия, Бельгия и Греция, напротив, сильно зависели от широкого импорта продовольствия. Нацистские бонзы с их логикой, основанной на смеси расовых приоритетов и экономической целесообразности, считали Норвегию более «арийской», чем сам рейх, и – по немецким стандартам – страна служила местом «образцовой» оккупации. И все-таки даже там росла детская смертность, и к лету 1942 г. в немецких отчетах отмечалось, что норвежцы «в значительной степени страдают от недоедания». В Бельгии импорт из Германии никогда не занимал существенной доли поступлений и достигал только 17 % от предвоенного уровня. Коль скоро цены черного рынка взлетели ввысь, а зарплаты держались на одном уровне, среди трудящихся возникали волнения[578].

До войны Греция импортировала треть зерна из Канады, США и Австралии. В 1940–1941 гг. поставки зерновых сократились до 40 % от предвоенного уровня, и не прошло и пяти месяцев с начала немецкой оккупации, как в Европе вспыхнул первый голод. В Афинах дневное потребление на душу населения упало до 930 килокалорий, и на протяжении следующего года в области Афин и Пирея голодная смерть унесла 40 000 человек. В отличие от ряда «планов голода», разработанных Бакке для Советского Союза, морить голодом греков немцы не собирались. Проблема возникла из-за рокового стечения обстоятельств – военных закупок и реквизиций на фоне придерживания съестного оптовиками. Голод обостряло и деление страны на три отдельные оккупационные зоны – итальянскую, немецкую и болгарскую, что мешало внутренней торговле и поступлению зерна из богатых им областей Фракии и Восточной Македонии в бедные. В северном направлении из Афин ходил только один поезд, поэтому городские жители, отправляясь на поиски еды, могли доставить домой по железной дороге не более 300–350 тонн продовольствия. Поскольку почтовое, телеграфное и телефонное сообщение нарушилось, вместо интеграции национальной экономики быстрыми темпами нарастала дезинтеграция.

Ни одна из военных администраций пальцем не пошевелила для оказания сколь-либо заметной помощи в решении проблемы продовольствия, как и чиновники Бакке в имперском Министерстве продовольствия в Берлине. Голод удалось побороть только после согласия Британии снять блокаду и разрешить шведским судам доставлять канадское зерно в Грецию под присмотром международного Красного Креста. Тогда как Бельгия и Норвегия имели значительную экономическую и стратегическую важность, а население их считалось «германским» и «арийским», обожание эллинизма у немецких офицеров, обосновавшихся со штабом в Афинах весной 1941 г., не выходило за пределы эпохи классической Античности. Весной 1942 г. издававшиеся на немецком газеты в Греции заговорили о «городских паразитах» и «бесполезных ртах», то есть перешли на язык, до того времени зарезервированный в немецком словаре для евреев[579].

16 и 17 июля 1942 г. французская полиция провела первую облаву на евреев, арестовав 13 152 иностранца в Париже и пригородах. Семьи с детьми отправлялись на Vélodrome d’Hiver – знаменитый зимний велодром (облава «Вёль д’Ив»). Там без элементарных санитарных условий, воды и пищи, под палящим зноем летнего солнца 8160 человек содержались на протяжении шести суток, после чего подверглись депортации[580].

В то время как евреи еще продолжали содержаться в «Вель д’Ив», значительная часть французской публики сфокусировала внимание на профессиональных велогонщиках. Десятью днями ранее, в выходные 5 и 6 июля 1942 г., толпы парижан потянулись к муниципальному стадиону в Венсене, где под гигантским портретом Петена с надписью «Соблюдайте порядок. Маршал просит вас» стали свидетелями триумфа в финале голландского чемпиона ван Влита. 16 июля, в первый день облавы, француз выигрывал четырнадцатый этап Испанского турне. Осенью 1942 г. вместо «Тур де Франс» проводился уменьшенный вариант из шести этапов, названный «Серки де Франс» (Circuit de France), в нем принимали участие шестьдесят девять велогонщиков, покрывших расстояние в 1650 километров. Эмиль Иде и Марсель Кинт крутили педали в классических заездах Париж – Рубэ и Париж – Тур, и французские велосипедисты продолжали гонять в Италии, Швейцарии и Испании. В сентябре огромный «Вель д’Ив» вновь открылся для публики – она наслаждалась поединками боксеров так, точно там совсем недавно ничего не происходило[581].

Облавы во Франции продолжались до марта 1943 г. Эшелоны увозили евреев в пересыльные лагеря в Дранси, Компьене и Питивье, а оттуда – в лагеря смерти в Польше. Они отбывали в жутковатой тишине, совсем непохожей на атмосферу стихийных демонстраций, сопровождавших вывоз на принудительный труд в Германию французских рабочих. Только в Нидерландах и Дании отмечались публичные и отважные действия в поддержку депортируемых. В феврале 1941 г. на улицах Амстердама в отместку за незначительный выпад против немецкого отряда полиции в принадлежавшем еврею кафе-мороженом подверглись аресту сотни мужчин еврейской национальности. Голландские коммунисты призвали к всеобщей стачке 25 февраля 1941 г., которую немцы подавили с применением боевых патронов и ручных гранат. Больше подобные выступления не повторялись, но с началом депортации евреев в Нидерландах открыто протестовала католическая церковь. 26 июля 1942 г. в католических церквях зачитывалось письмо архиепископа Утрехта де Йонга имперскому комиссару Артуру Зейсс-Инкварту о высылке евреев-христиан. Немецкий ответ – быстрый и решительный – выразился в аресте большинства католиков еврейской национальности; рецидивы не отмечались, и высылка евреев шла как по маслу, а жаркие протесты с распеванием песен и особенно «Oranje boven!»[582] публика приберегла для проводов уезжавших в Германию голландских рабочих. Из-за крайней непопулярности антисемитизма в Дании до лета 1943 г. немцы даже не пытались депортировать евреев из опасения подорвать сотрудничество со стороны датской конституционной монархии. Когда в сентябре 1943 г. имперский уполномоченный наконец отважился на этот шаг, о дате предполагаемой акции стало известно заинтересованным лицам, и в результате почти все 7000 евреев, за исключением четырехста восьмидесяти пяти человек, оперативно переправили через узкий пролив в нейтральную Швецию[583].

Но все же и на в целом молчаливом континенте отмечались исключения из пассивного наблюдения за происходящим. Всюду, кроме Дании, при оккупации проявлялись тенденции обострения антисемитизма. В попытках отбиться от ссылок на принудительные работы и поставок продовольствия, не говоря уже о взятии заложников и репрессиях в ответ на «террористические» акты, европейцы в основном солидаризировались с евреями, но в конце списка приоритетов. Для каждого общественного института существовала своя красная черта – вещи для него неприемлемые. Для католической церкви Франции, чья коллегия кардиналов предложила лишить евреев прав даже до официальной инициативы правительства Виши, предел наступил 1 февраля 1944 г. с выходом указа о наборе незамужних женщин на работы в Германию. Ассамблея кардиналов и архиепископов Галликанской церкви выступила с публичным осуждением «серьезного удара по жизни семьи и будущего нашей страны, по достоинству и моральной чувствительности женщин и их заповеданной Господом роли» – материнства. Трудно не заметить контраста между реакцией священнослужителей в данном случае и их бездействием в ходе депортации евреев. Под немецким игом молчание приобретало такую же значимость, как и протест: оно обозначало степень готовности на уступки – границы того, чем можно пожертвовать ради особенно важного[584].

После исчезновения евреев об их судьбе, однако, не забыли. Там и тут в Польше и на Украине в 1941 и 1942 гг. собирались целые толпы посмотреть на ловлю евреев и поживиться остававшейся после них собственностью, но убийство евреев вскоре превратилось в эталон мер и весов при оценке перспектив всех прочих народов. Осенью 1942 г. эсэсовские отряды вернулись в район Замосци для очистки его от поляков и «германизации» округи, где моментально разнеслись слухи о предстоящей отправке поляков в газовые камеры Белжеца или Треблинки, через которые всего несколько месяцев назад прошли евреи. В городах Украины боялись того же. Во время вступления немцев в Киев в сентябре 1941 г. и начала его оккупации мало кто выражал сочувствие или оказывал помощь евреям, отправлявшимся в последний путь к оврагам Бабьего Яра. В апреле 1942 г. в условиях плотной немецкой продовольственной блокады города местная учительница задавала вопрос дневнику: «Что же делать людям, как жить? Возможно, они хотят уморить нас медленной смертью. Очевидно, не удобно всех пострелять». К началу осени, через год после установления немецкого правления, Л. Нартова записывала в тетради своей хроники разговоры киевлян: «Сначала евреев кончили, а над нами издеваются целый год, уничтожают ежедневно десятками, губят медленной смертью»[585][586].

В то время как географические карты Европы в классах немецких школ от Атлантики до Каспийского моря покрывали значки со свастикой, выражения триумфального восторга в рейхе сдерживала хроническая нехватка продовольствия. К концу зимы 1941/42 г. никакие реквизиции, запланированные Бакке на оккупированной территории Европы, не спасали немецкое гражданское население от нужды. 6 апреля 1942 г. нормы отпуска подверглись резкому урезанию, причем по всем категориям товаров. Для нацистского руководства, проводившего прямую связь между «брюквенной зимой» 1916/17 г. и «ножом в спину» ноября 1918 г., подобные меры представлялись крайне нежелательными. Не прошло и недели, как информаторы СД подтвердили факт сильнейшего воздействия мер на моральный дух гражданских лиц, зафиксировав наибольший спад настроений в рейхе с самого начала войны.

Как предупреждала СД, в главных городах «положение со снабжением продовольствием» дало толчок высказыванию «весьма критических и скептических взглядов на будущее». Нет никакого сомнения что, несмотря на недели предшествовавших непопулярной мере утечек информации и слухов, психологический шок заслуживал права называться беспрецедентным. Зимой 1941/42 г. перебои с топливом, закрытие школ и ношение в помещении для тепла одежды в несколько слоев – все то, что так тревожило людей в первую зиму войны, – превратились в норму жизни даже для преуспевающей семьи врача, например для тех же Паулюсов в Пфорцхайме. Снижение норм рационирования порождало, само собой, и испуг иного рода[587].

Одним росчерком пера недельную норму хлеба уменьшили на 250 граммов. Считалось, что картофель и другие содержащие углеводы продукты как-то восполнят потерю, но снижение белков и жиров носило еще более радикальный характер. Недельная норма мяса упала на 25 % для всех, кроме занятых на «очень тяжелом труде». Для категории «нормального потребления», включавшей в себя домохозяек, пенсионеров и «белых воротничков», вместо 400 граммов в неделю полагалось только 300. Несмотря на все усилия СМИ, призванных подчеркивать положительные отличия от Первой мировой войны и особенно упиравших на сохранение без изменения норм для беременных женщин, кормящих матерей и детей, домохозяйки по всей Германии в голос сетовали, что не знают, как прокормить потомство[588].

Хотя нормы никогда не падали до катастрофических уровней Первой мировой, а система в большинстве областей продолжала функционировать до самого конца, ничто не могло заставить немцев отказаться от проведения неприятных сравнений. Уже очень скоро бюро СД в Рурском бассейне предупреждало в рапорте: «На предприятиях негативные настроения растут еще сильнее, чем отмечалось в 1918 г.». В других местах рабочие, как доносили информаторы, не стеснялись вслух рассуждать о последствиях урезания норм для качества труда, что грозило замедлением темпов выпуска продукции. Во второй половине 1942 г. самым драматичным образом усилились меры противодействия прогулам и прочим нарушениям трудовой дисциплины. Дефицит вынуждал женщин затрачивать больше времени на стояние в очередях у магазинов, и работодатели очень жаловались на ненадежность немецких работниц. Некоторые благонамеренные призывы и почины вроде кампании, развернутой в Вюртемберге Торговой ассоциацией молока и жиров, по сбору желудей и производства в частном порядке растительного масла тоже служили людям напоминанием о прелестях предыдущей войны[589].

Коль скоро потребители регистрировались для получения пайков в отдельных бакалейных и мясных лавках, они не могли покупать произвольно. В результате, особенно в городах Рейнской области и Рура, очереди выстраивались уже с раннего утра – по разным данным, с 6 или 5 часов, а иной раз даже с 2 ночи. Иногда в очереди вставали и посланные приглядывать в них за порядком полицейские, стремясь успеть приобрести особенно редко появлявшиеся продукты, например рыбу. В августе 1942 г. вожак нацистской партийной ячейки из города Кастроп-Рауксель предупреждал: «Если продажа овощей и тому подобных товаров будет вестись так, как она ведется до сих пор, есть опасность, что в один прекрасный день женщины совершенно выйдут из-под контроля с самыми скверными последствиями». В отличие от мятежных горожан, взрывавшихся продовольственными бунтами в Париже, немцы предпочитали источать недовольство в завистливом шипении и жалобах на окружающих, озабоченные тем, как бы соседи не обскакали их через нарушение каких-нибудь правил и постановлений[590].

Задолго до вступления в силу указов об ограничении норм снабжения война уже утратила свой блеск. В Германии, как и в Британии, постепенное исчезновение из привычного набора продуктов мяса, молока, яиц, свежих овощей и фруктов вело к их замещению в качестве источников энергии хлебом и картофелем, до тех пор пока последние не заняли 90 % дневного потребления. Качество хлеба тоже падало. В Британии переход от белого хлеба к сортам с добавками позволил улучшить положение с питанием. В Германии, где традиционно выпекался более качественный хлеб, разница оказывалась куда более очевидной. К апрелю 1942 г. практически все отходы мукомольного процесса включались в состав получаемого продукта, к тому же при росте доли овсяной, ржаной и картофельной муки. Тесто содержало значительно больше жидкости, что давало экономию муки без снижения массы буханки. Скоро люди начали жаловаться на трудности с пищеварением, особенно на юге, где испокон веков потребляли больше пшеничного, чем ржаного хлеба. Шло замещение жиров, белков и витаминов крахмалом, и рост его доли имел как физиологические, так и психологические последствия. Исследователи в области здоровья подсчитали, что в первые годы войны городские жители израсходовали подкожные жировые запасы в организмах. Без возмещения потерь в жирах и жизненно важных минералах основанное на крахмале питание не давало человеку продолжительного ощущения сытости. Официальное «варенье из четырех фруктов» содержало все больше ревеня, тыквы и зеленых помидоров – как средство восполнения исчезнувших или стремительно и безвозвратно исчезавших фруктов. Минимальный порог содержания жира в молоке, масле и маргарине тоже опустился[591].

Cамый распространенный продукт, запасаемый в подвалах центнерами, картофель служил составляющей множества кулинарных рецептов, от супов и клецек до соусов. Во многих случаях требовалась картофельная мука, что подразумевало натирание картофеля на ручной терке в какую-то емкость, заливание чистой водой, а потом сливание грязной через край для выбирания в итоге осевшей субстанции со дна и выкладывания на бумагу для высушивания. Подобный процесс мог продолжаться целый день. По мере того как в дефицит превращался сахар, горожанкам предлагалось помогать местным крестьянам в уборке сахарной свеклы с получением в качестве оплаты за работу доли урожая. Сердцелистники, как вспоминала одна женщина, оставляли как «шпинат», лохматые и мясистые листья ботвы тщательно оттирали, прежде чем мелко порубить и бросить на несколько часов вариться в большом тазу. Остывшую массу вареной свеклы отжимали прессом для белья, получая коричневую жидкость, которую затем опять нагревали и держали на огне до тех пор, пока она не загустеет и не превратится в сладковатый сироп. Значительно вырос спрос на синтетические и химические добавки вроде ванильного сахара или лимонной эссенции; изобретатели новых рецептов старались замаскировать бесконечную повторяемость одних и тех же ингредиентов – «продать их под другим соусом». «Фрикадельки» и «котлеты» готовились из картофеля, чечевицы, брюквы и белокочанной капусты. Измученные монотонной кухней времен войны, люди буквально помешались на рецептах фантазийных блюд, вспоминая о золотом веке изобилия[592].

Еще с довоенных времен женщины передавали дочкам и внучкам всевозможные знания и хитрости по приготовлению домашних консервов – сладких из ягод вроде клубники или соленых из овощей, моркови, капусты, грибов и прочего. Домашние огороды стали играть более важную роль с началом войны, а многие шахтерские семьи держали коз или поросят. Хотя нехватка кормов и мешала разведению животных, домохозяйки не только в селах, но и в городах разводили кроликов и кур. Даже респектабельный семейный врач Эрнст Паулюс завел загон для цыплят. Жгучая крапива, которую раньше собирали подростки из гитлерюгенда для приготовления естественных лекарственных средств, в том же Берлине стала появляться на рынках уже как овощ. Целые семьи отправлялись в леса и рощи собирать одуванчики для салатов, желуди для кофейного напитка, тогда как ромашка, мята перечная и листья липы шли на заварку вместо чая[593].

Черный рынок принял новые формы. Мясники и бакалейщики предлагали постоянным клиентам товары прямо из-под прилавка. Одна молодая женщина из аптеки обменивала запасы черного чая и сладких сиропов на мясо. Другая, служившая в отделе выдачи карточек в муниципалитете, снабжала купонами мать и молила Бога, чтобы не попасться властям. Работая клерком в бюро Шарлоттенбурга по обеспечению населения карточками, Элизабет Ханке довольно быстро сообразила, что в конце периода продолжительностью в четыре недели некоторые люди вовремя не забирают талоны. Если для утилизации подобных карточек требовалось разрешение вышестоящего начальства, никто не мешал выдавать их свободно, а потому она просто выписывала невостребованные излишки себе. Как-то вечером, приглашенная коллегами выпить после работы, она неожиданно завязала знакомство с чиновником Министерства ВВС. Вдвоем они довольно быстро сколотили своего рода коммерческое товарищество: она поставляла продуктовые карточки, а он – контрабандные товары. Через непродолжительное время они сделались любовниками[594].

Когда криминальная полиция приступила к борьбе с черным рынком, в ее штабах принялись разбивать на участки карту Берлина, сосредоточив усилия на кафе, пивных, магазинах и ресторанах, где, по имевшимся данным, шла левая торговля. В каждом квартале была своя специфическая клиентура: элегантные буржуа зачастили в «лучший Вест-Энд», тем временем как рабочий класс посещал пивные Веддинга, Нойкёльна и Шпандау – там тоже уважали завсегдатаев. Если многие дельцы совершали сделки в туалетах, то официанты сбывали сигареты посетителям открыто – объяснений, секретности или переговоров не требовалось[595].

1 апреля 1942 г. Марта Реббин съехала с квартиры из-за стычки с хозяйкой по поводу делячества на черном рынке. Когда спустя два года 55-летнюю официантку в конце концов задержали, она без всякого сомнения сдала бывшую хозяйку квартиры, рассказав, что та поставляла ей провизию, тем временем как ее муж, тюремный надзиратель, через имевшиеся у него связи доставал «кофе, мясные консервы и шоколад». Показания свидетелей и дальнейшие допросы позволили следствию выявить целую подпольную сеть, включавшую в себя сорок деловых партнеров и связанных с ними лиц. В большинстве своем люди эти трудились в местных пивных, причем все находились в пределах километрового радиуса от железнодорожной станции Гезундбруннен – одной из наиболее людных в сердце рабочего Берлина. Коммерческую деятельность Реббин начинала с малого – личных контактов и разговоров, после чего вела заинтересованных господ и дам на прогулку к ее квартире, где сделки проходили без свидетелей – отсюда и важность роли домовладелицы. Несмотря на широту сети в целом, сами по себе операции носили весьма ограниченный характер – каждый из участников цепочки контактировал лишь с немногими. Масштаб, в общем-то, можно считать мелким. Только один из связанных с Реббин дельцов, коммивояжер, оказался на поверку серьезным дилером с базой в кафе на Данцигерштрассе; он добавил еще четырнадцать человек к ее проверенному ядру постоянных клиентов[596].

Этот довольно скромный по масштабам черный рынок неминуемо пересекался с отчасти открытым, отчасти нелегальным рынком сексуальных услуг, работницы которого завязывали контакты в тех же местах и основывались на тех же семейно-соседских связях для сбора информации и проверки чужаков, прежде чем пригласить клиентов в свои апартаменты. Две сети накладывались друг на друга, поскольку проституция нуждалась в услугах нелегальных торговцев для получения косметики, одежды, парикмахерских услуг и медицинского обслуживания (особенно в области абортов)[597].

Точно так же, как в оккупированной Европе, те, у кого имелись возможности, отправлялись на закупки провизии в сельскую местность. По воскресеньям пригородную железнодорожную сеть наводняли толпы людей, готовых с радостью обменять детские игрушки, кухонную утварь, пальто и плащи, обувь и мужские гражданские костюмы на яйца, молоко, сыр и – конечно и прежде всего – мясо, которого так не хватало горожанам. В городах вроде Ульма и Штутгарта домохозяйки накапливали запасы нужных, но не подлежавших рационированию предметов вроде моющих средств и стеклянных банок для консервирования, которые хорошо шли при обменах с фермерами. Уже летом 1941 г. горожане в Швабии занимались приготовлениями к Рождеству и платили крестьянам в районе Заульгау до 20 марок за гусенка и до 40 марок за выращенную и упитанную птицу[598]. СД частично отслеживала подобные сделки, отмечая, что в городке Биберах 10 фунтов клубники меняли на четверть килограмма кофейных зерен, французскую обувь и текстиль – на фрукты и овощи, а масло для заправки салата – на вишню. При таком притоке горожан фермеры вокруг Штутгарта не видели особой нужды ездить продавать продукцию на городские рынки[599].

При фрагментарной слежке в городках, городах и на железной дороге глаза у полиции в сельской местности и вовсе разбегались. Власти, как правило, просто не видели происходившего на селе, хотя и хотели поставить под контроль торговлю, но опасались применять силу в области экономических установлений. Среди факторов, ограничивавших действие законов в деревенских общинах, нельзя не отметить нехватку персонала. К началу войны во всем Вюртемберге было всего пятнадцать жандармов. Трудно контролировать цены и торговлю с таким количеством людей, особенно с учетом сокращения их числа, и прежде всего после 1941 г., когда на Восточный фронт приходилось посылать все новые и новые пополнения. Сотрудники вспомогательной полиции, заменившие отправленных на фронт опытных жандармов, оказывались не в состоянии должным образом вести расследования, поэтому отправляли горы дел прямо в карательные органы, где персонала тоже не хватало, причем чем дальше, тем больше. К середине 1942 г. случаи нарушения запретов военной экономики сделались преимущественными предметами рассмотрения в особых судах, при этом лидерство принадлежало незаконному забою скота. И все же полиция и прокуроры зачастую воздерживались от доведения дел до суда, часто заменяя суровые наказания более мягкими, поэтому нарушители отделывались предупреждениями или внушениями вместо тюремного срока[600].

В ноябре 1942 г. выездная сессия особого суда Штутгарта отправилась в Роттвайль рассматривать дело о незаконном забое скота, в чем оказались замешаны бургомистр, его 17-летний сын, сотрудник полиции и староста местных крестьян, выступавший в двойной роли – очень удобно – еще и местного инспектора по мясозаготовкам. Четырех фигурантов обвиняли в систематическом предоставлении заниженных данных о весе забитых животных, преимущественно свиней. Инспектор по мясозаготовкам пользовался обычным приемом: записывал вес сначала без учета массы головы, а когда ее затем опять прибавляли, равный по весу голове кусок мяса благополучно списывали. Скрыть факт забоя свиньи или теленка на ферме почти или вовсе не представлялось возможным: на разделку туши уходил почти целый день, причем все это время она висела во дворе, где соседи могли ее увидеть. Потому оказывалось куда проще занизить массу, чем удержать в тайне сам факт забоя. В распоряжение особого суда Штутгарта за период с ноября 1939 г. по октябрь 1941 г. поступили данные о 227 подкрепленных свидетельствами случаях, суммарное количество исчезнувшей свинины по которым составило 3000 килограммов. После октября за взвешивание взялся полицейский инспектор, в результате чего обманул заготовителей на 1170 килограммов свинины за временной отрезок в шесть месяцев – до ареста в марте 1942 г. Как официальное лицо, ответственное за регистрацию случаев забоя скота, бургомистр умышленно покрывал хищения, используя для бумажной работы несовершеннолетнего сына. Юношу оправдали на том основании, что он лишь выполнял распоряжения отца, всех трех взрослых подельников признали виновными.

Герман Кухорст, председатель особого суда Штутгарта, пользовался репутацией человека свирепого. Всего за считаные дни до рассмотрения данного дела несколько человек в Штутгарте лишились голов как раз за нарушение военных декретов в сфере экономики, а месяц спустя за незаконный забой скота и «прочее мошенничество» подвергся казни 60-летний мужчина. В Роттвайле же, однако, Кухорст проявил невиданную мягкость, приговорив преступников к довольно скромным тюремным срокам: сотрудник полиции получил десять месяцев, крестьянский староста – восемнадцать, а бургомистр – как самый старший в иерархии – два года. В апреле 1942 г. Гитлер в рейхстаге публично журил стражей закона за излишнюю мягкость, что отчасти может объяснять беспощадное применение смертной казни в главном городе региона Штутгарте. Между тем в глубинке вроде Роттвайля мягкость правосудия не рисковала привлечь особого внимания верхов. Судом двигали довольно сильные мотивы – риск вызвать антагонизм со стороны целой сельской общины казнями ее верхушки. Судьи написали в приговоре: «Никто из них [фигурантов дела] не пожелал положить конец укоренившейся вредной практике, чтобы избежать конфликта и ссор с фермерами своей общины». Эти люди «находились – как члены маленького землячества, в котором все знают всё [что происходит] и где они связаны между собой в большинстве своем кровными или брачными узами, – в сложном положении при попытках выполнять свои обязанности из-за наличия конфликта интересов»[601].

Подобную куртуазную обходительность при проведении в жизнь постановлений правительства и столь значительное смягчение драконовских мер, несомненно, не стоит считать чем-то необычным в сельской местности области Вюртемберга. При пронизывавших все деревенские общины многовековых родственных связях влезать в дела местного крестьянства Юго-Западной Германии казалось весьма сложным и хлопотным. Не забывая о том, что местные представители партии и государства являлись в первую, и главную, очередь членами своих общин, судьи понимали: если не найти смягчающих обстоятельств и не проявить снисхождения, режим рискует потерять все влияние в сельской местности. Представлялось куда проще договориться, чем воевать с общинами, столь громко восхваляемыми как опора политики национал-социализма, как «его плоть и кровь»[602].

Тот факт, что крестьяне сохраняли способность выполнять разнарядки и имели достаточно излишков для сбыта на черном рынке, говорил в пользу доводов СД, предлагавшей изыскивать способы поощрения фермеров в качестве средства стимулирования сельскохозяйственного производства. Именно такой подход столь успешно продемонстрировали власти Дании. Однако Министерство продовольствия отвергло эту стратегию, считая систему фиксированных цен и квот сдачи продуктов гарантией против гипертрофированной инфляции и голода в городах по образу и подобию Первой мировой войны. Проявляя терпимость к широко распространенным, хотя и скромным по масштабам деятельности, сетям черного рынка в сельской местности, полиция и суды, когда квоты соблюдались, молчаливо закрывали глаза на становление небольшой нелегальной экономики, которая стимулировала рост производства. На практике режим мог выигрывать от подобного развития событий, не будучи обязанным признавать все расширявшуюся пропасть между заявлениями и действительностью[603].

Лица, ответственные за распределение продовольствия и рационирование, находились в наиболее удобном положении для манипулирования и махинаций, но не в рамках одного швабского села, а в масштабах оккупированной Европы. Установить степень размаха широких операций черного рынка труднее, чем нехитрый товарообмен между соседями, но начертить общие контуры возможно. В Варшаве выпечка и продажа белого хлеба запрещалась немецким указом еще от 23 января 1940 г., но тем не менее его продолжали открыто выставлять в магазинах и на прилавках рынков, где сами немцы покупали его для себя. Флотилии грузовиков, ежедневно доставлявшие пшеничную муку в пекарни, заправлялись бензином с находившихся под контролем немцев складов по накладным, получаемым от коррумпированных чиновников в военной и гражданской администрации.

Как крупнейший железнодорожный узел, Варшава служила перевалочным пунктом и желанной остановкой для отпускников из числа немецких солдат с Восточного фронта и имела процветающий черный рынок. Предлагаемые там покупателям товары поступали со всей Европы зачастую благодаря деятельности немецких должностных лиц. Перед Рождеством 1942 г. на городские рынки неожиданно выбросили большое количество птицы, которую, вне сомнения, ждали, но не дождались на складах самой Германии. В 1943 г. стало известно о крупных продажах селедки, завозившейся снабженцами вермахта из Норвегии. Иной раз сами товары говорили о масштабах сделок теневых предприятий. Так, в мае того же года все партии черепах, отправленные из Греции или Болгарии в Германию, разгружались в Варшаве. Хотя и не относившиеся к традиционному сырью польской кухни, черепахи продавались там и тут на улицах и на рынках города. На протяжении недель горожане наблюдали за тем, как сбежавшие черепахи выползали откуда-нибудь из-за столбов и деловито карабкались вверх по ступенькам лестниц[604].

Немецкие гражданские управленцы, офицеры СС и простые солдаты праздновали свои завоевания в 1940 и 1941 гг. закупками уймы товаров, которыми их не баловали в рейхе; и дальше все продолжалось в таком же духе. Одну девушку-подростка поражали столы, ломившиеся под тяжестью всевозможных роскошных яств, от миндаля и груш до корицы, паштетов и моркови в ветчине, после возвращения ее отца из Парижа; а чего стоили все те вещи, которые он притащил домой: нотная бумага, принадлежности для шитья, чулки, перчатки, пояса, моющие средства, обувь, мыло и постельное белье! Немея от восторга, девушка отмечала в дневнике: «Теперь такое стало нормой в Германии. Где только солдаты бывают, там и покупают. В Голландии ли, в Бельгии, во Франции, в Греции, на Балканах, в Норвегии и т. д.». Насмотревшись на изнемогавших под неподъемной тяжестью багажа на перронах Восточного вокзала немецких солдат, голодные парижане окрестили их «колорадскими жуками»[605].

На Украине немцев прозвали «гиенами». Разграбление там началось с дележа еврейского имущества. В то время как различные инструменты и меблировка подешевле отдавались местному населению, на предметы подороже накладывали руку оккупанты. Высокопоставленный вождь СС и полиции в центральных областях России Эрих фон дем Бах отправил в качестве рождественских подарков эсэсовцам и их семьям 10 000 пар детских носков и 2000 пар детских рукавиц через посредство личного персонала рейхсфюрера СС. Члены делегации итальянских фашистов с благоговейным ужасом и неприятным удивлением взирали на огромные – в рост человека и выше – горы награбленной одежды и прочих предметов, которые обнаружили во время похода по Минскому оперному театру. В 1943 г. немецкие цензоры вычитали в перлюстрируемых письмах, каким образом семьи извлекают выгоду из добычи на востоке: некоего дедушку убедили послать новые ботинки на Украину за 8 литров масла, которое он мог использовать при обмене на новое пальто для себя дома, в рейхе. Украинцы продавали яйца, растительное и сливочное масло, сало, ветчину, курятину, бобы, сахар, муку, лапшу, печенье, колбасу, овес и ангорскую шерсть, а взамен получали соль, спички, кремни, дрожжи, старую одежду, кухонную утварь, женское нижнее белье и сумочки, терки, ножи для шинкования, подтяжки, сахарин, кремы для кожи, пилочки для ногтей, пекарские порошки, губную помаду, зубные щетки и пищевую соду. Спички шли по 6 марок, старые костюмы – по 600. Фунт соли стоил цыпленка, 10 фунтов – овцы; некая семья – и по всей видимости, далеко не единственная в рейхе – сделала заказ на доставку 2000 или 3000 яиц. Немцы валом отправляли на Украину дешевые ювелирные изделия, бижутерию и излишки предметов домашнего обихода, а солдаты уговаривали «родственников и знакомых группироваться вместе» для сбора предметов бартера[606].

Точно в насмешку над нацистской героической риторикой, некто отмечал в письмах: по меньшей мере «в этой области достигнуты чрезвычайные вещи», после чего выдерживал паузу и рисовал картину замещения вакуума после массовых убийств: «То, что раньше делали евреи, теперь и куда в более полной мере стремятся делать арийцы». Редко кто демонстрировал склонность заглядывать внутрь проблемы и выносить моральное осуждение происходящему. Слова вроде «рэкетир» и «барыга» употреблялись в отношении дельцов черного рынка обычно в Германии, применительно же к оккупированной Европе подобная терминология бранного или уничижительного характера отсутствовала. На западе, по меньшей мере в первые годы оккупации, чувствовалось еще какое-то смущение действиями земляков. Мюнстерский журналист Паульхайнц Ванцен отразил это в 1941 г. в процитированном им свежем анекдоте: «В Бельгии схватили двух англичан – шпионов, переодетых в форму немецких офицеров. Сами немцы не обратили на них внимания, но бельгийцы сразу заметили неладное: немцы – и без чемоданов!» Восток, напротив, представлял собой место, куда и пришли брать. И лишь только после того, как самые разные товары начали циркулировать в тылу, немцы заметили и стали давать моральную оценку деятельности друг друга[607].

Все более осознавая зависимость от завоеванных территорий, немцы приняли новую для них имперскую миссию с куда меньшей готовностью, чем встречали получаемые оттуда материальные выгоды. К 1942 г. СМИ усердствовали в популяризации идеи «Великого пространства». В мае Гитлер вновь обращался к рейхс- и гауляйтерам за закрытыми дверьми и опять разглагольствовал о том, что «наши колонии лежат на востоке» и они дадут уголь, зерно и нефть. Рейх выстроит огромную защищенную границу, за укреплениями которой немецкое население на протяжении двух или трех поколений вырастет до 250 миллионов человек. В публичных речах Гитлер все более подчеркивал оборонительный характер войны, которую Германия якобы вынуждена вести ради самозащиты, однако в том же месяце он откровенничал перед аудиторией из 10 000 молодых офицеров в берлинском Дворце спорта на тему завоевания «жизненного пространства» на востоке и сырья, которое получит оттуда рейх[608].

Помимо депортации евреев Генрих Гиммлер неустанно трудился над выработкой замыслов по созданию сельскохозяйственных колоний путем ряда последовательных наборов солдат-фермеров для реализации «Генерального плана Ост», предоставляя поле для напряжения мозгов амбициозному и талантливому поколению демографов, экономистов и историков. Заявленная как некое предначертание судьбы, идея правления немцев на востоке нашла живой отклик в сердцах народа, когда дело касалось Польши. Многие молодые женщины, от воспитательниц детских садов до студенток, добровольно вызвались отправиться в путь для новой германизации Вартеланда или (в 1942–1944 гг.) региона Замостья. Там им приходилось довольствоваться малым и трудиться не покладая рук. Одна активистка Союза немецких девушек в области Люблина в поисках места под детский садик для отпрысков немецких поселенцев велела выгнать из дома еврейку. Здание оказалось маловато, а потому пришлось добиться того, чтобы в Плашове разобрали другой еврейский дом и потом собрали его в облюбованном селе[609].

В июне 1942 г. Эрна Петри с 3-летним сыном приехала во Львов со своего сельского хутора, чтобы присоединиться к служившему в СС мужу. Они заняли усадьбу одного польского дворянина за городом. Портики с белыми колоннами и обширные луга делали новое жилище более похожим на имение плантаторов, чем на скромную семейную ферму в родной Тюрингии. Следуя правилу «собака палки боится», через два дня муж-эсэсовец показал жене, как господам надлежит учить уму-разуму рабов. Скоро и Эрна освоилась с применением насилия. Когда она на балконе как радушная хозяйка виллы угощала кофе с пирожными коллег мужа из СС и полиции, разговор неизбежно возвращался к теме массовых расстрелов евреев. Летом 1943 г., возвращаясь из поездки за покупками во Львове, она увидела небольшую группу почти голых детишек, жавшихся друг к другу на обочине дороги. Эрна остановила повозку, успокоила шестерых испуганных детей и отвезла их домой, где покормила и стала ждать возвращения мужа. Тот запаздывал, и она взяла дело в свои руки. Прихватив с собой старый револьвер, полученный от отца в качестве прощального подарка, Эрна Петри отвела малышей к ямам в роще, где, как она знала, расстреливали и хоронили евреев. Затем выстроила детей около канавы и методично пустила пулю в затылок каждого из них. Она вспоминала, что после убийства первых двух остальные «начали плакать», но «не громко, они хныкали»[610].

На советской территории такие «энтузиасты-колонисты» вроде семейства Петри составляли меньшинство – немцы не бросились заселять Крым и Украину, несмотря на сельскохозяйственные перспективы на тамошних плодородных землях. Сидевший глубоко внутри страх перед чуждой культурой служил сильнейшим доводом в оправдание «превентивной» войны против Советского Союза, но то же самое мешало властям убедить немцев переселяться на новые территории. На протяжении первых двух лет войны нацисты успешно пропагандировали идею превращения немецкого общества в народную общность (Volksgemeinschaft). Сама по себе концепция «продавалась» хорошо, однако, в свете расширения из-за оправдывавшихся предначертаний судьбы править не-немецким «Великим пространством», сталкивалась с противоречиями. А чем она лучше обычного «империализма»? Последний вызывал негативные ассоциации с женщинами и детьми буров в британских концентрационных лагерях из вышедшего в 1941 г. в прокат фильма «Дядюшка Крюгер», да еще и с массовой смертностью от голода среди немецких детей из-за продолжавшейся после перемирия в 1919 г. блокады Германии британским ВМФ. Действительно, сохранилась ностальгия по африканским колониям Германии, но жесткий и жестокий мир на востоке, который предстояло завоевать и колонизировать, представлялся совсем иным. Скоро эсэсовские комиссии Гиммлера по переселению принялись рыскать по сиротским приютам в Польше, на Украине и в Белоруссии и подбирать детей «арийской внешности» для «германизации». Когда у немцев оказалось неожиданно слишком много «жизненного пространства», Гиммлер велел стражам расовой чистоты расширить их критерии и «отфильтровать до капли хорошую кровь» из расовой «мешанины» восточных народов[611].

Существовали и другие причины, работавшие против идеи нацистской империи. Германия утопала в потоках инородцев. При надсадной нацистской пропаганде «расовой чистоты», тешившей узкое национальное или даже местечковое чувство самоидентификации, приток иностранной рабочей силы рассматривался в лучшем случае как неизбежное зло во время войны – рациональная мера, но вместе с тем и неприятная необходимость. Естественно, многие беды в тылу относились на счет инородцев, которые – о чем все вполне удобно для себя забывали – вовсе не рвались в рейх и попали туда по принуждению. В особых рапортах о деятельности черного рынка сотрудники СД утверждали, что французы и итальянцы поставляли и сбывали там часы и ювелирные изделия, не говоря уже о хорошем вине, или пускали в продажу получаемые в посылках из дома макароны и средиземноморские фрукты. В результате этой коммерции некоторые итальянцы из числа гражданских рабочих, как доносили, располагали довольно солидными счетами в Deutsche Bank. Иными словами, главная беда заключалась в том, что они вели себя так же, как сами немцы. Меняя полюса истинных возможностей в сфере левого товарообмена у немцев и иностранных рабочих, общественное мнение превращало французов и итальянцев в искусителей, затягивавших наивных «соотечественников» в паутину нечестивого делячества. Такая инверсия реальности отражалась в еще более популярном «моральном двуличии», в соответствии с которым инородцев обвиняли в похоти и поисках сексуальных контактов, зачастую инициированных именно немецкой стороной[612].

Многие французские военнопленные обзавелись гражданскими костюмами или хотя бы рабочей одеждой и в таком виде наводнили кафе, кинотеатры и пивные. В предместьях Инсбрука их видели загоравшими в шезлонгах на террасе Берг-Отель. Пропагандисты могли сколько угодно увещевать соотечественников держаться на отдалении от инородцев, коль скоро они повсюду, но те и другие упрочивали связи – когда по краткосрочному интересу, когда деловые и взаимовыгодные, а когда и интимные[613].

На исходе 1944 г. гестапо арестовало французского рабочего по имени Андре после перехвата его письма, адресованного любовнице-немке. Его переполняли планы их новой встречи на Рождество, и он обещал ей: «Расцелую тебе груди тысячу раз, мы ляжем в позе 69». Андре находился в Германии как гражданское лицо на работе, к тому же фактический запрет на подобные отношения отсутствовал, но любовница состояла в браке, что давало полиции повод вмешаться. Как позволило установить разбирательство, история любви началась около двух лет назад, на заре 1943 г., с воскресных свиданий. Андре, как выяснилось, в действительности являлся французским военнопленным – одним из миллиона отправленных на работы в Германию после перемирия в 1940 г. При весьма ненадежной охране сбежать оказалось делом довольно необременительным, к тому же любовница снабдила его гражданской одеждой. Сам по себе случай не назовешь необычным – по всей вероятности, около 200 000 других французских военнопленных потихоньку сделали ноги. Но Андре сгорал от любовных мук и, не успев добраться до Франции, решил вернуться в Германию. Он принадлежал к скромному меньшинству на самом деле изъявивших добровольное желание работать в рейхе, выбрав к тому же такой путь не в силу экономических мотивов, а от любви[614].

Хотя связи между немцами и гражданскими французами дозволялись, отношения между немками и французскими военнопленными запрещались сложными хитросплетениями полицейских и военных постановлений и указов. Вскоре после капитуляции Франции Главное управление имперской безопасности под началом Гейдриха издало распоряжение о том, что польские, французские, английские и бельгийские военнопленные подлежат смертной казни за половые связи с немками. Вермахт проигнорировал Гейдриха, предпочитая придерживаться Женевской конвенции, в соответствии с которой представители французских военных имели право принимать участие в разбирательстве дел соотечественников в немецких военных трибуналах, и – что особенно важно – французов полагалось уведомлять о вынесенных приговорах. Руководствуясь статьей 92 военного кодекса о наказаниях, когда дело касалось неподчинения и нарушения субординации, судьи, как правило, приговаривали обвиняемых к тюремному сроку в три года. Наказание смягчалось, если у суда создавалось впечатление, будто женщина «соблазнила» мужчину; с другой стороны, если женщина являлась женой солдата, как в данном случае, трибунал поступал жестче: обвиняемого могли осудить к отправке в Шталаг – лагерь строго режима в Грудзёндзе. По разным оценкам, 7000–9000 узников попали в эту крепость, где тяжелый труд, скудное питание и отсутствие надлежащего жилья в холодные зимы, как и плохие гигиенические условия, косили обитателей направо и налево. Несмотря на выдававшее его любовное письмо, Андре попытался отрицать наличие сексуальной связи и получил три года в крепости. Нам неизвестно, как немецкая полиция и юстиция обошлась с его любовницей, но в других подобных случаях многое зависело от мужа[615].

Поглощенные работой по вылавливанию и наказанию таких нарушителей, чиновники гестапо заводили дела и проводили детальные расследования, допрашивая местных жителей в ходе длительных разбирательств, которые часто начинались с пустых наветов, а иной раз ими на поверку и оказывались. Никто не застрахован от злых пересудов. В одном случае французская бригада стекольщиков вставляла окна в доме в Эссене, переходя из квартиры в квартиру, и, как с усталым раздражением заключил офицер гестапо после трудоемкой проверки: «По всей видимости, данное дело не более чем пример соседских сплетен, вызванных тем, что не все квартиры ремонтировались одновременно». Когда в 1942 г. бомбежки британских ВВС участились, подобные бригады стекольщиков не сидели без работы – их посылали из города в город, где они без устали вставляли стекла и чинили крыши. Во многих доносах в гестапо фигурировали те или иные мелкие подношения вроде булочек, чая, соленой капусты, а иногда каких-либо предметов одежды; порой просто кто-нибудь оказывал услугу рабочим, вскипятив им воды для заваривания кофе. В подобных случаях французские стекольщики попросту следовали сложившимся у немцев во время войны обычаям, когда профессионалы предпочитали брать за работу хоть частично натуральными продуктами[616].

В городках и городах побольше внимание властей привлекали и французские и бельгийские работницы. В Штутгарте государственный обвинитель жаловался, что они ведут себя грубо и оскорбительно по отношению к немкам из Союза немецких девушек и проводят слишком много времени в кафе, барах и кинотеатрах. В Ульме отмечалось «оживленное движение», а в Реттингене местный функционер неприятно поражался тем, что немецкие солдаты из расположенных в городке казарм «обнимаются и целуются с француженками при свете дня». Партийный вожак открыто призывал немцев поддерживать «расовую сознательность» и честь. Полиция обнаружила, что четыре юнца регулярно встречались с несколькими француженками в домике для лыжников неподалеку от Штутгарта, но предъявить хоть что-то удалось только трем, еще не достигшим возраста 18 лет и тем самым нарушавшим комендантский час для несовершеннолетних. Самому старшему, которому уже исполнилось 18, вообще ничего не удалось вменить, поскольку, как горько сетовал обвинитель, «за половую связь с работающими в стране иностранками, даже если они гражданки вражеского государства и налицо значительный публичный афронт, к ответственности не привлечешь»[617].

В случае с женщинами с востока все было иначе. Вскоре после того, как в июне 1942 г. немцы заняли Новочеркасск, местный чиновник посетил дом Антонины Михайловны с целью регистрации ее семейства. Скоро немец вернулся и забрал ее, тогда 17-летнюю девушку, с собой, дав ей лишь несколько минут на сборы и прощание с родителями, после чего она очутилась в колонне, направлявшейся в Ростов-на-Дону под лучами палящего южного солнца; рядом шли старшие из местных, немцы с винтовками и сторожевыми собаками. В Ростове их загнали в грязные товарные вагоны, где раньше возили свиней, и отправили в Польшу. В ходе «дезинфекции» на одной из остановок Антонину и других девушек раздели догола и окатывали водой, а «тем временем мужчины ходили туда-сюда и смеялись». Другая девушка, Мария Кузнецова, рассказывала схожую историю о прибытии ее эшелона в Мюнхен. После душа, куда девушек затолкали силком, их посадили и обрили. «Мы были молодые, невинные, а там всюду ходили мужчины, мы плакали и выли, но это никак не помогало»[618].

Обеих девушек определили в металлообрабатывающую фирму Карлсдорф в Штирии, поставлявшую продукцию для военной промышленности. АО Лапп-Финце представляло собой среднее по размерам предприятие со штатом 820 человек, в том числе 89 «восточных рабочих» и британских военнопленных, 80 хорватов и 15 французских гражданских лиц. Каждая из национальных групп размещалась отдельно: одни в городке, другие в бараках на территории производственного комплекса. Причем только три барака, отведенные специально для восточных рабочих, огораживались забором из колючей проволоки, которую и выпускала фирма. Летом, когда они прибыли туда, жилые помещения выглядели по-спартански непритязательными, но хотя бы чистыми; на служивших кроватями деревянных лавках лежали набитые соломой матрасы и подушки. Однако с наступлением зимы положение изменилось. Маленькая, топившаяся дровами печка в бараке давала слишком мало тепла, что особенно чувствовалось ночью, когда обитательницы лагеря ложились спать. Огороженные бараки находились прямо напротив дома коменданта, вследствие чего тот мог проследить за движением девушек.

В течение рабочего дня произвольный контроль осуществляли десятники и мастера, поставленные в том числе и для поддержания определенного темпа работы на литейном заводе, хотя молодые женщины не обладали сообразной задачам физической силой, не получали защитных очков и роб. Среди такого среднего начальства попадались и приличные люди, как, например, мастер Екатерины Бережновой, который выучился русскому языку в плену во время Первой мировой и говорил с девушками на их языке. Он делился с ними хлебом. В фирме следовали обычной практике отслеживания производительности труда иностранных рабочих и работниц: если те как-то отличались в результативности, им позволялось носить эмблему «Восток» на рукаве выше локтя, а не на груди, однако большого выигрыша такое послабление не давало. В любом случае метка закрывала женщинам доступ к местам отдыха в городке, в том числе к самому желанному – к кинотеатру. Больше значили неформальные отношения. Многие подневольные работницы добывали еду и одежду, помогая крестьянам на окружавших городок хуторах. Некоторые девушки шили себе купальники и летом плескались в канале, даже фотографировались в моменты отдыха в полях поблизости от завода. Они мастерили «народные» костюмы и пели русские песни, а один хорват подыгрывал им на мандолине. В лагере сыграли по меньшей мере восемь свадеб, которые осчастливил своим присутствием и комендант[619].

Задействованные обычно на неквалифицированных работах в военной промышленности, молодые женщины казались вполне дружелюбными старшим по возрасту немецким специалистам, в задачи которых входило обучение и надзор за действиями таких недобровольных помощников и помощниц. Один пенсионер, некогда трудившийся на предприятии концерна Круппа в Эссене, так описывал взаимное сотрудничество между представителями разных миров:

«Вот смотрите, есть парень за фрезерным станком, а к нему приставили женщину для обучения. Все нормально, ей предстоит заменить его, когда он пойдет в солдаты. Ну и как вы думаете, будет он спешить со всем этим делом? Он говорит: “Эй-эй, не рой мне могилу”. А у женщин какой интерес торопиться?»

В СД доносили о случаях, когда «немецкий персонал просил русских рабочих не слишком гнать продукцию»[620].

В угольных шахтах Рура трудились в основном советские военнопленные – вымотанные, изнуренные люди, пригоняемые из выкашиваемых тифом бараков Шталага. Тогда как сильные украинские шахтеры, привезенные из Кривого Рога, трудились ударно и дисциплинированно, пленные красноармейцы оказывались просто не в состоянии справляться с откалыванием угля кайлом или киркой. Шахты славились ничем не ограниченной бесчеловечностью, и к марту 1942 г. там недосчитывались двух третей рабочих, присланных в забои Рура из Бельгии и Северной Франции. Немецкий шахтер, который ведал раздачей хлеба и вел учет добычи приставленных к нему в подчинение четырех или пяти советских граждан, пользовался абсолютной властью. Тут сам особый статус горняков Германии, представителей профессии, максимально исключенных из списков военнообязанных, наилучшим образом совпадал с интересами шахтных управленцев и нацистской иерархии. Пауль Плайгер, председатель Имперского объединения угля, заявил: «Там внизу темно, а Берлин далеко»[621].

Не только внешний, но и внутренний немецкий фронт сделался местом массовой гибели людей. По меньшей мере 170 000 советских и 130 000 польских гражданских лиц умерли за время работы в Германии, а ведь власти даже не вели счета скончавшимся на пути в рейх и из него или тех, кого отправили умирать обратно домой; сотни тысяч так и остались просто неучтенными. К июню 1942 г. среди советских гражданских начал распространяться тиф. В следующем месяце в рапорте руководства кабельного завода компании AEG в Берлине содержались следующие слова: «Задействованные русские женщины порой так слабы, что падают от голода». Тем летом фабрики и заводы во Франкфурте отослали назад до половины приписанных к ним рабочих «из-за болезни и физического истощения». В сентябре в другом официальном отчете говорилось о том, как эшелон, доставлявший восточных рабочих в Берлин, оказался рядом с другим составом, в котором домой отправлялись «негодные». Это «могло иметь катастрофические последствия, поскольку на обратном поезде находились мертвые пассажиры, – писал автор документа и продолжал: – Женщины в поезде рожали детей, которых вышвыривали в открытое окно во время движения, тем временем в одном вагоне ехали больные туберкулезом и венерическими заболеваниями. Умирающие лежали в товарных вагонах без соломы, а одного из умерших в итоге выбросили на насыпь. Другие обратные эшелоны, по всей видимости, в таком же плачевном состоянии»[622].

Далее статистика стала еще ужаснее. Почти 2 миллиона пленных красноармейцев были вывезены на работы в Германии. Миллион умерли там.

С переходом к массовому использованию иностранной рабочей силы в геометрической прогрессии выросло количество отправленных в концентрационные лагеря, за счет чего власти в основном поддерживали дисциплину среди иностранных рабочих. Помимо изначального ядра из немецких политических заключенных, обычно закоренелых коммунистов, жестоко конкурировавшие с ними немецкие уголовники в ожесточенной борьбе за влияние выбивались в начальники над морем иностранцев и формировали лагерную верхушку из надзирателей и авторитетов. Именно они непосредственно командовали «восточными» и польскими рабочими, отправленными за колючую проволоку за попытки сбежать или нарушения вроде проявления дерзости и неподчинения.

Существовали две группы немцев, чей быт и перспективы на выживание в заключении выглядели особенно скверно, – гомосексуалы и мелкие преступники. С 1942 г. и далее данные трудовые резервы заметно возросли, и их тоже включили в военное производство. Лагеря Освенцим и Моновиц служили источниками поставок рабов для всей Верхней Силезии, равно как и для огромных химических предприятий концерна И. Г. Фарбен. Тем временем лагерь Ораниенбург в северных пригородах Берлина питал рабочей силой авиастроительный завод фирмы Heinkel; Дахау – BMW; Равенсбрюк – Siemens; Маутхаузен – Steyr-Daimler-Puch; а Заксенхаузен – Daimler-Benz. В 1942 и 1943 гг. промышленность люфтваффе лидировала по использованию подневольного труда; тон задавали BMW, Heinkel и Messerschmitt.

Из 1,65 миллиона заключенных концентрационных лагерей на территории Германии умерло по меньшей мере 800 000; еще 300 000 человек уморили на работах вполне сознательно и целенаправленно как евреев, предназначенных для «уничтожения через труд». Если считать советских военнопленных и советских и польских гражданских лиц, угнанных на работы в рейх, причем следуя официальным – и потому неизбежно заниженным – данным, приходится констатировать: в период после кризиса 1941–1942 гг. гитлеровский режим уничтожил на работах в Германии по меньшей мере 2,4 миллиона человек[623].

Один занимавшийся экономическими вопросами историк описывал трудовые ресурсы в концентрационных лагерях с господствовавшим там принципом постоянного «отбора» – высокой трудоотдачи при крайне низком потреблении съестного – «не как запас, а как поток». По отношению к долгим месяцам продовольственного кризиса 1942 г. данное правило вполне применимо ко всем категориям согнанных на принудительный труд масс рабочих с востока, о ком бы ни шла речь, о военнопленных или о гражданских «добровольцах». В попытке рационализировать уровень темпов износа рабочей силы и отобрать тех, кто выживет при более жесткой экономии, председатель объединения угля Верхней Силезии Гюнтер Фалькенхан предложил внедрить систему «питания по качеству труда» для «восточников» в шахтах. Суть предложения заключалась в лишении еды тех, кто не справлялся с нормами, и передаче ее выполнявшим план соответственно. Фалькенхан не снижал требований подвоза новых партий работников на замену умиравшим. По мере распространения этой людоедской версии социального дарвинизма на предприятиях угледобывающей индустрии Силезии новаторские идеи привлекли внимание Альберта Шпеера, получили его одобрение и шаг за шагом превратились в стандартную практику немецкой военной промышленности[624].

В условиях, когда голодные рационы увеличивали смертность среди трудовых ресурсов, даже вполне лояльные нацизму управленцы начали требовать лучшей кормежки рабов по «далеким от сентиментальности» причинам – из-за уровня производительности. В феврале 1942 г. Главное управление имперской безопасности Гейдриха, хотя оно в целом выступало за наиболее жесткое и идеологически непреклонное внедрение в жизнь расовых принципов, вынужденно признало: «Все немецкие структуры держатся одного мнения: учитывая продовольственные нормы, даже те русские рабочие, которые прибывают в хорошем состоянии, скоро будут истощены». На протяжении марта из других ведомств, в том числе с самых высоких уровней, включая лично Гитлера, стали раздаваться все более громкие рекомендации кормить «русских», чтобы те не потеряли способности работать. Однако, когда 6 апреля нормы выдачи продовольствия для немцев резко сократились, среди «соотечественников» тут же поползли разжигаемые завистью слухи о том, будто иностранным рабочим предоставляют «исключительно хорошее» питание – даже после того, как рационы для них тоже понизили; режим ни за что не мог допустить размывания расовых границ. Какие бы требования ни выдвигали соображения экономической эффективности, этика «народной общности» диктовала свое: нельзя увеличивать нормы питания иностранным рабочим, пока не отменены сокращения для немцев[625].

Внедрить в обиход другие постулаты национальной солидарности – распределить военное бремя среди немцев поровну – оказалось сложнее. В преддверии апрельского урезания норм снабжения Геббельс провозгласил в Das Reich принцип равного разделения тягот войны. Иначе, продолжал он, окажется под угрозой не только «наше продовольственное обеспечение», но пострадает «чувство справедливости и вера в цельность и чистоту общественной жизни» у добрых соотечественников. Клятвенно заверяя, что режим, который перестанет беспощадно бороться с нарушителями этих принципов, «утратит право называться народным правительством», Геббельс установил эталон для изменения степени дееспособности правительства. Хотя Гитлер и Геббельс с их скромным столом оставались вне подозрений – лакей Геббельса перед обедом собирал карточные штампики приглашенных, – однако среди людей ходили едкие шутки на данную тему. Одна из них давала на животрепещущий вопрос «когда кончится война?» такой ответ: «когда Геринг влезет в штаны Геббельса»[626]. Басни об особых привилегиях нацистской верхушки распространялись британскими пропагандистами на радио, в том числе через посредство подложной немецкой станции «Густав Зигфрид 1». Перед лицом целого вала слухов Борман напоминал гауляйтерам о необходимости личным примером показывать приверженность нормам «народного общежития», особенно в плане «нормирования продовольствия»[627].

Элиту грозил всерьез задеть крупный скандал. Начался он с бакалейщика из Штеглица, фешенебельного пригорода Берлина. Август Нётлинг попал в неприятное положение из-за неспособности покрыть карточками отпущенное клиентам в довольно большом количестве продовольствие. 23 июля 1942 г. его оштрафовали на 5000 марок – максимальное наказание в компетенции городского управления снабжения. Нётлинг подал прошение о проверке административных регламентов в суде, мотивируя иск тем, что предание гласности приговора навредит не только ему, но и клиентуре, включающей в себя «важных людей из партии, государства, вермахта и дипломатического корпуса». На самом деле отоваривались у Нётлинга практически все представители политической и военной верхушки, которую он щедро снабжал дичью, ветчиной, колбасой, деликатесными винами, сладостями, коньяком и сахаром, не спрашивая никаких карточек. В список входили министр внутренних дел Вильгельм Фрик, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, министр образования Бернард Руст, министр сельского хозяйства Вальтер Дарре, шеф имперской службы труда Константин Хирль, начальник штаба имперской канцелярии Гитлера Ганс Ламмерс, министр экономики Вальтер Функ, управляющий германского радио Ойген Хадамовски, полицейские чины Лейпцига и Берлина, а также ряд секретарш и правительственных распорядителей. Еще один из завсегдатаев, председатель Берлинского административного суда Гардиевский, услужливо помог Нётлингу составить ходатайство в суд под его же собственным управлением. Вермахт тоже представляли достойные фигуры: фельдмаршалы Браухич и Кейтель от сухопутных войск, гросс-адмирал Редер и адмирал Курт Фрикке – от ВМФ и от люфтваффе – Ганс Ешоннек и Вильгельм Хэнельт[628].

Аскетичный в еде Геббельс со своими сексуальными приключениями, давно и прочно служившими источником развлечения народа, испытал искренний шок и доложил напрямую Гитлеру. Тот тоже не пришел в восторг и даже потребовал от всех вовлеченных в круг клиентуры Нётлинга объяснений и обещаний не поступать больше подобным образом. Расследование он поручил фигуре относительно невысокого статуса, министру юстиции Отто Тираку. Как зачастую и бывает, извинения и отговорки высвечивали моральные ориентиры рулевых режима ярче, чем сам скандал: нацистская верхушка ужом на сковородке извивалась перед обвинениями в предательстве идеалов «народной общности». Министр сельского хозяйства Вальтер Дарре, не преминувший в свое время лично удостовериться, что его жена обслуживается у Нётлинга на «нормальном» уровне, отрицал все и клялся, будто до последней буквы следовал установкам, сочиненным чиновниками его же министерства. Другие, как тот же Риббентроп, колотили себя в грудь, заверяя следствие в собственной невиновности. Ганс Ламмерс спрятался за неразумную жену, мол, она понятия не имела, что дичь, получаемая ею у бакалейщика, подлежала рационированию.

В большинстве своем проштрафившиеся представители элиты грехи все же признали, но старались свести их до минимума. Они попросту не знали о правилах, а если и знали, то не знали жены или домработницы. Виктор Лютце, шеф СА, утверждал, будто еда отправлялась в посылках солдатам, находившимся на излечении в связи с ранениями в военных госпиталях. Один гросс-адмирал Редер принял на себя «полную ответственность», но затем тут же заявил, будто и понятия не имел, что там приобретала жена; так или иначе, она тоже оказалась ни в чем не виновата, поскольку раздавала продукты раненым морякам и отправляла в посылках солдатам на фронт. Геббельс только и поражался тому, что они «приводили по большей части лишь неубедительные оправдания» в попытках сбросить с себя ответственность за нарушение морального кодекса режима. Чтобы не допустить разрастания скандала, Гитлер распорядился не предпринимать никаких действий. Брошенный защитниками, Нётлинг в итоге свел счеты с жизнью в тюрьме[629].

А между тем осенью 1942 г. насильственный отбор европейских урожаев помог залатать дыры в немецком продовольственном секторе. В воскресенье, 4 октября 1942 г., Герман Геринг объявил о полном восстановлении норм выдачи продуктов для немецкого населения – отмене всех апрельских ограничений. Пайки представителей длинной иерархической цепочки иностранных рабочих, стоявших ниже «соотечественников», тоже увеличились, что позволяло сохранить более пригодную рабочую силу. Вновь понизили нормы – в основном чисто символически – лишь для немногих оставшихся в Германии евреев. В громкой благодарственной речи, приуроченной к «Празднику урожая» и транслировавшейся вживую, Геринг заверил германский народ: «Все наши войска кормятся с оккупированных территорий» – небольшой прокол, который Геббельс велел СМИ опустить в ходе вещаний на иностранную аудиторию. Вне всякого сомнения, немецкая публика прекрасно поняла Геринга. Затем он завел знакомую шарманку о том, будто эта война – не просто война, а война против евреев. С чувством, с толком и с расстановкой донося до слушателей перспективы, ожидающие их в случае поражения, Геринг напоминал озабоченного отца: «Германский народ, ты должен знать: если проиграем войну, тебя уничтожат… Эта война не есть Вторая мировая война, эта война есть Великая расовая война»[630].

Речь Геринга во славу Праздника урожая нашла в Германии немедленный и всеобщий отклик, который сотрудники СД обобщили так: он «обращался к сердцу и желудку». Его выступление вновь связало население с руководством – и это тогда, когда порой не справлялась пропаганда, призывая немецких рабочих повышать производительность труда или добровольно заниматься спортом после смены. Если моральный дух гражданских лиц и поколебался на протяжении лета, с началом осени 1942 г. он укрепился и оставался стабильно высоким; граждане рейха излучали оптимизм еще на протяжении нескольких месяцев. Для большинства немцев война по-прежнему сохраняла привкус оборонительных действий во имя нации, но в течение 1942 г. они вынужденно приспосабливались к переменам – приходилось выкачивать ресурсы оккупированной Европы для ведения более длительной и упорной борьбы. Понимание этого, пусть пока лишь отрывочное и нечеткое, все чаще приводило к неуютному осознанию того, насколько империалистической сделалась война, насколько прочно основывалась она на геноциде – уничтожении других народов[631].

10

Письма к мертвым

В начале апреля 1942 г. Гальдер уточнял последние детали нового плана кампании в Советском Союзе. Доводы руководства ВМФ в пользу совместной с японцами «войне континентов» против британцев и американцев высшее руководство отвергло ради продолжения войны на суше против СССР. Как разъяснял Гитлер нацистским вождям спустя несколько недель, когда немцы уладят дела на востоке, война для них будет практически выигранной. Тогда, считал фюрер, Германия окажемся в состоянии вести крупномасштабную войну против англо-саксонских держав, которую они в долгосрочной перспективе выдержать не смогут. Гитлер продолжал верить, что после победы над Советским Союзом Британию удастся принудить к переговорам о мире, а с дезертирством британского союзника Америке до континентальной Европы не дотянуться. Немецкое руководство сделало слишком большие ставки в игре, чтобы просто уйти из-за карточного стола[632].

После столь катастрофического провала в оценках численности советских войск разведка немецкой армии вновь занялась подсчетами возможностей противника, однако немцы опять серьезно недооценили количество советского вооружения, войск и резервов и пришли к выводу, будто их главный враг не оправился от понесенных зимой потерь. К счастью для немцев, советская разведка сработала не лучше, поэтому командование Красной армии готовилось к возобновлению наступления на Москву группы армий «Центр». Вместо этого все усилия немецкой военной машины сконцентрировались на направлении группы армий «Юг» и завоевании нефтяных месторождений Кавказа. «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, – заявил Гитлер генералу Паулюсу, командующему 6-й армией, – мне придется сворачивать эту войну». В 1941 г. традиционно мыслящие прусские генералы стремились разгромить Красную армию в генеральном сражении, уничтожив ее войска на московском направлении, но Гитлер проявлял больше интереса к захвату зерновой житницы СССР Украины и к нефтяным вышкам. Теперь все они мыслили в одном ключе, поскольку, как считалось, угроза отключения советской экономики от источников энергии заставит Красную армию сражаться насмерть. Разбив ее наконец, вермахт сможет добыть столь необходимые рейху ресурсы и закончить войну на востоке победой[633].

Задача операции «Блау», по Гальдеру, состояла в выдвижении в направлении Кавказа по берегу Черного моря. Первая цель – овладение Севастополем и Керченским полуостровом для исключения возможности удара по немецким войскам с юга. Сосредоточение надежд на группе армий «Юг» диктовалось не только стратегическими предпочтениями, но в той же мере и вынужденной необходимостью. В конце марта 95 % немецких дивизий по-прежнему считались неготовыми к ведению наступательных действий. К началу мая Восточному фронту не хватало 625 000 солдат и 90 % моторной техники из-за до сих пор не восполненных потерь предыдущих девяти месяцев. Группа армий «Юг» получила основную долю ресурсов: из шестидесяти восьми ее дивизий семнадцать удалось пополнить частично, тем временем как подавляющее большинство соединений – всего сорок восемь – были укомплектованы заново. Если в июне 1941 г. вторжение разворачивалось по всей ширине границы силами трех групп армий, в данной кампании задача групп армий «Север» и «Центр» состояла в удержании позиций[634].

Служивший на Северном фронте молодой пехотинец Вильгельм Абель сообразил, что, раз особо ценные танковые части отправляют на юг, значит, штурма Ленинграда с суши ждать не приходится. Но, как поведал он сестре в Вестфалии, у них осталось полно артиллерии и авиации для неустанных обстрелов и бомбежек города. Абель задавался вопросом, удастся ли быстро завершить русскую кампанию, чтобы в том же году успеть высадиться в Англии и поквитаться за авианалеты. А между тем на солнышке раннего мая он с товарищами ловил рыбу в Ладожском озере, глуша ее ручными гранатами[635].

Во многих сотнях километров южнее Гельмут Паулюс находился на реке Миус – одном из дальних юго-восточных плацдармов Восточного фронта. О немецком наступлении он услышал одним из последних. В первых числах июля 1942 г. его сестра и мать из экстренных сводок радио узнали о падении Севастополя и начале так давно ожидавшейся летней кампании. А Гельмут между тем беспокоился о делах далекого дома, в Пфорцхайме: ему уже приходилось читать о карточках на картофель, введенных впервые; слышать тревожные реплики вернувшегося из отпуска товарища о «настроениях и жизни дома»; и он сомневался, правильно ли поступила мать, пожертвовав ему свой паек шоколада. Как и все прочие ветераны в части, Гельмут негодовал из-за устроенных командованием учений. Он просто не мог понять, зачем попусту тратятся горы ценных артиллерийских снарядов, не говоря уже о случайных потерях во время бестолковых тренировок. В их подразделении, например, один солдат погиб от неудачно брошенной новобранцем гранаты. Один из товарищей выступил с подходящей «философией»: «Если уж в тебя не попадут на фронте, то тебе выстрелят в зад в тылу, но в любом случае прикончат»[636].

Когда подошла к концу первая неделя июля, радио с домашнего фронта принесло вести о начале огромного наступления к северо-востоку от их расположений, а на Миусском участке все шло своим чередом. Подготовка усилилась: форсированные марши и время от времени налеты какого-нибудь советского биплана не давали расслабляться. Когда солдаты смотрели комедию «Веселые бродяги», Гельмута поразили перемены в сослуживцах, подмеченные им во время демонстрации фильма: «Теперь мы редко смеемся… Если хорошо подумать о том, что любой из них имеет на совести по меньшей мере десяток русских, то можно немного поразиться такому возбуждению»[637].

Наконец 11 июля прозвучал приказ о выступлении. Под палящим солнцем солдаты переправились через Миус по колено в воде и двинулись к уже оставленному противником селу. Советские дезертиры рассказали немецким саперам, где располагаются минные поля. Через несколько сотен метров за селом рота Гельмута неожиданно угодила под ружейный и пулеметный огонь и залегла; ночь пришлось провести, стуча зубами от озноба в мокрой одежде – рубашки вымокли от пота, а брюки из-за речной воды. Тем временем в дело вступили советская артиллерия и минометы. Немцы явно зашли не туда, куда надо, и в течение ночи бо́льшую часть роты отвели назад. Гельмут и еще двадцать три солдата остались держать позицию, сидя на следующий день в стрелковых ячейках без связи с тылом и окруженные с трех сторон. Кончились вторые сутки наступления. В течение сорока восьми часов они ничего не ели, только пили, отправляя кого-нибудь в получасовое путешествие с котелками за противной солоноватой водой для варки пищи.

Как раз когда пришла смена, Гельмут услышал звук летящей минометной мины. Чисто инстинктивно он выпрыгнул из окопа. Она упала в 10 метрах от них и «оторвала обе ноги товарищу, который выскочил сразу за мной, – писал он домой, – ну а со мной ничего не случилось». Проведя ночь в поисках провизии в брошенных советских блиндажах, на следующий день во время марша они сумели выпросить немного хлеба и сухарей у солдат горнострелковой части; воду брали из речек и ручьев по дороге. Ближе к ночи наконец нагнали обоз и полевую кухню. Горячей еды все равно не оказалось, но зато нашлись по меньшей мере хлеб, сливочное масло, кофе и куски шоколада для каждого. Лежа в тени дерева и царапая на бумаге строчки письма домой, Гельмут впервые услышал звуки немецкой артиллерии – массированный обстрел. В то время, пока грохотали орудия, волна за волной сотни пикировщиков «юнкерсов» «Штука» с воем ныряли вниз на бетонные доты, построенные Красной армией за зиму. «До этого дня вражеские ВВС и артиллерия всегда подавляющим образом превосходили наши, где бы мы ни оказывались. Что за не поддающееся описанию чувство пробуждает в каждом из нас эта артподготовка», – откровенничал он в предвкушении атаки[638].

Однако вместо приказа «вперед» роту Гельмута неожиданно отозвали из окопов, погрузили в грузовики и отвезли обратно за Миус. Следуя походным порядком в основном по ночам, чтобы избежать июльского пекла, Гельмут Паулюс с товарищами топали затем по дорогам далее на юг в направлении Ростова. Он потерял металлическую ложку, и ему пришлось просить домашних прислать другую, поскольку не хотел довольствоваться деревянной, как местные жители, – «предназначенной для пасти крокодила и непригодной для того, чтобы образованный европеец мог ею есть». Новости о падении Красного Луча – города, перед которым немцы просидели всю зиму и весну, – подтверждали, что «русские оставили весь свой укрепленный рубеж». По сложившемуся у него при прохождении населенных пунктов впечатлению, немцы где-то на сутки отставали от отступавшей Красной армии и постепенно нагоняли ее. Следуя за саперным взводом, прощупывавшим дорогу впереди на предмет мин, пехотинцы держали оружие на изготовку. Пулемет тоже несли собранным, хотя он сделался невыносимо тяжелым и неудобным к концу 40-километрового марша. Достигнув поврежденного моста, они починили его с помощью деревянной двери и оконных рам, вырванных из домов в ближайшей деревне, после чего пошли дальше[639].

Летний зной, невысокие потери и быстрое продвижение через степь служили залогом высокого боевого духа. 26 июля рота достигла Ростова-на-Дону. Продвигаясь через город в первых лучах утра, Гельмут поразился зрелищу вокзала с множеством брошенных паровозов и прочего подвижного состава. Они переправились через Дон на большом пароме и продолжали наступать даже ночью, зачастую вынужденные хлюпать сапогами по заболоченным берегам с восточной стороны великой реки. Когда пехота наконец дошла до небольшого населенного пункта и столкнулась с противодействием, основную работу за них сделали «юнкерсы» – вступать в ближний бой не пришлось[640].

Поспав в советских окопах, в 7:30 утра немцы двинулись дальше и пересекли 20 километров степи в полной боевой готовности. Встречавшиеся им солдаты арьергарда Красной армии просто поднимали руки и сдавались. Выбравшись из заболоченных участков Дона, немцы начали набирать темп. Гельмут с удовлетворением наблюдал за тем, как мимо проезжают танки, чтобы возглавить наступление на твердом грунте. Наконец-то освобожденная от диктата приказов о запрете отступлений, так сковывавших свободу ее маневра в 1941 г., Красная армия не дожидалась окружений, а стремительно откатывалась, используя грузовики, поставлявшиеся новым союзником – американцами[641]. Преследуя механизированные части неприятеля, немецкие пехотинцы были вынуждены предпринимать длинные форсированные марши походным порядком. Ограниченный парк грузовиков немцы использовали экономно. «Совершенно вымотан и без сил, глаза горят от бессонницы, нервы – точно струны, вот-вот порвутся», – успел написать Гельмут после марша до поздней ночи. Своя артиллерия не поспевала, и, «как очень часто, мы, пехотинцы, оказывались предоставлены сами себе», вынужденные сражаться с противником без поддержки. Вместе с соседями – другой такой же ротой – они проложили путь к селу, потеряв при этом нескольких человек ранеными, но захватив много пленных. В селе нашли «яйца, молоко, сливочное масло и первоклассный белый хлеб с чудесным вкусом, особенно после всех невзгод последних двух суток». Военнопленные оказались огромным подспорьем: некоторых из них тут же заставили тащить тяжелые ящики с боеприпасами через бесконечные зеленые луга[642].

Использование пленных красноармейцев на передовой становилось все более обычным – отношение к военнопленным в 1942 г. круто изменилось по сравнению с прошлым годом. Гигантские потоки захваченных в плен вражеских солдат более не текли бескрайними реками в немецкий тыл, поскольку Красная армия не поддавалась на прежние уловки и не позволяла противнику окружить себя, продолжая отступление в восточном направлении. Пересыльные лагеря для военнопленных, или Дулаги, выглядели иначе. Теперь красноармейцев не бросали умирать от голода в ужасных загонах вроде тех, где тщетно пытался сделать для них хоть что-то Конрад Ярауш, пока его не унесла эпидемия тифа. Нет, ныне военнопленных отбирали на предмет использования в качестве «добровольных помощников» (Hilfswillige, или Hiwis). После прибытия в Белоруссию в мае 1942 г. гимназический преподаватель из Золингена Август Тёппервин вскоре занялся подобной работой. Уже в декабре 1941 г. немцы начали привлекать военнопленных на подсобных работах в тылу армии и даже иногда в боевых частях. Несмотря на совершенно определенный приказ Гитлера с запретом подобной практики, количество «русских» в военной форме вермахта на протяжении весны и лета 1942 г. продолжало расти. Многие «добровольцы» попросту не видели иного способа спастись от голодной смерти в лагерях и с готовностью несли небоевую службу, подвизаясь в качестве денщиков при офицерах, санитаров, поваров, переводчиков, водителей грузовиков или кучеров.

Данный подход представлял собой наиболее простой способ пополнить хронический недостаток живой силы в немецких формированиях. Когда 134-я пехотная дивизия отчаянно пыталась восстановиться после катастрофического отступления к немецким рубежам в декабрьские метели, командирам ее частей пришлось полагаться на бывших красноармейцев не как на помощников, а как на бойцов. Гитлер вновь настаивал на запрете привлечения «восточных солдат» в феврале и в июне 1942 г., но совершенно безрезультатно. Страдая от острого недостатка в собственно немецких пополнениях при постоянных потерях и недокомплекте личного состава, Верховное главнокомандование сухопутных войск само издавало инструкции, фактически отменявшие приказы Верховного главнокомандующего, и установило для дивизий на востоке квоту в 10–15 % численности под замещение «добровольцами» из Красной армии. Когда Hiwis доказали собственную полезность в боях с бывшими товарищами на фронте и с партизанами в тылу, в группе армий «Центр» приступили к формированию целых боевых подразделений с немецкими офицерами во главе. К 18 августа Гитлер сдался и подписал директиву, в соответствии с которой официально признал существование «восточных солдат» и санкционировал установление их денежного и вещевого довольствия, званий, формы и взаимоотношений с немецкими военнослужащими. К концу года около половины солдат в 134-й пехотной дивизии приходились на «русских добровольцев». Чтобы избежать взаимосвязи с русскими национальными традициями, таким частям присваивались не исторические, а географические названия – «Днепр», «Припять» или «Березина»[643][644].

В республиках Прибалтики и на Западной Украине находилось особенно много тех, кто приветствовал немцев как освободителей и изъявлял готовность сражаться рядом с ними против большевизма. Однако открытым оставался вопрос, за что они, собственно, воюют. Немцы поддерживали организации украинских националистов, и оба вожака противоборствующих фракций, Андрей Мельник и Степан Бандера, состояли в тесных связях с немецкими хозяевами из военной разведки и гестапо. Каждый из них соревновался за шанс возглавить национальную независимую структуру после завершения оккупации Украины; немцы не разочаровывали их, побуждая группировки действовать, а между тем не удостаивали официального одобрения призывов к национальной независимости и – время от времени – сажали под замок лидеров. На практике Украина оставалась разделенной по тем же политическим принципам, что и до 1939 г. В бывшей УССР, на описываемый момент времени имперском комиссариате Украина, гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох насаждал собственный беспощадный садистско-шовинистический режим, пользуясь любой возможностью проводить порки и казни «туземцев». В противоположность этому в западноукраинской Галиции, где многие видели в немецкой оккупации возможность вырваться из-под польского, равно как и советского правления, превалировала более либеральная система. Имея столицей Львов (Лемберг), Галиция получила отдельный региональный статус в составе генерал-губернаторства Ганса Франка; там пользовалась почетом украинская националистская пресса и стимулировалась соответствующая культурная жизнь. Уже в июле 1941 г. СС приступили к формированию батальонов украинской вспомогательной полиции, которые играли ключевую роль в убийстве евреев, в действиях против партизан и поддержании блокады крупных городов с целью проведения в жизнь «плана голода» Бакке. Летом 1942 г. количество таких галицийских полицейских батальонов значительно выросло.

Больших механизмов поддержки славянского национализма на том этапе войны под немецкой эгидой ожидать не приходилось. Несмотря на адвокатуру более либерального режима со стороны как командования вермахта, так и имперского Министерства оккупированных восточных территорий Розенберга, Эрих Кох продолжал проводить прямую и беспощадную политику принудительного труда, реквизиций продовольствия, публичных казней, произвола и безудержного террора. Кох оправданно рассчитывал на широкую поддержку Гитлера, Геринга и Бормана. В соседней вотчине, в Белоруссии, Вильгельм Кубе держался некоего среднего курса. В июле 1942 г. он отклонил предложение расстрелять большинство лиц в возрасте от 17 до 21 года как «на 100 % зараженных коммунизмом», предпочтя вместо этого санкционировать их набор в качестве учеников мастеров на производстве или «добровольных помощников» в частях СС и ПВО. Однако подобные узкие позитивные решения меркнут на фоне крупномасштабных карательных акций немцев против мирного населения в целом. Любая разумная мягкость провоцировала глубоко засевший в немцах страх перед возрождением славянского или русского национализма, который автоматически подорвет их длительные планы по созданию германских колониальных поселений после победы рейха над большевизмом[645].

Сколачивание так называемых восточных легионов проходило куда быстрее и ровнее на неславянских территориях, особенно в областях с преимущественно мусульманским населением. В ноябре 1941 г. Гитлер распорядился о формировании «тюркского легиона», а к концу февраля 1942 г. Верховное главнокомандование в сотрудничестве с имперским Министерством оккупированных восточных территорий Розенберга создало четыре отдельных «легиона» туркменов, мусульман Кавказа, грузин и армян. В том же году летом возникли аналогичные части северных кавказцев и поволжских татар. В данном случае стремление использовать неславянские этнические группы оккупированных советских территорий, а позднее и Балкан удачно совпадало с энтузиазмом в отношении исламизма у СС и Министерства иностранных дел Германии, которые уже приобрели подобный опыт во время Первой мировой войны, когда неоднократно пытались взбудоражить Ближний Восток. Во время Второй мировой войны немцам за счет усилий в данном направлении удалось поставить под ружье примерно 500 000 человек[646].

Когда осенью 1941 г. группа армий «Юг» вступила в Крым, немцев тепло приветствовали населявшие полуостров 225 000 крымских татар, мусульман-суннитов. Советы оскверняли их мечети и закрывали медресе, превращая здания в склады и прочие хозяйственные помещения. Только в одном 1943 г. в Крыму открылись 150 мечетей и еще 100 временных молельных домов. Немцы взяли курс на воссоздание в Крыму муфтията, при условии, что татары не будут выдвигать политических требований, а местные улемы помогут вербовать рекрутов в ополчения, приданные 11-й армии Манштейна. На конференции татарского комитета в Симферополе в начале 1942 г. один мулла высказался вполне определенно: «их религия и вера велят им принимать участие в священной войне вместе с немцами» против большевизма. Все присутствовавшие татары встали и вознесли молитву за «достижение скорой победы… а также за долголетие фюрера Адольфа Гитлера». К марту в ряды ополчения вступили 20 000 мусульман[647].

Немцы с уважением относились к дисциплине и боевым качествам татарских и тюркских легионов, которые скоро очень хорошо себя зарекомендовали в борьбе против партизан. Обзоры сотрудников военной цензуры той весной свидетельствуют о солдатах – приверженцах ислама. «Я воюю за освобождение татар и исламской религии из-под большевистского ярма», – писал один новобранец. Вдохновленный захватом весной 1942 г. советской морской базы в Керчи, другой оставил следующие строки: «Мы так… потрепали Красную армию русских, что она уже никогда не оправится. Слово победителя с нами. Аллах даровал нам к тому же Адольфа-эфенди, и потому мы всегда будем победителями»[648].

Командование вермахта поспешило позаботиться о соблюдении права отправления религиозных обрядов мусульманскими частями и запретило немецким солдатам фотографировать мусульман за молитвой. К столь важным для ислама Рамадану и Курбан-байраму начальство относилось с уважением; поставлять таким формированиям свинину не позволялось. Труднее оказалось с ритуальным жертвоприношением скота, поскольку в апреле 1933 г. нацисты, в стремлении под благовидным предлогом закрыть в Германии кошерные мясные лавки, ввели закон о «защите животных»; но вермахт поспешил выпустить необходимые инструкции для мусульманских частей. В СС, где тоже сколотили свою мусульманскую дивизию в Боснии, последовали примеру армии. Чтение анкет, раздававшихся рекрутам в октябре 1942 г., демонстрирует вполне прозаические мотивы, двигавшие волонтерами: вступление в легион позволяло покинуть немецкий лагерь для военнопленных и избежать отправки на принудительные работы в Германию. Среди позитивных причин взяться за оружие, особенно на Балканах, в качестве доминирующих можно назвать стремление защитить семьи от нападений партизан. В то же самое время вермахт и СС делали высокую ставку на ключевые ценности, находя их во многом общими для нацизма и ислама: подчинение господину, вера в семью и приверженность делу священной войны против «еврейско-английско-большевистского противника». Генрих Гиммлер даже распорядился провести научные изыскания на тему поиска основательных параллелей между Гитлером и пророком; хорошо бы выставить фюрера «вернувшимся Исой [Иисусом], предсказанным в Коране и, подобно рыцарю Георгу, побеждающим еврейского царя-прорицателя Даджжаля[649] в конце мира»[650].

Наиболее крутые перемены происходили в сравнительно скромном по масштабам военном крыле СС, которое ранее, в 1941 г., не играло еще особой роли на передовой. Имея в составе лишь 170 000 человек на начало 1942 г., командование войск СС стало заглядывать за границы рейха и пользоваться живой силой, не подлежавшей призыву в ряды вермахта. Неоценимую помощь в этом СС оказывал иллюстрированный журнал Signal, выпускавшийся вермахтом, но адресованный 2,5 миллиона западноевропейских читателей. В Париже под чутким водительством Отто Абеца трудились Жан Кокто, Анри Матисс, Пабло Пикассо, Симона де Бовуар и Жан Поль Сартр – немецкие офицеры не пропускали премьер пьес последнего. Допустив такой ограниченный культурный плюрализм, объединявший, с одной стороны, чуждых коллаборационизму упомянутых выше радикалов, а с другой – завзятых фашистов и ярых антисемитов вроде Дриё ла Рошеля и Селина, немецкая пропаганда создавала себе отличную витрину, способную убедить кого угодно в защите западноевропейской культуры перед лицом восточного варварства. Прежде всего нацисты спешили поставить под свои знамена национальных героев, подчеркивая антианглийское наследие Жанны д’Арк во Франции или печатая марки с головой Рембрандта вместо изгнанной королевы Нидерландов Вильгельмины и выпустив в 1942 г. лучший из посвященных художнику фильмов того времени. Подобная культурная пропаганда, при всем ограниченном плюрализме, скорее всего, очень помогала немцам сдерживать подпольные движения Сопротивления, которые на том этапе оставались еще очень слабыми и неразвитыми. Но вместе с тем оказалось довольно трудным делом убедить голландцев, бельгийцев, французов и норвежцев добровольно вступать в дивизии СС. Куда проще получалось набирать тех же этнических немцев в Румынии и Венгрии или украинцев в Галиции и мусульман в Боснии[651].

Коль скоро СС пришлось отказаться от претензий на «расовую» исключительность, руководство резко изменило курс и заново инструктировало персонал. В сентябре 1941 г., после казней сотен военнопленных мусульман, Рейнхард Гейдрих направил директиву всем эсэсовским айнзацгруппам придержать напор и учитывать в дальнейшем, что «обрезание» и «еврейская внешность» тюрков-мусульман не являются автоматической «гарантией их еврейского происхождения». Очутившись в Крыму, айнзацгруппа D Отто Олендорфа вырезала ашкенази и говоривших на тюркских наречиях крымчаков, но по получении особых инструкций из Берлина пощадила тюрков-караимов, обратившихся в иудаизм много веков назад; несколько сотен их даже вступили в добровольческие крымско-татарские части[652].

Сбитые с толку этнически и религиозно неоднородным многонациональным характером этого внешне не враждебного им воинства, немецкие солдаты зачастую не всегда различали, где теперь свои, а где чужие «азиаты». Так, в Варшаве многие видели немецкий поезд с красовавшейся на последнем вагоне надписью: «Для поляков, евреев и легионеров». Несмотря на все усилия пропагандистов по воспитанию более терпимого отношения к новым союзникам, немецкие солдаты в основном оставались в плену этнических и расовых предрассудков. В июне 1942 г. Фриц Пробст пребывал в приподнятом настроении, наслаждаясь ласкавшим слух воем сирен немецких пикировщиков «Штука», наносивших удары по объектам Красной армии в рамках успешно разворачивавшегося летнего наступления. Отец семейства из Тюрингии все еще находил в себе силы поражаться виду советских военнопленных, мимо которых следовала немецкая колонна. Повторяя идиомы и метафоры, которыми накачивали его с начала войны, Фриц Пробст никак не мог привыкнуть к изменившимся установкам и правилам. Пережившие кризис 1941–1942 гг. немецкие военнослужащие свято уверовали, что, вздергивая на виселицы гражданских лиц, сжигая села и деревни, выгоняя жителей в степь, отбирая у них последнюю еду и зимние вещи, реагируют естественным образом на громадную угрозу, противостоять которой иначе не в состоянии. Психологическая трансформация немецких солдат на Восточном фронте оказалась необратимой: в ключевые моменты ничего не стоило воздействовать на их коллективное мировосприятие, заставляя переступать через сложные узы личных связей, возникшие и развившиеся между оккупантами и оккупированными[653].

После полугода на Восточном фронте Ойген Альтрогге бросил вызов собственному таланту, попытавшись выразить в рисунках «сущность русского народа». «Какую бы важность мы ни придавали занавескам и культуре, деревянным половицам и культуре, чистым ногтям и культуре, – писал он другу Гансу Альбрингу, – мы в большинстве своем ничего не понимаем в могучем примитивизме, простоте души, наивной силе и ужасной необузданности этих людей». Стремясь передать экзотическую простоту в искусстве, Альтрогге искал новую, «менее абстрактную, упрощенную» технику рисования. Два молодых католика хотели найти некий тип глубокой религиозной чистоты, которую, как они считали, на западе задавила и уничтожила современная коммерческая цивилизация[654]. По мере того как его часть приближалась к Сталинграду, Ганс Альбринг превратился в обожателя и собирателя икон. Обоих друзей привлекала физическая красота русских женщин, и оба старались представить их духовность в рисунках. И все же, при всей религиозной и художественной чувствительности, Ганс Альбринг мало отличался от Фрица Пробста, когда писал: «Над всей этой землей навис невыносимый злобный взгляд дьявола»[655].

Даже такие привыкшие задаваться различными вопросами и копаться в себе авторы писем, как Альбринг и Альтрогге, оставили оговорки о том, насколько «жесткими» сделались они на Восточном фронте, не видя смысла вновь погружаться в себя и переживать собственное перерождение. Вместо этого они обращались к эмоциональным константам дома, семьи и взрастившей их немецкой культуры. Шагая все дальше по степи, Альтрогге, Альбринг и Гельмут Паулюс – все упоминали в письмах о чтении Гёте и Гёльдерлина, равно как и недавно опубликованного дневника первого года войны Эрнста Юнгера «Сады и дороги» (Gärten und Straßen). Эти молодые солдаты происходили из разных уголков Германии, принадлежали к различным христианским конфессиям и имели разные звания в вооруженных силах, но всех объединяла литература и культура, впитанная через семью и образование. Затерянные в бескрайних «пустынях» степей, они находили убежище на страницах немецких классических произведений[656].

Для многих солдат Восточный фронт являлся чем-то вроде неизбежной проверки, кошмарного испытания, когда есть только одна отрада – надежда, что оно когда-нибудь закончится. Преданный член партии и весьма строгий отец, Фриц Пробст не принадлежал к людям, склонным к рефлексии. Однако он все четче сознавал, что теряет. В 1942 г. пошел в школу его младший сын Манфред, еще жавшийся к матери и дремавший под ее боком в кровати в первый год войны. С каждым новым годом службы список пропущенных дней рождения становился все длиннее. 6 января отмечался день рождения средней по возрасту Гундулы, и Пробст признавался: «Я всегда с ужасом думаю о таких днях, поскольку дети заставляют тебя понимать, что стареешь и, более того, они растут, а я не могу быть рядом в короткое время их детства». В последний раз в отпуске дома он побывал год тому назад[657].

Отсутствие отца в семье, по всей вероятности, более всего отражалось на старшем сыне Карле Хайнце. Пробст и ранее напоминал жене Хильдегард о необходимости сдерживать его и периодически писал письма с наставлениями для сына. В 1940 г. он обращался к 12-летнему мальчику в духе школьного воспитателя, апеллируя понятиями вроде «честного слова», обещая ему, что «мама никогда не откажет в просьбе», если только он будет «послушным». Два года спустя Пробст разразился гневной тирадой, указывая 14-летнему подростку, что тому «должно быть стыдно» за «хамское» поведение перед бабушкой. Когда Карл Хайнц вступил в гитлерюгенд, отец напомнил ему о финансовых жертвах, на которые идет семья, позволяя ему остаться в школе дольше положенного в рамках народной школы, или обязательного школьного образования. А потом высказался о моральном долге: «Стыдись. Твой отец далеко ради твоего лучшего будущего, чтобы тебе потом не пришлось делать то же самое и чтобы ты смог посвятить себя другим делам, а ты этого не понимаешь. Я могу только повторить тебе: стыдись»[658].

Отчаяние Пробста из-за разлада в семье и ослабления отцовского авторитета почти физически ощутимо. Еще через неделю он выражал сожаление, что пропустит конфирмацию Карла Хайнца, находя утешение в присланной Хильдегард фотографии с запечатленными там всеми троими детьми. Заканчивал он письмо напоминанием жене: «Не позволяй себе быть слабой». Выдержать испытания жизни представлялось ему возможным, «только если ты жесткий к себе, также и наперекор себе… И такими мы хотим быть, жесткими и решительными, и надеемся, что скоро увидимся». Здесь под «жесткостью» характера понимались и опасности фронта, и тяготы быта в тылу в общем контексте совместных усилий семьи. Через три месяца Пробст призывал Хильдегард, а заодно и себя: «Мы должны быть еще жестче, нельзя терять мужества, надо продолжать надеяться на то, что придет день и наши чаяния сбудутся». В попытках разрешить личные конфликты семейной жизни, Фриц Пробст то и дело обращался к добродетелям народа, к «приверженности делу», «жесткости», «решимости» и «готовности жертвовать собой». Не имея возможности рассказать жене много о кампании, подобными общими фразами он поддерживал свой авторитет и передавал дух реалий фронтовой жизни[659].

20-летнего Гельмута Паулюса подобные материи никак не занимали. Письма и даже посылки из дома догоняли солдат на марше, и – спасибо стараниям отца – Гельмут смог надеть медаль за кампанию, до того потерянную его фельдфебелем. Гельмут очень обрадовался. Когда рота подступала к Кавказу, почтовой бумагой их завалили на несколько месяцев вперед. Присланным матерью сахаром он посыпал черешню и малину, которую они с товарищами добывали в селах и деревнях. Лимонный экстракт помогал утолять жажду в ходе изнурительных маршей. Гельмут собрал целый том выдержек из Ницше в патронташе и просто пожирал обзоры в Das Reich с рассказами о том, как сыграл Густав Грюндгенс в «Фаусте» Гёте. Он начал расспрашивать мать, верны ли слухи о жалобах на внутреннем фронте, та решила поддержать честь тыла перед армией и отвечала, что люди привыкают к нехваткам того и сего, к длинным очередям, что домохозяйки порой часами стоят в них и не ноют[660].

Если сравнивать с 1941 г., родители теперь находились куда более в курсе событий кампании, поэтому могли отслеживать передвижение Гельмута чуть ли не в режиме реального времени: мать почти с точностью до дня назвала момент, когда сын выйдет к заболоченным берегам Дона. Отец все еще пытался уговорить его подать рапорт о зачислении на офицерские курсы, но, в отличие от прошлого года, теперь уже привык читать в ответ «нет». Гельмут все чаще считал себя храбрым и опытным пехотинцем, а не участником парадов мирного времени. Но он постепенно начинал задумываться о фамильном призвании – медицине, хотя избрание отцовской профессии и означало бы отказ от прежнего поприща – химии. Растрачиваемое на войне время все сильнее беспокоило его – пора обосновываться, делать карьеру, создавать семью: «По всей вероятности, война со всей ее суровостью и несправедливостью развивает во мне тягу к порядку и обустроенной жизни. Химия сможет дать мне это только после долгих лет». Его сестра Эльфрида сделала выбор в пользу изучения медицины. Как писала Гельмуту мать, многие молодые люди внезапно стали подавать документы в университет, чтобы оставить военную службу. По мнению Гельмута, ему, пехотинцу, вряд ли светило нечто подобное: разрешения не дадут, поскольку пополнений приходит мало. Единственный вариант – попросить о переводе в медицинскую часть, а потом уже по цепочке выйти на учебу; но, как ему казалось, на это ушло бы по меньшей мере года два, а война так долго продлиться не могла[661].

Ганс Альбринг строил планы на отпуск для поступления в университет. Он хотел изучать историю, философию и немецкую литературу. Не отягощая себя переживаниями по поводу «потерянного времени» на военной службе, в тишине ночи, когда выключали рацию в их связном фургоне, он принимался за новый перевод Евангелия от Иоанна. Кроме того, Ганс дорабатывал наброски и делал из них иллюстрации в надежде опубликоваться. Он начал рисовать лица боевых товарищей и их руки. Не желая отставать от друга, Ойген Альтрогге, оправившись после пулевого ранения в бедро и вернувшись на передовую, взялся за текст и картинки к «Часослову». К тому времени, однако, Ойген узнал о приостановлении выдачи разрешений на отпуск для учебы солдатам на Восточном фронте и беспокоился о душевном состоянии Ганса теперь, когда все «мечты и надежды» разом рассыпались в прах[662].

На Кавказе группа армий «A» фельдмаршала Вильгельма Листа 9 августа 1942 г. захватила первые нефтяные месторождения в районе Майкопа, хотя все вышки и оборудование Красная армия успела уничтожить. В результате стремительного продвижения на 500 километров за две недели немецкие линии снабжения растянулись настолько, что бензин приходилось подвозить на верблюдах. 12 августа часть Гельмута Паулюса участвовала во взятии Краснодара, открывшего немцам порты восточного сектора Черного моря на Таманском полуострове и обеспечивавшего возможность доставки грузов немецким и румынским войскам на Кавказе морскими судами из портов Румынии[663].

Во второй половине августа пехотная часть Гельмута Паулюса наконец-то оставила позади казавшиеся нескончаемыми степи. Постепенно поднимаясь выше, он чувствовал себя в предгорьях Кавказа все больше в знакомой обстановке. 20 августа из-за разыгравшейся артиллерийской дуэли пехоте пришлось остановиться, и у Гельмута появилось время для созерцания окрестностей: впереди виднелась дубовая роща, а за ней высились горы. Как он высказался о своих ощущениях, я «почти мог вообразить, что нахожусь дома. Это место сильно напоминает Шварцвальд». После полудня лесничий из черкесов согласился вывести их тропами в советские тылы. В ту ночь, когда рота сделала привал на третьей уже высоте, взвод Гельмута послали вниз, в долину, на поиски военной дороги, которая могла бы дать выход к высокогорным перевалам. Всю ночь напролет они лежали за кустами вдоль дороги и наблюдали за тем, как грузовики Красной армии, ее артиллерия, стрелковые колонны и обозы текли по единственной крупной транспортной артерии на юг, в богатые нефтью земли. С рассветом полагалось вернуться обратно в состав роты, но взвод открыл огонь. Красноармейцы быстро пришли в себя после неожиданного нападения неприятеля в своем глубоком тылу и воспользовались лесными зарослями для обхода небольшого отряда немецких дозорных, прижимая их огнем к руслу небольшого ручья в долине. Гельмута ранили при первых же выстрелах противника[664].

«Поначалу, – писал он домой, – я и не осознал вовсе, что ранен. Просто увидел дыру в штанах. Но кровь не шла. Потом встал и увидел, как белье становится красным, и тут понял, что меня зацепило». Санитар быстро пришел на помощь, срезал штанину и перебинтовал рану, Гельмут сумел даже самостоятельно доковылять до оврага, где врач устроил пункт первой медицинской помощи. Пуля удачно прошла через левое бедро, не задев ни артерии, ни кости, просто оставив по себе 5-сантиметровый раневой канал в «мясе». У батальона кончались боеприпасы, и неприятель шаг за шагом теснил его с трех сторон, прижимая к горе. Она и спасла их. На следующее утро немецкая колонна, всю ночь пробиравшаяся через горы, подвезла отчаянным дозорным боеприпасы и продовольствие, а на обратном пути захватила с собой раненых. Пока Гельмут ковылял на своих двоих, повязка ослабла, рану натерло о пропитанное потом и засохшей кровью нестираное неделями белье. Через пару километров они добрались до телег, на одну из которых с неописуемым облегчением и взгромоздился Гельмут[665].

Обратное путешествие по наклонной в направлении подножия горы напомнило беспомощно лежавшему на телеге Гельмуту лесную дорогу чуть южнее Пфорцхайма, где его сестра Ирмгард чуть не вывалилась из детской коляски. Единственным тормозом служила цепь, запиравшая заднее колесо телеги. Наконец они достигли долины, где погрузились на санитарные машины, но не ранее чем «Сталинские орга́ны» послали им на прощание залп из тридцати шести реактивных снарядов. Через час Гельмут очутился на главном перевязочном пункте, где ему вкатили щедрый противостолбнячный укол, после чего отправили в военный госпиталь в Краснодар.

Условия в госпитале, расположившемся в казармах бывшего учебного лагеря Красной армии, были по-спартански непритязательными, но довольно комфортными, еда простой, но обильной, а контингент раненых состоял почти полностью из таких же, как Гельмут, пехотинцев, включая и многих его однополчан. Кто-то подключил в столовой радио, и раненые сидели, слушали его, болтали о том о сем, ели яблоки и писали письма домой. Новости добирались до семьи две недели – вдвое меньше, чем в 1941 г., благодаря специальной службе авиапочты, налаженной на Восточном фронте, – и доктор Паулюс тотчас поинтересовался фамилиями и званиями врачей сына: вдруг окажутся знакомыми? Кроме того, отец надеялся, что довольно благожелательно настроенный главный врач посодействует переводу Гельмута из пехоты в медицинский корпус, а уж потом тот вернется домой и будет учиться. Сразу по получении свидетельства о выдаче Гельмуту знака за ранение отец договорился о его чеканке в Пфорцхайме и отправил сыну[666].

Гельмут гордился принадлежностью к пехоте, штурмовавшей Краснодар, но его бесило отношение тыловых к подобным ему пропахшим потом и кровью ландзерам. Ему вспоминалась предыдущая зима, когда он очутился в городке за линией фронта и наблюдал там, «как офицеры и солдаты расхаживали под ручку с русскими девушками. Тут, в Краснодаре, как говорят, даже работает пивная с танцами. Хочется надеяться, что скоро ее закроют». В конечном счете скука взяла свое, и он, решив выбраться из госпиталя, без костылей отправился с товарищами на рынок, где они до отвала наелись яблок и винограда и слонялись просто так, без дела, пораженные и зачарованные «колоритной и наполовину восточной» атмосферой улиц. Он нашел в госпитале какие-то русские листовки и собрался отправить их Ирмгард для ее военного альбома, а также облазил рынок в поисках вышитой тюбетейки в подарок ей же на день рождения, чтобы сестра поразила подружек в Пфорцхайме. В театре из-за плохого освещения в «мистической полутьме» не бросались в глаза потертые костюмы и многое другое; в большинстве своем «русские» зрители «как настоящие пролетарии понятия не имели о подобающем поведении в театре, говорили громко, что-то ели и курили». Кинотеатр послужил приятным развлечением, и, хотя сцены боев в роликах Wochenschau страдали из-за «невозможности снять настоящие кадры» событий, Гельмута глубоко впечатлили съемки наступающих пехотинцев. Эти сцены, писал он домой, «были очень точными… никаких ряженых. Все действовали так, как и должны… никакого пения веселых солдатских песен (чего мы пока еще на войне не делали). То были настоящие кадры стрелковой роты, прошагавшей уже добрых 40 или 50 километров»[667].

К тому времени Ойген Альтрогге тоже оправился после ранения в мякоть левого бедра. Радовавшийся, что легко отделался, он наслаждался полетом над Азовским морем на санитарном самолете, «Тете Ю», как ласково именовали немецкие солдаты транспортник «Юнкерс‐52». Ойген, однако, отнесся к показам войны в новостях куда более скептически:

«Настоящего военного художника ныне заменяет репортер, фотокорреспондента из PK [сотрудника роты пропаганды] – скетчист для прессы. Боже ты мой, как же лгут эти господа! Да все не так и в “Вохеншау”, которое я видел после длительного перерыва. В чем причина вранья – никто не видит настоящих снимков?»

Ойген считал, что картинки попросту не способны передать эмоциональное и физическое истощение, приносимое войной, или напряжение поля боя. Хотя он и признавался: «Не чувствую в себе призвания быть военным художником», но все же сделал один рисунок, по его мнению, «правильный». Изобразил унтер-офицера, сидевшего в блиндаже после вылазки в дозор, без рубашки, с перевязанным пальцем, с открытым ртом и отсутствующим взглядом. Хватало и других картин, которые он не запечатлел на бумаге, но они остались в памяти: «Два солдата, уснувшие рядом друг с другом, лежа на животах, как убитые или как затаившиеся под огнем… Или вот “речной ландшафт” на Дону близ Ростова: разбросанные обломки и отвратительные останки, брошенные по себе бежавшим войском, бесчисленные раздувшиеся туши лошадей, с вытянутыми ногами и копытами, будто взывающими к небу… раздувшиеся, искромсанные трупы… Каждая картина имеет свои законы!» А потом он добавлял неуверенно: «Нельзя сказать, каковы они, но они есть»[668].

Товарищи прозвали Гельмута Паулюса «заговоренным», поскольку весь путь от Румынии до Кавказа тот проделал без единой царапины; когда он приковылял на перевязочный пункт, их крайне поразило то, что везение все же его покинуло. А вот Ганса Альбринга вражеская пуля пока миновала. «Я больше не называю это “везением”, – писал он Ойгену, – но знаю, что без Провидения тут не обошлось, и там за мной пока наблюдают». Накануне убили лейтенанта, который ему нравился. «Верил ли он в Провидение?» – спрашивал Альбринг самого себя и обещал молиться за душу погибшего[669].

В самом начале кампании предыдущим летом Альбринг с трудом подбирал слова, подыскивая образы для передачи смысла смерти после того, как стал свидетелем казней евреев и военнопленных. Теперь, размышляя о гибели товарищей, он невольно вспоминал о риске самому очутиться среди них. Многие солдаты выстроили для себя психологические оборонительные рубежи, помогавшие пережить шок при виде смерти, разящей ближнего, свидетелем чего стал тот же Гельмут Паулюс в июле, когда буквально рядом оторвало ноги товарищу. Равенство всех перед окопами и узы военного братства требовали относиться к павшим сослуживцам с высочайшим уважением: даже в тяжелейшие моменты зимнего отступления от Москвы товарищи Роберта Р. тащили его на себе, пока могли, сдерживая желание бежать без оглядки на запад; они похоронили его по-человечески и не бросили дневники, несмотря на лишнюю тяжесть. И многие разделили бы чувства Вильгельма Абеля, подразделение которого в ходе одного рейда забросало гранатами восемнадцать советских блиндажей, уничтожая огнем и осколками находившихся внутри защитников в страстном желании «хоть немного отомстить за своих убитых». Связь с погибшими товарищами выступала еще одной причиной, заставлявшей немцев продолжать драться. Когда 20 ноября 1941 г. смерть забирала Петера Зигерта, его друг Фриц Фарнбахер думал о его и своей матери, выполняя словно какой-то ритуал, пока умирающий лежал у него на коленях[670].

Несмотря на действенность мифологии чести и товарищества, вермахт, подобно всем массовым армиям, состоял из собранных под знамена гражданских в военной форме: даже такие, как Гельмут Паулюс, Ойген Альтрогге и Ганс Альбринг, призванные в строй после гимназии, начинали задумываться о выборе будущего. Нельзя забывать о мириадах ниточек, связывавших их с домом, придававших смысл и значение войне, об окончании которой все мечтали. Когда Альбринг и Альтрогге представляли себе их встречу вновь после двух лет войны, они видели себя идущими по улицам родного городка в округе Мюнстера на концерт слушать Моцарта и Гайдна[671].

Только 10 сентября немцам удалось овладеть советской морской базой Новороссийск на восточном берегу Черного моря. Но победа оказалась неполной: советская 47-я армия продолжала удерживать высоты к югу от порта, равно как и важные дороги на побережье, поэтому поставки снабжения из Румынии находились под угрозой. Главным призом оставалась столица Азербайджана Баку, расположенная за Кавказским хребтом далеко на юго-востоке, на берегу Каспийского моря. Немцам требовался мощный приток военных грузов и подкреплений, без чего войска Листа не имели возможности добраться туда или хотя бы захватить вышки Грозного. Между тем группе армий «A» пришлось отправить бо́льшую часть бронетехники и все средства ПВО в помощь немецкой 6-й армии, поэтому к концу сентября наступление на Кавказе неминуемо затормозилось. Коль скоро немцы не могли дотянуться до нефти сами, они решили попробовать лишить ее противника. 10 и 12 октября самолеты 4-го воздушного корпуса подожгли нефтеперерабатывающие мощности в Грозном, нанеся им огромный ущерб. Но Майкоп и Грозный давали всего 10 % советского снабжения нефтью, а на долю Баку приходилось 80 %. Однако до Баку немецкие бомбардировщики долетали бы уже на пределе радиуса боевого применения, а истребители и вовсе не могли сопровождать их до целей. Если бы 4-й воздушный корпус с его двухстами боеготовыми бомбардировщиками рискнул дотянуться до бакинских промыслов, ему пришлось бы летать по прямой и без прикрытия, в то время как ВВС РККА уже существенно усилились. После чрезвычайно стремительного продвижения от Ростова к Краснодару операция по завоеванию Кавказа растеряла темп и застопорилась. Когда 23 августа бойцы баварских горнострелковых частей водрузили знамя на западный пик горы Эльбрус, их фюрер пришел в бешенство из-за бессмысленной траты усилий[672].

Коль скоро достигнуть целей кампании не удалось, Франц Гальдер счел уместным покинуть пост начальника Генерального штаба. Для Гитлера, однако, настоящее и символическое сражение разыгрывалось далеко на север от нефтяных вышек. Задача немецкой 6-й армии состояла в прикрытии наступления на Кавказ выдвижением в направлении Сталинграда. Этот промышленный центр, сыгравший важную роль в ходе Гражданской войны в России[673], господствовал над последней западной излучиной Волги, откуда та текла дальше на юг и впадала в Каспийское море. После месяца боев 6-я армия сумела 23 августа форсировать Дон. В отсутствие других естественных препятствий немецкие танки в тот же день преодолели расстояние от восточного изгиба Дона к западному изгибу Волги и вышли к северным пригородам Сталинграда. На протяжении следующих трех суток 4-й воздушный флот Вольфрама фон Рихтгофена ожесточенно бомбил город, убив множество советских граждан[674].

30 августа Фриц Пробст с его частью подходил к Сталинграду с северо-запада. Взволнованный солдат написал Хильдегард: «Думаю, я не выдаю военной тайны, когда пишу тебе, что за город будет жестокая драка. Они на окраине города, на севере и юге, но еще далеко от него на западе. Скоро будет еще один небольшой котел, а когда его зачистят, тут наступит тишина». Пробст никак не мог дождаться конца войны, поглощенный мыслями, что он и Хильдегард «стареют и лучшие годы проходят зря». 12 сентября немцы вошли в город и принялись отбивать его у красноармейцев в яростных стычках квартал за кварталом, дом за домом[675].

Для Пробста те недели стали временем нового откровения. Этот грубоватый человек с неудобоваримым слогом сумел выразить интимные переживания на бумаге. «Если бы ты была здесь, я бы целовал и целовал тебя», – писал он Хильдегард. Посланная ею ему роза «говорит мне абсолютно все – все, что есть между нами. Печально, но я не могу выразить мою любовь к тебе через красные розы, поскольку их тут нет, но могу – в этих строках». Когда война наконец закончится, «вот тогда, когда ты снова окажешься в моих объятиях и я снова буду целовать тебя в губы, все забудется, и я точно знаю, мы будем счастливейшими из существ». Пока он мог лишь пожелать, чтобы Хильдегард мечтала о нем, «ибо мечты суть единственное, что нас соединяет». У него тоже имелись «кое-какие сладкие грезы», но, признавался он, «когда просыпаешься, разочарование слишком уж велико»[676].

Когда чета наконец нашла слова для сокращения расстояния, неумолимо растущего по мере продвижения немцев, Фриц Пробст счел, что его чувства наилучшим образом выражены в новом шлягере певицы Лале Андерсен «Все проходит» (Es geht alles vorüber)[677]:

Все пройдет, все на свете – ты знай,

Декабрю вслед придет ясный май.

Все пройдет, все проходит всегда,

Но любовь, коли любишь, не пройдет никогда[678].

Убаюкивающим голосом, проникающим в душу, Андерсен пела песню, и рефрен ее звучал со страниц многих авторов писем в ту осень и зиму, эхом возвращаясь домой с фронта под Сталинградом. Страдая в унисон с Хильдегард на протяжении двадцати месяцев разлуки, Фриц Пробст писал ей: «Надо держать голову высоко, маленькая, храбрая жена солдата, после этой осени должна прийти новая весна». Тогда Фриц Пробст и не подозревал даже, что через считаные недели неожиданно получит отпуск[679].

По мере того как командование Красной армии переправляло по ночам с восточного берега Волги новые подкрепления, начинало казаться, что большевистский режим решился – вполне законно, как представлялось немцам – дать противнику последний бой в городе, названном в честь вождя. Открывая новый марафон «Зимней помощи» речью в берлинском Дворце спорта 30 сентября, Гитлер обещал: «Взятие Сталинграда, которое тоже будет доведено до конца, углубит гигантскую победу [на Волге] и упрочит ее, и можете не сомневаться, что ни одно живое существо не сможет заставить нас уйти оттуда потом». Фюрер заявил к тому же:

«В глазах многих самое судьбоносное испытание для нашего народа в 1942 г. уже прошло. Зимой с 41-го на 42-й. Да позволительно мне будет сказать, что той зимой само Провидение взвешивало на своих весах немецкий народ, а в особенности его вермахт. Ничто худшее уже не может случиться и не случится»[680].

На тот момент немцы продолжали выглядеть необоримой силой, а баржи, привозившие по ночам новые и новые части Красной армии с левого берега Волги, просто несколько оттягивали окончательную потерю города советскими войсками. По завершении отпуска в начале ноября Фриц Пробст вернулся в расположение батальона. На пути из Гёрмара он заболел, и ему пришлось поправлять здоровье в армейском полевом госпитале. Ничего нового на фронте под Сталинградом ожидать не приходилось, кроме «длинных и скучных зимних вечеров, в которые я буду вспоминать о прекрасных часах; ты знаешь, какие я имею в виду прежде всего…». Фриц не решался высказаться более определенно, на случай, если его мать откроет письмо раньше, чем оно окажется в руках у Хильдегард. Вместо того он подбадривал ее и побуждал саму договаривать за него: «Ты можешь писать столько, сколько хочешь, поскольку только я один буду читать твои письма, и будет здорово, если ты станешь писать мне об этом»[681].

Уже только одно громадное расстояние и чрезвычайно растянутые артерии снабжения служили тревожным сигналом уязвимости немцев, на чем и строило план контрнаступления советское командование. 19 ноября Красная армия развернула штурм вражеских позиций на северном участке фронта под Сталинградом; на следующий день советские войска нанесли удар и с юга. Задача состояла в прорыве порядков румынских и итальянских войск и выходе в район западнее Дона с целью отрезать основные силы 6-й армии. Будучи радиооператором, Вильгельм Мольденхауер оказался одним из первых, кто услышал новость, но, помня о незыблемости военной тайны, он 20 ноября ограничился в обращении к жене тщательно зашифрованным комментарием: «Все вышло не так, как мы себе представляли». К 22 ноября миллионная группировка войск советского наступления проломила безнадежно растянутые рубежи войск стран оси. На востоке румынская 4-я армия и немецкая 6-я армия оказались отрезанными на огромном пространстве в излучине Волги в Сталинграде и под ним – отсеченными от остальной группы армий «B» на западе. В то же самое время Красная армия начала второе наступление с целью обрушить сухопутный мост, связывавший северную группировку с группой армий «A» Листа на Кавказе, но тут немцы сумели отбиться[682].

Командованию вермахта рисовалось повторение истории под Демьянском, когда в результате контрнаступления Красной армии в январе 1942 г. в кольце очутился целый армейский корпус численностью около 100 000 человек. На протяжении четырех месяцев окруженные немецкие дивизии получали снабжение по воздуху и сковывали силы пяти советских армий, до тех пор пока силы деблокирования не позволили прорвать окружение. Не слушая предостережений начальника штаба, Геринг поспешил дать фюреру гарантии, что и на этот раз люфтваффе сможет обеспечить воздушный мост. Получив заверения, Гитлер отдал приказ превратить Сталинградский котел в «крепость». Как и в предыдущую зиму, он отвечал решительными отказами на призывы скорее начать отступление[683].

Обещание наладить и поддержать воздушный мост звучало убедительно и успокоительно для солдатских семей, на которых прошедшим летом произвела глубокое впечатление работа авиапочты. Воздушный мост означал не только доставку снабжения окруженным, но и вывоз раненых. В начале января Лизелотта Пурпер приехала на аэродром во Львове снимать для пропаганды раненого солдата, которого выгружали из транспортника «Юнкерс» Ju‐52. Из-за сильного холода она едва видела объекты в видоискателе. Чтобы не подвергать раненного пытке все новых выносов из самолета, Лизелотта попросила перевязать и положить на носилки здорового санитара. Доброй дюжине мужчин пришлось подналечь на фюзеляж и крылья машины и развернуть ее под свет, после чего фотокорреспондент почувствовала: вот теперь все как надо – снимки получатся[684].

Снабжение окруженных под Демьянском немцев потребовало усилий всего 1-го воздушного флота. Восемь месяцев спустя обеспечение всем необходимым для сопротивления врагу 290 000 военнослужащих в западне Сталинградского котла оказалось люфтваффе попросту не по силам. В то время как Демьянск обходился 265 тоннами грузов в день, 6-я армия нуждалась минимум в 680 тоннах. Вынужденное действовать на куда больших расстояниях при противодействии куда лучше организованных ВВС РККА, люфтваффе, и без того уже понесшее тяжелый урон, продолжало терять и матчасть, и личный состав. Эрхард Мильх, энергичный генеральный инспектор люфтваффе, принял на себя непосредственное командование операцией, но даже он не смог предложить больше 100 тонн ежедневно.

Когда стала ясна неспособность люфтваффе обеспечить воздушный мост, на первый план ясно выступила необходимость прорыва кольца. Если 6-я армия так и останется отрезанной, она не сможет помешать советским войскам вбить клин между двумя немецкими группировками, и тогда группа армий «A» на Кавказе тоже окажется в изоляции. 12 декабря Манштейн развернул контрнаступление, застав врасплох командование советских войск, а потому сумел на протяжении первых двух суток достигнуть значительного продвижения, подойдя на 50 километров к окруженной 6-й армии. Действия Манштейна вынудили Красную армию отказаться от попыток отрезать группу армий «A» на Кавказе. Но, несмотря на все обращения Манштейна, командующий 6-й армией генерал Фридрих фон Паулюс не отдал войскам приказа на прорыв окружения одновременной атакой с востока навстречу своим. Перед лицом нехватки горючего, снарядов и пригодной к применению в условиях зимних метелей моторной техники, равно как и из-за прямого приказа Гитлера не начинать отступление, Паулюс остался глух к призывам и не двигался с места.

Разные части и соединения 6-й армии находились в различной степени боеготовности. Передвижная рация Вильгельма Мольденхауера не отапливалась из-за экономии бензина, однако он все равно предпочитал сидеть в фургоне и слушать новости, чем постоянно торчать в землянке 4×2,5 метра, где ему приходилось обитать вместе с еще шестью солдатами и спать по очереди из-за тесноты. Единственный плюс состоял в непродолжительности ночных дежурств, длившихся не больше часа; зато снимать и надевать сапоги в темноте землянки, как не без усмешки замечал Мольденхауер, было делом, требовавшим настоящего мастерства. Тон его писем домой в первые недели декабря оставался поразительно ровным. Более всего волновало отсутствие отпусков и почты. Только описание особенностей кулинарии могло бы встревожить домашних: он с товарищами выменивал табак на конские кости, чтобы сварить суп, крошил туда белокочанную капусту, а уж если удавалось разжиться конским сердцем или легкими, то получался настоящий деликатес[685].

К 17 декабря, после четырех недель в этом «дерьме», Фриц Пробст и его товарищи по строительному батальону, как писал он домой, мерзли, голодали, но не болели. Хлебный паек сократился до 200 граммов в день, на обед варили суп. Письма к ним теперь больше не поступали, но, как слышали солдаты, помощь уже шла – свои пробивали кольцо окружения. Еще через пять дней почти ничего не изменилось. Только одного из товарищей смертельно ранило осколком бомбы. Одежда не видела прачечной уже месяц, столько же не мылись и не брились солдаты: бороды, по словом Пробста в письме к жене, «измеряются уже на сантиметры, но надежда и отвага не покидают нас, мы знаем, что победа будет нашей»[686].

К тому времени когда Фриц Пробст услышал о приближении помощи, шанса получить ее у окруженных на самом деле уже не осталось. Путь контратакующим войскам преградила 2-я гвардейская армия, и уже над самим Манштейном с его силами прорыва нависла угроза окружения. Очередным ударом 16 декабря советские войска рассекли 130-тысячную итальянскую 8-ю армию, отрезав Манштейна от своих и вынуждая направить 6-ю танковую дивизию спасать остатки итальянских войск, а в канун Рождества отдать приказ об отступлении. Отныне единственной связью с прочими немецкими войсками для 6-й армии служило небо, но в тот же день жертвой рейда советских танков пал передовой аэродром люфтваффе под Тацинской. Советские войска уничтожили пятьдесят шесть транспортных самолетов и сам аэродром[687].

Тем вечером немецкий внутренний фронт настраивался на особую радиоволну, соединявшую тридцать передатчиков, в том числе на самолете и на подводной лодке. От песков Северной Африки до льдов Арктики раздавалось: «Снова вызываем Сталинград!» – «Говорит Сталинград! Говорит фронт на Волге!» – звучало в ответ. Начался Концерт по заявкам, пошел обмен приветствиями, а в конце программы на разных станциях разом запели «Тихая ночь, святая ночь» и третий стих гимна Лютера «Господь – наш меч, оплот и щит»[688]. Никто не использовал слово «котел» применительно к ожесточенной битве в районе Волги и Дона[689].

В день Рождества Фриц Пробст вновь писал жене, напоминая о том, что, невзирая на тяготы жизни дома, там по меньшей мере есть «теплая гостиная, рождественская елка и семья рядом». За все это, продолжал он, «можно только благодарить нашего любимого фюрера. Все так и останется, затем мы и держимся здесь». Вильгельму Мольденхауеру сочельник преподнес невиданный сюрприз: два мешка почты, в том числе пять писем от жены и небольшая посылочка с ливерной колбасой, консервированной вишней и батареей для карманного фонарика. В землянке теперь помещались девять солдат, однако они расширили ее и принесли для удобства автомобильные сиденья, повесили коврик и вырезанные из газет фотографии красоток, а бутылка в старом камуфляже и серебряной фольге служила елкой. Папиросная бумага пошла на украшение в качестве игрушек. Дополнительный паек хлеба и настоящий кофе невероятно вдохновили заеденных вшами солдат, и они принялись распевать рождественские песни. 30 декабря Мольденхауер цитировал слова из шлягера Лале Андерсен: «Декабрю вслед придет ясный май. Храни надежду в сердце и веры не теряй». Через пять дней, 4 января 1943 г., под свист бомб и грохот орудий мощной артподготовки с западного направления Мольденхауер, по-прежнему не теряя оптимизма, писал: «Благодаря нашему доброму руководству мы можем быть уверенными. Хочется верить, что крупное наступление русских обернется огромным успехом для нас. Я не просто надеюсь на это, а совершенно убежден в том, что все так и будет». Это его письмо стало последним[690].

Брат Урсулы фон Кардорфф в письме к ней от 23 января вспоминал отрывок из Генриха фон Клейста, «где изображен прусский гусар 1806 г. как образец солдатской доблести, сохраняющий блеск, несмотря на то что все предприятие провалилось». «Я хочу, – продолжал 23-летний солдат, – пожертвовать все силы и сделать все возможное для того, чтобы быть таким же, не спрашивая, каким будет возможный исход». К тому моменту когда письмо дошло до Урсулы в Берлине, его часть удостоилась упоминания в сводках с фронтов, и «мы знаем, что это значит», замечала Кардорфф. Молодая женщина задавалась вопросом о поиске духовного прибежища: где оно – «в Бахе? Гёльдерлине? Клейсте?» – после чего приходила к выводу: надо выстоять в своей битве, «без иллюзий и сохраняя верность долгу. Изо всех сил»[691].

А Красная армия продолжала наступление, тесня и отбрасывая немцев и венгров обратно к Дону. 25 января советские войска отбили Воронеж, захваченный немцами в начале июля на старте операции «Блау». В процессе отступления в западном направлении от города лейтенант Ойген Альтрогге получил ранение в правую руку. Месяцем ранее он написал Гансу Альбрингу о последних рисунках: на одном смерть обнимала за плечи больного солдата. Позднее один унтер-офицер написал семье Альтрогге, что после ранения Ойгена эвакуировали в главную медсанчасть, а потом дальше на запад на самолете, но, наверное, на деле не все обстояло именно так. В хаосе зимнего отступления имя Ойгена Альтрогге пополнило быстро растущие списки военнослужащих, пропавших без вести во время боевых действий[692].

Поток информации о Сталинграде на внутренний фронт сокращался, превращаясь в тоненький ручеек по мере того, как все туже сжималось кольцо советского окружения. 10 января 1943 г. вермахт упоминал только о «рейдах местного значения». Четверо суток спустя тон дикторов, зачитывавших более чем скупые сводки с мест боев, сменился на довольно тревожный: аудитория внимала сообщениям о «героической жестокой битве в районе Сталинграда». СД тотчас отследила новую волну тревоги у населения, и Геббельс лично написал в Das Reich статью «Тотальная война», превознося героизм и самопожертвование 6-й армии, которая связала боями советские войска и защитила германскую группировку на Кавказе. Изменения в пропаганде имели под собой вескую почву. Осознавая неизбежность поражения, Геббельс убедил Гитлера позволить подготовить общественное мнение к «героической саге», как он высказался[693].

В субботу, 30 января 1943 г., наступала 10-я годовщина правления режима. Высказываться по этому торжественному поводу поручили Герману Герингу, чья речь, посвященная Празднику урожая в предыдущем октябре, произвела столь благоприятное впечатление на массы. Предназначенную к трансляции в прямом эфире всеми гражданскими и военными радиостанциями, ее собирались начать в 11 утра в зале с аудиторией из военных. Однако вещание пришлось задержать из-за первого дневного рейда британских ВВС – шести бомбардировщиков «Москито», появившихся в небе над Берлином. Когда Геринг наконец заговорил, получилась панихида по 6-й армии под Сталинградом. Ее солдатам, по его словам, предстояло стать в один ряд с героями прошлого Германии, от древних нибелунгов и остготов до сражавшихся под Лангемарком в 1914 г. студентов-добровольцев, но этого мало – 6-ю армию сравнивали с царем Леонидом и 300 спартанцами, принявшими бой в «узком перевале» при Фермопилах перед лицом персидских орд. «Даже и через тысячу лет каждый немец будет говорить об этой битве с религиозным благоговением и почтением и знать: несмотря ни на что, там решалась победа Германии», – заявил Геринг. В его речи масштабы героизма 6-й армии не уступали по размаху деяниям спартанцев «две с половиной тысячи лет назад»: «И тогда тоже яростный напор орд прорвал заслон нордических мужей»[694].

Речь Геринга представляла собой высший образец пафоса националистского культа героической смерти – традиции, унаследованной, но не изобретенной нацистами. Фермопильское сражение нашло сильнейший отклик в душах образованных немцев, прозвучав у Фридриха Шиллера и у солдата и поэта «войны за освобождение» против Наполеона Теодора Кёрнера. Воззвание рейхсмаршала: «В будущем станут говорить так: когда вернешься домой в Германию, скажи, что видел нас лежащими под Сталинградом, как велел нам закон ради безопасности нашего народа» – намеренно почти как две капли воды походило на изложенную Шиллером классическую эпитафию Симонида, литературное сердце фермопильского мифа: «Странник, весть отнеси всем гражданам Лакедомона: честно исполнив закон, здесь мы в могиле лежим». Гёльдерлин и Ницше считали немцев потомками древних греков. А теперь Геринг одним махом записал спартанцев в представителей нордической расы[695].

Воспитанные в традициях обожания павших Первой мировой войны, молодые новобранцы знали, чего от них ожидают. Как писал домой 24 января 1943 г. один обер-ефрейтор из части в составе группы армий «Центр»:

«Здесь вопрос стоит о жизни или смерти. Россия есть наша судьба – тот или этот исход! Борьба достигла жестокости и неумолимости, превосходящих все описания. “Ни один из вас не имеет права вернуться домой живым!” Этот девиз повторяли нам, солдатам, достаточно часто для того, чтобы мы понимали всю серьезность слов. Мы полностью готовы»[696].

В Хорватии один лейтенант в штабе 721-го гренадерского полка аплодировал речи Геринга. «Никогда еще прежде в этой войне никто не сражался в такой героической битве. Никто из тех, кто теперь там, в кипящем котле, не увидит родного дома! И верно, мы ни в коем случае не чета бессмертным бойцам Сталинграда». В то время его пехотная дивизия принимала участие в крупнейшей акции войны по зачисткам территорий, операции «Вайс», в ходе которой 90 000 немцев, хорватов и итальянцев жгли деревни и села в области югославского Бихача. По мнению лейтенанта, эти действия представляли собой «часть целого, а не нечто отдельное», и с этим сознанием «мы сможем достигнуть победы!». Молодому Генриху Бёллю великая жертва бойцов Сталинграда бередила совесть из-за досадных неполадок со здоровьем и заставляла писать следующие строки: «Я испытываю стыд оттого, что с завтрашнего дня начну лечиться от головных болей и воспаления глаз»[697].

Для Петера Штёльтена, учившегося на специализированных курсах для танкистов в Айзенахе, с героическим деянием 6-й армии под Сталинградом могла сравниться только победа над Аттилой на Каталаунских полях, где «германские» племена сражались плечом к плечу с римскими легионами, чтобы остановить натиск «азиатов» – гуннов. Однако он опасался, что подвигу Сталинграда угрожает «исчезновение в черной пустоте» с потерей его духовного выражения. «Я уверен, что в тихие, упорядоченные времена мы будем считать его огромной утратой, – писал Штёльтен родителям, – что из тех последних дней ни единого письма не дойдет до семьи. Здесь, перед постоянно присутствующим ликом смерти, мог быть найден настоящий ответ нашему времени, его идеальный образец». Бои еще бушевали вовсю, а Геббельс уже инструктировал главного репортера при 6-й армии Хайнца Шрётера по вопросу сбора и редактирования выдержек из солдатских писем как раз для удовлетворения подобного духовного спроса[698].

Когда Геринг произносил свою вдохновенную речь, нацистскому руководству, вероятно, еще могло казаться, будто события на фронте соответствуют выбранному ими сценарию. 29 января генерал Паулюс от имени 6-й армии телеграфировал Гитлеру с поздравлениями в честь круглой годовщины его правления и с заверениями, что немецкое знамя все еще развевается над городом: «Пусть наша битва послужит для нынешнего и будущего поколения примером того, как надо уметь не сдаваться даже в мыслях; и тогда Германия будет побеждать». В соответствии с нацистскими убеждениями в случае неизбежного поражения командующему полагалось лишить себя жизни, и для верности Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы, ибо ни один немецкий фельдмаршал никогда не сдавался. Паулюсу вот-вот предстояло заслужить презрение Гитлера, став первым нарушителем неписаного правила. Германское радио усердствовало в стараниях представить печальный конец в ином свете, объявив лишь, что южная группировка «оказалась вынуждена отступить перед лицом подавляющего численного превосходства противника после более чем двух месяцев героических оборонительных боев». 30 января известие о крушении последних немецких позиций на развалинах тракторного завода утонуло в волнах неуемной фантазии: «В ходе героических боев все солдаты от рядового до генерала сражались на самом переднем крае, примкнув штыки к винтовкам»[699].

3 февраля после медленных маршей германское радио объявило об окончательном завершении битвы:

«Жертва 6-й армии не была напрасной. Послужив бруствером в исторической европейской миссии, она на протяжении нескольких недель сдерживала натиск шести советских армий… Генералы, офицеры, унтер-офицеры и солдаты сражались плечом к плечу до последнего патрона. Они погибли, чтобы жила Германия».

За словами зазвучали приглушенные раскаты барабанной дроби и три куплета элегической солдатской песни «И был товарищ у меня», называемой обычно по первой строке «Ich hatt’ einen Kameraden», после чего последовали национальные гимны Германии, Румынии и Хорватии, а в конце, точно в честь великой победы, – три минуты молчания. Правительство объявило трехдневный национальный траур, на протяжении которого все театры, кинотеатры и варьете в рейхе оставались закрытыми. По радио звучали печальные марши и Пятая симфония Бетховена. Геббельс затребовал громкую боевую сводку с аллюзиями на речи Цезаря, Фридриха Великого и Наполеона – такую, чтобы слова будоражили сердца и умы немцев на многие века вперед[700].

В течение трех суток официального траура католические епископы откликнулись на трагедию под Сталинградом распоряжением служить мессы в поминание павших во всех церквях своих епархий. Архиепископ Кёльна Фрингс еще истовее молился Святой Деве Марии. Гален Мюнстерский, совсем недавно доставлявший режиму определенное беспокойство, сочинил святительское послание: «Исполненные внутренней любви, мы вспоминаем далеких от нас солдат, заслонивших собой родину перед валом вражеского натиска, рвущегося сюда безжалостного большевизма». Черпая вдохновение у Фомы Аквинского, он благословлял тех, кто умер «смертью воина, честно выполняя свой долг, почти сравнявшись в добродетели и достоинстве деяний с мучениками во имя веры»[701].

Искусно срежиссированная Геббельсом и Герингом «героическая сага» обнажила перед народом катастрофу неслыханных прежде размеров. Эмоциональная подготовка к подлинным масштабам поражения отсутствовала. Коль скоро многие сыны Нюрнберга служили именно в 6-й армии, город охватило настоящее горе. Выхватывая газеты из рук продавцов и утирая слезы, озлобленные люди роптали впервые. «Гитлер врал нам целых три месяца», – говорили они, вспоминая, как 8 ноября тот хвастался, будто со Сталинградом фактически покончено. По всей Германии случившееся повергло население в шок, лишило воли, а все недавно циркулировавшие оптимистические россказни воспринимались лишь с бо́льшим гневом. Мысль о том, что под Сталинградом воевали ради престижа, возможно, могла скрыть от многих всю стратегическую серьезность понесенного поражения, но в любом случае напрашивался вывод: чего ради там положили целую армию? Другим, как и в предыдущем январе, вновь начало казаться, будто война повернулась против Германии, причем повернулась решительно. Геббельс осознал, что миф, вполне приемлемый для идеалистов, юных солдат из выпускников гимназий, не удастся запросто внушить целой нации, поскольку случившееся «непереносимо для немецкого народа», как вынужденно признавался он дневнику, принимая решение положить под сукно весь замысел опубликовать героическую сагу из тщательно отобранных «последних писем». Сталинград стал первым, и последним, поражением нацистского режима, подвергшимся такой сильной мифологизации. Когда через несколько месяцев четверть миллиона немецких солдат сложили оружие в Тунисе, никакого надрыва не наблюдалось – сводки звучали сухо и буднично[702]; то же справедливо и в отношении будущих и куда более сокрушительных поражений, до которых оставалось совсем недолго. Когда Гитлер обращался к немецкому народу по случаю Дня памяти павших героев 21 марта, он вообще ни словом не упомянул о Сталинграде[703].

Геббельс осознавал необходимость не плакать по погибшим, а сплотить живых. В первые недели года он приступил к переосмыслению всего подхода к пропаганде и, обращаясь к ведущим управленцам СМИ, собравшимся на правительственную конференцию в начале января, сказал: «С самого начала войны наша пропаганда следовала таким ошибочным курсом. Первый год войны: мы победили. Второй год войны: мы победим. Третий год войны: мы должны победить. Четвертый год войны: мы не можем проиграть»[704].

Главный мишенью для критики в данном случае должен был служить сам Геббельс. Обдумывая, что выбрать в качестве лучшего мотивационного инструмента для немецкого народа, он впервые обратился к спектру поражения. Один британский наблюдатель метко окрестил прием «силой через страх», обыгрывая «силу через радость» – предвоенный девиз нацистских организаций досуга. Однако Геббельс понимал, что одним лишь страхом воодушевить нацию не удастся.

18 февраля он обратился в берлинском Дворце спорта к тщательно отобранной аудитории из членов партии. И вновь речь разносили по стране мегафоны всех радиостанций. На сей раз ссылки на Древнюю Грецию не имели ничего общего с героикой Фермопил. «Немецкий народ… знает, что ему делать… – заверил Геббельс слушателей. – Он хочет, чтобы все, начальники и простые работники, богатые и бедные, разделяли спартанский образ жизни»[705]. Сам Геббельс возлагал очень большие надежды на эту речь, считая ее одним из лучших образцов красноречия. Кульминацией стали десять вопросов, а ответы на них превратили собрание истинных нацистов в классический хор одобрений от имени всего немецкого народа. К тому моменту когда оратор добрался до десятого, и последнего, вопроса, аудитория уже безумствовала:

«Я спрашиваю вас: согласны ли вы, что прежде всего во время войны, согласно платформе национал-социалистической партии, все должны иметь одинаковые права и обязанности, что тыл должен нести тяжелое бремя войны совместно и что бремя следует поровну разделить между начальниками и простыми служащими, между богатыми и бедными? [крики: “Да!”]».

Это прозвучало как объявление «тотальной» войны. Под конец Геббельс процитировал слова солдата-поэта Теодора Кёрнера: «Воспрянь, народ, и пусть грянет буря!» Под радостные выкрики аудитория принялась распевать германский гимн и партийную песню Хорста Весселя»[706].

Геббельс внутренне сиял от счастья из-за такой непосредственной реакции и расценивал речь как самую удачную из всех им произнесенных. Однако рапорты «службы мониторинга» СД создавали менее радужную картину. Многим дикий восторг и воодушевление зала представлялись чрезмерными, неестественными и явно оркестрированными; некоторые задавались вопросом, отчего режим не заявил о подобных мерах уже давным-давно; кто-то и вовсе сомневался в смысле этой речи: что, собственно, она меняла? На протяжении следующих недель Геббельсу и самому пришлось признать, что изменилось действительно немногое. Министр пропаганды надеялся воспользоваться возможностью и убедить Гитлера наделить его новыми полномочиями, позволявшими встать над другими структурами и мобилизовать тыл, но фокус не удался – управление немецкой военной экономикой радикальной переделки не претерпело. Гитлер не изъявлял готовности лезть в жизнь семей. Эвакуация детей из подвергавшихся бомбардировкам районов осталась добровольной, ко все большему разочарованию функционеров, пытавшихся координировать действия по гражданской обороне.

Однако в верхушке самого режима происходили негромкие перемены в плане перераспределения власти. Взбешенный провалами люфтваффе и на востоке и на западе, Гитлер более не желал слышать даже упоминания имени Геринга в своем присутствии. Но, всегда весьма озабоченный внешней вывеской единства, фюрер продолжал настаивать, что Геринг по-прежнему «незаменим для высшего руководства рейха». Вместо крупных перетрясок режима отмечался рост влияния некоторых ключевых фигур, причем спорадически и с выходом далеко за пределы их профессиональных сфер, что справедливо в отношении, скажем, Альберта Шпеера, господствовавшего над всей военной экономикой; Генриха Гиммлера, заправлявшего силовыми ведомствами и структурами; и Мартина Бормана – с его ролью в партии. Их соперники – Ганс Ламмерс, Фриц Заукель, Роберт Лей, Иоахим фон Риббентроп и Альфред Розенберг – постепенно утрачивали прочную почву под ногами в их собственной войне на истощение за контроль над ключевыми комитетами, бюрократией и за право быть запросто вхожими к Гитлеру[707].

Геббельсу не удалось добиться назначения на пост «уполномоченного по “тотальной” войне», но в январе Гитлер поручил ему главную роль в межведомственном комитете по ущербу от авианалетов, что позволяло пропагандисту номер один вмешиваться и инструктировать гауляйтеров по вопросам гражданской обороны. В новых условиях, когда положение давало ему право действовать в области военных усилий страны, Геббельс забросил подальше «кампанию вежливости» для создания примеров образцового поведения на внутреннем фронте. 9 апреля 1943 г. он заявлял:

«Не важно, какое настроение у населения – хорошее или плохое, главное – это нести свою ношу… На четвертом году войны все люди думают о ней не так, как вначале… Выражения вроде “патриотизм” и “воодушевление” более неуместны. У немецкого народа попросту есть обязанности – и этим все сказано»[708].

Чем дальше, тем больше политическая пропаганда и сфера развлечений двигались в расходящихся направлениях: первая делалась жестче и суровее по мере того, как Геббельс подчеркивал опасность поражения, тем временем как вторая приобретала все большую легкость и бесшабашность. Как раз когда Геббельс произносил недооцененную публикой речь о «тотальной» войне, два из трех наиболее популярных фильмов, показанных в Берлине, представляли собой романтические комедии – «Два счастливых человека» и «Люби меня»; плюс к тому огромным успехом пользовался ледовый цирк «Большой бум». Нацистское руководство более всего мечтало сподвигнуть простой народ к продолжению веры в утопию до очередной победы, к чему в первые годы войны успешно призывал «Концерт по заявкам». В 1942 г. картина «Великая любовь» вновь выводила на экран старую, но проверенную историю о романтическом союзе двух сердец, разделенных войной на Восточном фронте. Фильм стал величайшим кинематографическим успехом нацистов, в значительной степени из-за песен шведской актрисы Сары Леандер с ее контральто и яркой сексуальностью в роли роковой женщины. После Сталинграда стремительно набирал популярность один из шлягеров ленты, в котором Леандер поет солдатам: «От одного лишь этого – нет, не наступит конец света». Скабрезный и беззаботный стиль кабаре приобретал все большую востребованность, звал и влек к себе зрителя. Сотрудники СД отмечали в то время, что женщины в Берлине принялись нарочно все чаще носить брюки, словно бросая вызов сложившемуся вокруг миропорядку такой провокационной модой[709].

Сталинград стал крупным поражением. Уже во второй раз Гитлер преждевременно впадал в соблазн заявить о почти уже одержанной победе в критически важном сражении. Если судить с военной точки зрения, битва за Москву в 1941 г. была более острым и судьбоносным событием. Сумей вермахт захватить Москву, перспектива продолжения боевых действий для Красной армии сильнейшим образом осложнилась бы, тогда как после сдачи Сталинграда она не утратила бы способность вести войну. Но в символическом плане Сталинград бил по репутации Гитлера куда сильнее: в декабре 1941 г. он принял на себя командование германскими войсками, отстранив Браухича, и пожал лавры, когда за счет приказа о прекращении отступления сумел прекратить паническое бегство. Спустя год само его положение главнокомандующего невольно заставляло многих немцев впервые задаваться вопросом, а в самом ли деле фюрер военный гений. Хуже того, Гитлер не послушался рекомендаций Геббельса позволить СМИ внести в сводки больше минорных, если не мрачных тонов для описания боевых действий в особо напряженные месяцы с октября по декабрь 1942 г. Не сработала должным образом и грандиозная попытка представить «самопожертвование» 6-й армии как «эпически-героическую борьбу». В феврале Гитлер распорядился прекратить все военные лекции и комментарии на тему данного сражения до тех пор, пока он не даст одобрения официальной версии. Когда в мае 1943 г. в Тунисе капитулировал Африканский корпус, в изданной для прессы директиве особо подчеркивалось: «Ни при каких обстоятельствах не проводить в комментариях сравнение со Сталинградом».

В июне 1943 г. Геббельс чувствовал в себе довольно уверенности, чтобы легкомысленно заявлять в одной из статей в Das Reich, зачитанной также на радио, будто довольно неразумно ожидать от правительства «точных и правильных предсказаний будущего». Как указывал главный пропагандист рейха, никто и представить себе не мог в том же 1939 г., что война продлится так долго, а немецким войскам придется сражаться на столь отдаленных фронтах. Приводя как доводы соображения о том, что «намеренные, а также ненамеренные и невольные ошибки могут быть оправданы одной лишь победой», он колотил себя кулаками в грудь: «Совершать иногда ошибки есть суверенное право руководства». Диктатуре с самопровозглашенным «пророком» во главе не стоит слишком часто прибегать к подобной аргументации. 3 февраля 1944 г. первая годовщина полного драматизма сражения, о котором, как пророчествовал Геринг, «через тысячу лет с религиозным благоговением и почтением будет говорить каждый немец», прошла в обстановке всеобщего молчания[710].

Теперь становилось совсем непонятно, когда и как немецким войскам удастся завоевать Советский Союз. Люди начали приходить к мысли о бесконечной войне – войне на истощение. Призыв Геббельса всем подняться на «тотальную» войну, может, и прозвучал не вполне убедительно, но потому лишь, что в 1943 г., как и в 1942 г., немцы и без него наизусть знали испробованный и проверенный лозунг «держаться во что бы то ни стало», с которым прошли через надежды и ужасы прошлой войны. Народный юмор не заставил себя ждать, и мюнстерский журналист Паульхайнц Ванцен зафиксировал свежий анекдот:

«В 1999 г. два бойца мотопехоты на Кубани сидят на предмостном плацдарме и болтают от нечего делать. Один из них вычитал в книге слово “мир” и хотел бы узнать его значение. Никто в землянке не знал его, и тогда решили спросить фельдфебеля. Оказалось, что и он не знает, а потому обратились к лейтенанту и командиру роты. “Мир? – переспросил он с сомнением, качая головой. – Мир? Вообще-то я ходил в гимназию, но такого слова не знаю”. На следующий день ротный очутился в батальонном штабе и там спросил своего командира. И он тоже не знал, но у него нашелся недавно опубликованный словарь, в котором он и вычитал: “Мир – непригодный для людей способ жизни, упразднен в 1939 г.”»[711].

В одном критически важном аспекте неуклюжая попытка создать мифологию вокруг Сталинграда оставила долгоиграющее и болезненное наследие. В сводке с полей боев вермахта от 3 февраля содержалась ложь, означавшая очень много: «Генералы, офицеры, унтер-офицеры и солдаты сражались плечом к плечу до последнего патрона». Не прошло и недели, как поползли слухи, будто в действительности немецкие командиры, в том числе сам фельдмаршал Паулюс, и многие солдаты сдались и отправились в плен к Советам. Воспользовавшись тем фактом, что до начала враждебных действий Советский Союз не был участником Женевской конвенции в отношении обращения с военнопленными, руководство вермахта утверждало, будто не владеет данными, подлежавшими проверке при посредстве нейтральных государств, то есть третьей стороны, и расценивает всех выбывших из списков под Сталинградом как попросту «пропавших без вести»[712].

Убитые под Сталинградом «продолжали жить» как пропавшие. Хильдегард Пробст не располагала вестями о муже. Фриц писал на Рождество и потом снова на Новый год, уверяя, что, хотя у них в землянке нет дров для обогрева, они живы и не теряют надежды: «Должен настать день, когда мы будем свободны и дела наладятся вновь». Ее письма к нему и бандероли вернулись назад. К 1 апреля она получила обратно четыре письма и шесть маленьких 100-граммовых пакетиков, отправлявшихся авиапочтой. Похожая история происходила и в семьях солдат, служивших с ним в одной роте; последние письма датировались началом января. В надежде, что родственники сослуживцев Фрица смогут пролить какой-то свет на случившееся, Хильдегард написала в отдел боевых товарищей германского радио и через месяц услышала имя мужа в эфире. 29 мая она зарегистрировала его в местном отделении Красного Креста, узнав лишь только, что он числится «пропавшим без вести»[713].

Как стало известно, через немецкое посольство в Анкаре, возглавляемое бывшим канцлером Францем фон Папеном, одной мамаше с большими связями удалось установить местонахождение сына, молодого офицера, и люди тоже принялись обращаться в турецкий Красный Полумесяц за помощью в обнаружении родственников. Со своей стороны, информационный отдел вермахта делал все возможное для пресечения подобных попыток и для сокрытия факта пленения 113 000 немецких и румынских солдат. Верховное главнокомандование вермахта даже распорядилось не доставлять адресатам несколько мешков скопившейся у него почты, чтобы не портить героический образ боев до последнего патрона и последнего человека[714].

Однако немецкое руководство не владело монополией на информацию. Московское радио уже сообщило «данные о девяноста одной тысяче военнопленных», отмечал чиновник в отделе печати и информации Министерства иностранных дел 2 февраля 1943 г., предсказывая: «Никто не сможет не поддаться искушению попробовать разузнать что-нибудь из вражеского вещания… В глазах простых масс “попал в плен” есть нечто иное, чем “убит”, и не важно, сколько раз им говорили о том, что русские убивают всех военнопленных». СД соглашалась с ним, фиксируя факты собирания гражданами советских пропагандистских листовок, разбрасываемых над Германией, и распространение информации, получение которой возможно лишь через московское радио. Рапорты как на местном, так и на общенациональном уровне подтверждали рост подпольного слушания радиопередач, поскольку на Радио Москва и на Би-би-си зачитывались фамилии немецких военнопленных. В Штутгарте гауляйтер Мурр грозил «выявить и безжалостно наказать» всех, кто «слушает вражеские голоса и этим подрывает способность к обороне и сопротивлению у нашего народа». Однако в местной СД не рассматривали происходящее так однобоко, считая действия людей естественной реакцией[715].

Как всегда, гестапо попыталось применить избирательный подход к подобным случаям с учетом личности нарушителя и его мотивов. В марте 1943 г. одна женщина начала писать семьям немецких солдат, чьи фамилии и адреса перечислялись на советской листовке, которую привез приехавший на побывку сын. Она просто хотела сообщить людям, что их близкие живы и «у них все хорошо». В конечном счете она попала в поле зрения гестапо, где установили, что на решение женщины влиял факт потери ею во время Первой мировой войны двух братьев, а также и младшего сына в предыдущем году. «Я хотела помочь пострадавшим, мне было жаль их, потому что они ничего не знали о близких», – поясняла она. Сотрудники гестапо, с уважением отнесшиеся к ее безупречному послужному списку как члена массовых нацистских организаций, не стали наказывать женщину за «пораженчество» или «распространение вражеской пропаганды», а лишь сделали предупреждение и отпустили.

А вот Фрицу M., напротив, повезло куда меньше. В мае 1943 г. гестапо арестовало его за отправку сорока шести писем семьям солдат, названных по Радио Москва, с целью предупредить их, что «считающиеся пропавшими без вести немецкие солдаты находятся в плену и живы-здоровы». Его лексику сочли «коммунистической пропагандой», поскольку он противоречил «общему убеждению… что с немецкими солдатами в русском плену обращаются плохо». Фриц M. к тому же ранее состоял в социал-демократической партии. Коль скоро подобные преступления обычно подлежали наказанию вплоть до высшей меры, он еще очень легко отделался, получив два года тюрьмы, что ясно показывает нежелание полиции идти на обострение в подобных случаях. Фриц M. явно не рассматривал свои действия как некую форму тайного сопротивления: хотя некоторые авторы писем обозначали себя как «+++», «земляк» или «+++ (к сожалению, иначе назваться не могу)», он указывал и фамилию, и место жительства. О многом говорит и то обстоятельство, что никто из адресатов его не сдал, в чем им самим тоже пришлось объясняться в гестапо[716].

Несмотря на все усилия по перехвату писем и открыток немецких военнопленных в советской неволе, некоторые из посланий все же добрались до цели: одни через нейтральные страны, иные из-за проколов управленческого аппарата. В апреле 1943 г. цензурный отдел в Вене пропустил письмо, написанное Гизеле Хайц, жене одного из высших офицеров 6-й армии, генерала Вальтера Хайца. Содержание письма скоро сделалось достоянием других семей таких же высокопоставленных офицеров, ряд близких которых, как та же Гизела Хайц, обращались за информацией и в структуры Верховного главнокомандования вермахта. Отдел информации вооруженных сил Германии приложил все усилия для подавления надежд, объясняя ситуацию так: «В силу совершенно негативного отношения Советского Союза, до сих пор не существовало никаких соглашений, касавшихся контактов с немецкими военнопленными в Советском Союзе». История Хайца скоро превратилась в миф, будто этот трезвомыслящий военный служил связным для пропавших без вести и военнопленных на востоке. Слухи возникали, плодились и множились, получив очередной толчок летом 1944 г., после новых поражений на Восточном фронте. Верховное главнокомандование сухопутных войск в конце концов повело себя довольно необычно – принялось официально опровергать слухи[717].

После томительных месяцев ожидания вестей Луиза Штибер находила единственное утешение, поверяя мысли и переживания дневнику, как бы говоря на его страницах с пропавшим мужем, которому писала по ночам стихи:

Сижу в темноте я одна,

Лишь лампы приглушенный свет.

В кроватке спит наше дитя:

Нет, милый мой, папы здесь нет.

…

Когда уж совсем мне невмочь,

Я в руки портрет твой беру,

Зову я сыночка и дочь —

При них плакать я не могу.

Нельзя мне поддаться беде,

Проходит уж дней легион.

Письма все я жду – нет, не мне!

Вновь мимо прошел почтальон.

Но верю – настанет тот день,

Придет час, минута придет,

В мою постучишься ты дверь,

И солнце для нас лишь взойдет[718].

Некоторые историки утверждают, будто необратимые потери превратились во всеобщее подавляющее и доминирующее обстоятельство Второй мировой войны в Германии и что именно оно привело многих к отчуждению от режима. Между тем довольно трудно выискать пораженчество или политическое противодействие в такой реакции. Речь идет о личном горе, и даже в начале февраля 1944 г. Луиза Штибер продолжала думать: «Нельзя мне поддаться беде… Письма все я жду – нет, не мне!» Она облекала боль в строки, тесно переплетавшиеся со словами героини Сары Леандер в картине «Великая любовь»: «Но чудо случится однажды». Ровно через двенадцать дней она исповедовалась мужу на страницах дневника: «Без маленького привета, без хоть словечка от тебя мне невыразимо тяжко. Я чувствую себя сиротой». На краткий миг забывая даже о двух детях, она добавляла: «Теперь у меня нет никого, кто мой и принадлежит мне»[719].

В поисках какого-нибудь выплеска после трех месяцев бесплодного нервозного ожидания в начале апреля 1943 г. Хильдегард Пробст взяла полученный от детей на Рождество подарок, блокнот в переплете, и принялась писать мужу. «Я хочу сделать из этого дневник, – объясняла она ему или себе, – как замену письмам, поскольку мне более некуда писать тебе. Хочу сказать тебе в нем то, что написала бы в письмах, чтобы проложить мостик к временам, когда ты снова будешь с нами. Ибо я продолжаю твердо верить, что однажды ты вернешься». Она старалась отмечать все важные новости средневекового городка Мюльхаузен в Тюрингии. Магазины и лавки закрылись в рамках мероприятий «тотальной» войны по Геббельсу, а Хильдегард рассказывала о погибших на войне, часто лишь упомянутых в газете, а как-то говорила об «очень трогательных похоронах», сплотивших всю общину, с подразделением солдат, давших залп над пустым гробом. Семьям пропавших без вести подобная честь не полагалась[720].

Но время шло. Трое их детей, сообщала Хильдегард в Духов день, «живут без груза на плечах и ничего не знают о моей печали. А если они случайно и видят мои слезы, то хотят утешить меня, говоря, что папочка однажды вернется домой». Старший сын Карл Хайнц начал принимать на себя ответственность и вести себя как подобает взрослому, к чему так призывал его отец. Парень устроился подмастерьем на завод фирмы «Юнкерс» в Дессау. Еще спустя месяц, в середине июля, Хильдегард по-прежнему с удивлением получала назад письма, написанные мужу еще до Рождества 1942 г. В день рождения Фрица, 17 августа, она украсила его фотографию розами, чего никогда раньше не делала, и с завистью думала о семьях солдат из Африканского корпуса: все 250 000 человек, сдавшихся в плен американцам в Тунисе в мае, присылали письма домой[721][722].

Многие другие жены и матери продолжали жить дальше так же, как Хильдегард: собирали и отправляли детей в школу, писали семьям других солдат, числившихся пропавшими без вести, иногда отсылая круговые «письма счастья». Дни рождения и годовщины бракосочетания, даты призыва и последней побывки отмечались как праздники; маленькие подарки и фотографии, приходившие домой с фронта, располагались на видном месте. В то время как столярные инструменты мужа-краснодеревщика покрывались пылью в мастерской, Хильдегард Пробст, как некоторые другие ей подобные, пыталась сохранить близость с супругом через обращение к нему на страницах дневника. Им досталась вдовья доля без вдовства – горечь утраты без панихиды. Без публичного признания, без утешения со стороны общества и без пенсий они так и оставались в состоянии неопределенности.

Часть V

Война возвращается домой

11

Бомбежки и возмездие

15 февраля 1943 г. в Германии ознаменовало собой установление новых возрастных границ военной мобилизации. 15- и 16-летних мальчишек из 6 и 7 классов гимназии и средней школы приводили к присяге в качестве вспомогательных сил ВВС и ВМФ. Когда они снимали униформу гитлерюгенда и облачались в солдатскую, а потом приносили присягу на верность фюреру, многие бились в экстазе. Как писал один школьник из Кёльна, тот «судьбоносный день» наполнял его «чувством гордости, ибо я знаю, что мне тоже доведется принять участие в обороне родины». Среди двух первых когорт находились Ганс Дитрих Геншер из Рейдебурга в Саксонии, ставший много позднее министром иностранных дел ФРГ; будущий романист Грасс из Данцига и семинарист Йозеф Ратцингер из Траунштайна в Баварии, сделавшийся римским папой Бенедиктом XVI. В зенитных батареях, или зенитках (Flak), как их называли повсеместно, служило такое количество мальчишек школьного возраста, что их даже прозвали «поколение зенитчиков» (Flakhelfer[723]), хотя в действительности главным образом в их число попадали обучавшиеся в гимназии представители средних классов. К концу войны призвали новые когорты – ребят 1929 и 1930 гг., в том числе автора социальных теорий Юргена Хабермаса и будущего канцлера Гельмута Коля. Призыв подростков стал первым шагом из серии мероприятий по усилению гражданской обороны, которые и в самом деле заставили немцев в тылу на практике узнать, что такое не просто война, а война «тотальная»[724].

В Гамбурге 16-летний Клаус Зайдель, сын школьного учителя, поступил в состав орудийной прислуги зенитной батареи, дислоцированной посреди городского парка. В Берлине Ганса Иоахима M. со всеми остальными одноклассниками послали на аэродром. В то время как юноши радовались обретенной свободе и взрослой ответственности, родители жаловались на нехватку возможностей навещать детей и их редкое появление дома. Пресса спешила уверить родителей, что им не стоит беспокоиться, ибо никто не заставит мальчишек делать вещи, которые им не по силам, а тем временем напоминала самим юным солдатам об их относительно привилегированном положении по сравнению со сверстниками, поступившими в ученики на производство. Помимо прохождения военной подготовки под руководством военнослужащих люфтваффе и ВМФ и с идеологическим инструктажем гитлерюгенда, подросткам полагалось продолжать школьное обучение, но уже по довольно гибкой схеме. Один отец буквально пришел в бешенство после посещения родительского собрания в гимназии в Кёльне-Мюльхайме: «Лично я нахожу все это дело полностью возмутительным, – писал он служившему на фронте старшему сыну. – Сотни и тысячи сильных молодых мужчин, как мой коллега П., шатаются вокруг и уклоняются от службы, а вместо них хватают детей, с которых вчера только сняли подгузники». Но старший сын не разделял такого мнения: даже если оставить в стороне «всю эмоциональность», наставлял он отца, правильно будет, «если не только сыновья сегодня должны выполнять свой долг, становясь солдатами, но и родители тоже, позволяя им делать то, что нужно, причем всецело поддерживая и в духе безоговорочного выполнения долга»[725].

Ганс Иоахим M. и его одноклассники в Берлине прибыли для оказания помощи пожилым резервистам и «русским» из вспомогательных войск при обслуживании огромных прожекторов и радаров, применявшихся в комплексе с зенитной артиллерией. В день рождения фюрера, 20 апреля, в батарею Ганса Иоахима попали: один человек погиб, но никого из школьников не задело. Ребятам на другой подобной батарее повезло куда меньше – с жизнью простились семеро. В Эссене Рольф Дитер Кох оказался в центре боевых событий еще раньше. В 8:45 вечера 5 марта завыли сирены воздушной тревоги. Ровно в 9 первые средние бомбардировщики «москито» разбросали красные маркеры подсветки над заводами Круппа в южной части города. Через короткие интервалы до 9:36 вечера 7 «москито», 17 тяжелых бомбардировщиков «ланкастер» и 5 «галифаксов» продолжали «метить» цели зелеными осветительными ракетами, обозначая ими внутренний круг в дополнение к уже имеющемуся внешнему, подсвеченному красным. Затем волна за волной сомкнутым строем над городом появились 89 бомбардировщиков «галифакс», 52 «стирлинга», 131 «веллингтон» и самыми последними 140 «Ланкастеров». К 9:40 они сбросили 524,4 тонны зажигательных боеприпасов и 490,4 тонны фугасных бомб, после чего отправились восвояси. К концу того вечера Рольф Дитер Кох вымотался настолько, что все пережитое записал практически телеграфным стилем: «Надвигалось большое формирование самолетов. Первое развертывание по картам. Бьют фугасными и зажигательными. Испытательный цех уничтожен. Наши казармы горят. Тушим огонь. Спим». Бомбы убили 457 человек и ранили 1400. 50 тысяч человек остались без крова в ту ночь: 3016 домов были уничтожены полностью и еще 2050 очень серьезно повреждены. Через неделю бомбардировщики вернулись, унеся жизни 648 человек и лишив крова 40 тысяч жителей. Впоследствии еще на протяжении нескольких суток после того налета Карола Райсснер, так смеявшаяся над британскими ВВС в 1940 г., продолжала слышать разрывы бомб[726].

Для бомбардировочного командования британских ВВС атаки на Эссен ознаменовали собой совершенно новую фазу войны в воздухе – битву за Рур. Будучи главным центром оружейной империи Круппа, Эссен получил почетное место среди объектов для крупных ударов. На протяжении 1942 г. несовершенное навигационное оборудование не позволяло штурманам находить цели, и, даже если экипажи видели что-то сквозь облака, из-за громадных размеров агломерации в Рурском бассейне идентификация объектов оказывалась весьма затруднительным делом. Британцы к тому же несли немалые потери от огня зенитных батарей. В марте 1943 г. баланс сил в ходе противостояния сместился в сторону нападавших – достигнутый технический прорыв упростил навигацию и облегчил поиск целей. Бомбардировщики шли к Эссену с помощью радиолокационной системы наведения Oboe, но не прямо. Из-за большого количества потенциальных объектов в относительной близи от побережья Северного моря и на западе Германии было несложно обманывать ночную истребительную авиацию люфтваффе, уводя ее в направлении ложных мишеней. К февралю 1943 г. британские самолеты-первопроходцы начали оснащаться «H2S» – бортовым радаром, позволявшим различать, насколько плотно застроена местность внизу. Пока еще «сырая», она сбивала экипажи первопроходцев с толку, отчего они, например, приняли радарную картинку илистых берегов Эльбы при отливе за доки Гамбурга; в результате бомбардировщики основной волны сбросили полезную нагрузку в 21 километре ниже по течению от центра города. Так или иначе, скоростные «москито» и другие первопроходцы сумели довольно точно маркировать Эссен в ночь с 5 на 6 марта, отчего налет оказался особенно разрушительным. Впервые за всю историю бомбовой кампании британских ВВС 153 самолета – почти половина формирования, участвовавшего в выполнении задания, – сбросили бомбы в 5-километровом радиусе от цели. На протяжении следующих четырех месяцев бо́льшую часть городов Рейнской области и Рура вновь и вновь бомбили с таким же уровнем меткости. Через неделю производственные мощности Круппа в Эссене снова превратились в мишень для британской авиации, и на протяжении следующих месяцев регулярные рейды сделались своеобразной традицией[727].

Даже в городах вроде Эссена, где власти уже с 1940 г. строили железобетонные бункеры в ожидании возможных авианалетов, подавляющему большинству гражданского населения приходилось прятаться в подвалах зданий. В ту первую ночь 5 марта некий врач с женой теснились вдвоем в шезлонге в подвале дома в Эссен-Весте, когда взрывная волна внесла внутрь двери и окна. Жена перестала реагировать на слова мужа по поводу удобства и попросту уставилась в одну точку, читая короткую молитву при свисте падения очередной бомбы. Крепко прижимавший трясущуюся жену к себе, врач и сам скоро задергался – он уже не мог унять дрожь в ногах. Позднее он обратился с описанием этого типичного случая невралгии к доктору Фридриху Панзе, эксперту по военным неврозам в Бонне. При каждом взрыве такая же дрожь в особенности охватывала прятавшихся в подвалах маленьких детей. Они мгновенно учились различать по звукам большие фугасные бомбы с их «бах-бум!!!» и «приглушенный треск» градом сыпавшихся маленьких «зажигалок» с характерным «цак, цак, цак». При их падении, по представлению детей, «кого-то словно бы смачно шлепали». Малыши чутко улавливали страх взрослых вокруг. Как описывал один мальчик: «А потом это началось в битком набитом бункере, где люди торчали в каждом углу и в каждой щели. С каждой новой падавшей бомбой “Отче наш” звучало все громче»[728].

В результате налета 5 марта в Эссене вышли из строя все восемь основных кухонь, где варили бесплатный суп для пострадавших. Действовать продолжали только три, причем маломощные, и активистам народного обеспечения приходилось кормить людей в больших столовых ближайших городков, способных предоставить 73 000 порций еды в день. Дислоцированные в районе воинские части выделили, со своей стороны, шестьдесят полевых кухонь, что давало дополнительный объем питания в 25 000 литров ежедневно. Карола Райсснер восхищалась: «По-настоящему поразительно, с какой героической стойкостью и без жалоб люди выносят все испытания»[729].

Подготовка и сосредоточение сил для атак на Эссен начались еще в предыдущем году, когда 30–31 мая 1942 г. британские ВВС провели первый рейд «тысячи бомбардировщиков» против Кёльна – демонстрационную акцию, ради которой в боевой строй поставили даже учебные самолеты, с целью показать британскому Министерству ВВС потенциал бомбардировочного командования в случае предоставления ему соответствующих ресурсов. Как писал впоследствии редактор одной кёльнской газеты, любой, кто ходил по улицам, осознавал, что «прошедшим днем он простился с родным Кёльном». В отличие от Эссена, неразличимого среди застроенного ареала Рурской агломерации, найти Кёльн не представлялось трудным. Готический кафедральный собор с его устремленными ввысь шпилями-близнецами на левом берегу широкого Рейна, серебром блиставшего в ночи, служил отличным ориентиром. Даже когда армады шли не на сам город, самолеты поворачивали над ним на восток для бомбардировок промышленных центров Рура или на юг – в направлении более удаленных объектов вроде Нюрнберга[730].

В конце февраля 1943 г. одна молодая женщина сетовала: «Англичане сводят нас с ума!» Каждый день и каждый вечер «тревога – три, четыре, пять раз и больше». 28 февраля Хайнц Реттенберг насчитал пятисотую тревогу с начала войны и подытожил: «Мы смертельно устали». Многие люди попросту засыпали, едва опустившись на стул где угодно – в трамвае, в приемной у врача или в государственном учреждении. На площадях возводились ужасного вида бараки, предназначенные в качестве экстренного приюта для лишившихся жилья после бомбежек. Розали Шюттлер отмечала множество заколоченных досками магазинов, женщин – водителей грузовиков и вагоновожатых трамваев и бесконечные горы обломков в Ноймаркте, где два экскаватора засыпали мусор в кузова машин, ездивших по трамвайным путям. Город стремительно пустел – его население сократилось с 770 000 до 520 000 человек, поскольку люди искали прибежища в ближайших городках и селах. Пригородные поезда не справлялись с потоком пассажиров, возросшим на четверть миллиона человек, поскольку те каждый день пытались попасть кто на работу, а кто в школу. Еще до начала развернутой британскими ВВС «битвы за Рур» швейцарский консул в Кёльне Франц Рудольф фон Вайс красноречиво оценивал моральный дух гражданского населения словами: «сильно ниже нуля»[731].

По мере того как размах британских бомбежек увеличивался на протяжении весны 1943 г., Розали Шюттлер имела возможность каждую ночь «наблюдать жестокую игру над Руром» из своего дома в юго-восточном пригороде Рат-Хоймар. Кроме того, она слышала, что налеты на водохранилища и дамбы на Мёне и Эдере в ночь с 16 на 17 мая вызвали «невероятный потоп», «уничтожили целые села и привели к гибели огромного количества людей». Сколько всего человек лишились жизни, она могла лишь гадать: хотя в газетах напечатали данные о 370–400 индивидах, слухи множили и множили число погибших, доводя его до 12 000. Когда в ночь на 24 мая британцы ровняли с землей Дортмунд, грохот бомбежки и бой зениток слышали даже в Кёльне; сначала горизонт освещали трассеры и ракеты, а потом появилось глубинное сияние, по мере того как там, далеко, на удалении в 80 километров, разгорались огромные пожары. По заключению швейцарского консула, налет произвел «глубочайшее впечатление» на население, не в последнюю очередь из-за нарушения в его глазах противником еще одного правила «честной игры»: из-за взорванной накануне дамбы на Мёне вода затопила бомбоубежища в Дортмунде и люди лишились возможности спрятаться[732].

По мере приближения годовщины налета тысячи бомбардировщиков жители Кёльна боялись ложиться спать в ожидании повторения «большого бума». Но на сей раз мишенью сделался Вупперталь. В ранние часы воскресенья 30 мая 13-летний Лотар Карстен нацарапал в дневнике: «В полночь, в двенадцать часов, раздались сирены. Ничего нового – просто переворачиваешься на другой бок и спишь дальше». Он повторял то, что и все прочие горожане: «Томми не найдут Вупперталь. Мы находимся в долине, и ночью над городом лежит густой туман». К счастью, его отец поднялся и разбудил семью. Когда посыпались первые бомбы, они побежали в подвал. Мать захватила тренировочные костюмы, но в спешке забыла чемодан с важными документами. Как только стало можно выйти наружу, Лотар тотчас присоединился к соседям, которые образовали живую цепь и передавали из рук в руки ведра с водой, пытаясь потушить пожары; водонапорную башню накрыло бомбой, поэтому колонки не работали. «Горизонт весь кроваво-красный», – написал Лотар позднее тем же утром. Всего 719 самолетов, в основном четырехмоторные бомбардировщики, успешно отбомбились по восточному концу сильно растянутого в длину Вупперталя; пожары охватили центр древнего городка Бармен и уничтожили в нем ни много ни мало 80 % зданий. На протяжении нескольких следующих дней Лотар Карстен не находил времени для дневника. Вместе с другими мальчишками из гитлерюгенда он помогал пострадавшим спасать имущество и бегал туда и сюда с сообщениями[733].

Когда два сотрудника СА в Бармене попытались утешить женщину, плакавшую возле руин дома, похоронивших ее сына, невестку и 2-летнего внука, она обернулась к ним и закричала: «Коричневорубашечники виноваты в этой войне! Шли бы на фронт и сделали так, чтобы англичане не явились сюда». Бармен оказался совершенно неготовым к налету. До Розали Шюттлер докатились рассказы о том, как объятые пламенем люди «бросались в Вуппер, чтобы сбить огонь». За одну ночь погибли 3400 человек – самые большие потери во время одного налета на тот момент. Сам по себе Вупперталь не служил главной целью для бомбардировочного командования, его начальство лишь стремилось вынудить немцев перебрасывать с места на место зенитные батареи, ослабляя ПВО промышленных центров Рура[734].

Внимая постоянным призывам властей ко всем неработающим покинуть Кёльн, Розали пришла к выводу о намерении правительства «пожертвовать Рейнской областью». В самом городе установилось странное спокойствие. На протяжении двенадцати суток сирены молчали, а вокруг ходили самые разные слухи. Поговаривали о «тайном соглашении» между правительствами и о союзнической листовке, где будто бы говорилось, что Кёльн решено пощадить, поскольку уехавшие в эмиграцию евреи «хотят жить там опять». Такие разделяемые многими фантазии способствовали созданию в умах людей прочных связей между преследованием евреев и союзническими бомбежками. В ночь с 11 на 12 июня сирены завыли вновь, но на этот раз бомбардировщики прошли мимо, и скоро «вспышками засияло» небо к северу от Дюссельдорфа. 15 июня швейцарский консул докладывал наверх: «Мы все тут живем на пороховой бочке, и каждый в Кёльне убежден – следующий крупный налет будет на нас». Люди изо всех сил рвались в железобетонные бункеры. А между тем начали вновь широко циркулировать слухи о предстоящих бомбежках с применением отравляющего газа, что безоговорочно свидетельствовало о резком упадке морального духа населения[735].

Когда известия о бомбежках западных областей Германии распространились по стране, донесения СД о настроениях нации приобрели столь тягостный характер, что Геббельс счел необходимым обсудить вопрос с Гиммлером. Один безуспешно пытался убедить второго объединенными с Министерством пропаганды усилиями санировать рапорты, прежде чем доводить их до сведения высшего эшелона нацистского руководства. Геббельсу по меньшей мере удалось радикальным образом сократить количество правительственных должностных лиц, входивших в круг допускаемых к ознакомлению с наиболее ценными источниками данных. Тем временем в Рурском бассейне пошла гулять издевательская частушка, высмеивавшая аудиторию подпевал, созванную Геббельсом в феврале для речи на тему «тотальной» войны:

Милый томми, цель вдали.

Шахтеры мы – не при делах.

Лети себе дальше – на Берлин,

Ведь там орали: «Да! Да! Да!»[736].

Однако горечь и бессильная злость еще не проникли глубоко в недра общества. Когда той же весной Геббельс, совершая поездку по Дортмунду и Эссену, обещал «возмездие» за авианалеты забитым до отказа залам рабочих военных предприятий, от воодушевления собравшихся чуть не падал потолок. Скорее всего, стишок породило подспудное желание людей любыми путями избавиться от мучивших их авианалетов: оптимисты лелеяли надежду отплатить британцам той же монетой, а пессимисты предпочитали, чтобы враг сбрасывал смертоносные грузы где-нибудь еще. По словам швейцарского консула, в начале марта известия о том, что объектом самого жестокого рейда с начала войны стал Берлин, в Кёльне встретили «с облегчением и даже радостью»[737].

В качестве председателя межведомственного комитета по ущербу от авианалетов Геббельс играл в описываемое время ключевую роль в системе гражданской обороны, хотя Гитлер и не назначил его «уполномоченным по ведению “тотальной” войны». Комиссия, ответственная за обеспечение подвижных мастерских и полевых кухонь, предметов домашнего обихода и мебели, одежды и продовольственного снабжения в подвергающихся бомбардировкам городах, перешла красную черту и принялась реквизировать «неприкосновенный запас» со складов вермахта. 5 июня 1943 г., когда новая кампания достигла апогея, Геббельс выступил во Дворце спорта с очередной речью, пообещав крупномасштабное возмездие всему британскому народу. Пресса принялась муссировать слухи о необычайно мощном оружии, и угроза Геббельса с тех пор оставалась центральной темой в хоре надежд немцев до окончания войны: «Час возмездия придет!»[738]

Через четыре недели после опустошительного налета на Бармен удару подвергся Эльберфельд – другая часть Вупперталя. Рабочие военно-промышленных предприятий в городке Целла-Мелис близ Веймара сочинили новую песню, присоединив свои голоса к тем, что уже взывали об отмщении:

Возмездие:

Придет день – падет и на вас месть за Вупперталь,

Познает земля ваша пламя, почувствует сталь.

Вы горя не знали, у матери вырвав дитя от груди,

Так знайте же, знайте – расплата вас ждет впереди!

Ничего не осталось в нас боле – лишь ненависть есть.

Еврейская раса вам мать – ваша доблесть и честь.

Оружье куем против вас и без смен у станков мы стоим,

За тех, кто горел и кто в Вуппер бросался, мы вам отомстим[739].

Тщетно католические епископы призывали паству к сдержанности. 10 июня архиепископ Кёльнский Фрингс в святительском послании подчеркивал: «Чрезвычайные тяготы войны суть последствия человеческой греховности – воздаяние за далеко идущий отход от Бога и его заповедей». Епископ Гален разразился 4 июля проповедью в посещаемом паломниками Тельгте, в которой бросил прямой вызов этике «возмездия»: «На сей раз вынужден говорить публично: я не могу и не буду принимать призывы к ненависти и возмездию, которые то и дело звучат в немецкой прессе, как не можете и вы принять их!» Призывы к мести являлись «нехристианскими и ненемецкими, ибо они недостойные, низкие и неблагородные». Гален наряду с другими епископами изо всех сил старался донести до паствы свою старомодную и «благородную» версию христианства. Он винил в бомбежках и войне заносчивость светского Нового времени, которое повернулось спиной к божественной правде. Его ответом на вопрос «как же Бог допускает такое?» служил очередной вопрос: «В какой стране всенародно признается главенство Бога и где ему еще воздается заслуженная им честь?» Поголовно убежденные националисты, католические епископы использовали такие же аргументы в прошлой войне с целью пробудить раскаяние и покаяние в надежде, что гибель огромного количества молодых людей на поле боя приведет к возрождению христианского общества в Германии[740].

Епископы и политическая верхушка нацистской Германии принадлежали к разным возрастным слоям. Люди более пожилые, прелаты вынесли на себе борьбу с либеральным обмирщением общества; их версия крайнего консервативного католического национализма не соответствовала интересам текущего поколения, и война становилась для епископов все более чуждой. Трещины раскола, образовавшиеся в 1942 г. в среде духовенства рангом пониже, продолжали расширяться, грозя расколом между молодым и более активным крылом церкви и стареющим церковным начальством. Так, в Ахене приходом Святого праздника тела и крови Христовых управляли два находившихся не в ладах друг с другом капеллана. Один из них, Шпарбродт, следовал линии епископата, задавая после налета тысячи бомбардировщиков на Кёльн прихожанам на причастии вопрос: «Так в чем же польза от проповеди ненависти?» Информаторы гестапо доносили, что Шпарбродт искушал паству, поселяя в души людей сомнения, испытывая их вопросами вроде следующего: «А позволительно ли нести военную службу за безбожное государство?» В противоположность этому капеллан Гильмер призывал к отмщению «преступникам из-за Ла-Манша» за налет на Кёльн. Приветствуя прихожан в той же самой церкви имперским салютом в честь Гитлера, Гильмер говорил им: «Нужно вспомнить слова псалмов, призывающих проклятья, чтобы низвергся огонь с небес на остров, жители коего способны на такие злодеяния». Гильмер призывал верующих быть «твердыми, как алмаз, исполненными веры, как мать, не доверять слухам из-за рубежа, хранить молчание в магазинах, не сеять беспокойство и верить в наступление дня, когда злодейства будут отомщены». В июне 1943 г. этот капеллан откровенно высказывался против «молчания католических кругов в отношении разрушения церквей», он заявлял даже: «Нужно избегать создания впечатления, будто это варварство [бомбежки] никак не волнует немецких католиков, особенно ведущее духовенство». Донося о «невероятном отклике» конгрегации Гильмера на его проповеди, наблюдатели из гестапо могли встать и со всей искренностью поаплодировать[741].

В других приходах столь открытого раскола между Отцами Церкви, подобного общине Святого праздника тела и крови Христовых, не наблюдалось, но гестапо все равно внимательно отслеживало происходящее. Некоторые представители духовенства требовали более энергичной защиты прав церкви, а другие ожидали со стороны руководства большего воодушевления в одобрении усилий немецкого общества в трудах на нужды фронта. В иных церквях приходские священники порой даже не зачитывали вслух святительские послания своих епископов. В попытках не допустить внутреннего раскола в апреле 1943 г. архиепископ Фрингс побуждал католиков оставаться активными членами нацистской партии и ее организаций, закрепляя таким образом место церкви в обществе. После конфронтации между партией и церковью середины 1941 г. подобный шаг в сторону компромисса широко приветствовался как мирянами, так и духовенством[742].

Существовали и клирики вроде доктора Наттерманна, влиятельного генерального секретаря международного общества Адольфа Кольпинга. Он представлял идущую еще с XIX в. гордую традицию социального действия и благотворительности и выступал за увеличение положительного вклада в «народную общность» в качестве демонстрации реформированного католицизма. Такое духовенство выступало за «народное» омоложение церкви, и его предложения получили одобрение на конференции в Беренсберге в июне 1942 г. Но если протестанты объединялись, как правило, на приходском уровне, где собрание верующих следовало за пасторами, а епископы не имели большого влияния, то в условиях католической иерархии начальство обладало довольно широкими возможностями помешать молодому поколению продвигать собственную программу реформ[743].

Цена поддержания контроля над ситуацией со стороны епископов выразилась в поэтапной эрозии их влияния, и под давлением событий войны некогда грозный единый церковный организм начал разрушаться. Среди младшего духовенства и светского люда царило недоумение: и те и другие не могли взять в толк, почему архипастыри Кёльна и Падерборна в феврале 1943 г. рассылали святительские послания о безнравственности внебрачных половых связей. Разве подобные вещи не являлись чем-то тривиальным на фоне бомбежек? Престарелые прелаты, воспитанные на аристотелевской метафизике, казалось, изъяснялись чересчур абстрактным языком: их призыв к воздержанию отдавал излишней пассивностью и основывался на фундаменте слишком аристократического и консервативного видения христианской Германии. В Ахене католики сетовали, что духовенство их недурно устроилось – живет припеваючи и не обязано трудиться на благо воюющей страны. И в следующие месяцы святительские послания встречали не более теплый прием. «Когда бы они уставали, как мы, у них не осталось бы времени проповедовать нравственность, – заметил один из современников и добавил: – Разве не видно, насколько епископы сами по себе, если у них есть время на всю эту чепуху?» Отказ епископов благословлять идеи возмездия Британии способствовал дальнейшему ослаблению их влияния. Агенты местного гестапо доносили, что «народ ненавидит противника и его террористические методы, тем временем как духовенство защищает врага». Особенно остро реагировали те, кого бомбили в Эссене. Отторжение позиции церкви лишь возрастало, превращаясь в общенациональный феномен[744].

Никто не знал, как и когда возмездие настигнет неприятеля. Отсутствие подлинной информации о секретном оружии заменили слухи и сплетни: судачили об огромных ракетах и о гигантской пушке с 16-метровым стволом, которую устанавливают на берегу Ла-Манша с целью стереть с лица земли половину Лондона. Даже после годовщины налета тысячи бомбардировщиков напряжение в Кёльне продолжало нагнетаться. 22 июня швейцарский консул писал в рапорте, что обещание «сверхсекретного оружия» разыгрывается в городе как «козырная карта», поскольку надежда на «возмездие» помогает подавить страх от осознания необходимости сидеть на «пороховой бочке». В следующую ночь жертвой налетов сделался Мюльхайм. Ему досталось так, что даже на велосипеде не было возможности ни выехать из города, ни въехать в него. А затем в ночь с 28 на 29 июня – почти через месяц после юбилейной годовщины – вновь настал черед Кёльна[745].

Тысячи людей потянулись к пунктам первой помощи, расположенным в школах, бежали из рушившихся зданий и бродили среди клубов дыма, золы и искр – повсюду бушевали пожары. В Иммендорфе школьный хронист не находил слов: надо было видеть «беженцев, почти ослепших, с вздувшимися от облаков фосфора глазами, чтобы составить хоть какое-то представление об ужасе той ночи». В отличие от налета тысячи бомбардировщиков в предыдущем году, внешне обособленной акции, почти сразу за этим налетом последовали еще два. Всего за три ночи – 28–29 июня и 3–4 и 8–9 июля – британская авиация сбросила на Кёльн больше бомб, чем всего с начала войны до этого момента. В первом рейде больше всего досталось центру города, во втором – районам восточного берега Рейна, а в третьем – северо-западным и юго-западным пригородам. В 1942 г. невероятным являлось число самолетов в небе над Кёльном, на этот раз благоговейный ужас жителям внушало количество убитых[746].

Через день после первого налета швейцарский консул с его связями и возможностями получения данных насчитал по меньшей мере 25 000 человек погибших. Несколько дней спустя благодаря сведениям из «высокого официального» источника он поднял планку до 28 000. Окончательный итог выглядел следующим образом: 4500 погибших и 10 000 раненых в первую ночь плюс 1100 убитых в двух следующих налетах. Нет ничего удивительного в том, что даже осведомленные круги оценивали потери в пятикратном размере: все основывались на масштабах разрушений. Почти две трети населения города – от 350 000 до 400 000 человек – лишились крова. Аннелизе Хастенплуг, отпраздновавшая двадцатый день рождения как раз перед первым налетом, писала жениху Ади во Францию: «Как все выглядит тут теперь? Могу лишь сказать, что 31 мая прошлого года было детской игрой по сравнению с сегодняшним днем». В городском центре не осталось ни одного целого дома. Театры и кинотеатры перестали существовать. Ее сестра Адель, насмотревшись на огромное количество мертвых на улицах, вернулась домой «совершенно убитая». «Теперь от страха она и шагу ступить одна вечером не может», – писала Аннелизе[747].

Беженцы потоками устремились прочь из города, они тащили на себе, на телегах, велосипедах и тачках все, что могли унести: предметы мебели, чемоданы, узлы с постельным бельем и кастрюли. Для Анны Шмиц, проживавшей в Дюннвальде, что между Кёльном и Леверкузеном, сцены напоминали «массовую миграцию». «Шлюзы прорвало» после второго рейда – беженцы разбивали стоянки в лесах. Как установила Аннелизе Хастенплуг, власти пытались одновременно всеми силами подтолкнуть население к эвакуации и тут же приказывали полиции не выпускать из Кёльна тех, кто там работал[748].

Местные вожди партии получили право принимать любые меры, которые считали нужными, и гитлерюгенд, Союз немецких девушек и структуры Народного социального обеспечения устраивали походные кухни с едой для нуждающихся и обеспечивали им временное жилье. Они пытались как-то управлять хаосом, помогая пострадавшим от бомбежек вытаскивать из завалов уцелевшее имущество и содействуя работе аварийно-спасательных служб. Военнопленных из концентрационного лагеря, созданного СС в 1942 г. вблизи от места проведения торговых выставок, отправляли на особо опасные участки – выносить продуктовые запасы из разбомбленных складов и раскапывать неразорвавшиеся бомбы. Обрушивая готовые вот-вот упасть неустойчивые здания без всякого специального снаряжения и техники безопасности, пленные добывали черепицу, металлические и деревянные конструкции, пригодные для последующего использования. Через четыре дня после третьего налета на работу согнали примерно тысячу лагерников, а потом доставили военнопленных еще из Бухенвальда. Одетые в полосатые костюмы и работавшие под присмотром вооруженной охраны из полицейских и эсэсовцев, они превратились в привычное явление среди руин Кёльна на протяжении трех следующих месяцев. Именно пленные выкопали трупы 4500 человек из-под обломков и положили их в гробы, сколоченные в столярной мастерской концентрационного лагеря[749].

8 июля церемонии по захоронению мертвецов проходили сразу на шести кладбищах, где возле могил, вырытых все теми же узниками концентрационного лагеря, присутствовали представители гражданских властей, аварийно-спасательных служб, вермахта и партии. Westdeutsche Beobachter задавала тон: «Борьба требует от нас сильных сердец!» и «Их жертва не напрасна – за ней грядет светлое будущее». Подобный язык – военная жертва от гражданских лиц – свидетельствовал о снятии табу. Еще только в 1942 г. канцелярия Бормана предостерегала партийные органы от «неверного использования термина “жертва” (Opfer). Нежелательно признание возможности применения слова “жертва” в отношении военных усилий на домашнем фронте… Только солдаты на передовой приносят настоящую жертву в истинном смысле слова». Со своим двойным смыслом недобровольной жертвы и добровольной – самопожертвования, немецкое слово Opfer представляло собой краеугольный камень националистического, равно как и национал-социалистического культа героизации погибших за Германию воинов. Весной 1943 г. стало уже неудобно ограничивать круг «павших» только солдатами. Теперь военные награды присуждались гражданским лицам за их деяния во время авианалетов и за успехи в производстве оружия, а погибших хоронили с почестями по образу и подобию оказываемых военным[750].

Какое бы впечатление ни произвела коллективная акция отдания дани памяти мертвым, оно оказалось лишь временным – все перечеркнула следующая ночь. Третий рейд, хотя и наименее масштабный из всех, произвел наибольший деморализующий эффект. Как установила СД, население едва начало «оправляться от ужаса первых двух налетов, завершая первый этап работ по очистке территории, только стало налаживаться поступление снабжения», когда эта атака «полностью обрушила весь процесс нормализации жизни». Альфонс Шаллер, один из городских партийных вождей районного уровня, призвал сограждан прийти вместе с ним 10 июля на Хоймаркт, чтобы продемонстрировать «среди развалин нашего истерзанного города связь между живыми и мертвыми». Звон колоколов уцелевших пока церквей и залпы зениток послужили сигналом для минуты молчания по всему городу. Собравшиеся на Хоймаркте услышали обращение гауляйтера Гроэ. «Сила сопротивления», «фанатичная воля к борьбе», «конец еврейства» – навязчивые заклинания разносились над площадью бравурным стаккато, улетая прочь и утопая в грудах развалин[751].

Надо ли говорить, что нацистские вожди сделались объектом критики за полный провал гражданской обороны, а пропагандисты – за неспособность донести до остальных районов Германии горестный плач местного населения. Учитывая всем известный антиклерикализм Геббельса, того особенно поносили за лицемерные причитания по поводу повреждений, нанесенных кафедральному собору Кёльна, о чем он так громко сокрушался. Однако сам по себе посыл вызова врагу нельзя назвать таким уж откровенно непопулярным, скорее наоборот – по крайней мере он то и дело находил отклик в личных письмах и дневниках. Бернд Дюннвальд в послании на фронт сыну Гюнтеру пытался нарисовать картину разрушений. Из своего дома он видел участок сожженных развалин вплоть до здания городского муниципалитета. Более всего поразила его скульптура коренастого крестьянина-горожанина с мечом, щитом, ключами от города и с молотильным цепом – она благополучно уцелела и хорошо просматривалась, поскольку стены ратуши лежали в руинах. Могучий символизм скульптуры так сильно растрогал Дюннвальда, что через две недели он снова писал сыну, цитируя слова из националистической песни: «Мы держим вахту на Рейне». Не будучи сам нацистом, консервативный католик и ветеран Первой мировой Дюннвальд испытывал сочувствие к гражданскому патриотизму и писал о «скульптурах и бесчисленных сокровищах», которые «грязные томми разрушили и разбили» в их «трусливом безумии разрушения». Несмотря на огромный ущерб вокруг, башни-близнецы кафедрального собора по-прежнему гордо устремляли ввысь свои шпили, заставляя беженцев возвращаться под их «тень из-за тоски по дому», в то же время «служа предупреждением в веках» о совершенном преступлении. Невольно содрогаясь от грохота при падении аварийных зданий, когда их обрушивали отряды по очистке города, Дюннвальд не терял присутствия духа, чувствуя в себе силу подняться и сражаться: «День придет!»[752][753]

Коль скоро волны психологического шока следовали за физическими ударами, мало кто испытывал склонность к восприятию подобной пуленепробиваемой фразеологии. Швейцарский консул Франц Рудольф фон Вайс видел бездомных, с безучастным взором сидевших на чемоданах возле кухонь, где варили и раздавали суп. Общий настрой жителей он описывал так: «Глубокая апатия, поголовное безразличие и желание мира». Он и сам оказался среди пострадавших от бомбежек и переехал в маленький городок Бад-Годесберг. Молодая Криста Лемахер, как раз получившая развод, рассказывала в письме к брату на фронт, что они с матерью лишились всего и что ей выдали платье в управлении военных репараций, а также оплатили счета за вынужденное проживание в отеле «Эксельсиор» рядом с кафедральным собором. Она ничего не могла с собой поделать – дергалась при малейшем звуке и вскакивала, когда на голову падала какая-нибудь легкая штуковина из обломков. После первого налета она употребила всю энергию на ремонт квартиры. Теперь Криста хотела только пойти за оставленными в подвале вещами, но боялась оказаться придавленной пока еще стоявшими стенами, если те вдруг обрушатся. Вместо этого она сосредоточилась на отправке матери и трехлетней дочери в эвакуацию в безопасный Фюссен в Баварии[754].

Сама Криста осталась на месте и писала брату, наплевав на почтовых цензоров: «Тут лучше не говорить “Да здравствует Гитлер!”, а то рискуешь иной раз и по ушам схлопотать». Прозаическое, но решительное «выстоять» у Кристы мало походило на патриотическое перевоплощение, вызвать которое в народе еще надеялся Геббельс. Она крепилась изо всех сил и поддерживала письмами свою небольшую семью, беспокоясь о том, на что будет жить дочь, если сама Криста погибнет, и продолжала работать, поднявшись до поста управленца в фирме. Война для Кристы Лемахер означала обязанность делать свое дело, лишь иногда позволяя себе роскошь вместе с сестрой расслабиться в горячей ванне с книгами, чашками с кофе и рюмками с ликером, неустойчиво стоящими на доске поперек ванны[755].

В городах Рейна и Рура люди продолжали поговаривать об обещанном Геббельсом могучем возмездии, но уже без прежних надежд, как в мае и июне. По меньшей мере в Кёльне никто не верил, что некое оружие спасет их. Гауляйтер Северной Вестфалии Альфред Майер мог сколько угодно призывать кары на врага в ходе публичных похорон у массовых могил, но ближе к исходу июня и в начале июля в городах вроде Дортмунда, Бохума и Хагена утрата веры в своевременное возмездие вынудила сотрудников СД мрачно охарактеризовать происходящее «как войну нервов германской пропаганды против собственного населения». Всегда очень чувствительный к настроениям в обществе, Геббельс призвал пропагандистов к сдержанности в речах[756].

Пока нацистские власти и церковники каждые по-своему занимались осмыслением бомбежек, некоторые уже изобретенные термины становились аксиомами, а другие оспаривались, но мало кто мог отказать в точности определению Геббельса «бомбовый террор» применительно к кампании британских ВВС. Слова отражали заявленные цели союзников – сломить волю немцев к сопротивлению – и в точности передавали ощущение крайней беспомощности людей, молившихся и дрожавших в сырых подвалах, в то время пока жилые кварталы оседали и горели у них над головами. Однако, если католические епископы столкнулись с большими трудностями в попытках вывести народ из помешательства на мести, партии, в свою очередь, не удавалось, несмотря на все усилия, трансформировать страх и беспомощность во всеобщий вызов врагу. Пышных похорон и военных наград оказывалось явно недостаточно. К тому же нацисты не могли да и не очень хотели превращать гражданских лиц в бойцов или поколебать глубокое убеждение в том, что ведение такой войны против мирного населения нарушало основополагающие моральные границы. Все звучавшие в 1940 г. дискуссии о том, кто первым начал бомбить гражданское население, давно остались в прошлом. Значение сохранило только одно – в состоянии или не в состоянии Германия дать мощный ответ. К началу июля остряки принялись шутить, будто Сару Леандер пригласили в штаб Гитлера спеть свой шлягер из фильма «Я знаю, чудо случится однажды»[757].

Для режима, боготворившего право сильного, «бомбовый террор» создавал угрозу показать слабость и деморализовать немцев. Геббельс особенно старался скрыть истинное число погибших мирных жителей, поэтому СМИ живописали картины разрушения культурных объектов вроде памятников, скрупулезно пересчитывали оскверненные и разбомбленные церкви, а в случае Кёльна подробно передавали перечень повреждений, нанесенных кафедральному собору. Данный способ подачи информации хорошо вписывался в утверждения нацистов о том, будто Германия защищает европейские культуру и наследие перед лицом союзнического варварства. В разбомбленных городах некоторым подобная приверженность к описанию ущерба, понесенного культурными объектами, представлялась «сдвигом внимания от огромного урона в жилом фонде и в первую очередь от людских потерь». Вместо рассказов о кафедральном соборе, как отмечала СД, люди хотели, чтобы в стране знали о том, как им живется изо дня в день: «о необходимости пробираться на работу через груды развалин и тучи пыли, когда не работает общественный транспорт; о невозможности помыться и приготовить горячую еду, поскольку нет ни газа, ни электричества; о ценности одной-единственной чудом спасенной ложки или тарелки». Когда горожане бежали прочь от разрушений, они зачастую направляли гнев и ярость в адрес нацистов. Стиснутый со всех сторон в переполненном поезде, который осилил дорогу от Кёльна до Франкфурта едва ли не за двое суток, наблюдательный высококвалифицированный рабочий из Хамма заметил в купе грубо намалеванный мелом рисунок – «виселица с болтавшейся на ней свастикой. Все видят, и никто не сотрет»[758].

В не затронутых бомбежками регионах население не могло сделать из сообщений СМИ выводов о резком увеличении интенсивности союзнических налетов. В свое время рейды британской авиации 1940–1941 гг. сильно преувеличивали с целью предоставить моральное оправдание налетам люфтваффе на Британию, но теперь СМИ, напротив, старались приуменьшить размах бомбовой кампании. Эвакуированных из Рейнской области и Рурского бассейна с их рассказами о пережитом кошмаре встречали со смешанным чувством жалости и недоверия. Некоторые задавались вопросом, не выявили ли бомбежки слабость характера обитателей этих регионов. Вот что писал один унтер-офицер домой в Бремен: «Мне довелось побывать в промышленной области Рейна и Вестфалии, настроения среди населения там сильно упали, и везде царит страх. В Северной Германии, в Бремене, я ничего подобного не наблюдал. Думаю, что северные немцы способны вынести большее, чем остальные». Обратная сторона призывов «укрепить сердца» и «нервы» состояла в назревании сомнений и разделении немцев на тех, кто может и кто не может «выстоять»[759].

Люди, на долю которых достались все прелести беспрецедентных по размаху налетов, испытывали определенную гордость и не желали применения термина «бомбовый террор» по отношению к мелким эпизодам. В мае 1943 г., когда СМИ автоматически окрестили разрушение дамб на Эдере и Мёне «террористическими атаками», Геббельс с удивлением отмечал бурю критики и непонимание у части публики. «Население придерживается мнения, – доносили гауляйтеры начальству в Берлин на исходе мая, – что дамбы, шлюзы и прочие объекты, конечно, считаются важными военными целями». Несмотря на слухи, будто в потопе погибли 30 000 человек, даже в Рурском бассейне люди решительно противились распространению понятия «еврейский террор» на рейд «дэмбастеров»[760]. Чтобы пресечь слухи, власти опубликовали данные «окончательного подсчета»: 1579 погибших, из которых 1026 – иностранные рабочие. Однако, как отмечали гауляйтеры, народ видел «в разрушении дамб чрезвычайный успех англичан и не понимал превращения законного удара по важной военной цели в акт террора»[761].

Критикой освещения событий со стороны СМИ население Германии показало, что воспринимало пропаганду Геббельса вполне серьезно. Для большинства немцев казалось «немыслимым выпячивать роль евреев» в налете на дамбы, как поступали германские СМИ. «Еврейский террор» означал именно массовые налеты на города – сожжение, умерщвление угарным газом и расчленение немецких женщин и детей. «Еврейский террор» ассоциировался с насилием без всяких моральных пределов. Подобный термин мог применяться в отношении Вупперталя, Дортмунда и Кёльна, а не в связи с очень меткими ударами по плотинам: несмотря на масштабы разрушений, противник выполнял четкие и ограниченно военно-стратегические задачи, что попросту не вмещалось в народное понимание «еврейского террора»[762].

Разговоры о «еврейском» происхождении «террористических атак» нарушили спираль негласного молчания, окутывавшего разворачивавшиеся по всей Европе депортации и убийства евреев на протяжении 1942 г. В середине речи о «тотальной» войне в феврале 1943 г. Геббельс, упоминая о готовности Германии пойти на радикальные меры, практически произнес слово «уничтожение», но быстро поправил его на «удаление» еврейства. Оговорку смягчили – подретушировали в версии для печати, но миллионы немцев, внимавших речи «вживую» по радио, не пропустили почти открытого признания властей в убийствах евреев. Слышали они и то, как аплодировали собравшиеся во Дворце спорта, как кричали «долой евреев!» и смеялись, когда Геббельс поправился, выбрав другое слово. Оговорка, по всей вероятности, носила случайный характер только отчасти. Она послужила знаком переноса акцента в войне, которая становилась прежде всего войной Германии против большевиков и евреев, – борьбой не на жизнь, а на смерть во имя, как считалось, страны и «всей европейской культуры»[763].

В конце февраля 1943 г. подразделение военной тайной полиции наткнулось на массовое захоронение в лесу около Катыни, маленького городка западнее Смоленска. Из-за глубоко промерзшей земли раскопки пришлось отложить до тепла. Командование группы армий «Центр» тотчас обратилось к главному эксперту в области судебно-медицинской экспертизы, профессору Герхарду Бутцу из Бреславского университета. 29 марта Бутц, расширивший свои практические знания за счет проведения вскрытий над узниками концентрационного лагеря Бухенвальд, приступил к эксгумации. Трупы, судя по всему, принадлежали польским офицерам, которых депортировали и расстреляли советские войска после вторжения в Восточную Польшу в 1939 г.[764].

Несколько дней спустя Геббельс узнал о находке от пропагандиста из группы армий «Центр» и сразу обратился к Гитлеру за разрешением воспользоваться этим с полной отдачей в новостях. Надеясь расколоть союзников, Геббельс тотчас распорядился доставить на место делегацию иностранных корреспондентов из Берлина, а также привезти в Катынь польскую делегацию из Варшавы и Кракова, чтобы все удостоверились – немцы ничего не сфабриковали. Затем 13 апреля германское радио сделало заявление об обнаружении трупов 10 000 польских офицеров в массовом захоронении размером 28×16 м. Одетые в военную форму, они все имеют «раны в области затылка, полученные от пистолетных выстрелов. Идентификация трупов не составляет труда, поскольку особенности почвы способствовали мумификации тел, к тому же русские бросили на месте удостоверения личности». Затем в Катынь прибыли другие польские и международные делегации, международная медицинская комиссия под руководством Бутца также выдала заключения[765].

Геббельс потирал руки от сенсационности материала и предсказывал: «Мы сможем прожить на этом пару недель». Подобные истории всплывали и раньше, в 1941 г., как те же расстрелы сотрудниками НКВД заключенных в трех тюрьмах во Львове, на какое-то время приковавшие внимание немцев. Однако они быстро отошли в тень под гром победных новостей о стремительном продвижении вермахта. Весной 1943 г. подобного рода отвлекающих моментов не имелось, но зато наличествовали другие соображения. Поначалу Геббельс не планировал пропагандировать историю в Германии, опасаясь обострить обеспокоенность семей немецких военнопленных в Советском Союзе, но, увидев фотографии эксгумированных трупов, передумал и решил, что немецкая публика должна знать и видеть снимки. Шумиха продолжалась семь недель, до начала июня; кульминацией стал ролик «Катынский лес» продолжительностью восемь минут. Под трагическую похоронную музыку на экране из ям доставались тела. Судмедэксперты показывали входные и выходные пулевые отверстия – «визитная карточка НКВД, выстрелы в затылок»[766]. Особо подчеркивалось человеческое достоинство жертв: из карманов их униформы доставались и подносились к объективу камеры фотографии, с которых офицеры приветственно махали женам и улыбающимся детям. Зритель видел, что не только иностранная пресса, но и бывшие польские солдаты в военной форме и – очень неуместно – в стальных касках имели возможность присутствовать на месте гибели товарищей, «ликвидированных сталинскими палачами». С нарастанием виолончельных аккордов траурной элегии фильм заканчивался кадром с польским католическим епископом, произносившим напутственное слово погибшим на краю их братской могилы[767].

Для немцев главный посыл звучал просто и весомо с самого начала. От семисот до девятисот польских офицеров на самом деле были евреями, что, конечно, не афишировалось немецкой пропагандой. По мере продолжения кампании теорема «обороны» перед лицом коварных планов евреев по уничтожению немцев требовала для последних все меньше доказательств. В конце длинной статьи в Das Reich на тему войны и евреев Геббельс в начале мая напоминал читателям о «пророческих словах» фюрера. Все дело тут, говорил Геббельс читателям, не в «озлобленности» или «наивных планах мести», но в «мировой проблеме высшего порядка», при которой «неуместны сентиментальные соображения». «И здесь всемирная история тоже будет всемирным судом»[768][769], – заключал Геббельс.

Катынь послужила основным поводом для новой волны антисемитской кампании. Пропагандисты оседлали старые темы, такие как «вина евреев за развязывание войны», но взяли на вооружение и новые, например: какая судьба ожидает Германию, если евреи сумеют отомстить? Все чаще журналисты подразумевали наличие у читателя более обширных знаний о подлинной участи евреев в 1942 г. В баденской газете Der Führer содержался комментарий известного журналиста и отчасти ученого Иоганна фон Леерса, который громил общественный критицизм: «Да, но методы? Все говорят, что методы всегда неверны. Что имеет значение, так это результат… Между нами и евреями вопрос в том, кто уцелеет, а кто погибнет». Виктор Клемперер немало поразился утверждениям Леерса и процитировал их в эссе на тему «Язык Третьего рейха», оставив комментарий: «Важно каждое предложение, каждое выражение этого опуса. Ложная правдивость, одержимость, популизм, сведение всего и вся к единому знаменателю».

Леерс вовсе не являл собой некое исключение. 29 мая уважаемая берлинская ежедневная газета Deutsche Allgemeine Zeitung напоминала читателям от лица редакции: «Мы систематически проводили нашу антисемитскую кампанию». Четыре дня спустя в газете вышла статья репортера, служившего при эсэсовской части на востоке, который разъяснял: «Пока не время обнародовать рапорты, отражающие действия полиции безопасности и СД. Многое, безусловно, так и не будет сказано, ибо не всегда благоразумно обнаруживать свою стратегию». В мае и июне 1943 г., чего бы ни касались дискуссии – целесообразности «решения цыганского вопроса» в юго-восточной Европе по образу и подобию «еврейской проблемы» или недостаточно полных мер против еврейского населения у словаков, – германские СМИ пестрели аллюзиями на «окончательное решение». Неуютное молчание 1942 г. сменилось почти открытым признанием всеобщего соучастия[770].

Гитлер восторгался развернутой кампанией. Углубившись в беседе с министром пропаганды на тему «Протоколов сионских мудрецов», в подлинности которых Геббельс ранее испытывал серьезные сомнения, фюрер позволил себе за обедом развить в деталях аналогию между евреями и колорадским жуком. Последняя мысль, полная продолжительных метафор о паразитах, пошла гулять по европейским радиоволнам 5 июня, когда Геббельс высказался на эту тему во время речи во Дворце спорта с обещанием возмездия Британии за бомбежки[771].

К радости нацистских вождей, Катынь и в самом деле создала напряженность внутри союзнической коалиции: в Лондоне польское правительство в изгнании генерала Сикорского высказывалось за необходимость последовать призывам немцев передать расследование дела о резне в компетенцию международного Красного Креста и оспорило отрицание причастности к преступлению СССР, озвученное Совинформбюро. Сталин в ответ разорвал дипломатические отношения с поляками Лондона. Однако к расколу союзнической коалиции это не привело. Какими бы соображениями ни руководствовались Черчилль и Рузвельт, они блокировали вовлечение международного Красного Креста в расследование, но в то же самое время не поддались на советское давление отказать в признании польскому правительству в изгнании. Так или иначе, для западных союзников Катынь отныне оставалась большим неудобством, ибо бросала вызов их заявлениям о борьбе за интересы всего человечества. Выступив в роли защитника поляков, Геббельс заработал весомое пропагандистское очко на международной политической арене[772].

Немецкую аудиторию, однако, все эти игры сильно сбили с толку. Безо всяких причин им теперь предписывалось испытывать симпатию к полякам. В соответствии с рапортами СД такая вновь обретенная солидарность имела смысл только для «интеллектуальных и религиозных кругов», которые испытывали вину из-за «куда большего количества поляков и евреев, уничтоженных немецкой стороной». Сформированный осенью 1939 г. штамп представлялся значительно более легким и удобным – «поляки пострадали заслуженно». Разве не они «замучили 60 000 соотечественников»? СД замечала:

«Значительная часть населения видит в уничтожении [советскими частями] польских офицеров… радикальные меры в отношении опасного противника, неизбежные на войне. Можно поставить это на одну доску с бомбежками англичанами и американцами немецких городов и в конечном итоге с нашей собственной кампанией по уничтожению евреев»[773].

Батарея ПВО Клауса Зайделя в городском саду Гамбурга вступила в бой 25 июля почти ровно в час ночи. Пролетев с севера на юг над городом, семьсот сорок британских бомбардировщиков сбросили 1346 тонн фугасных и девятьсот тридцать восемь тонн зажигательных бомб, тем временем как пятьдесят четыре батареи тяжелых и двадцать шесть легких зениток – при поддержке двадцати четырех прожекторных установок – выпустили в ночное небо свыше 50 000 снарядов. На протяжении продлившегося 58 минут налета они сбили только два самолета. В ту ночь британские ВВС впервые применили систему «Окно» – сброс множества полосок алюминиевой фольги определенной длины, предназначенных для «ослепления» приборов радарного слежения, с помощью которых осуществлялось управление прожекторами и зенитками. В 3 часа ночи 16-летнего Клауса Зайделя бросили на тушение пожара в Штадтхалле. Наспех облаченные в «пижамы, треники и башмаки, с касками на головах», юные помощники ВВС пытались спасать добро и тушить пожар с помощью брандспойтов. К счастью, один товарищ из баловства окатил Клауса водой – это спасло последнего от искр с падавших деревянных конструкций. После полутора часов борьбы с огнем они вернулись на батарею, а потом Клаус до 6 утра разносил сообщения. Он сумел поспать три часа и вернулся в состав орудийной прислуги в Штадтпарке[774].

Следующая атака развернулась куда раньше обычного – в 4:30 пополудни, – когда над Гамбургом появились девяносто американских «Летающих крепостей» – «Боингов» Б‐17. Еще пятьдесят четыре прилетели в середине дня 26 июля. В тот день родители писали эвакуированной вместе с учениками в Велен на Эльбе молодой учительнице Ингеборг Хай, что у них все в порядке. На следующий день они подмечали неожиданную сбивчивость сирен: «приготовиться», «отбой тревоги», «тревога», «отбой тревоги». Горожане валом валили вон из Гамбурга, но родители Ингеборг послушались совета властей и остались. Измотанные событиями трех предшествовавших суток, они просили Инге с друзьями и подругами держать за них пальцы крест-накрест. Через две ночи, в течение которых британские ВВС выслали на задание лишь шесть стремительных «москито», сразу после полуночи 27–28 июля в небе появились семьсот двадцать два бомбардировщика. Следуя курсом с востока на запад, они избирали целью до того практически нетронутые кварталы. В Ротенсбургсорте, Хаммерброке, Боргфельде, Хоэнфельде и Хамме не по сезону жаркая погода в сочетании с сильнейшим пламенем очагов возгорания превратили отдельные пожары в огненную бурю невиданного доселе размаха. Предметы и люди просто исчезали. Деревья метровой толщины валились наземь. Спрятавшиеся в подвалах и бомбоубежищах всерьез рисковали задохнуться от угарного газа или испечься живьем. Бежавшие горели или задыхались под землей на ходу в попытках прорваться в соседние подвалы, по мере того как вспыхивали здания наверху. Выскочившие на улицы рисковали получить удар каким-либо предметом из обломков рушившихся фасадов или намертво прилипнуть к растаявшему асфальту. Многие бросались в каналы, чтобы избавиться от искр и сбить огонь, охватывавший одежду и волосы. Среди 18 474 человек, погибших той ночью, оказались и родители Ингеборг Хай[775].

На следующий день Клаус Зайдель написал матери, советуя ей не возвращаться из летнего отпуска в Дармштадте. И хотя на этот раз он мог похвалиться большей результативностью зенитчиков, Гамбург, как он констатировал, подвергся громадным разрушениям. В тот же день гауляйтер Гамбурга Карл Кауфманн отменил прежние приказы и издал инструкции использовать все имевшиеся средства для эвакуации города. Штадтпарк наполнился ожидавшими отправки жителями, и Клаус Зайдель видел, как хлеб для них сбрасывали с грузовиков прямо на землю горами. Он стал свидетелем проведения в жизнь политики снабжения дополнительным питанием и материалами людей в районах, пострадавших от авианалетов. Ради поддержания морального состояния населения продукты сыпались на него, точно из рога изобилия, без всякого счета и оглядки на карточную систему. При этом Зайдель поражался наплевательскому отношению к дополнительной провизии вроде бы не избалованных изобилием беженцев. Он находил валявшиеся в кустах банки наполовину недоеденной мясной тушенки и горы слив, просто оставленные гнить на земле[776].

В ночь с 29 на 30 июля армады британских бомбардировщиков вернулись. Клаус писал матери без свечи – хватало сияния «огненного облака». 31 июля у него наконец появилось время проверить их квартиру, которая оказалась цела, и он снес ценные предметы в подвал. Клаус открыто удивлялся, почему соседи все еще помышляют об отъезде, по холодной логике профессионала считая их защищенными естественными противопожарными барьерами, поскольку здания вокруг уже выгорели[777].

К тому времени когда в 2:55 ночи 3 августа 1943 г. освободилась от бомб последняя волна британских бомбардировщиков, второй по размерам город рейха лежал в руинах. В течение недели в нем была уничтожена половина зданий, 900 000 жителей покинули Гамбург. 1 августа гауляйтер Кауфманн говорил о «людях в панике, охваченных каким-то психозом и бежавших прямо в огонь, точно обезумевшие звери». Он поразил Геббельса своим «разбитым видом». Власти запаниковали. Главный прокурор распорядился даже отпустить на свободу 2000 осужденных и подследственных, включая пятьдесят членов подпольной коммунистической организации. Несть числа историям о том, как «большие шишки» из партийцев использовали эвакуационный транспорт для беженцев с целью вывоза мебели и прочего личного имущества. Когда озлобленное гражданское население на чем свет стоит проклинало партийных функционеров, даже срывая с тех знаки различия, полиция бездействовала, предпочитая, как докладывал Гиммлеру шеф полиции и СС Гамбурга, придерживаться «намеренно осторожного» подхода[778].

Руководящее трио в лице гауляйтера Кауфманна, его заместителя статс-секретаря Георга Аренса и бургомистра Крогманна быстро пришло в себя и, импровизируя на ходу, приступило к эвакуации и расчистке города с известным прагматизмом. Задействовав любые руки, в том числе солдат, подневольных рабочих и узников концентрационных лагерей, власти Гамбурга занялись тушением пожаров, разбором завалов и уборкой мусора с улиц, а также подключением основных объектов коммуникаций общего пользования. Киль, Любек и Бремен прислали на помощь пожарные наряды, к тому же подтягивались и добровольцы из числа сельских пожарных. Уже на протяжении более чем полугода хватало возможностей убедиться в практическом бессилии перед лицом таких гигантских авианалетов системы «самозащиты», созданной имперским союзом противовоздушной обороны, со всеми ее корзинами с песком и живыми цепочками для передачи ведер с водой от уличных колонок. Однако массовая организация, насчитывавшая 22 миллиона добровольцев на общенациональном уровне, позволяла обеспечить критически важный запас трудовых ресурсов, помимо гитлерюгенда, СА, Национал-социалистической народной благотворительности и женских организаций партии. Все эти люди оборудовали пункты первой помощи, подыскивали приют для пострадавших от бомбежек, кормили осиротевших детей и эвакуированных беженцев. 10 августа в Гамбурге заработали некоторые участки трамвайного сообщения. 15-го числа вернулась централизованная подача воды. К началу сентября наладилось газоснабжение на промышленных объектах и в большинстве районов города, а к середине сентября удалось вновь электрифицировать все обитаемые дома[779].

Самую грязную и опасную работу выполняли особые бригады узников концентрационных лагерей, в большинстве своем иностранных рабочих, не угодивших немецким работодателям. 17-летнего Павла Васильевича Павленко из ближайшего лагеря в Нойенгамме отправили на обезвреживание неразорвавшихся бомб в Вильгельмсхафен. Вместе они откапывали бомбу, а потом один по жребию оставался выкручивать детонатор. Павленко побывал и на участке огненного шторма, в «мертвой зоне» площадью 4 квадратных километра, которая включала в себя Ротенсбургсорт, Хаммерброк и Хамм-Зюд. Улицы там буквально покрывали тела мертвецов, зачастую лежавшие кучно по двадцать пять или тридцать там, где несчастных накрыл огненный вал. Некоторые были сильно изувечены, другие обгорели до неузнаваемости. К 10 сентября удалось собрать останки 26 409 человек, в основном с улиц и площадей. Но самой трудной и опасной работой оказалось вскрытие подвалов, где жильцы пытались спрятаться и, как правило, задыхались по мере того, как пожар выжигал из воздуха кислород. По воспоминаниям Павленко: «Мы собирали кости в корзину и вытаскивали их наружу». В иных местах рабочие находили «похожие на кукол» тела людей, уменьшившихся в размерах наполовину, но опознаваемых. Феномен объяснялся постепенным и пропорциональным обезвоживанием организмов в превращавшихся в духовки подвалах[780].

Георгу Хеннингу фон Бассевиц-Беру, шефу городской полиции, творившееся в Гамбурге в те дни напоминало современную версию Помпеи и Геркуланума. Протестантский епископ Гамбурга Франц Тюгель воспользовался библейскими образами в святительском послании: «И напоминает сие нам картины из Ветхого Завета, когда летнее солнце буквально померкло от клубов огня и серы». Обращаясь к поредевшему приходу в Хамме, пастор Пауль Крайэ проводил сравнения с Содомом и Гоморрой:

«Когда один из вас написал мне, тут же мне вспомнилась история с женой Лота. “И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и [все] произрастания земли”. Сказал он Лоту: “Спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей”. “Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом”[781]. – Смотреть надо не назад, а только вперед».

Крайэ и Тюгель не знали, что Артур Харрис, с его склонностью заимствовать кодовые названия из Библии, назвал рейды бомбардировочного командования на Гамбург «операцией Гоморра»[782].

Власти велели соорудить стену вокруг «мертвой зоны» и запретили доступ в нее без особого разрешения, но некоторые участки опустошенного ареала отлично просматривались с одноколейной железнодорожной ветки, введенной в строй 15 августа и пролегавшей через руины Хаммерброка и Ротенсбургсорта к центральному вокзалу. По слухам, количество мертвецов исчислялось 100 000 и даже 350 000 человек. Истинные данные выглядели скромнее: 34 000–38 000 человек, – однако результат затмевал все прочие авианалеты времен войны до того момента. По словам шефа полиции Гамбурга, многие солдаты, получившие отпуск для поисков членов семейств, «находили лишь несколько костей». Уцелевшие горожане рыскали по временным моргам, забитым расчлененными человеческими телами, но часто только случайная находка в виде обручального кольца, брелока или карманных часов позволяла опознать руку или торс близкого человека. Клаусу Зайделю понадобилось почти полмесяца на установление отрадного факта: его дедушка и бабушка уцелели[783].

Эвакуация еще продолжалась, а население уже начало возвращаться. В середине августа численность его выросла с 600 000 до 800 000 человек, а к концу ноября перевалила за миллион, что породило острую нехватку жилья. Отстроить заново тесные рабочие кварталы не представлялось возможным, не спасал даже наскоро налаженный выпуск блочных квартирок на две комнаты, поскольку количество их и близко не равнялось обещанному властями в сентябре миллиону новых жилищ в год для всей Германии. К июню 1944 г. в строй ввели только 35 000, а еще 23 000 находились в процессе строительства. Вынужденные как-то обустраиваться в наполовину разрушенных зданиях, люди называли новое жилье «подвальные кварталы». Другие на постоянной основе переселились в бетонные бункеры Гамбурга, а кто-то – на рабочие места. Между тем уцелело более половины жилого фонда, в том числе пояс отдельных домов представителей среднего класса за городским центром; их нежелание потесниться вызывало горькое озлобление среди рабочих. Офицеров вермахта и СС приходилось увещевать повлиять на семьи, чтобы те принимали к себе жен пострадавших от бомбежек товарищей[784].

Если говорить о главном для режима – о возобновлении выпуска продукции, – доки Гамбурга в том году могли похвастаться самыми высокими показателями производства подводных лодок. Никого, похоже, особенно уже не волновало, что битва за Атлантику фактически закончилась и субмарины отзывались обратно на базы. Гауляйтер Кауфманн поручил возрождение промышленности ведущим членам экономической элиты Гамбурга, таким как Рудольф Блом, на знаменитых судоверфях которого трудились тысячи узников концентрационного лагеря в Нойенгамме. Блом реквизировал школьные здания под жилища, превратил Музей истории Гамбурга в промтоварный магазин и организовал народный дом, где проводились танцы, давались концерты и показывались фильмы. Что важнее всего, теперь на работодателей возлагалась обязанность по расселению персонала и обеспечению его продовольствием, самой необходимой одеждой и домашней утварью, а также мебелью. Однако трудовая дисциплина оставляла желать лучшего, хотя новые управленцы и относились с пониманием к положению народа: «У людей ничего не осталось, и они первым делом хотят что-нибудь купить»[785].

Реквизированное еврейское имущество тоже играло определенную роль в кампании по оказанию помощи. Когда евреев депортировали из Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга в 1942–1943 гг., их мебель захватывалась и перераспределялась в рамках «Операции M» (что означало мебель) под эгидой Западного бюро Восточного министерства и СС. Всюду от Бамберга до Франкфурта-на-Майне власти доносили о призывах людей открыть склады с еврейским добром для помощи пострадавшим от авианалетов. Пресловутое богатство евреев убеждало многих, что «этой мебели хватит для обеспечения всех, кто лишился всего при бомбежках», к тому же на складах добро тоже подвергалось риску погибнуть под бомбами. К 1944 г. 18 665 вагонов еврейского имущества ушли в города, подвергшиеся особенно сильным ударам с воздуха, из них 2699 – в Гамбург. Вместо благодарности получатели зачастую испытывали раздражение. На исходе сентября 1943 г. в Берлин из Мюнстера и Франкфурта-на-Одере стали поступать рапорты о сильном «разочаровании населения бывшей в употреблении мебелью с оккупированных территорий, особенно еврейской мебелью». Предметы порой поступали с больших вилл и оказывались слишком громоздкими для маленьких городских квартир или кишели паразитами, были повреждены при транспортировке, а то и просто оказывались слишком старыми и потертыми и не устраивали немцев; получалось, что евреи на деле были либо очень богатыми, либо очень бедными[786].

По всему рейху разочарованная алчность быстро обратилась в ревность и гнев. Так, на сталелитейном заводе в Китцингене, как доносила СД, нацистских функционеров обвиняли в том, что они «после уничтожения евреев кладут задницы в их кровати». Ходили слухи, будто «они утаскивали ценные ковры, мебель и столовое серебро из еврейских квартир под покровом ночи и тумана»; тут явно обыгрывалась давнишняя идиома, заимствованная нацистами, только не хватало какого-нибудь очередного «ножа в спину». В городе детства и юности Гитлера Линце местному партийному вожаку пришлось во время визита с целью выражения соболезнований в одну семью едва ли не бежать под градом оскорблений. Причиной всплеска ярости обездоленного отца послужила вовсе не смерть сына, а обида из-за того, что функционеры нацистской партии недавно помешали его сестре купить «еврейский дом». Если неудовлетворенная жадность провоцировала злость, в тех, кто получил свое, вселялось чувство вины. Люди часто говорили между собой, что, если евреи выиграют войну, они захотят вернуть свои дома[787].

6 августа 1943 г. Геббельс вызвал панику в Берлине приказом о немедленной частичной эвакуации столицы. Вместо проповедей хладнокровной стойкости и героизма газеты, разом перестав взывать к «сильным духом», ошарашили читателей известием о том, что Берлин ждет судьба Гамбурга. «Вспышки истерии, бегство, паника. Если говорить по существу, целые больницы и частные клиники эвакуированы из Берлина вместе с самыми тяжелобольными пациентами, персоналом и врачами», – отмечал издатель Герман Казак. Все школы закрылись. Отделения фирм и правительственных учреждений меняли расположение. Пока население поезд за поездом покидало Берлин, решившие остаться, такие как Казак, раскидывали мебель, предметы гардероба, кухонные принадлежности, постельное белье по друзьям и родственникам, в надежде в случае налета сохранить хоть что-то. Они старались проводить ночи в пригородах, даже если приходилось спать на конечных станциях подземки. Подобный поиск компромисса, как полагал Казак, представлял собой «организованную панику». Регионы, уже и без того наводненные беженцами из Рура, Рейнской области и Гамбурга, были вынуждены принимать еще и эвакуированных из городов вроде Берлина и Мюнхена, до того момента не испытывавших на себе массированных налетов.

Женщины из Берлина принесли во Франкфурт-на-Майне известия о начатом заблаговременно рытье известковых ям для массовых захоронений. Скоро поползли слухи о том, будто солдат из Франкфурта отправляют для участия в подавлении ожидающихся беспорядков в столице. Многие в рейхе верили, что подобное уже приходилось делать в Гамбурге. Всюду – даже и довольно далеко, например в Инсбруке, Кёнигсберге, Веймаре и Вюрцбурге, равно как в Брауншвейге и Берлине, – говорили о предъявленном союзниками ультиматуме: если правительство не уйдет в отставку до 15 августа, Берлин, Лейпциг, Мюнхен и другие крупные города будут «стерты», как Гамбург. Оказалось, немцы хорошо помнили угрозы Гитлера Британии в сентябре 1940 г. Нельзя назвать эти слухи такими уж беспочвенными. К концу месяца союзники сбрасывали листовки с предупреждением о повторении участи Гамбурга в других городах, высмеивая героические лозунги нацистов: «Выбор таков: капитуляция или уничтожение. Тунис – или Сталинград. Палермо – или Гамбург. Жизнь или смерть»[788].

22 июля союзнические войска, не встречая противодействия, вошли в Палермо, а через трое суток, как раз во время первого налета на Гамбург, Большой фашистский совет отстранил от власти и арестовал Муссолини. Вполне предсказуемо итальянские гражданские рабочие в немецких городах «плакали от счастья» и праздновали ночи напролет. В соответствии с донесениями тайной полиции «даже фашисты заявляли, что, несмотря на все его политические достижения, в военном отношении дуче полностью провалился». В Бреслау и других городах французские пленные до поздней ночи пьянствовали и распевали песни, а на следующий день отказывались выходить на работу. В Варшаве участники польского Сопротивления принялись рисовать всюду лозунг «Октябрь», намекая на то, что теперь революция ноября 1918 г. произойдет в Германии месяцем ранее. События в Италии произвели впечатление и на немцев – они лихорадочно просматривали и слушали новости, стараясь составить представление об изменениях режима у ближайшего союзника. Многие отметили вскользь промелькнувшую весть о запрете фашистской партии. Если после двадцати лет фашистского правления оно разрушилось за считаные дни, то, как полагали люди, рассуждая довольно открыто, «избавиться от национал-социализма с его десятью годами у власти можно и того быстрее»[789].

Особенно тревожно для службы безопасности рейха, с ее первостепенной задачей не допустить повторения революции 1918 г., звучали на протяжении августа 1943 г. донесения о росте народного инакомыслия. Садившегося на поезд из Гамбурга бургомистра Гёттингена беженцы, заметив у него золотой партийный знак, тихо предупредили: «Расплата придет». Одна женщина даже сунула ему под нос рукав своей одежды, давая понюхать запах дыма. Партийные функционеры, особенно в недавно переживших бомбежки городах, столь часто подвергались оскорблениям и угрозам на публике, что к концу лета 1943 г. перестали прилюдно носить форму и знаки отличия. Тенденция не укрылась от внимания остряков, быстро сочинивших издевательское объявление: «Меняю партийный значок на сапоги-скороходы». В Марбурге Лиза де Бор писала не без страха: «Повсюду, на улицах, в магазинах, на остановках, люди говорят друг с другом и повторяют одно: так продолжаться не может». Даже среди немцев в Варшаве Вильм Хозенфельд отметил разговоры о смене режима в итальянском стиле, где делами теперь заправляли военные во главе с маршалом Бадольо; сместив нацистов в Германии, подобная диктатура смогла бы начать переговоры о сепаратном мире с британцами и американцами.

Если верить закрытым еженедельным рапортам СД о «настроениях в народе», надежда на такой переворот как на «лучший» или, вероятно, даже «последний» шанс для Германии добиться «сепаратного мира» с западными союзниками все сильнее упрочивалась. Последовавшее со стороны Бадольо объявление о намерении продолжать войну в союзе с Германией способствовало снижению обеспокоенности по поводу «предательства» итальянцев. В Брауншвейге многие слышали, как две женщины на овощном рынке громко сетовали по поводу нереализованных обещаний немецкого правительства покарать Британию за бомбежки немецких городов, а потом несколько стоявших рядом железнодорожных рабочих принялись поддакивать им, и кто-то заявил: «Конечно, есть такой способ – наш режим должен уйти. Нам нужно новое правительство»[790].

Когда немцы, забыв об уроках десяти лет репрессий гестапо, начали открыто высказывать неслыханные прежде вещи, политические вожди страны встревожились. Альберт Шпеер, принявший на себя обеспечение рейха вооружением в тени кризиса из-за разгрома под Москвой и сохранивший оптимизм даже после Сталинграда, предупредил Гитлера, что выпуск вооружения может «полностью остановиться», если налетам такого же масштаба подвергнутся еще шесть больших городов. Ганс Ешоннек, начальник штаба люфтваффе, считал «Сталинград милой шуткой» в сравнении с Гамбургом. 19 августа, после точного удара британской авиации по центру немецкого ракетостроения в Пенемюнде, он покончил с собой. 6 августа Геббельс признавался, что «война в воздухе есть дамоклов меч, висящий над нашими головами» и что с момента налетов на Гамбург «значительная часть континента охвачена паническим ужасом перед английскими ВВС». На этот раз нацистское руководство затаилось, несмотря на слухи о готовившихся Гиммлером карательных мерах[791].

Однако Германия – не Италия. При всей усталости от войны и надеждах на мирный компромисс на западе немцы не думали об окончании противостояния на востоке. Напротив, кризис заставил их открыто высказываться о самом большом страхе. Сравнение союзнических бомбежек с убийством евреев, впервые прозвучавшее весной, летом приобрело ключевое значение. После возвращения из Гамбурга для работы переводчиком в морском командовании в Берлине 15 августа 1943 г. коммерсант с Дальнего Востока Лотарь де ла Камп в разосланном ближайшим родственникам, друзьям и знакомым письме поведал о бомбежках и пожарах в Гамбурге, оценивая число погибших примерно в 200 000–240 000 человек. Относительно разговоров в народе по поводу налетов он сообщал:

«При всей озлобленности против англичан и американцев за негуманное ведение войны надо сказать без обиняков: простой народ, средние классы и все прочее население то и дело позволяют себе высказываться в частных кругах, а порой и шире, что налеты являются возмездием нам за то, как мы обошлись с евреями»[792].

По мере того как эвакуированные из северных и западных областей Германии приносили известия о пережитом ужасе в районы юга и востока страны, ничего подобного пока не знавшие, «бомбовый террор» всюду воспринимался как «еврейское возмездие». Нацистская пропаганда сыграла определенную роль в подготовке такого мнения, то и дело повторяя, что за бомбежками стоит «еврейское лобби» в Лондоне и Вашингтоне, вознамерившееся извести германский народ. Однако народная аргументация приобретала иную тональность: злодеяния немцев против евреев заставили тех использовать свое влияние для развертывания кампании бомбардировок немецких городов.

Ощущение уязвимости часто приобретало местный колорит. Население маленького баварского городка Бад-Брюккенау, например, впало в глубокое расстройство под воздействием рассказов эвакуированных из Франкфурта (расположенного западнее) и, «охваченное настроением сильнейшего пессимизма и растущей апатии фатализма», усмотрело в бомбежках Франкфурта «возмездие в энной степени за акции против евреев в 1938 г.». Находясь под непосредственным впечатлением от налетов на Гамбург, жители Оксенфурта гадали, не будет ли следующим соседний с ними Вюрцбург. Некоторые утверждали, будто город потому и щадят, что «в Вюрцбурге не жгли синагоги», но другие советовали не спешить с выводами: «Скоро летчики прилетят и в Вюрцбург, ведь недавно его покинул последний еврей». Как будто бы тот самый еврей даже «заявил перед депортацией, что теперь-то Вюрцбург дождется атак с воздуха»[793].

Подобные слухи отражали чувство острой беспомощности – совсем не те ненависть и жажду сопротивления, которые, как надеялся Геббельс, вселит в души немцев антисемитская кампания. В городах такие настроения выражались и в мифе о чрезвычайно преувеличенной точности бомбометания союзнических экипажей. Во времена, когда британские бомбардировщики с огромным трудом добивались попадания в установленный радиус 8 километров от цели, берлинцам казалось, будто те намеренно метят в отдельные улицы и кварталы, стремясь первым делом покарать именно их жителей. Ощущение полной уязвимости пробудило к жизни слухи о неких речах отдельных евреев перед их депортацией и спекуляции на том, жгли или не жгли в тех или иных городах синагоги.

Снова и снова люди связывали бомбежки с погромами ноября 1938 г., что на первый взгляд не может не показаться довольно странным в обществе, где отлично знали о массовых убийствах евреев на востоке. Однако в 1938 г. немцы стали свидетелями и деятельными участниками последней крупной антисемитской акции повсюду в своей стране, после чего большинство оставшихся в рейхе евреев переместились в большие города. В некоторых местах существовали и вещественные символы связи геноцида евреев с бомбовой войной: в Вецларе, Брауншвейге, Золингене, Франкфурте-на-Майне, Берлине, Зигене, Кёльне, Эмдене и Гамбурге могучие железобетонные башни выросли как раз там, где прежде – до ноября 1938 г. – стояли синагоги. В Кёльне и Ахене жители проводили параллели между сожженными синагогами и уничтоженными в ходе авианалетов церквями, усматривая в том божественную акцию воздаяния. Один информатор в среде духовенства обобщил подобные мнения в рапорте для местного гестапо: «Да, это заслуженно… за все воздастся на Земле». Итак, многие рассматривали 1938 год как начало немецкой войны против евреев, приведшей в действие механизм эскалации взаимного возмездия. К концу лета и осенью подобное признание ответственности и вины со стороны немцев распространилось и на области Германии, где пока не бомбили[794].

В начале июня Геббельс воодушевлял подвергавшиеся ударам города обещаниями «возмездия» Британии. Сгоревший Гамбург полностью разрушил надежды. Катастрофическая военная недееспособность Германии перевернула настроения, трансформировав питаемую месяцем ранее надежду на возмездие со стороны немцев в страх перед «еврейским возмездием» немцам. Говоря об этом всюду в рейхе, население неизбежно открыто обсуждало прежде замалчивавшиеся факты, обнаруживая явное понимание того, что абстрактная нацистская фразеология об искоренении еврейства отражала реальность – уничтожение евреев в буквальном смысле. В 1941 и 1942 гг., на пике депортаций, когда граждане делали ставки на аукционах, в том числе и в Гамбурге, желая купить еврейскую мебель и прочие вещи; когда многие так или иначе становились свидетелями массовых казней на востоке; и когда противодействие немцев – пусть лишь их несогласие с убийствами – могло спасти жизни евреев, люди квалифицировали разворачивавшийся на их глазах геноцид иначе – индивидуально, в беседах за закрытыми дверьми об услышанном от кого-то или известном на личном опыте. К концу лета и началу осени 1943 г. время безнадежно ушло. Сокрушенное «что мы сделали евреям!» звучало как явно запоздалое публичное признание.

Такие разговоры в народе, доводившиеся до сведения нацистского руководства летом 1943 г., не комментировали «окончательное решение». В описываемый момент подобные вещи полностью потеряли актуальность; «меры, принимаемые против евреев» – эвфемизм из репортажей СМИ – уже сделались достоянием прошлого, и ничто нельзя было повернуть назад. Разговоры служили способом высказать подспудный страх, что союзнические бомбежки по сути – месть и цель их, вполне возможно, уничтожение немцев. Граждане Германии в тот момент говорили не о бедах замученных евреев, а о собственных тяготах и заботились о своих перспективах. Коль скоро люди вынужденно испытывали вину и сожаление, признание ими зла неизбежно переплеталось с главенствующим чувством собственной уязвимости и роли жертв, ведомых на заклание.

Поиску фактических и моральных эквивалентов в народе помогало отсутствие точных данных о количестве убитых как в ходе бомбежек, так и при уничтожении евреев. Статистика СС по состоянию на апрель 1943 г. оставалась строго засекреченной; но в народе осознавали, что счет еще проживавшим в Германии евреям шел на сотни или немногие тысячи. В то же время власти не обнародовали полицейских сводок о числе погибших в процессе авианалетов и не публиковали фотографии мертвецов из опасения подорвать моральный дух гражданского населения. Вакуум заполнялся слухами, в которых потери неминуемо приумножались и возводились в степень. Неформальные оценки свидетелей со связями и знакомствами в осведомленных источниках исчисляли количество погибших при бомбежках в Дортмунде в 15 000; в Дюссельдорфе – в 17 000; в наводнениях после разрушения плотин – в 12 000 и 30 000; в Вуппертале – в 27 000; в Кёльне – в 28 000; а в Гамбурге – между 100 000 и 350 000 человек. Во всех случаях полицейские отчеты содержали куда меньшие данные, но они оставались закрытыми. В условиях информационного голода преувеличенная статистика пользовалась широким доверием и только добавляла уверенности, что любые моральные границы пройдены, причем уже давно[795].

Геббельс не находил действенного ответа на вал общественного критицизма. Обрисовать бомбежки в разнообразных оттенках как еврейский террор, месть или расплату проблемы не составляло. Подобные вещи являлись аксиомами для всех посылов СМИ, их заданным рабочим словарем. Вздохи «Ох, если бы мы не поступали так плохо с евреями!» просто сотрясали воздух. В поисках пути отступления через круги необратимого расширения конфликта немцы следовали по указанному им Геббельсом пути. «В еврейском вопросе мы зашли так далеко, что выхода у нас уже нет. И именно так оно и есть, – баюкал он себя в марте. – Опыт говорит нам, что движение и народ, которые сожгли мосты у себя за спиной, сражаются с большей безоглядностью, нежели те, у кого еще сохранилась возможность для отхода». Но механизм, похоже, работал не так, как задумывалось. Донесения СД о жажде сепаратного мира в народе, смены режима и о сожалениях по поводу убийства евреев – все говорило о готовности к отступлению[796].

С весны Геббельс и Гитлер ковали пропаганду из того, во что свято верили, позволяя СМИ все более откровенно говорить о войне против евреев, хотя Геббельс по-прежнему заботился об умолчании некоторых особых подробностей. Для немецкого общества в широком смысле убийство евреев не играло той роли, которую подразумевал Геббельс под разрушением мостов за спиной. Оно не сигнализировало об осознании нового предназначения, не способствовало превращению немцев в инструмент «тотальной» войны: скорее всего, разговоры на рынках свидетельствовали об ощущении обреченности, неизбежности поражения и краха. Даже верные соратники, направлявшие Геббельсу свои искренние соображения по поводу способов усовершенствования пропаганды, начали критиковать антисемитские лозунги кампании. Некоторые указывали на очевидное – немцев карают не за содеянное ими евреям[797].

С нацистской точки зрения, уже сами по себе разговоры о «еврейском возмездии» на протяжении кризиса после налетов на Гамбург означали гол в ворота немцев. Они не только красноречиво заявляли о провале на военном поле, но и оспоривали саму законность режима, поскольку он в соответствии с его собственными базовыми ценностями показал себя слабым. Геббельс намеренно играл в осведомленность народа о геноциде, поддерживая негласное соглашение «знаю, но не знаю». Однако цена, заплаченная за успешное внедрение в повседневное создание «еврейского противника», оказалась высока – создавался риск потери контроля над способами интерпретации данного образа в народе. Положение не позволяло Геббельсу ни подтвердить, ни отрицать случившегося с евреями, и уж тем более он не мог дать ответ на желание аннулировать их уничтожение. Оставалось лишь надеяться на спад пессимистических, если не вовсе пораженческих настроений[798].

На протяжении августа нацистский режим предпочел отступить. Гестапо не устраивало облав, не хватало людей за разговоры по доносам информаторов СД, даже когда призывы о смене режима звучали открыто. Затем, в начале сентября, пропагандистская машина начала реагировать. 3 сентября 1943 г. областная газета в Бадене Der Führer по-отечески грозила читателю пальчиком: «Вот говорят, будто если бы национал-социалистская Германия не решила еврейский вопрос так радикально, международное мировое еврейство не воевало бы с нами сегодня». Только «старый глупец может поверить в подобную чушь», восклицал автор статьи, напоминая, что евреи развязали обе мировые войны, причем нынешняя представляла собой «не более чем продолжение первой». Подобную тактику нельзя не назвать рискованной, поскольку она приглашала начать чуть ли не открытые дебаты по поводу «окончательного решения». Со своей стороны, Геббельс 26 сентября выступил со статьей в Das Reich, объяснив достоинства «молчания» по определенным ключевым вопросам тем, что публичные заявления были бы очень полезны для неприятеля и нанесли бы огромнейший ущерб немецкому народу[799].

Новый министр внутренних дел Генрих Гиммлер, многолетний глава СС, выступил по радио в начале октября с угрозой: «Пораженцы должны умирать в искупление своих злодеяний» и «в качестве предупреждения для прочих». Затем, в целях приведения наглядных примеров, последовала цепь показательных наказаний. В Мюнхене женщину средних лет приговорили к трем годам тюрьмы за неуважительные высказывания о Гитлере и за следующие откровения: «Вы что же, считаете, что никто не слушает зарубежное вещание? Еврейских женщин и детей погрузили в вагон, вывезли за город и уничтожили газом». Особый суд в Билефельде осудил бухгалтерского работника из Бракведе за будто бы сказанные им слова: «За случившееся с евреями теперь мстят нам». Он слышал от солдат с фронта, что «что евреев убивали тысячами». 6 октября 1943 г. Гиммлер предпринял беспрецедентный шаг – обратился к широкому собранию представителей нацистского руководства в Познани, рассказав им о своем подходе к решению «проблемы пораженчества» и проиллюстрировав его несколькими примерами показательных казней.

Небольшая и выборочная волна террора против отдельных личностей, обвиненных в распространении тех самых «пораженческих слухов», которые СД фиксировала по всей Германии, служила четкой демонстрацией границ свободы слова. В том же обращении в Познани Гиммлер впервые ясно высказался относительно уничтожения евреев. Ничего нового аудитория не услышала, однако прежде руководителям и гауляйтерам рейха не говорили таких вещей прямо, превращая их через посвящение в тайну в прямых соучастников преступлений[800].

Режим мог требовать молчания от народа, но не мог ничего поделать с фактом прободения удобной для всех прежде завесы секретности вокруг убийства евреев и, как следствие, с разговорами о «возмездии», никак не усиливавшими поддержку нацизма в Германии. Однако разговоры оставались разговорами и не влекли за собой действий: инакомыслие никогда не шло дальше обсуждения смены режима и заключения сепаратного мира. А между тем той осенью швейцарский консул в Кёльне отмечал: знания о том, «что эвакуированные евреи подверглись тотальному уничтожению», продолжали «просачиваться все больше и больше». Чем шире распространялась осведомленность в вопросе, тем более мрачный характер приобретали ожидания развязки. Чем обернется война геноцида для самих немцев?

Они теперь больше всего хотели какого-то решения на западе, способного помочь усилить их позиции для продолжения боевых действий на востоке. Хотя кризис августа 1943 г. носил беспрецедентный характер, он все же остался лишь краткой интерлюдией. События в Италии покончили с обострением ситуации в Германии. Вспышка популярности Бадольо в августе 1943 г. объяснялась всеобщими надеждами на мир. Тон в отношении этой персоны изменился радикально 8 сентября 1943 г., когда громом прогремела весть о подписании маршалом перемирия с союзниками. Многие немцы желали того же для себя, но со стороны ближайшего союзника по коалиции стран оси подобное в их глазах выглядело чистой воды «предательством». вермахт отреагировал решительно, стремительно и тем подхлестнул моральный дух населения в тылу: двадцать дивизий оперативно завершили оккупацию значительной части итальянской территории и вступили в боевые действия против союзников в Салерно[801].

Молниеносный ответ военных не означал разрешения моральной дилеммы вокруг «еврейского возмездия», но фактически положил конец кризису на домашнем фронте, показав, что Германия далеко не так беспомощна, как казалось месяцем ранее. Миллион итальянских солдат подвергся такому же быстрому «интернированию» со стороны вчерашнего немецкого союзника, и 710 000 из них отправились в рейх, где очутились на самом дне уже сложившейся иерархии иностранных рабочих. Как и у пленных красноармейцев, у них отсутствовал статус военнопленных по условиям Женевской конвенции. Предатели заслуживали самого ужасного отношения со стороны немецких господ и получили новую кличку – «бадольо». Коль скоро обнажились старые противоречия и всплыли все обиды на бывших союзников, итальянцев наказывали и за крушение лелеемых немцами надежд[802].

12

«Держаться до конца!»

Поминальное воскресенье, введенное лютеранской церковью Пруссии в конце Наполеоновских войн, выпало в 1943 г. на 21 ноября. Для Гамбурга по прошествии почти четырех месяцев после налетов дата послужила первой возможностью отдать общую дань памяти пошибшим, и пастор церкви Святого Петра пригласил все поредевшие городские приходы присоединиться к нему и его уцелевшим прихожанам. Удивительно, но расположенная в центре между рекой Альстер и Цолльканаль церковь Святого Петра с украшенными львиными головами рукоятками двери XIV столетия почти не пострадала в пожарах. На службе присутствовал девяносто один человек[803].

Несмотря на религиозное значение дня, церкви не могли соревноваться с партийной ритуальной акцией, проводившейся в то же самое время перед остовом сгоревшего здания муниципалитета на площади Адольфа Гитлера. Гауляйтер Карл Кауфманн руководил траурным митингом для широкой аудитории, в котором соединялись светское и сакральное, партийное и городское начала. Перед огромной толпой выстроились государственные и местные должностные лица, функционеры партии и ее организаций плюс представители трех родов войск – все с опущенными знаменами и при наполовину приспущенных городских флагах. Актер басом чеканил слова из «Бессмертия» нацистского поэта Герхарда Шуманна:

Рождение приносит смерть,

Но, умирая, мы рождаем,

Скорбим мы без отчаянья днесь,

Мы знаем – мы не умираем.

Когда Кауфманн вышел на трибуну, знаменосцы на площади разом подняли стяги, а флаги на сгоревшем здании взвились к верхушке мачты, и скорбно-поминальный тон торжества тотчас сменился на жизнеутверждающий. Гауляйтер выразил уверенность в способности жителей Гамбурга сохранить достоинство и пронести его через все испытания войны с гордо поднятой головой. Словно эхом религиозной литургии прозвучали его слова о том, что город выстоял «в час великого испытания» на протяжении ночей июля. Гауляйтер поклялся отстроить Гамбург заново, напомнив собравшимся, что значительная часть города, в том числе здания муниципалитета и церкви Святого Петра, уже однажды погибла в пламени пожара столетием раньше, в 1842 г.:

«У города за спиной непростая история, но она связывает нас воедино. Город принес много жертв в ходе войн, он познал разрушение, борьбу и нужду, но он всегда вновь поднимался из руин и сиял красотою ярче и величественнее. Развалины вокруг нас и погибшие служат вечным заветом для нашей миссии».

Затем тысячи людей собрались на кладбище Ольсдорф для официального возложения венков. Там по замыслу городского архитектора Константи Гучова для 34 000 жертв вырыли огромную могилу в форме распятия – размером 280 метров с севера на юг и 240 метров с востока на запад. Копали ее тогда с великой поспешностью, стремясь избежать риска эпидемии в условиях летней жары, и мертвецов свозили грузовиками. Рабочим выдавали сигареты и алкоголь, чтобы отбить «очень скверный привкус во рту» из-за запаха разлагающихся трупов. «Нам очень повезло с ромом», – докладывал местный управленец. В Гамбурге, как и в других городах, похоронные бригады состояли преимущественно из военнопленных и заключенных концентрационных лагерей. Когда погребение закончилось, вдоль захоронения поместили широкие дубовые доски с вырезанными на них названиями уничтоженных кварталов города: Хаммерброк, Ротенсбургсорт, Хамм, Бармбек. Подобная эстетика требовала убрать многие частные надгробия и памятники, которые успели поставить уцелевшие погибшим родственникам, с именами и фотографиями ушедших.

В коллективном акте поминовения важнейшим элементом выступало, по всей вероятности, время. Геринг держал свою «фермопильскую» речь, когда остатки 6-й армии еще сдавались под Сталинградом, поэтому поверг в глубокий шок публику, оказавшуюся неготовой к военной катастрофе и потере целой армии. Тогда как Геринг и Геббельс спешили поскорее провести ритуалы вокруг Сталинграда с целью использовать момент для создания коллективно пережитого акта героизма, размах кризиса после бомбежек Гамбурга неизбежно вызвал отсрочку на месяцы и дал время, позволявшее оправиться от первых ужасов и потрясений. Это подготовило скорбящих к принятию совместной траурной церемонии, устроенной в Гамбурге для всего населения. Обещая отстроить город, говоря о способности к восстановлению и возрождению, местные нацистские вожди начисто отказались от дутой помпы и ареола мученичества, которым власти ранее окружили катастрофу под Сталинградом. Массовое паломничество на кладбище Ольсдорф повторилось 25 июля 1944 г., в первую годовщину налетов, а потом и в другие годы. Успех ритуала очевиден в том, что его нацистское происхождение постепенно забылось[804].

Во всем прочем мемориал Гамбурга представлял собой необычное явление. Братские могилы совсем не пользовались популярностью в Германии: точно могилы для нищих, они казались чем-то позорным, а их анонимность – отсутствие индивидуального надгробия – лишала родственников умершего возможности прийти и почтить его память. В Берлине и прочих городах благодаря давлению семей и чуткости официальных органов погибших в ходе бомбежек продолжали хоронить отдельно. Тела выкладывались «подобающим» образом в огромных помещениях для опознания, после чего семьям позволялось забрать останки для погребения с привлечением частных похоронных служб; право на гроб сохранил и чрезвычайный указ от июля 1943 г. В общих безымянных могилах хоронили только находившихся на дне расовой иерархии: так, 122 «восточных рабочих» нашли последнее пристанище на одном из участков кладбища Вильмерсдорф в Берлине коллективно. Проигнорировав все подобные предрассудки, организаторы мемориала в гамбургском Ольсдорфе бросили эстетический вызов традиции[805].

В Гамбурге в Поминальное воскресенье 1943 г. партия сумела существенно «подвинуть» церковь. Но, хотя функционеры настаивали на прерогативах лично извещать семьи о гибели солдат на фронте, за утешением скорбящие продолжали обращаться к священникам. Через месяц после получения уведомления о гибели мужа Гертруда Л. заказала панихиду в церкви, где восемь лет назад сочеталась с ним браком, причем службу проводил один и тот же пастор. Он поставил вопрос ребром: «Приходится задаваться вопросом: а есть ли Господь Бог, если он позволяет забрать любящего мужа у такой молодой женщины и отца у четырех детей?» Если у какой-нибудь иной вдовы и возникли бы сомнения, Гертруду «утешил» данный священником ответ. «Бог, – уверял тот скорбящую вдову и прочих прихожан, – дает нам ношу по силам – ту, которую мы способны нести». Стоял май, и церковь украшали лавровые венки. Уходя, конгрегация прошествовала мимо каски, водруженной на пирамиду из винтовок, символизировавших павшего солдата и его отсутствовавших товарищей[806].

Пасторы и священники обращались к репертуару из наставлений и молитв, проверенных войнами за объединение нации и Первой мировой, часто черпая вдохновения из Евангелия от Матфея 5:4: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Одна церемония завершалась солдатской молитвой, хорошо известной в описываемые времена:

Кто погиб на море и на воде —

Попал ныне в руки к Тебе.

Кто сражается в дальних местах —

С тем милость Твоя в веках.

Кто рыдает во мраке ночи —

Да согреют того Твои очи.

Аминь[807].

В соревновании за утешение душ скорбящих партия и церковь пользовались заимствованиями друг у друга. В СД отмечали, что на церковных службах обычно покрывают флагом со свастикой пустой гроб перед алтарем со стальной каской и «двумя скрещенными пистолетами или – у офицеров – мечами» поверх крышки. Церковь тоже проповедовала патриотическое сопротивление: от гибели и скорби никуда не деться, ибо «наша нация ведет войну не на жизнь, а на смерть». Как постепенно осознали католические священники Рейнской области, посещаемость на похоронах и поминальных службах превышала даже наиболее важные праздники, в том числе Страстную пятницу. Епископы забеспокоились, что обострившаяся у верующих тяга к церкви в большей степени свидетельствовала о потребности в коллективных акциях поминовения, чем о религиозности католиков[808].

Первые недели после авианалетов на Гамбург стали свидетелями резкого притока прихожан в протестантские церкви. Представители гражданской и военной верхушки в кои-то веки приходили в форме, а рабочие – «давно отрезанный ломоть для религии» – испытывали потребность в беседах с пасторами и нуждались в их помощи. В церкви бомбежки трактовали как испытание, посылаемое Богом. Вот что внушал прихожанам в Фульсбюттеле пастор Генрих Захария-Лангханс:

«Наш родной город умирает. Должны ли мы винить британские ВВС?… Но где смысл всего этого? Тут нечто большее, чем англичане… Рука! Рука – и не рука вражеская. Нет, Его рука! И все жалобы тут ныне неуместны. Ибо здесь… при конце, во мраке и незнании путей Его неисповедимых, мы призваны Богом покончить со своим безбожием. Вернуться к Нему в нашей сокровенной вере».

Призыв лютеран к покаянию мало чем отличался по тону от святительских посланий к пастве, рассылавшихся католическими епископами в Рейнской области. Как католики, так и лютеране возлагали вину за страдания, выпавшие им из-за войны в воздухе, не столько на противника, сколько на безбожный материализм и высокомерное обмирщение. Обе конфессии призывали германский народ вернуться к Богу[809]. Подобный посыл не очень подходил для сообществ переживших бомбежки. Если гибель на поле боя находила людей где-то далеко-далеко, а в письмах многое опускалось и последние минуты жизни бойцов на фронте принимали пиитический образ солдата, умирающего на коленях у товарища, то реальность смерти под бомбами не вытеснялась с легкостью из сознания и не поддавалась сакрализации. Слишком многие видели валявшиеся на улицах конечности или ходили опознавать полуголые, обгорелые и изувеченные трупы в моргах. Знакомый язык или набор ритуальных действий не подходили для выражения всего пережитого населением северо-западных городов Германии. Мало кого утешал блеклый посыл религиозного покаяния. Он не давал выхода гневу и ярости, как не сулил и защиты. Посещаемость протестантских приходов в Гамбурге снова резко понизилась. После трех массированных налетов на Кёльн в конце июня и в начале июля 1943 г. архиепископ Фрингс созвал католический клир на особое совещание. По словам осведомителя гестапо: «Общее мнение духовенства сходится на том, что бомбежки не сопровождаются новым приливом религиозности. Перед угрозой самому существованию люди становятся похожи на животных, обращаются к основным инстинктам». Теологи и религиозные вожди всех христианских деноминаций питали надежды на «духовное возрождение» нации, точь-в-точь как во время Первой мировой, но со страхом убеждались, что становятся свидетелями триумфа «материализма»[810].

В то время как партия и церковь продолжали проводить публичные ритуалы поминовения усопших, ни та ни другая не наблюдала признаков роста своего морального авторитета. Осенью 1943 г. прихожане-католики зачастую выходили из церквей и соборов посередине проповеди, а граждане на улицах едва сдерживали раздражение при виде одетых в форму партийных функционеров. В то время как в целом никто не оспаривал обоснованности ведения Германией войны, изменения происходили под влиянием момента – по мере того, как страну раз за разом охватывали волны политических надежд и страха. Ни церкви, ни нацистская партия не предоставляли вразумительной интерпретации массовой гибели людей. Последствием кризисов 1943 г. стал поиск подобных смыслов на персональном уровне[811].

В ночь с 22 на 23 ноября 1943 г. запылал правительственный квартал немецкой столицы. В отличие от предыдущей волны массированных налетов на исходе августа и в начале сентября, атака носила особенно сосредоточенный характер, и большая часть нагрузки в 1132 тонны фугасных и 1331 тонну зажигательных бомб просыпалась на центральные районы Берлина. Холодный колючий ветер грозил превратить пожары в огненную преисподнюю. Когда прозвучал отбой тревоги, по словам одной молодой женщины, жившей южнее Тиргартена, вблизи от главного ареала бомбежки, «небо с трех сторон сделалось кроваво-красным». Предупрежденные о значительной опасности возникновения в ближайшие часы особенно сильной огненной бури, они с отцом вернулись в жилище и наполнили все емкости водой. Когда дым начал становиться гуще, а воздух горячее, ее отец – хладнокровный пожилой русский эмигрант – забрался на крышу и наблюдал за пожарами. Его дочь в конце концов легла и заснула под завывания ветра, «чей рев снаружи напоминал звук мчащегося через туннель поезда». Вскоре английские самолеты вернулись и сбросили листовки с повтором угрозы «гамбургизировать» Берлин[812].

Очень сильно пострадал Веддинг – рабочий район, расположенный к северу от центрального парка Берлина. Профессионально-техническое училище послужило убежищем и пунктом раздачи пищи для безмолвных и почти безучастных ко всему вокруг жертв – «потока страдальцев», как называли их учителя. Одна из сестер Красного Креста привела в помещение молодую женщину, прижимавшую к себе маленького ребенка, на ее лице словно бы застыла ничего не выражавшая маска. «Моя сестра, где моя сестра?» – только и спрашивала она. Напуганных лошадей из загона привели на территорию училища, где животных успокаивали дежурившие во время авианалета девушки. Четыре коровы спокойно стояли в сторонке и жевали траву. Поток бездомных продолжал прибывать, и здание заполнилось от подвала до четвертого этажа. Одна доставленная в бессознательном состоянии женщина блуждала вокруг в поисках ребенка. Прибыла бригада по расчистке, мертвецки бледные и вымотанные люди. Грузовики привозили хлеб, сливочное масло и сосиски в актовый зал училища, где женщины из числа добровольцев готовили провизию для раздачи. Мужчины таскали пожитки в гимнастический зал[813].

Фотожурналист Лизелотта Пурпер оказалась среди пострадавших от бомбленных: «Самая страшная ночь! Мы потеряли все, кроме самой жизни, – написала она мужу на фронт под Ленинградом на следующий день с мольбой. – Если можешь приехать, приезжай – ты мне нужен до крайности». Лизелотте повезло – налет застал ее на Анхальтском вокзале, когда она забирала чемодан с ценными вещами из камеры хранения. По словам молодой женщины, снова путеводная звезда заступилась за нее. Вместе со всеми она очутилась в четырехэтажном бомбоубежище под вокзалом, где и пересидела бомбежку. С окончанием налета, когда здания вокруг полыхали, а железнодорожное движение остановилось, ей пришлось попросту вернуть чемодан в камеру хранения и пробираться по частично перекрытым улицам в Шёнеберг. Закрыв лица носовыми платками, они с подружкой шли по разбитому стеклу, спотыкаясь на темных мостовых, прячась от разносимых ветром волн дыма, песка и обращенных в пыль цемента и штукатурки за замершими на месте трамваями, машинами «скорой помощи» и рекламными тумбами. Около Ноллендорфплац обе женщины осознали, что больше не в состоянии выносить стихию, и спрятались в подъезде дома, где отдохнули на перевернутых вверх дном ведрах в холле, а потом неожиданно получили приглашение на чашку чая от знакомых, которые, как оказалось, жили там. На рассвете ветер стих, и они продолжили путь в направлении квартиры родителей Лизелотты на Мартин-Лютерштрассе[814].

Когда они завернули за угол, сердце ее упало: «Боже мой! Вот он! Сгорел, сгорел дотла!» Другие дома еще продолжали гореть. Балки сыпались на улицы, пустые окна смотрели беззубыми ртами из кирпичных фасадов, а те стояли точно в раздумьях, рухнуть им теперь или немного подождать. В школу напротив угодила фугасная бомба. Посреди улицы Лизелотта встретила ответственного за дом и, к огромному облегчению, узнала, что родители вовремя покинули здание. Позднее тем же днем она нашла их перед развалинами и занялась подсчетом потерь. Погибли все письма и дневники Курта. Как и ее профессиональный архив из 6000 снимков, негативы их свадьбы, состоявшейся всего два месяца назад, а заодно ее книги и картины, сувениры из поездок, коллекционное издание «Фауста», собрание пластинок, «такая прекрасная лампа, ой, да все – все, что я любила». Самой тяжелой утратой казалась скрипка – ее «милая подруга». На протяжении следующих месяцев в повторяющихся ночных кошмарах, когда авианалеты заставали ее вне укрытия, когда она видела охватываемые пламенем здания, Лизелотта вспоминала эту скрипку[815].

Курт Оргель, адъютант в артиллерийском полку под осажденным Ленинградом, следил за вестями о бомбежках Берлина со все возраставшей тревогой. Два письма Лизелотты о налете пришли на исходе трех недель томительного ожидания. Он испытал облегчение, узнав, что ей повезло. Все потерянное представлялось возможным возместить, даже письма: «Я напишу тебе новые, сколько захочешь», «Наши свадебные фотографии – нет негативов, есть отпечатанные снимки!», «Фото с нашего медового месяца – мы устроим себе еще один, и даже лучше прежнего…», «Книги, картины, радио, лампа – все можно заменить, и мы все заменим – мы с тобой оба. Мы же только начинаем! И никто не заберет наши воспоминания у нас». Вот для ее родителей дело действительно обстоит иначе, ибо они потеряли куда больше, озабоченно добавил он[816].

Воинские части и пожарные наряды прибывали в Берлин издалека – из Штеттина, Магдебурга и Лейпцига, – но гигантские разрушения в центре города едва позволяли туда пробраться. Не успели погасить пожары, как бомбардировщики вернулись на следующую ночь. Между 22 и 26 ноября 3758 человек в столице погибли, еще 574 числились пропавшими и около полумиллиона остались без крова. Чтобы как-то устроить огромное количество пострадавших от бомбежек погорельцев, городские власти оборудовали временные убежища в пригородах и в «зеленом поясе»[817].

Когда 23 ноября Урсула фон Кардорфф пришла на работу в Deutsche Allgemeine Zeitung, она осознала: «Берлин настолько велик, что многие коллеги даже не видели налетов». Ее дом уцелел, хотя газ, электричество и водоснабжение отсутствовали, к тому же нечем было закрепить хлопавшие оконные рамы без стекол. Наступление ночи напоминало «колдовское время», и она бежала в безопасность белых простыней и чистой постели у друзей в Потсдаме. 29 января настал черед квартиры отца. Как раз когда занялся книжный шкаф в гостиной, появились друзья и принялись выбрасывать из окон на улицу кровати, книги и подушки. Потом тащили вниз что могли по лестнице подъезда, уворачиваясь от горящих балок, падавших с крыши. Когда сине-зеленое фосфорическое пламя начинало лизать оконные рамы, люди швыряли столовое серебро и посуду в корзины для грязного белья. Утратив возможность вернуться на свой этаж, они бросились помогать соседям с их тяжелой мебелью, передавая один другому по цепочке уцелевшие бутылки со спиртным. Пока деловитые пожарные поливали водой верхние этажи, внизу под прикрытием зонтиков шла импровизированная вечеринка. Потом, смывая у уличной колонки копоть и сажу, падавшие с неба вперемежку с моросящим дождиком, одна сухощавая женщина спросила Кардорфф и ее друзей: «Когда же придет возмездие? После нашей смерти?»[818]

После четырех дней отдыха за пределами столицы Урсула фон Кардорфф немного пришла в себя: «Я ощущаю дикую жизненную энергию, бьющую во мне ключом, смешанную с отрицанием – сопротивлением капитуляции». Как считала она, неизбирательные по сути налеты, «которые обрушиваются как на нацистов, так и на тех, кто против них», способствуют сплочению населения, а особые раздачи сигарет, настоящего кофе и мяса после каждого рейда помогают людям пережить кошмар. Молодая женщина пришла к заключению: «Если англичане думают так подорвать моральный дух, тогда они сильно просчитались». Не прошло и недели, как Урсула благодаря связям в верхах очутилась снова в Берлине, в маленькой, но симпатичной квартирке на нулевом этаже дома напротив Министерства иностранных дел. Редакция газеты, в которой она работала, подверглась уничтожению в ходе того же налета и сменила место дислокации, но номера продолжали выходить в свет ежедневно[819].

Лизелотта Пурпер переехала в две светлые комнаты сельской усадьбы XVIII в. в Альтмарке, принадлежавшей родственникам, и именно там совсем недавно, в сентябре, Лизелотта и Курт праздновали свадьбу. Элегантный фасад, добрых полмили парка и извилистые тропинки вокруг кишащего рыбой озерца – самое подходящее место для успокоения после пережитого. Обустраиваясь там, Лизелотта молилась и мечтала о том, чтобы стать «твердой» и чтобы поскорее появилось «новое оружие». Как муж пострадавшей от бомбежек, Курт получил отпуск, и чета смогла провести вместе Рождество и Новый год[820].

Через три недели после возвращения Курта в часть в составе группы армий «Север» Лизелотта начала думать о ребенке и перебирать в уме подходящие детские имена. Во время поездки за покупками в Прагу в компании давней подружки, Хады, Лизелотту неприятно поразила «чрезвычайная плодовитость чешских женщин»: даже 19- и 20-летние, они, казалось, все были беременными. Такое пропагандисту евгеники и в худших снах присниться не могло, и в письмах мужу Лизелотта вернулась к избитым нацистским выражениям: «Пока наша нация теряет лучших из лучших, не успевающих произвести потомство… тем временем на востоке… размножаются, воспроизводя себя дюжинами». Она признавалась Курту, что не уверена, хочет ли иметь детей сама и не испортят ли они их прекрасных отношений. Привлекательная тридцатилетняя женщина, сделавшая удачную карьеру фотожурналиста со связями и интересными друзьями, Лизелотта оставалась глубоко одинокой[821].

Она старалась компенсировать недостаток ночными наскоками в Вену в обществе Хады. Чувствуя себя счастливыми в городе «без куч мусора и руин и без постоянного страха перед авианалетами», они позволяли себе лучшую гостиницу, которую только удавалось найти. В конце февраля 1944 г. Лизелотта посвятила себя фотографированию солдат, поправлявших здоровье в австрийском Тироле. Волосы ее выгорели на солнце среди снегов, лицо покрыл загар, а голубые глаза снова наполнились уверенностью и засветились огнем. Лизелотта беспокоилась только об одном – как после возвращения отреагируют на ее внешность в Берлине. В поисках новых предметов обстановки взамен утраченных при бомбежках она, презрев опасность авианалетов, предприняла специальную поездку в Брауншвейг, купив лампу в той же самой мастерской, где делали заказы Геринг и Гитлер. Лизелотта испытывала удовлетворение от результатов своего дерзкого предприятия[822].

Бомбардировочное командование британской авиации продолжало воздушную «битву за Берлин» до 24 марта 1944 г., осуществив всего шестнадцать крупных налетов на город, перемежавшихся семнадцатью налетами меньшего размаха. Операция стала наиболее мощным и длительным этапом бомбардировок одной мишени на европейском театре военных действий. Но Берлин выжил и выстоял. Несмотря на огромные пожары, охватывавшие отдельные кварталы города на исходе ноября, Берлин не походил на Гамбург или тот же Кассель, уничтоженный огненной бурей 22 октября. В отличие от их фахверковых средневековых домов, большинство зданий столицы строилось из стали и кирпича, а широкие улицы служили в качестве пожарно-контрольных полос. К тому же Берлин находился за пределами действия Oboe – сухопутной системы наведения бомбардировочного командования. Бортовые радары первопроходцев зачастую подводили и осложняли экипажам заходы на город, а непредвиденно сильные ветры сбивали бомбардировщики с курса. Хотя те же самые центральные и юго-западные районы – Шарлоттенбург, Кройцберг и Вильмерсдорф – вновь получили порцию бомб в ночь на 16 декабря, 2–3 и 23–24 декабря многие самолеты вообще промахнулись или бомбили южные пригороды. Налеты в первые две ночи января привели к серьезным потерям у британских ВВС, поскольку немецкие истребители следовали за потоком бомбардировщиков на протяжении всего пути к Берлину. 20–21 января английские летчики вообще не нашли город. Зимняя облачность оказалась настолько плотной, что в течение пяти месяцев «битвы за Берлин» лишь два разведывательных звена сделали снимки разрушений от бомб с воздуха. Вместо одной великой катастрофы бомбежки Берлина превратились в своеобразную войну на истощение, в ходе которой обе стороны пытались подсчитать потери у противника и гадали, насколько хватит выдержки у гражданского населения[823].

Хотя тоннаж бомбовой нагрузки и материальный ущерб возрастали, людские потери начали снижаться. В ночь на 15 февраля 1944 г. свыше 800 бомбардировщиков вышли на Берлин, пропахав широкой полосой рабочие районы – Веддинг и Панков на севере – и добравшись до зеленого Целендорфа на юго-западе. Но на этот раз жизни лишились только 169 человек – не сравнить с 1500 погибших в намного меньших по численности летного парка налетах августа и сентября 1943 г. Берлинцы научились мастерски находить в городе места для убежищ и знали, где и когда лучше прятаться. Приезжих поражала новая атмосфера юмора, жизнестойкости и готовности бросить вызов врагу. В феврале Лизелотта Пурпер впервые вернулась в столицу после бомбежки в ноябре. Она едва узнала здание в Шёнеберге, где жила и приходила в себя после гибели квартиры и всего нажитого: от фасадной части с входом не осталось ничего. Пробравшись через груды камней и балок, в подвале она нашла соседа, человека средних лет, одетого в черную фуражку и рабочий комбинезон, за попытками отыскать и спасти что-нибудь из семейного имущества. «Покрытый пылью и измученный, но с выправкой, точно у солдата на фронте, – писала она Курту. – И так вообще теперь все в Берлине. Жизнь как на фронте, если вообще можно говорить о жизни»[824].

Сражение за контроль над немецким воздушным пространством продолжалось. Мильх и Шпеер оставили без внимания требования Гитлера сосредоточить усилия на выпуске бомбардировщиков и без особого шума переключили ресурсы в направлении усиления наземной ПВО и истребительных эскадрилий люфтваффе. Производство одномоторных самолетов во второй половине 1943 г. достигло пика в 851 единицу в месяц. До трети изделий оптики в Германии и до половины продукции электронной промышленности шли на нужды обороны на домашнем фронте, по мере того как каждая из сторон старалась перепрыгнуть через ступеньку очередной инновации, введенной другой. К концу 1943 г. зенитная артиллерия располагала 7000 прожекторов и 55 000 орудий, получая три четверти 88-мм пушек, снискавших грозную репутацию в противотанковой роли на Восточном фронте. На расчеты батарей приходилось большинство личного состава из 1,8 миллиона военнослужащих ВВС, а также 400 000 вспомогательного персонала, в том числе 80 000 мальчишек-школьников и 60 000 военнопленных. Все орудия среднего и крупного калибра обслуживались смешанными расчетами: советские военнопленные подносили снаряды, мальчишки наводили пушки, а солдаты выступали в качестве стрелков. Зенитки поглощали 12 % всего объема выпущенных боеприпасов у немцев, вдвое больше, чем армейская полевая артиллерия, хотя результативность оставалась относительно низкой: на уничтожение одного самолета уходило в среднем 16 000 артиллерийских выстрелов. Однако работа ПВО внушала гражданским лицам чувство большей безопасности[825].

Ближе к исходу марта 1944 г. бомбардировочное командование британцев вынужденно отказалось от продолжения «битвы за Берлин» из-за роста потерь от действий немецкой противовоздушной обороны. Харрис заранее довольно точно оценил затраты на проведение операции. Британские летчики сделали 14 562 боевых вылета, а Харрис рассчитывал на 15 000. Он предсказывал урон в размере от 400 до 500 самолетов. В действительности противник сбил 496 бомбардировщиков, тогда как еще 95 разбились на обратном пути в Англию. К февралю и марту 1944 г. потери бомбардировочного командования в налетах на Лейпциг и Берлин превышали 9 %, через несколько дней после рейда на Берлин 24 марта они подскочили до 11,8 % из-за результата ударов по Нюрнбергу. Для экипажей подобная статистика не сулила особо радужных шансов дожить до конца оперативного срока. Берлин означал провал концепции, основанной на достижении победы над Германией за счет одних только бомбардировок стратегической авиации[826][827].

Немцы не сразу заметили данное обстоятельство, поскольку изменение планов британского противника совпало с возобновлением приостановленной осенью кампании бомбежек ВВС США. «Либерейторы» и «Летающие крепости» («Боинги» Б‐17) отправлялись теперь на задания в сопровождении истребителей дальнего радиуса действий «мустанг», способных вести бои с немецкими заградительными эскадрильями за господство в воздушном пространстве рейха. Хотя в марте американцы бомбили Берлин, главным объектом приложения их сил оставались цели люфтваффе: авиационные заводы, летные поля и – с высокими результатами – мощности по производству синтетического горючего. Когда весной 1944 г. постоянные ночные налеты на немецкие города прекратились, многие в них вздохнули с облегчением[828].

Писатель и журналист Маргрет Бовери воспользовалась моментом для возвращения в столицу из Мадрида, отказавшись от синекуры – работы в немецком посольстве. Не послушавшись советов друзей и родни, в том числе и матери-американки, Бовери поклялась «остаться в Берлине и познать истинную жизнь немцев под бомбами»; по прибытии в столицу она принялась писать для Das Reich. В апреле Геббельс посвятил одну из статей в этом еженедельнике «неразрушимому ритму жизни» и «необоримой воле к жизни населения нашей метрополии», которую редактор издания, та же Бовери и прочие расширяли, строча наполненные радужными образами статьи в честь способности столицы держаться[829].

Величайшим призом за стратегические бомбежки всегда служили факторы психологического и политического порядка: распространение пораженческих настроений и подрыв поддержки режима. В ретроспективе самоуверенные заявления Харриса о том, что к 1 апреля 1944 г. Германия капитулирует, кажутся смешными и необоснованными. Однако прецедент уже имелся. Осенью 1942 г. бомбардировочное командование приступило к налетам на северные итальянские промышленные города – Геную, Турин и Милан, а следующей весной бомбовая кампания вызвала массовое бегство, дикие бунты и спонтанные демонстрации против префектов и фашистской партии с требованиями политических прав. На протяжении августа 1943 г. все выглядело так, будто бомбежки Гамбурга произведут то же воздействие и в Германии, и люди открыто обсуждали возможность последовать примеру итальянцев и заменить существующий режим военной диктатурой. Однако на том сходство закончилось. Разговоры и несколько символических выпадов против партийных функционеров не переросли в коллективные действия.

Так чем же Германия отличалась от Италии? По оценкам, в результате авианалетов в Италии на протяжении войны погибли 50 000–60 000 человек, что сопоставимо с потерями в Британии и Франции. К сентябрю 1944 г. уровень смертей среди гражданского населения от бомбежек в Германии приближался к отметке в 200 000 человек. Отличала Германию от Италии, причем существенно, не численность убитых, а социальное воздействие бомбежек. Итальянским городам не хватало средств ПВО по защите гражданских объектов: было мало бомбоубежищ, зенитной артиллерии и почти отсутствовало прикрытие в виде истребительных эскадрилий. Без этого население чувствовало себя совершенно незащищенным. Коль скоро итальянское фашистское государство не сумело организовать адекватную оборону и принять меры по эвакуации, население в поисках убежищ, продовольствия и безопасности обращалось к семейным связям, черному рынку и церкви[830].

Нацистская Германия как государство продемонстрировала в 1943–1944 гг. больше прочности. Даже если не брать в расчет лучшую ПВО и налаженное снабжение в немецких городах, государственные институты, партийные органы, местные правительства и военные (несмотря на недоработки и соперничество из-за дублирования сфер ответственности) эффективно сотрудничали в мобилизации усилий миллионов немцев для участия в гражданской обороне и массовой эвакуации, что можно назвать организационным триумфом властей. Огромный вклад внесли молодые немки. Помимо 400 000 женского вспомогательного персонала Красного Креста, к 1944 г. 500 000 женщин состояли в вермахте. Большинство из них – 300 000 – поступили в ВВС в качестве вспомогательного персонала, преимущественно на внутреннем фронте. Когорта женщин постарше служила в Имперском союзе противовоздушной обороны (Reichsluftschutzbund). В городке Ашаффенбург, например, такие задачи выполняли в основном замужние и неработающие женщины между 25 и 30 годами. Несмотря на патриархальные ценности нацизма, мужчин отчаянно не хватало, поэтому молодые женщины использовались в ПВО все шире. В Трире они представляли весь постоянный личный состав, в Фюссене – две трети. Некоторые, впрочем, продолжали избегать службы, сетуя на возраст, слабое здоровье, необходимость заботиться о маленьких детях или престарелых родственниках. Другие, напротив, с радостью принимали новые роли. Молодая медсестра из Красного Креста, спасшая двадцать одного человека из обрушившегося подвала, вспоминала, как гордилось ею все подразделение, когда летом 1942 г. ей вручили крест «За военные заслуги» – впервые женщину увенчали такой наградой. Одетые в комбинезоны военного стиля, перепоясанные ремнями с пряжками, со стальными касками на головах, знавшие, что такое долг, подчинение и жертвенность, эти немки в буквальном смысле сделались частью вооруженного народа. К 1944 г. их насчитывалось 620 тысяч, причем почти все служили добровольцами и не получали жалованья[831].

С 1942 г. солдатам на фронте приходилось привыкать, что женщины-дикторы на радио адресовались к ним как к «товарищам». «Мы счастливы, когда слышим девичьи голоса, такие вкрадчивые, почти шепчущие сопрано, или другие, дамские, – рассказывал один солдат. – Но вы не находите, что немного смешно, когда (хочется надеяться!) благовоспитанное, изящное создание обращается к нам, старикам на фронте, как к “боевым товарищам”?» К исходу 1943 г. тонкая линия разграничения – мужчины «там, на фронте» и женщины и дети «тут, в тылу» – оказалась прорванной в большинстве городов Германии. «Тыл» перестал ассоциироваться с местом, где заведомо безопасно. Женщины и подростки превратились в мобилизуемых и вооружаемых «героических защитников»[832].

На протяжении 1944 г. молодой психиатр из Лейпцига изучал пациентов на предмет выявления факта роста «психологических и нервных реакций» среди гражданских лиц в Германии из-за бомбежек. 50-летний бизнесмен рассказывал о затруднениях речи, появившихся у него через неделю после того, как он спасал мать из огня и лишился сознания при взрыве бомбы. «Мне особенно трудно с произнесением слов, начинающихся с гласных, мне приходится выдавливать их из себя, или я вообще не смогу ничего сказать», – объяснял он доктору Фойделю. С того момента сирены воздушной тревоги вызывали у мужчины немедленную реакцию: «Кровь приливает к голове, начинаются сердечные боли и дрожь». Хотя Фойдель сочувствовал пациентам, по его заключению, подобные люди обычно отличались нервозностью и ранимостью и до войны. Он полагал, что «требования общества должны превалировать над страданиями субъекта». По его мнению, «стимул, предоставляемый народным отношением» ранее помогал мобилизовать психологические ресурсы нации и на самом деле «истеричные» люди встречались реже, нежели во время Первой мировой войны; перед нами типичный критерий «истерики» как средства, служащего приводным механизмом для пораженчества и революции.

Фойдель пришел к заключению, будто слухи, особенно «безответственный пересказ ужасных историй и завышенных данных статистики», более опасны, чем фактически пережитое. В общем, он советовал пациентам подавлять «нервозность» молча, а не распространяться об этом, сея беспокойство в сердцах других. Параллельное изучение вопроса в Эрлангене приводило к еще более оптимистическим выводам: психологическая сила к сопротивлению у немцев вызывала восхищение специалистов и ни к каким особенным болезням бомбежки не привели – даже напротив, ужасные события, пережитые здоровыми людьми, скоро изглаживались из их памяти[833].

К сентябрю 1943 г. Берлин покинули 800 000 человек. В следующие месяцы, до марта 1944 г., в эвакуацию отбыли еще 400 000 человек, в результате чего население столицы сократилось с 4 до 2,8 миллиона. К концу года всего в стране насчитывалось 6 миллионов эвакуированных из-за бомбежек немцев. Многие решили уехать сразу после серии авианалетов, несмотря на то что дома их не пострадали. Тогда как от мужчин ожидалось оказание помощи при борьбе с пожарами, в действиях по спасению пострадавших и тому подобных операциях, многие женщины отправлялись прямо в местные центры приема. Персонал таких учреждений, представленный социальными работниками и добровольцами из Национал-социалистической народной благотворительности, оказывал первую помощь, обеспечивал горячие напитки, бутерброды, раскладушки и возможность заявить о понесенном ущербе с требованием компенсаций от муниципальных чиновников. Там же регистрировали и желавших уехать. Учитывая большой спрос на жилье в городах, местное нацистское партийное руководство и ассоциации противовоздушной обороны подталкивали жителей к миграции. Будущему эвакуированному полагалось получать соответствующее разрешение на отъезд, выдававшееся только лицам, не связанным контрактом с работодателем. Без этого документа их не ставили на учет по новому месту жительства и не выдавали продовольственные карточки. Послабления с подобными разрешениями отмечались лишь фрагментарно, когда система фактически перестала функционировать полностью. Редкость сбоев – после налетов на Гамбург в июле 1943 г. и на Нюрнберг в августе – сама по себе говорит о высокой эффективности такой децентрализованной гражданской обороны и эвакуации. Мужчины составляли, естественно, очень малую долю эвакуированных: 10 % из 200 тысяч человек, покинувших Мюнхен, и всего 5 % – Швайнфурт. Почти наверняка речь идет о лицах пенсионного возраста или инвалидах. Эвакуация касалась в первую очередь детей и женщин, но последние подразделялись на две категории: работающие и неработающие или – в исключительных случаях – сумевшие убедить работодателя отпустить их[834].

Подавляющее большинство – 78 % – отбыли в безопасные места благодаря усилиям массовых организаций нацистской партии. Подобное утверждение верно даже в отношении тех, у кого в плане размещения имелся шанс опереться на семейные связи. Усилия Национал-социалистической народной благотворительности часто оценивались положительно. Как вспоминала одна женщина из Карлсруэ сразу после войны: «Все было подготовлено и оплачено. Нам давали листок бумаги и говорили, куда и когда идти. Нас разместили в доме у одной женщины, владевшей большой фермой». Падчерица белошвейки из Мюнстера тоже отзывалась об эвакуации хорошо. «Все было сделано Народной благотворительностью», – утверждала она в 1945 г. С первой во время войны эвакуации из Саара осенью 1939 г. система Народной благотворительности могла похвастаться наличием работающих пунктов на железнодорожных вокзалах с персоналом из женщин-добровольцев, раздававших нуждавшимся горячие напитки и бутерброды. Когда пошли эшелоны эвакуированных, добровольцев усилили за счет членов Национал-социалистической женской организации и Союза немецких девушек, которые помогали таскать багаж, присматривать за детьми и размещали беженцев на ночлег[835].

В моменты острой перегрузки, такие как летом 1943 г., полностью с задачами не справлялись ни железнодорожная сеть, ни добровольцы. Сотрудники СД особенно подчеркивали историю одной матери с тремя детьми из Гамбурга. Прибыв на юг, она не смогла получить чистые пеленки для годовалого младенца. Добравшись до Линца в Австрии, ей и детям пришлось спать на полу железнодорожного вокзала. Нетрудно предположить, что дети очень скоро начали болеть. Женщина просила мужа прислать ей денег на дорогу домой, потому что в подвале их разрушенного дома в Гамбурге было бы «в тысячу раз лучше, чем здесь». Сверх прочего она уверяла его: «Бедным людям, которые едут в совершенно мирные районы, лучше остановиться там, где они находятся… Никто здесь, в Восточной марке (в Австрии), ничего не понимает. Пусть бы и их тут тоже бомбили». Все задумывалось совсем иначе. В самом деле, стремление сотрудников СД довести историю до сведения на высоком правительством уровне говорит о решимости чиновников сделать подобные случаи исключительными[836].

Летом 1943 г. усилия нацистов по эвакуации получили поддержку из самого, казалось бы, неожиданного источника – католической церкви. Поначалу церковь оказывала яростное противодействие программе эвакуации детей, рассматривая приюты под эгидой гитлерюгенда как превосходную возможность для режима заниматься антирелигиозной обработкой подрастающего поколения. Конечно, подозрительность духовенства никуда не делась, но перед лицом массированных бомбежек оно отбросило возражения. На исходе июля 1943 г. председатель отделения благотворительной организации «Каритас» в Кёльне и Ахене высоко оценил труд Национал-социалистической народной благотворительности, и со сменой позиции священников началась новая фаза эвакуации, принявшая форму массовой миграции. В отличие от прежних правил эвакуации детей, сроки более не ограничивались шестью месяцами, став открытыми. Не отказываясь от добровольного принципа и не бросая вызов воле родителей, местные партийные функционеры и чиновники Министерства образования положили начало массовому закрытию и эвакуации целых школ вместе с учителями сразу с окончания летних каникул[837].

В сентябре 1943 г. женская гимназия имени Песталоцци из берлинского района Руммельсбург переехала в Вартеланд, где разместилась в Шлосс-Штребене – бывшей резиденции одного польского графа. Поначалу все представляло собой полную импровизацию, и девушек заедали блохи из соломенных матрасов, на которых в первое время приходилось спать, пока не сколотили из дерева двухэтажные нары. Скоро сложилась «лагерная» структура, где управление принадлежало заведующему и молодежному лидеру, которая читала им на ночь истории о привидениях при колеблющихся огоньках керосиновых ламп. Директор школы, всегда одетый теперь в эсэсовскую форму, получил возможность расслабиться и не утруждал себя ролью цензора писем девочек домой, а также закрывал глаза на шалости вроде катания по перилам парадной лестницы[838].

Атмосфера пансиона и однополых групп в детских лагерях как будто обволакивала подростков и во многом защищала их от общественных реалий внутреннего фронта. Они оказывались вне городов, зачастую даже вне границ «старого» рейха и как представители возрастной когорты от 10 до 14 лет подвергались процессу корректировки взглядов – чего и боялась церковь – с помощью лозунгов и пропаганды гитлерюгенда. Поверяя мысли и чувства дневнику в детском лагере в районе Бистрицы в Трансильвании, Фридрих Хайден не мог скрыть глубокого интереса к этнографии села с его венгерской лавкой, убогими хатами из необожженного кирпича румын и цыган на окраине и с расположенными в центре просторными каменными дворами немцев вокруг дома лютеранского пастора и протестантской церкви. В основном время мальчиков занимала какая-нибудь организованная деятельность, особенно спорт, военные игры и походы. Призванное культивировать «товарищество», длительное времяпровождение в предгорьях Восточных Карпат казалось затянувшимся вариантом летних лагерей гитлерюгенда в предвоенные годы. Тут существовала система рангов и дисциплина по образу и подобию военной, форма со знаками различия в виде разных по цвету нашивок на плечах, а задачи старших состояли в подготовке подростков к работе в Службе труда или к боевым действиям в расчетах ПВО. В лагере Дюррбах (Диспе) в Венгрии, где оказался Вернер Кроль, при временном отсутствии директора школы мальчишек побуждали сражаться друг с другом ивовыми прутьями – вожак гитлерюгенда называл это «воспитанием духа». Несколько дней спустя мальчик, побитый Вернером в ходе подобной дуэли, вышиб камнем окно в еврейском доме. Ночью туда явилась вся группа из тридцати парней и швырнула в дом, по прикидкам Вернера, от восьмидесяти до девяноста камней. Никакого наказания не последовало[839].

В знак признания гигантского поворота потоков населения прежде непопулярные сельские провинции на востоке и юге Германии получили высокий ранг «бомбоубежищ рейха». Массовая эвакуация помогла облегчить острый кризис жилого фонда в разбомбленных городах, но создала новый – в маленьких городках и селах Германии. Проведенный в начале 1943 г. Народной благотворительностью обзор выявил очевидный факт: гостиницы, постоялые дворы и монастырские постройки в безопасных перед воздушными налетами районах рейха уже заполнены. Так, в сентябре 1943 г. Рюгенвальде на побережье Восточной Пруссии – городок с населением 8000 человек – пополнился 1241 эвакуированным из Бохума, Хагена, Берлина, Штеттина и других мест. По мере роста числа эвакуированных местные жители все меньше горели желанием принимать кого бы то ни было, и местный бургомистр и партийный вожак – зачастую фактически одно и то же лицо – оказывался или оказывались вынужденными давить на земляков[840].

Когда 12-летний Эрвин Эбелинг прибыл на постоялый двор в Любове близ Штаргарда в Померании, их группа из женщин, детей и подростков «пошла с молотка». Большинство местных хуторян, нацеленные на получение максимальной пользы от постояльцев на ферме, изъявляли готовность принять женщину только с одним ребенком. Эрвин с десятью другими мальчишками никому не приглянулись, поэтому им пришлось ночевать на охапках соломы у свинопаса в ожидании кого-нибудь, кто возьмет их к себе жить. В Наугарде в августе 1943 г. также никто не удостоил вниманием 13-летнюю Гизелу Феддер с сестрой. В конце концов бургомистр поставил им кровать у себя на кухне, где он также вел дела. Когда по вечерам хозяин пьянствовал там с гостями, девочкам приходилось где-то обретаться. Не находя желающих заняться их устройством, сестры решили вернуться домой и по жаре и пыли пошли к далекой станции, волоча за собой деревянный сундук. В регионе Байрёйта две женщины с ребенком возмущались из-за необходимости ютиться в крошечной комнатенке, при этом никто не собирался кормить их горячей пищей. Раздосадованные, они вернулись в Гамбург[841].

Хотя массовая эвакуация стала организационным триумфом, ее в любом случае не назовешь победой «народной общности». Даже напротив, именно опыты эвакуации – и прежде всего они – порождали новые очаги противоречий внутри немецкого общества. То и дело там и тут отказ местных делить кухни и стирать белье вместе с эвакуированными создавал конфликты, и местным партийным функционерам приходилось выступать в роли посредников. Стараясь разрядить напряженность, Национал-социалистическая женская организация и Народная благотворительность принялись создавать пошивочные центры, коммунальные кухни и прачечные[842].

Требовалось куда больше времени для возникновения чувства взаимопонимания между беженцами и принимающей стороной. Местные в Померании называли эвакуированных матерей «бомбобабами», а их мальчишек и девчонок – «осколочной малышней», огульно записывая на их счет любые акты вандализма. При виде стройных колонн девушек с севера в форме молодежных организаций селяне в Баварии кричали им традиционные оскорбления. Взрослых женщин из беженцев обвиняли в небрежном отношении к собственным детям и в связях с местными мужчинами. Тема эта скоро зазвучала и в донесениях СД, словно эхом отдаваясь в отчетах католической церкви, ибо обе организации с брезгливой убежденностью разделяли суеверный ужас перед «безнравственными женщинами», подрывающими социальный порядок и народную мораль. Подобные обвинения, прежде обкатанные на солдатских женах, всегда оказывались под рукой для осуждения нежелательных чужаков, или, точнее, чужачек. В Швабии фермерши сетовали, что беженки не помогают им в черной домашней работе вроде стирки и починки одежды, не говоря уже о труде в поле, при уборке урожая, когда остро нужны любые руки. В глазах крестьянок городские белоручки «думали, наверное, что вокруг них тут будут прыгать и бегать, точно они в гостинице». Со своей стороны, женщинам из среды рабочего класса городов вроде Эссена, Дюссельдорфа и Гамбурга хуторянки казались «примитивными и глупыми, потому что так вкалывают»; к тому же горожанок не устраивало отсутствие кафе, парикмахерских и кинотеатров. Молодая женщина, эвакуированная из Бремена вместе с дочкой в рейнский Пфальц, находила враждебность крестьянских семей в селе столь же трудно переносимой, как и холодное сырое жилье. Горюя по дому и чувствуя себя одинокой, она писала свекрови: «Крестьяне не хотят, чтобы к ним приходили. В некоторых дворах захлопывают калитку прямо перед носом»[843].

В попытках разрешить социальную напряженность, порожденную массовой эвакуацией, представители церкви и партии скоро очутились под непомерным спудом. По уверениям католических священников, навещавших женщин и детей из Рейнской области в Верхней Швабии осенью 1943 г., бо́льшую часть времени приходилось тратить на «устранение проблем, взаимные обиды, враждебность и непонимание между обеими сторонами». Многие священники из Рейнской области, будучи зачастую пожилыми людьми, физически с трудом переносили изматывающие поездки к рассеянной по градам и весям пастве. Духовенство неприятно поражало при этом, что женщины в Саксонии могли преспокойно сесть в поезд и отправиться в Дрезден и Пирну ради посещения кинотеатра или парикмахерской[844].

В форпосте немецкого протестантизма, Тюрингии, эвакуированные из Бармена с радостью встречали прибытие их пастора Йоханнеса Мерхоффа, посетившего 400 прихожан в семнадцати разных местах. Выступая в качестве информационного бюро, он сообщал людям новости и адреса других эвакуированных, помогая налаживать контакты между разбросанными по стране беженцами. Многие женщины откликались письмами с выражением благодарности. Для одних, пропитанных набожной традицией Вупперталя, шанс общения сулил возможность поговорить о религии в чуждом протестантском районе. Иные благодарили священника за радость, испытываемую ими «всякий раз, когда до нас доносится ваш привет и привет других из нашего родного прихода». Одна молодая мать, эвакуированная с двумя маленькими детьми, писала: «Теперь наши сердца вновь чувствуют по-другому, зная, что дома о нас думают. А иначе мы бы легко сдались, но это всегда дает нам новый прилив мужества». Тюрингия оказалась весьма трудным местом для католических священников, пытавшихся обслуживать духовные потребности паствы из Рейнской области. Иногда им чинила препоны местная полиция или предостерегали держаться в стороне партийные функционеры – многие представители власти в регионе разделяли враждебность населения к «папистам»[845].

Помимо столкновений по линии «город – село» и оси «север – юг», со всеми присущими им культурными различиями, диалектами, кухней, конфессиями и понятиями о подобающем внешнем виде, включая одежду, конфликты между эвакуированными и принимающей стороной быстро вышли на социально-экономический уровень. Беженки нередко жаловались на отказ местных лавочников продавать им товары, не осознавая, что они вызывают нарушение определенного баланса в богатой едой, но бедной деньгами сельской местности. Например, если жена крестьянина с пятью детьми оказывалась вынужденной довольствоваться суммой где-то между 45 и 60 марками в месяц, бездетная супруга «белого воротничка» располагала на расходы суммой от 150 до 180 марок[846].

Во многом такая диспропорция в покупательной способности коренилась в сложной системе субсидий, придуманной центральным правительством и впервые опробованной на беженцах из Саара в 1939 г. Нацистский режим ввел выплаты под вывеской «поддержка семей эвакуированных» с целью облегчить их финансовое бремя: дорожные и транспортные расходы, замена мебели и других предметов домашнего обихода, потеря доходов из-за эвакуации или лишние затраты на содержание второго жилища в случае, когда муж продолжал оставаться в городе. Все эти позиции учитывались в бухгалтерских подсчетах при распределении средств. По мере того как государство старалось наладить работу механизма эвакуации, необходимость питаться на стороне или закупать провизию превращалась в подлежащие компенсации расходы наряду с поездками домой ради поиска безопасного места для хранения оставшихся там личных вещей. Коль скоро многие пользовались благоприятной возможностью, шансом повидаться с друзьями и родственниками, а заодно оценить условия в родных городах, железнодорожная сеть испытывала дополнительную нагрузку[847].

Масштабы вкачиваемых государством ресурсов приводили к росту – по всей вероятности, даже к надуванию – местных сельских экономик: региональные комиссии по контролю над ценами устанавливали размеры квартплаты, стоимость приготовления еды, отопления и постельных принадлежностей с целью повысить выгодность приема эвакуированных для хозяев. Твердо намереваясь вооружить «народную общность» средствами для преодоления испытаний в виде бомбовой войны, режим издал не менее тридцати девяти директив и поправок к законам для регулирования «поддержки семей эвакуированных». Вычисления становились такими сложными, что муниципальные власти выпускали множество инструкций для матери с четырьмя детьми, показывавших, как варьируются выплаты в случае, если муж и отец служил в армии, имел рабочую бронь или отсутствовал вовсе по причине смерти. Минимальные несоответствия между уровнем положенного возбуждали зависть и насмешки, тогда как на деле выплачиваемые суммы были такими же, а в некоторых случаях и большими, чем заработок кормильца в мирное время[848].

Использовать уровень доходов кормильца семьи в качестве мерила приходилось для сохранения предвоенного социального порядка. Как и в случае выплат «семейных добавок» солдатским женам, весьма значительные государственные средства направлялись не на выправление существующих различий в доходах, классах или рангах, но на сохранение системы, однако при недопущении нужды. В данном случае речь не идет о равноправном социальном обеспечении или о целевом направлении усилий на отдельных индивидов или сообществ. По мере того как нацисты без лишней помпы ставили крест на ожиданиях прилива спонтанной солидарности в народе и все больше полагались на государственное нормирование, центральным объектом системы социального обеспечения становилась семья[849].

Во всем прочем семья служила препятствием для лиц и институтов вроде Геббельса, Альберта Шпеера и СД, предпочитавших ввести простую и обязательную систему эвакуации. Коль скоро Гитлер никогда не наделял их такими полномочиями, местным властям приходилось убеждать родителей давать согласие на вывоз детей. Партийные функционеры скоро обнаружили, что встречи с родителями оказываются более плодотворными при содействии опытного завуча или школьного директора, пользующегося уважением у населения. Несмотря на все старания, однако, родители не всегда давали согласие, и местные партийные функционеры и чиновники Министерства образования оказывались вынужденными прибегать к давлению. Когда ранней осенью 1943 г. школы закрывались и эвакуировались в сельскую местность, строптивым родителям напоминали об их обязанности по закону посылать детей в школу. Многие семьи вынужденно соглашались, но некоторые отправляли детей в загородные школы. В гау Геббельса, в самом Берлине, некоторые школьники ездили учиться в Ораниенбург или временно становились на постой в семьях в ближайших городках вроде Науэна[850].

Родители не стеснялись настаивать на своих правах. 11 октября 1943 г. триста женщин бурно протестовали в муниципальных органах Виттена, требуя выдачи продовольственных карточек им самим и их детям, поскольку в попытках предотвратить возвращение детей гауляйтер и имперский комиссар обороны по Южной Вестфалии Альберт Хоффманн ранее распорядился отозвать предоставление карточек тем, у кого отсутствовали серьезные причины вернуться домой. Приехавшая по вызову властей полиция отказалась вмешиваться, ссылаясь на то, что матери «в своем праве» и что «не существует законных оснований» для лишения их продовольственных карточек. Подобные сцены разворачивались и в бюро органов обеспечения Хамма, Бохума и Люнена. Матери приводили с собой дошкольников и младенцев. Приходили и иные из мужей-шахтеров, все они грозили сидячей забастовкой до тех пор, пока им не выдадут карточки. Поскольку официально эвакуация оставалась добровольной, властям приходилось идти на уступки[851].

Наличие или отсутствие мужей рядом многое изменило для женщин в то время. После огненной бури служившие в войсках жители Гамбурга выступали за скорейшую отправку их жен и детей из города, тем временем как большинство поначалу уехавших скоро возвращались к работавшим там мужьям. Существовали и женщины, которые не могли покидать опасные города по роду занятий. В Мюнхене работающие матери требовали тех же прав на свободный отъезд, как и неработающие женщины. Другие просто поднимались с места и уезжали, чем еще более сокращали трудовые ресурсы для военной промышленности. В августе 1944 г. уполномоченный по вопросам труда Фриц Заукель потребовал, чтобы детям и младенцам предоставили право покидать города ради сохранения этого «залога будущего немецкого народа», но матерям с детьми старше одного года все равно пришлось бы остаться, если только наниматель не давал им разрешения уехать. В то время как Геббельс официально поддерживал установки, обязывавшие власти отказывать в регистрации для предоставления продовольствия и размещения женщинам без действительного разрешения на отъезд, ему явно не хотелось воевать с матерями и их маленькими детьми. Вместо того он сделал жест для «сохранения лица» – предложил привлекать их к работам по линии службы труда на новом месте проживания[852].

В целях компенсации из-за массового отсутствия домохозяек в медленно, но верно пустеющих городах начальство Национал-социалистической женской организации приказало своим отделениям обеспечивать кормежкой и уборкой «соломенных вдовцов», тем временем как пресса публиковала специально для мужчин простые кулинарные рецепты, равно как и практические советы по шитью и ремонту одежды. В обезлюдевших городах рейха начали быстро набирать популярность рабочие столовые, столь презираемые семейно мыслящими мужчинами, занятыми в промышленности на заре войны. Коль скоро рабочее место давало горячую еду и кров, оно становилось привлекательной заменой настоящему дому[853].

К началу 1944 г. вся схема эвакуации подверглась коренному переосмыслению. По идее межведомственного комитета Геббельса по ущербу от войны в воздухе, в прошлом году рейх разделили на «отправляющие» и «принимающие» области. Модель быстро доказала свою нежизнеспособность, поскольку «принимающие» области просто потонули в накатывавших одна за другой волнах эвакуированных. Геббельс начал обдумывать ограничение эвакуации, оставив ее в силе для больших городов с особенно высокой опасностью налетов. Имеющиеся данные показывают стремление людей во что бы то ни стало оставаться в ареале, более или менее близком к родным местам, или вообще в своем городе. В Людвигсхафене особые составы и зафрахтованные автобусы после сильных бомбежек днями напролет простаивали в ожидании пассажиров, тем временем жители пытались спасти имущество и найти какое-то жилье внутри города – в школьных залах, подвалах и полуподвалах под их конторами и фирмами или даже просто в бомбоубежищах. После налетов июня и июля 1943 г. на Кёльн гауляйтер Йозеф Гроэ докладывал, что большинство из 300 000 человек, покинувших город, обретаются в ближайшей сельской местности, причем многие по-прежнему не теряют надежду найти крышу над головой в Кёльне, «будь то подвал или сарай в саду». Руководствуясь теми же соображениями, Гроэ позволил эвакуированным из соседней гау Дюссельдорф находиться в его области, а не перемещаться, как планировалось, в Тюрингию, Каринтию и Вюртемберг[854].

Зимой 1943/44 г. импровизации на местном уровне стали превращаться в основу альтернативной модели эвакуации, и Имперскую железную дорогу начали побуждать возить постоянно ездящих на работу вместе с местными автобусами и трамваями. Управленцы железных дорог, уже и без того перегруженных требованиями европейского масштаба по переброске войск, военных материалов, беженцев, подневольных рабочих, продовольствия и евреев, вступили в очередной раунд планирования и поисков выхода из безвыходных ситуаций. В вагоны местных линий переоборудовали теплушки для скота: там устанавливались деревянные лавки и печки-буржуйки, вкручивались лампочки, в результате чего получался вагон под индексом MCi‐43. Челночные поездки из дома на работу и обратно становились предметом зависти и споров: должны ли эвакуированные, продолжающие ездить на работу из пригородов, получать особые добавки к рациону для остающихся в подвергшихся бомбардировкам городах? В Мангейме такой дополнительный паек включал в себя бутылку вина, 50 граммов бобов настоящего кофе, сигареты, а также полфунта телятины или фунт яблочного пюре. До вынесения в итоге негативного решения по данному вопросу он прошел по инстанциям весь путь снизу до самой имперской канцелярии. Само собой, некоторые особо ревнующие к благополучию других граждане взяли на себя миссию доносить на соседей, которые, по их мнению, занимались обманом государства[855].

Подобный дефицит «органической солидарности» не только бросил вызов нацистскому идеалу «народной общности». Он, с одной стороны, подрывает концепции историков, привыкших видеть в режиме «всеобщую диктатуру», а с другой – концепции исследователей, склонных изображать его как клику, противостоящую растущему пораженчеству и социальному сопротивлению. Несмотря на все различия между этими теориями, у них одно общее слабое место – убеждение, будто немецкое общество в целом поддерживало или, напротив, выступало против режима. Коллективная акция протеста шахтерских жен в Виттене – требование продовольственных карточек для детей – явление крайне нетипичное. И даже в этом случае они ожидали от государства предоставления положенного по закону – признания их прав, чего и добились. В большинстве своем во время войны социальные конфликты были направлены вовсе не против властей. Более того, люди в целом хотели вмешательства руководства с целью приструнить определенные категории «соотечественников», которые, по мнению жалобщиков, хитрили и выгадывали дополнительные бонусы для себя. По мере роста в Германии спроса на размещение в бункерах работники военных предприятий начали оспаривать первенство права матерей с детьми занимать там места. Недовольные указывали, что они вынуждены оставаться и работать на предприятии, а женщинам с детьми давным-давно следовало бы отбыть в эвакуацию. Однако «рыцарственный» характер управления Геринга сохранил существующее положение в пользу женщин и детей. Подобная схема действовала и во многом другом. Повышение потребности в билетах в кинотеатры вызвало жалобы на спекуляцию, на покупку билетов без очереди и подняло вопрос, достаточно ли мест резервируется в залах для солдат-отпускников. Пока те, другие и третьи забрасывали власти петициями по поводу нечестности и ловкачества, редакция журнала «Фильм-Курьер» комментировала: «Нет недостатка в попытках помочь каждому товарищу по нации отстоять свои права»[856].

Жалобами, прошениями, а иногда и доносами немцы втягивали власти в их личные конфликты, ожидая от начальства вынесения «честного» решения. Такой характер поведения, как считалось, придавал понятию «народной общности» обоснованность, поскольку создавал определенные рамки для претензий, автоматически исключая из них инородцев. В то же время рост числа жалоб и явная мелочность поводов для конфликтов создают образ скорее страдающей от тягот нации, редко ощущавшей себя «государственной народной общностью», о которой безосновательно трубили пропагандисты. Однако это не означает, будто общество «атомизировалось»: семейные узы, церковные приходы, профессиональные связи и дружба сохраняли действенность, как та же общинность на уровне дома и квартала в городе или селе. По мере роста разочарования в спонтанной «национальной солидарности» люди начали придавать больше значения непосредственным связям на бытовом уровне, которые могли оказаться полезными сегодня, здесь и сейчас.

Немецкое общество продолжали удерживать на национальном уровне добровольные массовые организации вроде Имперского союза противовоздушной обороны и Народной благотворительности, церковные и партийные органы. Всем им приходилось сплачивать людей и помогать им в преодолении новых социальных конфликтов, порожденных бомбежками, отсутствием жилья и эвакуацией. Все это влекло за собой определенную двойственность отношения к нацизму. Гитлер перестал часто выступать с публичными речами и словно дистанцировался от повседневной жизни народа. Геббельс, чьи амурные похождения и лживая пропаганда служили пищей для многих анекдотов, вызывал восхищение у широких слоев населения за посещение разбомбленных кварталов Берлина после каждой ночи и за старание сплотить население. Местных вождей судили по наружности – ходили легенды о коррумпированности, безвкусии в роскоши и о жлобстве «бонз, или шишек»; тем временем в большинстве своем немцы виделись себе «маленькими» людьми. Однако многие структуры нацистского режима казались гражданам попросту нормальными – вплоть до городских филиалов концентрационных лагерей, узники которых работали при расчистке кварталов после бомбежек. Партийное государство во всех его проявлениях на местах осталось главным источником соблюдения прав, получения льгот и расовых привилегий, будь то помощь от добровольцев из Народной благотворительности или муниципальные отделения по рационированию и выдаче карточек. Жажда перемен сосредоточивалась на улучшении собственного пайка или поиске какой-нибудь продавщицы в промтоварном магазине, способной помочь достать дефицитное зимнее пальто.

Желание личных, не обусловленных политикой развлечений оказалось совершенно неистребимым. Хотя люди шли к партии, фюреру или в церковь, когда дело доходило до ритуальных случаев, как поминальные службы по жертвам бомбежек, или внимали речам Гитлера в День памяти героев или под Новый год, на протяжении лет народ привык сносить тяготы войны, ища отдушину на приватном уровне в стороне от политики. Первой радиопередачей, вызвавшей живейший отклик в массах, стал «Концерт по заявкам для вермахта». 31 декабря 1939 г. Венский филармонический оркестр отыграл первый приуроченный к кануну Нового года концерт из вальсов Штрауса с целью сбора средств в рамках партийной программы «Зимняя помощь». Оркестр с его знаменитым дирижером Клеменсом Краусом снискал огромный успех, и спустя год концерт перенесли на день Нового года и транслировали прямо из зала по всему рейху[857].

По мере того как битва за моральный дух немцев вступала в критическую фазу, поиск подходящих персоналий становился все интенсивнее. Когда писательница из Марбурга Лиза де Бор побывала в столице в апреле 1944 г., она с удивлением обнаружила, что уцелевшие кинотеатры на Курфюрстендамм открывают двери в 11:30 и залы заполняются под завязку. Зимой 1943/44 г. гремели ледовый мюзикл «Белый сон» (Der weiße Traum) и шлягер из него со словами: «Купи воздушный шар, / Его держа в руке, / В страну чудес лети, / Что где-то вдалеке». К осени 1943 г. даже составители киножурналов начали стесняться показа событий на фронте, все больше отдавая предпочтение «делам мирного времени» (по терминологии СД), а именно спорту, разным обыденным мелочам и прочим текущим событиям[858].

Геббельс всегда с готовностью жертвовал огромные средства на поддержание театров. В 1942–1943 гг. он вложил в них 45 миллионов марок – чуть ли не в сто раз больше, чем за прошедшее десятилетие. Собственно на пропаганду министр тратил меньше. Сумма, дополнявшаяся по замыслу за счет областных и городских доходов, составляла добрую четверть от всего бюджета ведомства Геббельса. Киношникам не перепадало и половины, поскольку если киноиндустрия приносила немалые доходы, театрам без субсидий грозило закрытие. Хотя режим требовал привлекать в театры массового зрителя, нацистам приходилось мириться с запросами представителей среднего класса, традиционными потребителями годовых абонементов. Объемы выделявшихся театрам ресурсов показывают всю серьезность понятия «немецкая культура» для нацистского режима при осознании необходимости удовлетворять персонифицировавшую ее образованную публику. Большинство из трехсот театральных трупп рейха работали круглогодично, давая два или три спектакля в день. Для поддержания механизма в исправно работающем состоянии требовались в среднем примерно по две новые постановки в месяц, и 13 тысяч премьер во время войны показывают, что в целом рейху удавалось поддерживать темп. Флагманы вроде венского Бургтеатра ставили в течение сезона 1943/44 г. по дюжине спектаклей. В феврале 1944 г. в промышленном городке Глайвице в Верхней Силезии открылся последний из новых театров Третьего рейха[859].

К концу 1943 г. две трети берлинских театров серьезно пострадали от авианалетов, но реставрационные работы начинались немедленно. К середине 1944 г. семнадцать театров вновь принимали зрителя в нормальном режиме, пока еще пять отстраивались. Ремонт Дома комедии прекратили только после четвертого попадания в него в январе. Обычным делом была импровизация. Осознав тщетность надежд отремонтировать Театр Шиллера, спектакли перенесли в его огромный буфет, где для «Фауста» Гёте собрался по-настоящему звездный состав. Летом Геббельс, требовавший подробных отчетов о состоянии театров в его гау, предложил организовать дополнительные представления при полнолунии, когда аудитории будет легче добраться домой через заваленные обломками зданий улицы в условиях светомаскировки. А между тем несколько актеров из Немецкого театра ночевали на вокзале Фридрихштрассе, почитая за счастье иметь столь комфортабельную отапливаемую «спальню».

Представления в зале «вживую» никогда прежде не оставляли такого глубокого следа в памяти. В самые холода зимы 1943 г. берлинцы со второй половины дня в субботу выстраивались в очередь у касс Прусского государственного театра под руководством Густава Грюндгенса и сменяли друг друга на протяжении ночи, лишь бы не пропустить момент, когда в 10 утра в воскресенье начнут продавать билеты. В апреле 1944 г. Геббельс убедил значимых актеров приехать в Берлин из Вены для показа «Зимней сказки» Шекспира. Урсула фон Кардорфф сумела побывать на спектакле, причем буквально через считаные часы после массированного авианалета американцев. По пути в театр ей пришлось перелезать через горы обломков, «мимо испачканных кровью людей с позеленевшими лицами», как записала она в дневнике в ту же ночь. Но оно того стоило: «Я чувствовала себя будто физически выдернутой из настоящего бытия и перенесенной в сказочный мир». Такой душевный подъем объединял актеров и аудиторию, неизбежно создавая ощущение эмоциональной обратной связи, о возникновении которой так долго мечтали театральное руководство, критики и нацистские пропагандисты. В поисках духовного смысла и моментов забытья, критически важного в интервалах между авианалетами, Шекспира в Берлине смотрели столь же жадно, что и в Лондоне[860].

Сценические подмостки к тому же давали шанс для выражения нонконформизма. В постановке «Фауста» Гёте в Берлинском государственном театре аудитория аплодировала стоя, когда Густав Грюндгенс в образе Мефистофеля восклицал: «Вся суть в естественных правах, / А их и втаптывают в прах». В «Доне Карлосе» Шиллера маркиз де Поза бросает вызов Филиппу II Испанскому из-за тирании инквизиции, выражая требование политической и религиозной свободы – момент, заставлявший зрителей вскакивать с мест, а театральную дирекцию потихоньку снимать спектакли с репертуара. В Вене диссидентство принимало черты сепаратизма, а между тем, несмотря на все старания Геббельса и перетягивание актеров в Берлин, именно венский Бургтеатр оставался главной сценой рейха. Пьеса Франца Грильпарцера «Король Оттокар», повествующая о трагической судьбе последнего короля Богемии, предоставляла консервативной венской общественности возможность встать и аплодировать патриотическому монологу фон Хорнека как слову во славу Австрии. Аудитория ликовала еще сильнее, когда первый австрийский император, Рудольф фон Габсбург, с авансцены призывал к тому, чтобы «правосудие и право закона возобладали в немецких землях». Сотрудники СД особо отмечали эту «демонстрацию со стороны различных реакционных элементов»[861].

Режим смотрел на подобное диссидентство как на нечто само собой разумеющееся. Когда возмущенный вожак бременского гитлерюгенда указал Райнеру Шлёссеру, начальнику театров у Геббельса, на городской театр как на «рассадник реакционных веяний», Шлёссер не поленился лично разъяснить партийному товарищу: «Театры с их заведомо либеральной атмосферой жизненно важны для нас, поскольку удовлетворяют потребности определенного зрительского сегмента и гарантируют, что такие люди остаются под нашим прочным контролем». Хотя Геббельс и Шлёссер не приходили в восторг от репертуара, выбираемого пользовавшимися их покровительством художественных руководителей, особенно плеяды актеров-режиссеров в Берлине, в целом они позволяли тем распоряжаться в творческой мастерской по их собственному усмотрению[862].

Жажда неподнадзорного театра, даже овации стоя традиционному прочтению Шиллера вовсе не обязательно свидетельствовали о политическом протесте, а скорее позволяли вновь заявить о себе некой подзабытой национальной идентичности – «аполитичному немцу», по образу мыслей убежденному националисту, но скорее в ценностном, чем в партийно-политическом смысле. Такая самостоятельная позиция неплохо служила представителям образованных классов на протяжении предыдущей войны. Более всего в тылу и на фронте читали двух авторов, и именно к ним в описываемую эпоху из раза в раз обращались за вдохновением и моральной поддержкой образованные немцы: современник Эрнст Юнгер, продолжавший издаваться во время Второй мировой, и поэт-романтик Фридрих Гёльдерлин, учившийся с Гегелем и Шеллингом в 1780-е гг. и находившийся под влиянием Гете и Шиллера на заре 1790-х гг.[863].

В течение XIX в. большинство сочинений Гёльдерлина по-прежнему оставались неопубликованными, а сам он – менее известным, чем другие авторы раннего XIX столетия, такие как Йозеф фон Эйхендорф или Теодор Кёрнер с их резкостью и воспеванием героизма войн за «национальное освобождение» против Наполеона. Гёльдерлина отличал более элегический и лирический тон. Однако как раз таинственность и не сразу понятные и трудноуловимые особенности его пера привлекли внимание поэта Стефана Георге, который перед Первой мировой войной сделался зачинателем культа Гёльдерлина как основы патриотических, мистических и всеобъемлющих предприятий. Один из учеников и последователей Георге Норберт фон Хеллинграт помог отредактировать и опубликовать неизданные работы Гёльдерлина во время войны.

Гимны и элегии настолько тронули Райнера Марию Рильке, что поэт сразу же сочинил две из «Дуинских элегий» как своеобразную дань восхищения поздними романтиками. Хеллинграт считал, будто большинство работ Гёльдерлина «делятся тайнами лишь с немногими и на самом деле совершенно ничего не говорят большинству. Они абсолютно неприемлемы для всех, кроме немцев». Хеллинграт погиб под Верденом, но его интепретация Гёльдерлина вошла в сознание читателей в Германии через собрание эстетов, «кружок Георге», которые поклонялись эллинистической, аристократической «тайной Германии». Вступив в кружок в 1920-х гг., три симпатичных молодых человека, братья Бертольд, Александр и Клаус Штауфенберги, встретили там радушный прием как потомки императора из дома Гогенштауфенов Фридриха II Барбароссы, чью биографию писал тогда один из членов кружка, историк Эрнст Канторович. Культ «тайной», «иной Германии» распространился в обществе. Наряду с работами молодого офицера, служившего на фронте во время Первой мировой войны, а затем сражавшегося в рядах фрайкоров, Эрнста Юнгера, творчество Гёльдерлина в буквальном смысле сделалось мерилом, лакмусовой бумажкой правых националистов и противников Веймара, создавая им опору в виде исторического наследия со стойкой и глубоко личной привлекательностью[864].

Столетие со дня кончины Гёльдерлина в июне 1843 г. отмечалось по всей Германии празднествами в честь автора и его работ; центром служил Тюбинген, где Гёльдерлин прожил последние тридцать шесть лет. Один острый на язык вчерашний студент, аспирант Гельмут Гюнтер Дамс, в письме другу с презрением отозвался о попытках нацистских эпигонов похитить поэта и «объявить Гёльдерлина первым эсэсовцем» в ходе отвратительных публичных лекций, сопровождавших в Тюбингене фестиваль Гёльдерлина. Однако Дамс находил «глубоко трогательным» заключительный концерт шоу, особенно кульминацию – «Песнь судьбы» Брамса на слова Гёльдерлина. В первых строфах как бы устанавливалась гармония божественного мира, закрытого для людей там внизу: «Вне судьбы, словно / спящий младенец, дышите вы». Судьба смертных описывалась во втором куплете:

А нам нет приюта

Никогда и нигде.

Падают люди —

В смертельном страдании —

Всегда вслепую

С часу на час,

Как падают воды

С камня на камень

Из года в год —

Вниз, в неизвестность[865].

Брамс повторил последние слова четырежды – падение «вниз, в неизвестность» или «в неведомое» (ins Ungewisse hinab). Исполнение оставило в душе Дамса «совершенное убеждение в том, что воздействие этого часа было таким могучим, что ничто в современности не может с ним сравниться, в нескольких истинных строках можно сказать больше, чем во всей трескотне наших дней, этот нравственный голос столетия Гёльдерлина на одном уровне с Катынью». Странное, если не сказать диссонирующее сравнение – поставить рядом поэта-лирика и братскую могилу расстрелянных польских офицеров. Предположительно, ссылка на Катынь – новость, продержавшаяся в заголовках на протяжении предыдущих семи недель, – имела особый смысл для друга, сколь бы неожиданно она ни звучала для нас в ретроспективе. Если Гёльдерлин олицетворял собой культуру, за которую они сражались, то Катынь являлась для Германии символом невероятной угрозы со стороны «еврейско-большевистского уничтожения». Дамс верил в это, вовсе не будучи нацистом. И в самом деле, его передергивало не от мобилизации культурных ценностей, а от грубых попыток нацифицировать Гёльдерлина[866].

В Марбурге писательница Лиза де Бор обращалась к Гёльдерлину с его «Песнью судьбы», записывая в дневник свою реакцию на новую огненную бомбежку Вупперталя: «И как же все-таки ужасен для нас в Германии путь к падению в пропасть. “Вниз, в неизвестность”». Желая поражения нацистскому режиму, она испытывала отвращение перед мыслью о том, во что это обойдется Германии. Гёльдерлин приходил на ум Лизе де Бор по причине выраженной им основополагающей дилеммы жизни на краю пропасти, куда судьба затягивает тебя, сколько бы ты ни сопротивлялся. Услышав о гибели в бою близкого друга, критиковавшего режим на личном уровне, Урсула фон Кардорфф вспоминала подаренный ему ею томик стихов Гёльдерлина с дарственной надписью: «Всем знакома дикая тоска, что охватывает нас при воспоминании о временах, когда мы были счастливы. Теперь они уже в неоглядной дали, и нас отделяет от них нечто более безжалостное, чем поприща и версты». Слова она заимствовала из «На мраморных утесах» Эрнста Юнгера – книги, которую читала и Лиза де Бор, но со смешанным чувством отвращения и восхищения[867].

В декабре 1943 г. гестапо арестовало дочь Лизы де Бор, Монику, вместе с другими врачами в Гамбурге, принадлежавшими к группе «искателей человечности». Вольф и Лиза де Бор использовали все возможности в попытках связаться с Моникой, написать ей и найти хорошего адвоката из нацистов, когда дело дойдет до суда. А между тем Лиза позировала художнику и ходила на концерты Шуберта, Бетховена и Шопена в Марбурге. Писательнице польстило, когда один молодой офицер в письме поведал ей, что ее ироничные статьи в Neue Schau значили для него на Восточном фронте больше, чем пропагандистские лозунги, которыми прожужжали все уши. Со своей стороны, «тронутая тем, что миллионы убитых немцев питают своей плотью русскую землю», она чувствовала, сколь сильно притягивает ее «старая мысль о сочинении баллад». Как грезилось Лизе, руины Касселя и других немецких городов возвещали о «новом рождении Христа»; она верила: «надо пройти через испытания». В январе 1944 г. роман Эрнста Юнгера «Рабочий» показал ей «демонические, трансцендентные сущности, которые одолевают человечество».

К 1942 г. молодой офицер Генерального штаба Клаус фон Штауфенберг начал превращаться во врага фюрера, которого прежде боготворил. Он черпал духовные силы для противодействия Гитлеру из тех же самых источников, что прежде питали его враждебность к веймарской демократии: из Пиндара, Данте, Гёльдерлина и Стефана Георге. Между тем в Мюнхене студентка Софи Шоль обращалась к Гёльдерлину за вдохновением при написании длинного письма своему парню Фрицу Хартнагелю, стараясь объяснить ему, почему она не может не выступать против нацистов. Проводя сравнения между поэтом-романтиком и боксером Максом Шмелингом, она подчеркивала, что, хотя Шмелинг физически сильнее Гёльдерлина, поэт все равно выше: «Мы верим не в победу сильного, а в победу сильного духом. И тот факт, что, по всей вероятности, такая победа может случиться в ином мире, чем наш узкий и ограниченный (очень маленький, каким бы прекрасным он ни казался), не умаляет ее значимости и нужности». Она продолжала раздавать листовки «Белой Розы» с призывами к немцам оказывать мирное противодействие нацистскому правлению до тех пор, пока ее саму и прочих членов группы не взяли 18 февраля 1943 г. Через четыре дня их казнили[868].

Однако ни Гёльдерлин, ни Юнгер никого не вдохновили на путь антифашизма. Гельмут Паулюс имел при себе сочинения поэта, шагая через Украину. Зимой 1943/44 гг. другой молодой пехотинец вступил в диалог с теми же писателями, когда занялся превращением в мемуары своего боевого дневника. В мирной жизни 23-летний Вилли Резе подвизался стажером банка в Дуйсбурге; побывав на Восточном фронте четырежды, он собирался туда в пятый раз. Формальный католик, ненавидевший нацистские парады и шествия и избежавший подготовки в гитлерюгенде, Резе пошел на войну в 1941 г. Он собирался проверить собственное «крещение огнем» мерилом Юнгера – самым популярным из написанного о Первой мировой. В вышедшем в 1922 г. опусе «Борьба как внутреннее переживание» Юнгер пел извращенную осанну эротическому чувству пульсирующей крови и «безумной оргии» убийства: «…вид противника наряду с последним ужасом приносит также освобождение от тяжелого, невыносимого давления. Это наслаждение крови, которое висит над войной как красный штормовой парус над черной галерой, в своем безграничном размахе родственное только любви»[869]. Для Резе, накрученного ожиданием именно такой первой безумной пехотной атаки на советские позиции, реальность «не была столь волнительной и будоражащей, и все же ужас закрадывался в нас всюду»[870].

По мере того как каждый срок боевой службы Резе заканчивался болезнью или ранениями и периодами реабилитации в Германии, менялось его видение войны. Уцелев во время «русских страстей» зимой 1941 г., по возвращении на фронт летом 1942 г. Резе почувствовал себя готовым превратиться в более загрубевшую и циничную версию Юнгера. Пока воинский эшелон громыхал по рельсам в восточном направлении, молодой солдат наблюдал следовавшие непрерывной чередой на фронт огромные составы с оружием и боеприпасами и тогда впервые понял гигантский размах войны. Осознание этого возвращало Резе к сильнейшему роману Юнгера 1932 г. «Рабочий». Бросая вызов моде Веймара видеть индустриальное общество через марксистскую призму, Юнгер воспевал добровольное подчинение рабочего-воина непрерывно вращающимся шестеренкам эры машин. Резе не составляло труда применить описание к наблюдаемому им процессу сосредоточения войск и военных материалов на востоке. Резе и его товарищи сознательно играли в Юнгера. Они называли себя «героическими нигилистами», рассуждали на тему крестовых походов и носили красные розы в пуговичных петлях[871].

К следующей зиме от этой бравады не осталось и следа. «Небритых, заеденных вшами, больных, нищих духом, не более чем совокупности крови, потрохов и костей», их соединяли «вынужденная зависимость одних от других… наш юмор… черный юмор, юмор висельников, сатира, непристойная брань, сарказм… игра со смертью, размазанные мозги, вши, гной и экскременты, духовная пустота… Наши идеалы не шли дальше бренного, дальше табака, еды, сна и шлюх». Самому Резе он с товарищами виделся «лишенными всего человеческого карикатурами», «существами с притупленным сознанием». Он наконец достиг состояния, для обозначения которого многие солдаты на Восточном фронте использовали прилагательные «загрубевший» и «жесткий». Но даже в таком колком описании проглядывал какой-то лиризм, смешанный с жалостью к себе[872].

В описанном Юнгером мире Резе чувствовал себя преображенным, более живым и больше на своем месте, чем мог себе представить: «В войне на истощение жизнь оказывалась сильнее в дикой жажде бытия. Война привела нас в похожий на сон мир, и те, кто были миролюбивы в душе, – он относил это в первую очередь к себе, – познали тайную потребность страдать и творить ужасы. В нас проснулась первобытность. Инстинкт заменял разум, и нас поддерживала трансцендентная энергия жизни»[873].

Избавленный от фронта пулей снайпера, Резе вернулся в Германию вторично. Несмотря на мучившие его ночные кошмары, в которых, как он писал, «мне снова приходилось переживать ужасы зимней войны, слышать свист снарядов, крики раненых, видеть солдат, идущих вперед и умиравших; я казался себе чужаком в своей собственной судьбе на краю ничейной земли», Резе добровольно вызвался ехать на Восточный фронт в третий раз летом 1943 г. Теперь он верил только в духовное путешествие, которое давала ему война: «Я хотел побеждать огонь огнем, войну – войной», – писал он. Возвращение на фронт сделалось «безумным способом внутреннего возвращения домой»[874].

К тому моменту Резе давно уже распростился с чуждыми либерализму взглядами Юнгера и узким диапазоном сочувствия. Молодого человека ужасала война, в которой он участвовал, его терзало чувство вины. В 1942 г. он набросал «Карнавал» – одно из крайне необычных стихотворений для немцев той поры. Резе выбрал легкий, веселый размер, положив на него со всей прямотой страшные и жестокие слова.

Умудрившись уцелеть, Резе все глубже погружался в сомнения относительно дела, за которое сражался. Полностью переставая одергивать себя, точно уверовавший во что-то человек, в письмах домой он фактически признавался в оформившемся у него взгляде патриота-антифашиста:

«Из-за этого я хочу жить и воевать за Германию – за духовную, тайную Германию, которая только после поражения, после окончания эпохи Гитлера, сможет существовать снова и занять в мире место, которое ей принадлежит. Если я сражаюсь, то за свою жизнь; если мне суждено пасть, то из-за того, что такова моя судьба. И я хочу пожертвовать собой за будущую, свободную, духовную Германию, но не за Третий рейх».

Однако он не знал, как сложить вместе свою войну за «свободную, духовную Германию» и «маску смеющегося солдата» в форме вермахта – того, кто вместе с сослуживцами жег села и насиловал женщин. Дописывая рукопись в Дуисбурге в феврале 1944 г., перед отъездом на фронт в пятый раз, Резе закончил записки очередным выражением жизнестойкости: «Война продолжалась. Я пошел на нее снова. Я любил жизнь»[875].

Отчасти привлекательность экзистенциалистского эпоса Эрнста Юнгера и классической «судьбы» Гёльдерлина для читающих и мыслящих немцев состояла в возможности избежать вопросов ответственности и причинных связей. Война превращалась в силу стихии, природную катастрофу, лежащую за пределами человеческой нравственности или даже власти. Лиза де Бор, Урсула фон Кардорфф и Вилли Резе – все трое считали себя противниками нацизма. Однако никто из них, в отличие от Шоль или Штауфенберга и им подобных, не рассматривал войну как «войну нацистов» и не чувствовал необходимости делать политический выбор. Они не могли желать поражения Германии, как бы ни росло в них чувство глубокой личной уязвимости[876].

В кризис после огненной бури в Гамбурге многие немцы заговорили о своей вине за убийство евреев. Но причина состояла в попытке дать определенную политическую оценку, обусловленную внешним воздействием и ощущением обреченности. Образованные немцы искали в привычных литературных и музыкальных канонах ответы, свободные от времени и связанные с их «внутренним» моральным порядком. Представление о войне как внешней, «еврейской», не уменьшилось, но изменило свой характер – преобразилось. Убийство евреев сделалось состоявшимся фактом – уже не представлялось возможным ничего переиграть, оставалось лишь принять и понять, а если не получалось, то отложить куда-нибудь подальше до лучших времен.

Посланный трудиться на фабрику по производству картонных коробок в Дрездене, Виктор Клемперер сумел преодолеть обычные фобии и презрение консервативных представителей среднего класса к рабочим, вдруг обнаружив, что многие из его новых коллег «арийцев» – простых тружеников – люди менее зацикленные, более критичные к нацизму и великодушные по отношению к нему, чем прежние коллеги из академических кругов. Мастер, в прошлом профсоюзник, в марте 1944 г. даже выразил сочувствие Клемпереру из-за потери им преподавательской работы по причине еврейской национальности. Через неделю тот же человек в поисках причины последней, бессмысленной бомбежки Гамбурга американской авиацией с досадой поминал еврейских «миллиардеров». Для людей вроде него абстрактная идея иностранной «еврейской плутократии» служила объяснением корней зла, несмотря на любую личную симпатию к конкретным немецким евреям. Беспощадность и смертоносность авианалетов против гражданского населения удобнее всего объяснялась подачей и восприятием «бомбового террора» сквозь призму заговора определенных кругов в стане противника, исполненных жгучей ненависти к немцам и Германии[877].

К весне 1944 г. параллели между бомбежками и убийством евреев зазвучали иначе, чем в предыдущую осень. Страх и паника, воцарившаяся в стране после Гамбурга, развеялись, а вместе с ними ушло и желание повернуть вспять процесс обоюдной эскалации, точно убитых евреев вообще можно было оживить и за счет этого остановить бомбежки. После года систематических атак на немецкие города налеты стали привычными, а «еврейский» характер бомбежек не требовал доказательств. Не желая посмотреть на себя, некоторые предлагали затянуть гайки еще туже. В мае 1944 г., когда вермахт оккупировал венгерскую столицу Будапешт, отправка в гетто тамошних евреев вызвала живое обсуждение, но не в свете их участи, а лишь с точки зрения вероятных последствий для немцев. Рабочие Вюрцбурга приветствовали новость о том, что евреев держат близко от производственных кварталов Будапешта, комментариями вроде такого: «Венгры нас обогнали, они правильно ведут дело». Раздавались призывы превратить евреев в живые щиты и для немецких городов. Сохранилось немало писем к Геббельсу за май – июнь 1944 г., где авторы советовали режиму информировать «британско-американское правительство [sic!], что после каждой террористической атаки, в которой гибнут гражданские лица, будет расстреляно в десять раз больше евреев, евреек и их детей». В ряде писем авторы открыто говорили, что такие меры скорее воздействуют на британцев и американцев, чем «новое оружие» и «возмездие». Ирма Й., призывавшая Геббельса «от имени всех немецких женщин и матерей, а также семей тех, кто живет здесь, в рейхе», «вешать по двадцать евреев за каждого убитого немца в местах, где наш беззащитный и бесценный народ трусливо и зверски уничтожался летающими террористами», призналась и в охватившем ее чувстве беспомощности, «поскольку другого оружия у нас нет». Глубокий пессимизм в отношении немецких систем ПВО ощутим почти физически, но вместе с тем в народе росла и решимость к сопротивлению[878].

Слушание «Песни судьбы» или чтение Юнгера позволяло заглянуть в пропасть и забыться в грезах о безопасной гавани, где читатели могли пусть на мгновение расслабиться и собрать воедино внутренние резервы души. Литературный канон позволял спрятать войну под вуалью лирической абстракции и помогал «аполитичным немцам» заново найти себя: они не затыкали уши перед призывами нацистских крикунов, но в то же время отгораживались от морального и политического выбора сегодня, здесь и сейчас. Они просто искали в немецком культурном наследии поддержку в несении бремени «тотальной» войны.

13

Время взаймы

В конце мая 1944 г. Третий рейх по-прежнему господствовал в Европе над территорией от Арктики в Норвегии до линии несколько южнее Рима, владел портами от Черного моря до Ла-Манша. 3 ноября 1943 г. Гитлер издал генеральную директиву № 51, в соответствии с которой Восточному фронту на данном этапе предстояло держаться самостоятельно, пока свежая живая сила и новая техника будут направляться на запад. Красная армия перехватила инициативу с контрнаступления на Курской дуге прошедшим летом, но теперь немецкие войска на востоке откатывались быстрее, чем их теснил противник, отдавая ему значительные участки Украины при отходе за крупную естественную преграду – реку Днепр. Гитлер и генералы надеялись, что укрепления линии Пантера сдержат Красную армию, пока драгоценная бронетехника и боевые дивизии помогут отразить высадку союзников в Италии и защитить побережье Греции и Франции. Еще в начале сентября 1943 г. Гитлер заявлял генералам, что рубеж обороны по Днепру, или Восточный вал, станет последним барьером на пути большевизма. 15 сентября немцы приступили к отходу.

По всему фронту отступления они жгли и разрушали все, что только успевали, расходуя драгоценное время и боеприпасы в стремлении уничтожить как можно больше. Находясь в рядах отступавших частей, Вилли Резе чувствовал, что его «раздирает чувство вины» – тактика «выжженной земли» представлялась ему более ужасной, чем деяния немцев в 1941–1942 гг. Он напивался, видя, как города и села превращаются в «обезлюдевшую, дымящуюся, горящую пустыню с одними развалинами». Одновременно он писал: цепи горящих деревень ночью «создавали волшебные образы, и – при моей любви к парадоксам – я назвал войну проблемой эстетики». Грабя села ради еды и немецкие склады в поисках алкоголя, табака и нового обмундирования, солдаты превращали большое отступление в оргию празднований, произнося «гротескные речи о войне и мире», делясь друг с другом тоской по дому и любовными переживаниями. В ходе попоек с плясками в теплушках для перевозки скота, уносивших их в западном направлении к Гомелю, они нашли пленную женщину, раздели ее догола, заставили танцевать для них, вымазали ей груди гуталином и поили, пока она, по словам Резе, не стала «такой же пьяной, какими были мы сами»[879].

На протяжении осени и зимы новый Днепровский оборонительный рубеж держался, Готхард Хейнрици с умом и талантом применял немногие имевшиеся у него войска перед лицом массированных лобовых атак в центр немецкого фронта. Опыт бодрил командиров вермахта, заставляя верить, что кажущиеся неистощимыми резервы Советского Союза когда-нибудь иссякнут, и баюкал мыслью о том, будто генералы противника мало чему научились[880]. Окопавшийся перед Витебском, Могилевом и Пинском, вермахт по-прежнему занимал большую часть территории Белоруссии и Украины, ожидая неизбежного наступления после того, как солнце высушит раскисшую землю. На востоке, как признавал Гитлер в директиве, немцы могли позволить себе пойти «в самом худшем случае даже на крупные потери пространства, если это не приведет к угрозе выживания Германии». На западе никакие уступки не допускались[881].

Некоторые ударные танковые и механизированные части Германия держала в состоянии готовности во Франции. Огромное количество стали и бетона, не говоря уже о гигантских усилиях строителей, пошло на укрепления французского и бельгийского берега, которые немецкие командующие на западе, Роммель и Рунштедт, объезжали перед объективами кинокамер для демонстрации в роликах Wochenschau. Новостные киножурналы, радио и пресса твердили заклинания о «неприступности» Атлантического вала. Хотя какие-то остряки из Вены сравнивали его по крепости с заменителем кофе, кадры с грозными бастионами, выросшими на пути британских и американских «пиратов», вселяли веру в надежность обороны даже в самых скептически настроенных немцев. Успокоению способствовала уже сама высочайшая репутация Роммеля и Рунштедта – ни тот ни другой не были нацистами[882].

На протяжении относительно спокойной весны 1944 г. бомбежки, впервые более чем за год, перестали служить главной темой разговоров; люди теперь больше жаловались на сезонную нехватку картофеля и свежих овощей. Но все это вытесняли мысли о предстоящем вторжении на западе. Союзники располагали преимуществом в виде возможности выбирать время и место, но, если бы их удалось сбросить обратно в море, на другую высадку они в 1944 г., а то и вообще вряд ли бы решились. Союзническое вторжение, казалось, сулило немцам наиболее серьезный шанс перехватить инициативу и повернуть ход боевых действий в свою пользу. Ах, если б только «заманить» британцев и американцев на Европейский континент и решительно разгромить их на той же земле, на которой в 1940 г. потерпели позорное поражение французы и опять-таки британцы! Достойный ответ на разрушение немецких городов. Более всего волновало всех весной 1944 г., клюнут ли союзники на наживку или предпочтут с большей безопасностью для себя продолжать длинную войну на истощение. За оптимистическими ожиданиями в связи со сражением на берегу Ла-Манша скрывался пессимизм в отношении способности рейха выдержать длительную – бесконечную – войну в воздухе[883].

На внутреннем фронте начальство СД все меньше тревожилось по поводу социальной революции и все больше опасалось сексуального взрыва, настолько, что в апреле 1944 г. даже составило особый рапорт об «аморальном поведении немецких женщин». По мнению его авторов из Главного управления имперской безопасности, проблема произрастала «из-за продолжительности войны» и того тревожного факта, «что значительное количество женщин и девушек все больше склонны предаваться распутству». По всей видимости, тон задавали жены выполнявших свой долг на фронте мужей, – в каждом городе и городке все знали пивные, куда ходили эти дамы ради встреч с мужчинами. Незамужние молодые женщины и девушки не отставали: СД отмечала рост процента беременностей и венерических болезней среди девиц в возрасте между 14 и 18 годами. Подобные вещи служили основополагающими причинами для отправки их в исправительные дома, и, как фиксировала СД, комитеты по делам молодежи во многих городах именно так и поступали. СД тревожилась и по поводу вступления немок в половые связи с иностранцами – умаление национальной чести даже при отсутствии нарушения расовых законов. Сотрудников безопасности волновали дети, брошенные на произвол судьбы «делать, что хотят», пока их матери занимаются любовью с первыми встречными, пусть даже и с немцами, в тесных подвальных апартаментах за тонкими перегородками – порой просто за ширмой. СД страшно беспокоило воздействие неверности жен на боевой дух мужей в армии[884].

Вести с фронтов подтверждали обоснованность подобных страхов. Один солдат в артиллерийской части Курта Оргеля обратился к нему за советом после получения рушившего его жизнь письма от жены. «Побывки нет, – написала она. – Кто знает, когда ты приедешь? По всей вероятности, только после войны. Мне незачем ждать тебя. Могу иметь хоть четырех мужиков, если только захочу, в любой момент. Мне все надоело, я хочу этого прямо сейчас! В конце концов, я хочу иметь пару крепких парней – здесь и сейчас. Все, не знаю уже, что еще написать!»

Курт посоветовал солдату не пытаться удержать жену, а Лизелотте Пурпер написал: «То, чего мы требуем от него, он вправе ожидать от жены» – верности и стойкости. Однако Курт признавал факт: очень многие «военные браки» развалились, отчего само понятие вызывало циничные ухмылки и аллюзии. Курт спрашивал Лизелотту, что же так отличает их союз? Может быть, другие просто принимали сексуальное влечение за «настоящую, глубокую любовь»? Были ли другие пары слишком молодыми, или у них всего-навсего не оказалось достаточно времени узнать друг друга? Но он не задавался вопросом о том, насколько война изменила их с Лизелоттой отношения. Та недавно жаловалась, что последние шесть лет живет «точно монашка». Как она заметила, почти никто не спрашивал ее о муже. В 1944 г. даже ношение обручального кольца в Германии зачастую ничего не означало. «По всей вероятности, – предполагала она, – у большинства людей имелся скверный опыт и они предпочитали “не спрашивать”». Смерть и неверность все только осложняли[885].

Хранители морального облика гражданок Германии из СД и католической церкви совпадали в женоненавистнических диагнозах сексуального беспорядка. СД призывала к отказу в выплатах «денег на поддержку семьи» солдатским женам, ведущим «распутный» образ жизни, призывала военнослужащих ради поддержания воинской чести не спать с женами товарищей. Сотрудники безопасности требовали от Министерства пропаганды «деэротизировать» прессу, радио и кино путем исключения песен с «эротическими» куплетами. Однако как нацисты, так и католические поборники морали блуждали в потемках и не знали средства для восстановления сдерживающих механизмов. Если отбросить их недовольство и огорчение по поводу «аморальности» по состоянию на начало 1944 г., общество все еще демонстрировало способность выдерживать напряжение и тяготы «тотальной» войны. Структуры его в большинстве своем работали, а ожидания и чаяния послевоенной жизни оставались скромными – сосредоточенными на поиске жилья, создания семьи или воссоединения с ней и выстраивания карьеры на личном уровне, в своем мире, куда однажды вернутся солдаты с фронта[886].

СД отмечала еще одну проблему, возникшую отчасти из немецкого культа «знаков любви», а именно – поддерживаемой в народе традиции побуждать девочек-подростков писать письма и посылать бандероли незнакомым неженатым молодым солдатам. «Дорогая, незнакомая мне фройлейн Гизела! Вы, должно быть, совершенно удивитесь получением почты от незнакомого вам солдата и начнете ломать себе голову, откуда у меня взялся ваш адрес», – начиналось одно письмо в октябре 1943 г., направленное молодым подводником по имени Хайнц из далекой Норвегии Гизеле, проживавшей вместе с родителями девушке из Берлина. На протяжении целых четырех лет переписки они, по всей видимости, виделись один-единственный раз, когда в июне 1944 г. Хайнцу наконец дали отпуск. Однако в остальное время оба с нетерпением ожидали встречи, фантазируя на тему, когда и как это произойдет, а пока обмениваясь корреспонденцией и снимками. Ее фотографии он прикреплял к койке – единственному кусочку личного пространства, «чтобы всегда видеть тебя, когда встаю, и вечером, когда ложусь спать, мне надо видеть тебя. И тогда я думаю: “Сейчас Гизель тоже думает обо мне ”»[887].

Курт Оргель и Лизелотта Пурпер продолжали писать друг другу любовные письма, эротическая составляющая которых заметно расширялась по мере того, как все труднее становилось переносить разлуку. Оба подтверждали приверженность один другому и обещали дождаться, словно останавливая движение действительной жизни. Сны и фантазии приходили им на помощь. Курту приснилось, как ночью он гулял по улице Лизелотты в Крумке и вдруг она и Хада появились в люльке мотоцикла. Он обнимал их изо всех сил, пока они с трудом выбирались наружу. «Можешь сама видеть, сколь сильно я нуждаюсь в любви!» – комментировал он. Курт уверял Лизелотту, что считает ее куда более привлекательной, чем Хаду, с которой он лично еще не встречался. Как поведала ему Лизелотта, его письмо пришло как раз тогда, когда она сидела на балконе в загородном доме, принимая солнечную ванну и «наполовину голая». Она со смехом заметила: «Не надо зваться Зигмундом Фрейдом», чтобы разобраться в значении сна, который описала Курту: «В прошлую ночь мне приснилось нечто куда более грандиозное, чем просто сидение в люльке мотоцикла и приветственное помахивание рукой… Я прошу прощения, но прошлой ночью другой мужчина заключил меня в объятия и целовал, хотя мне все-таки удалось отбиться, мягко повторяя и повторяя, что я замужем! (Я не забыла!)»

Позднее, в том же году, после ночной работы над сюжетом в фотоснимках Хада и Лизелотта каждая написали Курту, представляя себе, что он видит их глазами своей фотографии на стене. Лизелотта отогревала длинные голые ноги около печки-голландки; Хада раздевалась перед сном, «а ты смотрел на нее не так, как полагается мужу, – писала Лизелотта. – В следующий раз тебе придется отвернуться или прикрыть любопытные глазенки тряпкой»[888].

Другие пользовались иными средствами для самовыражения. Родившийся в Бремене в 1926 г., Рейнхард подростком лишился отца – тот погиб в 1941 г. Два года спустя юноша выучился на радиооператора и получил назначение в относительно спокойную Венгрию. Оттуда он поддерживал регулярную переписку с шестью молодыми женщинами. Каждая из них знала о существовании других, но все равно писала ему любовные письма. Они рассказывали о «других поклонниках», о своих разочарованиях и флирте с иными мужчинами и представляли себе, каким «бравым» он выглядит. «Мне бы хотелось увидеть тебя в военной форме», – признавалась Ева. Ина видела Рейнхарда в каске и находила «симпатичным». Они цитировали понравившиеся отрывки романтических песен из фильмов. Когда обучавшаяся на медсестру в Кёнигсберге Ханнелоре слышала по радио: «Девочка, к тебе я иду, когда разобьем мы врага, останусь с тобою навеки», то думала о нем. Для них война даже в 1944 г. продолжала казаться скорее приключением, чем смертельной опасностью, поскольку принесла куда больше свободы на личном уровне. Самая младшая из шести, Ина, пока жившая в родительском доме, тоже занималась делом – училась на секретаршу. Все они курили – хотя кротко принимали справедливость его упреков в этом – и следовали собственным желаниям. Ханнелоре инстинктивно отвергла ухаживания французского военнопленного, несмотря на то что он был офицером. Она, похоже, жила в соответствии с установками о необходимости блюсти честь немецкой женщины без лишних напоминаний.

Рейнхард и его поклонницы не испещряли страницы посланий политическими цитатами и лозунгами, не призывали друг друга «держаться», подобно парам постарше, таким как Гукинги или Курт Оргель и Лизелотта Пурпер. К тому же меньше говорили о желании мирной жизни. Поиск чего-то личного, возможно, и заслуживает штампа «аполитичный» из-за безразличия к официальной пропаганде, но назвать его антивоенным никак нельзя. Корреспонденты признавали наличие у них обязанностей и морального долга, строя представление о происходящем на «мягкой» пропаганде в виде популярных фильмов и музыки, а их эротизм соединялся с напоминаниями о том, что все лучшее обязательно сбудется, но только после победы. Молодые люди выросли во время войны и относились к ней как к нормальному, почти естественному положению дел. Так или иначе, весной 1944 г. война даровала им свободу наслаждаться молодостью. Их наигранная распущенность, скорее всего, неприятно поразила бы родителей, однако она мало походила на призрак морального разложения, нарисованный сотрудниками СД[889].

В субботу, 5 февраля 1944 г., почта прибыла на маленький военный аэродром в Ашерслебене, расположенном близ северо-восточного хребта гор Гарца, – смертельно скучного местечка, на взгляд 23-летнего Ганса Г. Он поднялся с койки, желая прочитать письма где-нибудь спокойно в уединении. Закончив, он принялся за них снова. Затем накинул шинель и под тусклым зимним солнышком пошел через рощу. Примерно через час дорога привела его на сельский полустанок, где парень сел на поезд и поехал в другой город. Старательно избегая всех случайных разговоров, Ганс сумел сохранить в себе состояние грез в уединении тихого кафе, где мог посвятить себя письмам подружки. Как рассказывал Ганс Марии на следующий день, он словно бы видел «внутренним взором», как она встала еще до рассвета и отправилась на сельскую станцию в Михельбойерне, где работала кассиршей и где ей приходилось прятать письма – как бы не заметил отец Ганса, начальник станции. «Если бы только внутренний взор передавал такие кадры, я бы целый день видел только красоту», – уверял Ганс. Сыну железнодорожника из села севернее Вены удалось за счет живости воображения словно перекинуть невидимый мостик между ним и Марией, поместив себя рядом с ней и помогая ей продавать билеты[890].

Гансу требовались все способности и все напряжение сил ума и души для ухаживания за ней. Ни один из них не испытывал твердой уверенности в другом. Как большинство недавно создавшихся пар, они нуждались в скрепах для их отношений – общем багаже воспоминаний. 16 января прошло только две недели с их первого поцелуя; к 23 июля срок этот достиг уже двадцати девяти недель. В январе Ганса серьезно беспокоило, что для Марии их отношения не значат столь же много, как для него; хотя она охотно позволила себя целовать, в тот первый раз он просто схватил ее и не отпускал. Она не оттолкнула его, но он вроде бы попробовал извиниться, поэтому получалось, будто она ему и не ответила. Существовала к тому же и другая сложность: сохранить отношения в тайне от его отца – ее начальника. Последнее вроде бы получилось. Однако его мать и сестра оказались куда внимательнее, и к июлю Мария считала, что его родители «смотрят на нее с усмешкой» и отпускают «колкости»[891].

Проведя так мало времени рядом, урывками оставаясь вдвоем в здании станции Михельбойерн, где на верхнем этаже проживала семья Ганса, они послали друг другу тысячи поцелуев по почте – только так отношения обретали реальность. Ганс всегда радовался, когда во второй половине дня по воскресеньям передавали шлягеры, и надеялся, что, может статься, и Мария слышала Сару Леандер: «Я знаю, чудо случится однажды». Его беспокоила сложившаяся репутация деревенского донжуана, и он уверял Марию, что военная служба сделала его лучше. Мария, бывшая двумя годами моложе, тоже пользовалась успехом у местных поклонников. Как признавался Ганс, сама мысль о возможности потерять ее из-за какого-нибудь отвертевшегося от армии хлыща казалась ему «кражей во время светомаскировки»; он клялся Марии, что если кто-нибудь «придет и заберет у меня мою девочку, я убью его». Хотя девушка и подозревала, что сельская начальница почты из зловредности распечатывает письма Ганса над паром, а потом передает ей, Мария пока не превратилась в главный объект внимания всего небольшого австрийского села. В старости Мария признавалась, что в то время переписывалась с девятью другими молодыми солдатами. Подобно тому как и шесть поклонниц Рейнхарда, что тогда вовсе не было чем-то необычным, ведь никто не знал, какое будущее их ждет[892].

После службы в России, а потом в Италии, где его 2-я парашютно-десантная дивизия в сентябре 1943 г. захватила Рим, жизнь на аэродроме в Ашерслебене казалась парню убийственно скучной, к тому же Гансу не нравились музыкальные вкусы товарищей. Молодые ветераны не очень охотно занимались черной работой по расчистке завалов, да еще под началом гражданских инженеров. В конце мая 1944 г. часть перебросили на другой аэродром под Кёльн, где Ганс грелся на солнышке и восторгался стоицизмом местного населения. Он уверял Марию, что авианалеты на Вену, которые она наблюдала с расстояния, не сравнить с тем, что на протяжении последних трех лет приходилось и приходится выносить круглые сутки жителям Среднего Рейна. Пробыл он там, впрочем, недолго. По прошествии едва ли недели всю дивизию из-под Кёльна отправили во Францию[893].

В мае 1944 г. лейтенант Петер Штёльтен проездом остановился в Париже, прогулялся от Елисейских Полей до Монмартра, зашел в собор Парижской Богоматери и в Мулен де ла Галетт; он не отказал себе в удовольствии запить омара бургундским вином, а потом полакомиться и настоящим кофе. Штёльтен служил в Танковой учебной дивизии, только что вернувшейся на запад после участия в захвате Венгрии. Для транспортировки солдат со снаряжением понадобилось семьдесят эшелонов. Молодого человека из Берлина, стремившегося стать художником, приводили в трепет чувство стиля парижан и «мир элегантности», давным-давно испарившийся из немецких городов. Почти не потревоженные несколькими сиренами воздушной тревоги, Штёльтен и его друг Герман пятнадцать часов бродили по улицам Парижа, после чего, добравшись до отеля, рухнули на койки. Засыпая, оба повторяли название вызывавшего их восхищение города, «как солдаты в патриотическом фильме бормочут имена любимых на поле боя»[894].

Петер Штёльтен был почти двумя годами старше Вилли Резе, который в тот момент тоже направлялся на фронт. Его часть оставила село Юрковастено, где он провел несколько спокойных месяцев, деля кровать с русской девушкой. «Было тяжело для всех, – написал он в письме дяде на следующий день. – Накануне вечером я лежал с Кларой в кровати и утешал ее, пока она не забылась тревожным сном, но, когда я целовал ее на прощанье следующим утром, она все равно плакала… Отец ее пожелал мне удачи, а мать – благословила. Такие люди, и их я должен считать врагами? Никогда».

Вилли Резе ехал в район Витебска – на участок фронта, куда ему совсем не хотелось попасть[895].

Штёльтен и Резе начали военную службу в одно и то же время – в 1941 г. на Восточном фронте. Мотоциклиста-курьера в танковой дивизии, Штёльтена дважды забраковали из-за обострений фурункулеза, но ему удалось получить место на офицерских курсах, после чего, хорошо зарекомендовав себя, он быстро дорос от унтер-офицера до лейтенанта. В 1943 г. ему пришлось обслуживать «Голиафы» – названные так словно в насмешку маленькие гусеничные машины с грузом из взрывчатки, предназначенные для подрыва сильно укрепленных объектов. Пройдя обучение на высоко ценимом тяжелом танке «Тигр», Петер Штёльтен, несмотря на отсутствие боевого опыта, поступил в одну из элитных танковых дивизий вермахта. 316-я рота, куда определили Штёльтена, специализировалась на применении как «Голиафов», так и «Тигров». Из Парижа Штёльтена с товарищами перебросили в департамент Эр и Луар в Нормандии, где дивизия вошла в состав резервов бронетехники группы армий «Б» фельдмаршала Роммеля. Среди старых мельниц, замков и цветущей растительности Штёльтена охватывало чувство ностальгии, и что-то внутри подталкивало его достать альбом и устроиться рисовать на пленэре[896].

5 июня погода буквально свирепствовала на Ла-Манше, и немцы отдали приказ об отмене дозоров воздушной и морской разведки. Потеряв в ходе морских сражений метеостанции и с ними возможность отслеживать погоду глубоко в Атлантике, они не подозревали, что скоро шторм ненадолго стихнет. И вот в черной ночи в образовавшееся «окно» потекли огромные караваны союзников с прикрытием из шести линкоров, двадцати трех крейсеров и восьмидесяти эсминцев. Успех высадки зависел от внезапности, темпов и скорости сосредоточения сил – единственный шанс захватить и удержать берега Нормандии перед лицом противодействия пятидесяти восьми дивизий вермахта, превосходящих союзников в численности и огневой мощи[897].

Через двое суток после начала вторжения Петер Штёльтен уже находился в самом центре боя с британской 2-й армией за обладание Каном. Противодействуя частям британской 7-й бронетанковой дивизии в районе Байё, Танковая учебная дивизия очутилась под огнем морской и полевой артиллерии, а также под ударами массированных стай бомбардировщиков, прикрывавших участки высадки британских и американских войск. 10 июня Штёльтен рассказывал в письме родителям, как все их имущество искромсали пулеметы вражеской авиации, а сам он, небритый и в рваной форме, напоминает вожака банды грабителей. «Ответственность просто огромная. Но везде железное спокойствие», – писал он. Несмотря на три года военной службы за спиной, в крупном сражении Штёльтен участвовал впервые, и от крепости нервов таких, как он, солдат под огнем зависело, удастся ли немцам удержать рубежи. Дислоцированная к западу от танкистов 352-я пехотная дивизия не выдержала вражеского натиска, отчего в немецких порядках образовалась брешь, чем воспользовались британцы. Они осуществили фланговый маневр и на короткое время захватили село Виллер-Бокаж, прежде чем их оттуда выбросила рота тяжелых танков дивизии СС. Немецкий фронт устоял – едва устоял[898].

20 июня Штёльтен опять писал домой: «Положение по-прежнему трудное, но мы спокойны так, как бывает только на Западном фронте. У меня нет нервных случаев». В том же письме он рассказывал об участии в закончившейся неудачей контратаке, в ходе которой его машина свалилась в ров пушкой вниз, и ему пришлось стать беспомощным свидетелем того, как сгорели в танке два ближайших друга. Он упомянул и о том, как другого близкого друга «подстрелили рядом со мной» в машине пять дней назад[899].

26 июня американский 7-й корпус захватил сильно разрушенный и более непригодный к использованию порт Шербур. Но державшийся Кан – один из первых объектов высадки – препятствовал прорыву союзнических войск с Нормандского полуострова. Пока в руках немцев находились Канский канал и река Орн вместе с автодорожным узлом, они сохраняли способность удерживать оборону, лишая союзников доступа к более ровной и не столь лесистой территории, удобной для создания аэродромов. 2 июля Петер Штёльтен узнал о переброске дивизии в западном направлении для помощи в отражении натиска американцев на Сен-Ло. Сетуя на перерыв в боевых действиях и необходимость вновь превращаться из флибустьера в офицера, он старался повеселить домашних фразами с игрой слов в стиле Эрнста Юнгера: «Жизнь без волнующих впечатлений для буржуазных небуржуа[900] вроде нас сделалась невыносимой»[901].

Британцы смогли выбить немцев из Кана не ранее 18 июля, а американцы взяли Сен-Ло перед лицом отчаянного противодействия Танковой учебной дивизии лишь на следующие сутки. Ограниченные рельефом местности – высокими живыми изгородями лесов и кустарников, обе стороны страдали от невозможности маневрировать и от плохой видимости. К описываемому моменту, однако, Петер Штёльтен уже покинул передовую. В начале июля его роту отозвали в тыл для переформирования и перевода в другую часть, 302-й танковый батальон. Твердо вознамерившийся вместе с товарищами героически сражаться до самого конца, Штёльтен бурно возражал против перевода, он сел на мотоцикл и поехал к полковому командиру в надежде добиться отмены «самого бессмысленного, глупого и возмутительного приказа в моей жизни». Ничего не вышло. Взбешенный еще больше, на обратном пути Штёльтен попал в аварию. «Ваш сын в полевом госпитале, к сожалению, не ранен… в результате несчастного случая», – написал он грустно и лаконично из города Ле-Ман 8 июля[902].

Глубоко подавленный из-за аварии и обеспокоенный перспективой потери левого глаза, Штёльтен боялся угодить под трибунал уже за дикую гонку на мотоцикле. Первую неделю на больничной койке в Ле-Мане он перебирал в воображении «все возможные варианты от штрафного батальона до тюрьмы и разжалования». Он уже знал, что авария наверняка помогла ему избежать смерти. Когда полковник просто выбросил бумагу с обвинениями против шального офицера в корзину, тот не обрадовался. Напротив, он рассказал своей невесте Доротее о том, как он и другие молодые офицеры, с которыми они вместе проходили обучение, оценивали военную обстановку в начале вторжения и «пришли к трезвому и простому заключению»: «Никому из нас теперь не вытащить головы из петли, и жизнь наша кончена… И вот теперь, когда ни одного из тех лейтенантов нет в живых, а “Тигры” потеряны, я знаю, что только авария… спасла меня от того, чего мы ожидали».

Штёльтен находил вынужденный перерыв в боях ужасно тяжелым испытанием, признаваясь Доротее в том, как нуждается он в товариществе, напряжении и забытьи, даруемых передовой[903].

В то время как Штёльтен еще находился на излечении, остатки его гордой дивизии медленно, но верно перемалывались пользовавшимся огромным численным перевесом противником – в наступлении участвовало 140 000 союзнических солдат. 25 июля 2000 союзнических бомбардировщиков отправились бомбить немецкие позиции в ходе небывалой доселе демонстрации воздушного могущества на поле боя. Танковая учебная дивизия находилась прямо у них на пути. К тому моменту когда 5 августа ее потрепанные части и подразделения получили приказ отступить к Алансону на отдых и переформирование, от соединения практически ничего не осталось: из Нормандии она ушла с двадцатью боеготовыми танками. Сумев связать боями и сковать американские и британские войска на Котантенском полуострове на протяжении шести недель, остатки немецкой 7-й армии очутились в почти полном окружении в Фалезском котле.

Зрение Петеру Штёльтену в военном госпитале в Ле-Мане все-таки спасли. Приходя в себя в гостинице в Вердене, он все глубже погружался в депрессию, осаждаемый приступами чувства вины перед друзьями и не понимающий, за что он теперь воюет. 24 июля он писал Доротее, будто «мир кажется почти безынтересным, монотонно мрачным и состоящим из неописуемой смеси апатии и напряжения». Через два дня он убеждал девушку забыть его, поскольку: «Мне стыдно, что уже целую неделю я есть ничто – все что угодно, но не сила внутри… Я могу внушать тебе только презрение»[904].

Выход он нашел не в привычном роде деятельности – не в рисовании, – а в исступленном писании по ночам, но не дневника или воспоминаний, а драматических диалогов между тремя молодыми военнослужащими и двумя молодыми женщинами. Дав двум солдатам имена погибших друзей, Тео и Карл, а одной женщине – пленяющее жизнелюбие своей невесты Доротеи, Штёльтен заставил персонажей спорить между собой о его дилеммах. Карл имел лучшие позиции: он утверждал, будто в войне нет ни Бога, ни смысла, а солдаты просто идут на гибель, точно мухи под гигантскую мухобойку. Тео отстаивал другую точку зрения: он видел происходящее под религиозным углом зрения и настаивал на том, что солдаты погружаются в благоговейный ужас божественного таинства:

«“Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших”[905]. Все, что мы думаем и говорим, несет на себе отпечаток ограниченности человека. Однако религиозный трепет есть первый шаг за пределы мучительного опыта человеческих границ – желать постичь бесконечность, но иметь возможность познать лишь ограниченность».

В образе Ангелики Штёльтен видел Доротею: «Представь себя цветком, который растет, созревает, разбрасывает семена, чахнет и уходит обратно в землю». Стоит ли удивляться, что именно любовь к жизни Ангелики выводит трех молодых солдат из темноты и заставляет самого рассудительного из них, Михаэля, возносить страстную молитву за преображающие свойства любви человека. Только любовь в состоянии вырваться из бренной и смертной оболочки человеческого тела. «Любовь! Она есть желание союза с лучшим и воля раствориться в прекрасном. В этом чувстве и воле мы хотим научиться преодолевать мир, как Эмпедокл»[906].

Штёльтен признался Доротее, что облегчил себе литературные объяснения смысла войны, «дав последнее, самое важное слово Гёльдерлину (а не Библии) и заручившись лучшими для себя шансами». Если вдохновение Штёльтен черпал в драме поэта-лирика «Эмпедокл», мерилом жизни в Нормандии служил «Гиперион»[907] Гёльдерлина: «Теперь на твою долю выпало испытание, и уж тут обнаружится, кто ты»[908]. К тому моменту когда противник уничтожил его дивизию, а ближайшие друзья погибли, Штёльтен знал, что союзники пользовались техническим преимуществом и рассчитывать одолеть их при таких условиях немцы не могли. «Со временем материальное превосходство берет свое», – писал он Доротее. Он видел, насколько необратимо изменилась война, перестав быть приключением, которое он и вся когорта выпускников гимназий так опасались пропустить в 1939–1940 гг. Однако в одном ключевом аспекте Штёльтен остался таким же, как и прежде. Ему прививали патриотические добродетели: «преданность», «отвагу», «готовность к действию», «самопожертвование», «верность» – и все они продолжали работать[909].

Воспитанный в духе немецкого благочестия и получивший теологическое образование в Тюбингене на исходе 1780-х и в начале 1790-х гг., Гёльдерлин утратил веру. То же произошло с Вилли Резе и Петером Штёльтеном, которые отвернулись от католической и протестантской церквей их детства, но не превратились в материалистов и нигилистов, несмотря на заигрывания Резе с Юнгером. «Ибо одно совершенно точно, – писал Штёльтен в своих драматических диалогах, – одна вещь не существует – небытие». «Странники» позднего романтизма по-прежнему придерживались привычных путеводных ориентиров[910].

19 июня, тем временем пока Штёльтен из госпиталя следил за событиями сражения в Нормандии, в Белоруссии в дело вступили советские партизаны, заложив свыше десяти тысяч зарядов под железнодорожные пути в районах к западу от Минска. На протяжении следующих четырех суток они продолжили свою разрушительную деятельность, нанеся серьезный урон полотну на линиях снабжения немецкого фронта между Витебском и Оршей, Полоцком и Молодечно, а также на направлении Минска, Бреста и Пинска. Хотя немецкие тыловые части отбили многие из налетов, более тысячи транспортных узлов оказались выведены из строя, осложнив немцам переброску подкреплений и снабженческих грузов на передовую. Атаки затрудняли как движение войск по фронту, так и отход.

Имея в составе свыше 140 000 бойцов, сто пятьдесят советских партизанских бригад в Белоруссии представляли собой мощнейшие силы сопротивления в оккупированной немцами Европе и смогли уцелеть, несмотря на крупномасштабные операции противника в попытках выкурить их из лесов. В зверской борьбе за господство в тылу немецкая 9-я армия подвергала зачисткам целые области, называя их «мертвыми зонами» и загоняя все взрослое население в подвижные «трудовые лагеря». Вылавливая детей и удерживая их в качестве заложников в отдельных деревнях, вермахт старался предотвратить побег родителей или их уход к партизанам. Когда условия немецкой оккупации сделались совсем бесчеловечными, когда дело дошло до насильственного переливания крови немецким раненым от детей, даже местные белорусские коллаборационисты и сотрудники полиции начали переходить на сторону партизан. Зверские методы заставляли командование платить и военную цену: вынужденные бросать целые части на «умиротворение» в тылу, и без того недоукомплектованные немецкие армии оказывались без резервов, необходимых для сдерживания советского наступления.

На протяжении ночи с 21 на 22 июня ВВС РККА приступили к бомбежкам немецких тылов, не встречая особо сильного противодействия. На следующее утро, в третью годовщину вторжения 1941 г., советские разведывательные батальоны начали прорываться через немецкие рубежи. Командование вермахта предполагало возобновление Красной армией наступательных действий там, где она добилась наибольших успехов зимой и в начале весны 1944 г.: либо на севере, где советские войска прорвали блокаду Ленинграда и 10 июня развернули наступление против финнов, либо на юге, где немецкие армии оказались вытесненными из Крыма и отошли далеко за Днепр, лишившись естественного оборонительного рубежа. Расчеты немцев подтверждал и факт сохранения на юге наиболее крупных сосредоточений советской бронетехники. Но главный удар пришелся туда, где немцы меньше всего ожидали, – против столь эффективно оборонявшейся осенью 1943 г. группы армий «Центр».

На этот раз красные командиры больше не бросали солдат живыми волнами на немецкие пушки и пулеметы, как бывало прежде. Советские генералы потеряли слишком много солдат, да и многому научились из тактических уроков, преподанных им немцами. Ходы через немецкие минные поля проделывались специально для того приспособленными танками с плугами, вызывавшими детонацию мин по ходу движения машины. Стрелковые части пользовались поддержкой танков, самоходных артиллерийских орудий, полевой артиллерии и бомбардировщиков – причем все эти силы находились в тесном взаимодействии между собой. Такую тактику столь эффективно для себя вермахт применял в 1941 г., но спустя три года Красная армия пользовалась огромным преимуществом в бронетехнике и огневой мощи. Штурм не прекращался и ночью под светом прожекторов и осветительных ракет[911].

Основополагающие изменения произошли и на стратегическом уровне. Тщательно выбирались главные направления наступления, не менее основательно проводилась подготовка, и в результате германское Верховное главнокомандование операция застала полностью врасплох. В районе Бобруйска солдаты 1-го Белорусского фронта Рокоссовского строили деревянные мосты и гати, атакуя затем через считавшиеся непроходимыми болота Припяти; фланговый маневр позволил советским войскам выйти в немецкий тыл. А между тем советская 3-я армия прорвала немецкую оборону севернее. Красная армия развернула классическое для немцев наступление «охватными клешнями», что привело к уничтожению немецкой 9-й армии. Окруженная в котле вокруг Бобруйска, скоро она уже сражалась на развалинах города. 29 июня он пал, и журналист и писатель Василий Гроссман так рассказывал об увиденном:

«Дорога к Бобруйску – это дорога возмездия! Машина с трудом пробивается среди сгоревших и изуродованных немецких танков и самоходных пушек. Люди идут по трупам немцев. Трупы – сотни, тысячи трупов! – устилают самое дорогу, лежат в кюветах, под соснами, в смятой зеленой ржи. Есть места, где машины едут по мертвым телам, так густо устилают они землю. Их беспрерывно закапывают, но количество трупов так велико, что с этой работой нельзя справиться в один день. А день сегодня изнурительно жаркий, безветренный, и люди идут и едут, зажимая рты и носы платками. Здесь кипел котел смерти, здесь свершилось возмездие, суровое, страшное возмездие над теми, кто, не сложив оружия, пытался вырваться по перерезанным нами дорогам на запад, возмездие над теми, кто кровью детей и женщин залил нашу землю»[912].

Под снарядами и бомбами на ограниченном по площади ареале нашли смерть около 50 000 немцев. Еще 20 000 человек попали в плен; лишь 12 000, побросав почти всю технику и оружие, смогли прорваться в западном направлении[913].

Севернее удалось добиться не менее успешного прорыва под Витебском и Оршей: наступающие войска форсировали Двину 24 июня, а уже 27-го взяли оба города, в результате чего советские командиры получили возможность бросить свежие механизированные армии в огромные бреши, образовавшиеся в немецкой линии фронта. Части и соединения устремились на запад, к Минску, и сумели навести переправы через Свислочь, обходя основные силы гордости группы армий «Центр» – немецкой 4-й армии, скованной серией боев на востоке города. К 4 июля она очутилась в таком же огромном котле, как советские армии в Белоруссии тремя годами ранее. В 1941 г. положение Красной армии усугублялось постоянными приказами Сталина не отступать, 27 июня 1944 г. Гитлер издал очередную директиву в том же духе, не позволяя генералам сдать Бобруйск, Витебск, Оршу, Могилев или тот же Минск до того, как стало поздно спасать бо́льшую часть войск. Впрочем, даже если бы Гитлер проявил больше гибкости и не пытался скопировать опыт отступления от Москвы в декабре 1941 г., вряд ли ему удалось бы предотвратить крушение группы армий «Центр». За период между 22 июня и 4 июля она недосчиталась двадцати пяти дивизий, более чем 300 000 человек. Мало того, в ближайшие недели ей предстояло потерять по меньшей мере еще 100 000 солдат, что в числовом отношении превосходило последствия разгрома под Сталинградом, поскольку летом 1944 г. уровень немецких потерь убитыми впервые достиг 5000 человек в пересчете на одни сутки боев. Вилли Резе довелось встретить натиск врага на участке под Витебском и попасть в бесконечные списки «пропавших без вести». В итоге их отнесли к 740 821 человеку, убитому на Восточном фронте во второй половине 1944 г.[914].

Нехватка резервов лишала немцев возможности помешать развитию успеха Красной армии после достижения прорыва. Войска Рокоссовского развернулись от Минска на юго-запад, следуя по немногочисленным в Белоруссии крупным дорогам к Барановичам, а также в северо-западном направлении – в республики Прибалтики. 13 июля Красная армия освободила Вильнюс, создав угрозу отрезать группу армий «Север» на побережье Балтийского моря. В тот же день Конев начал долгожданное наступление против двух немецких групп армий на юге, тесня их обратно в Венгрию и Румынию и используя всю мощь танковых армий на направлении Львова, Люблина и реки Вислы на западе.

17 июля 57 000 немецких военнопленных маршем прошагали по улицам Москвы в ходе беспрецедентной демонстрации советской победы и в качестве акта осмеяния расистского высокомерия противника. Им еще повезло. Тем летом многие солдаты Красной армии убивали захваченных немцев прежде, чем те успевали попасть на пункты приема военнопленных. Молодая военнослужащая Красной армии даже годы спустя помнила, как сослуживцы закалывали штыками пленных. «Я ждала, – вспоминала она, – долго ждала момента, когда их глаза взорвутся от боли. Зрачки. Вам страшно слышать такое? Думаете, жестоко? А если бы вы знали, что они разожгли большой костер посреди села и перед вашими глазами бросили туда вашу мать? Вашу сестру? Вашу любимую учительницу?»[915]

27 июля был окончательно освобожден Львов. На протяжении следующих трех суток 47-я армия под началом Радзиевского мчалась в направлении Варшавы с юго-востока. В последнем броске измотанных войск генерал отправил 8-й гвардейский танковый корпус и 3-й танковый корпус на город с северо-востока. Но, когда 30 июля оба корпуса вышли к Воломину, их остановили контратаками и связали боем немцы. До Варшавы оставались какие-то 15 километров, но советские войска, прошедшие за пять недель сотни километров – от берегов Днепра и Двины к Висле, – находились в состоянии крайнего утомления, к тому же оторвались от баз снабжения.

1 августа польское подполье подняло восстание в Варшаве, заставшее немецкий гарнизон врасплох. Бросившись в атаку при свете дня, в 4 часа пополудни, легковооруженные инсургенты не сумели, однако, захватить ключевые позиции. Хуже того, восстание началось преждевременно. Не прошло и часа с момента его начала, как генерал Бур-Коморовский, командующий Армией Крайовой, узнал, что советские танки, замеченные под Воломином, не готовы освободить район Прага на восточном берегу Вислы. На самом деле Красной армии удалось овладеть этим участком только 13–14 сентября. Имея обеспеченные предмостные плацдармы на Висле под Сандомиром и Магнушевом, Красная Армия могла обойти Варшаву, не вступая в кровопролитное сражение с целью выбить немцев из города. Не вполне ясно, что выиграли бы советские войска от захвата польской столицы[916].

Бур-Коморовский, действуя без официального одобрения польского правительства в изгнании в Лондоне, совершил и политический просчет. Он стремился превратить польскую Армию Крайову из пассивного наблюдателя советской победы над немцами в вооруженного освободителя. Но советское руководство уже показало, что не собирается терпеть независимые, некоммунистические силы, когда 22 июля без лишних сантиментов взяло под стражу части Армии Крайовой в Люблине. Разорвав все отношения с польским правительством в Лондоне после находки в Катыни, руководство СССР и теперь не собиралось признавать его легитимность, для чего создало марионеточное правительство – Польский комитет национального освобождения. Вряд ли следовало предполагать, что Москва станет терпеть представителей базирующегося в Лондоне правительства в Варшаве. Могла ли Красная армия с военной точки зрения более деятельно вмешаться в события в первые недели восстания – вопрос спорный. Когда же восстание продолжилось и в сентябре, советские войска уже, конечно, могли помочь. Вместо этого они взяли район Прага, расположенный на восточном берегу Вислы; там они оставались и ждали, а тем временем Сталин делал все от него зависящее, чтобы помешать попыткам британцев и американцев сбрасывать полякам помощь с воздуха[917].

Проведя бо́льшую часть войны в польской столице, капитан Вильм Хозенфельд внезапно очутился в штабе командования, впервые с сентября 1939 г. столкнувшись с настоящими боевыми действиями. 4 августа 1944 г. он писал домой: «До этого времени мне не случалось быть свидетелем ужасов войны. Поэтому меня так сильно потрясли события этих дней». Через двое суток он рассказывал домашним, что заведомо ожидал от поляков упорного сопротивления: «Даже применение танков и артиллерии, кажется, не производит должного впечатления на повстанцев. Когда улицы и дома намеренно поджигаются, гражданское население бежит куда может, а повстанцы занимают развалины и продолжают отбиваться. Любой, кого заметят на улице, уничтожается»[918].

Будучи офицером армейской разведки, Хозенфельд проводил допросы польских военнопленных, хотя в первую неделю немцы не брали вообще никого. 8 августа Хозенфельд отмечал в дневнике, что немцы занимались очисткой подвалов от гражданских лиц по мере вытеснения повстанцев из кварталов города: «Вчера убивали только мужчин, а перед тем также женщин и детей». В районе Варшавы Воля бригада Дирлевангера – особая часть из немецких уголовников-рецидивистов, разного отребья и проштрафившихся эсэсовцев – предавала смерти всех попадавших им в руки жителей, от пациентов больниц до маленьких детей, записав себе в послужной список 30 000–40 000 смертей. Хозенфельд видел из штаба «длинные колонны гражданских лиц», которых гнали в направлении западных предместий города, и записал слова офицера немецкой полиции: «Штатских будут сортировать. Говорят, есть приказ Гиммлера убивать всех мужчин». Командующий частями СС звонил командующему 9-й армией и спрашивал: «Что мне делать с гражданскими лицами? У меня патронов меньше, чем пленных»[919].

Впервые Хозенфельд начал подбирать слова в письмах жене и дочерям, опуская отдельные подробности, одновременно стараясь точно нарисовать им общую картину происходивших событий: «Час за часом город из-за пожаров и обстрелов превращается в развалины. Целые улицы с домами приходится сжигать систематически. Приходится закрывать глаза и сердце. Население уничтожается беспощадно». Стараясь установить какой-то моральный противовес в сравнении, Хозенфельд замечал, что «бесчисленное множество немецких городов тоже лежат в руинах!». Ему и в самом деле все происходившее напоминало библейский Потоп, вызванный «человеческой греховностью и гордыней». Обязанности и красное вино с каждым приемом пищи – алкоголь как новая добавка к повседневному рациону – пока позволяли снимать стресс: «Пусть будет что будет, я держусь». А между тем бои достигли фазы застоя, когда ни одна из сторон не обладала достаточными силами покончить с другой. В то время как большинство офицеров считали себя в состоянии не только подавить восстание, но и сдержать натиск Красной армии на Висле, Хозенфельд пребывал в убеждении, что советские войска скоро ринутся крушить ослабленную немецкую оборону. Он попросил уезжавшего домой офицера взять дорогие часы и передать их жене Аннеми[920].

21 августа переброшенный из Франции на восток 302-й танковый батальон с Петером Штёльтеном в его составе прибыл в предместья Варшавы. Новое место службы мало подходило для молодого человека, заявлявшего о своей «воле слиться с красотой». Сразу по прибытии он написал Доротее: «Бои считаются особенно жестокими – трудно себе представить». «Завтра посмотрим», – добавлял он философски. Не прошло и считаных дней, как сам Штёльтен вновь был ранен, а шесть его солдат погибли. Один из миниатюрных «Голиафов» взорвался со всем грузом фугасов около его командирской машины. Несколько дней спустя история повторилась, но стоила жизни двум солдатам. «Неприятель бьет по нам, рядом взорвалась тысяча килограммов взрывчатки – всего в трех метрах от моей машины, – писал Штёльтен домой. – Я себя виноватым не считаю. Но разницы от этого никакой. Если приносишь несчастья, тебя заклеймят, точно ты и в самом деле во всем виноват. Это проклятие. Все можно прочитать по лицам любого. После взрыва я пролежал ослепший среди стонущих раненых в течение нескольких часов. Теперь я в порядке и спокоен. Считаю, что неудачи и ответственность воспитывают мужчину».

Штёльтен переживал внезапную потерю доверия еще острее, когда пришлось писать соболезнования семьям погибших[921].

Жестокость и насилие рукопашных схваток улица за улицей, дом за домом оказались чем-то невиданным для Петера, как он признался Доротее 26 августа; перед этим меркли даже бомбежки немецких городов. Однако он чувствовал, что способен писать о «войне в Варшаве, героической борьбе поляков, только сатирически и совсем не для женщины», и не шутил. Он снова окунулся в писательство, обращая в драматургию свой моральный кризис. Посреди боев, потерь и неуверенности первых дней в Варшаве Петер как-то сумел найти время написать работу в шестнадцать страниц, озаглавив ее «Сатира – война в джунглях». Штёльтен отправил опус отцу с просьбой не показывать матери, придерживаясь кодекса настоящих мужчин избавлять женщин от слишком волнующих подробностей[922].

«Сатира» Штёльтена разительным образом отличалась от элегических диалогов, написанных им всего месяц тому назад. Главными персонажами выступали самые разные люди, от пожилых немецких пехотинцев, в большинстве своем калек без руки или ноги, отрядов полиции, занятых «поджиганием не до конца сгоревших домов и палисадников», до «казаков и вспомогательных частей… с их оружием, увешанным браслетами и часами, точно шея самки жирафа». Грабежи значились особой строкой – «солдаты всех национальностей тащили все, что только можно себе представить, в узлах из простыней». Штёльтет научился не связываться с головорезами из бригады Каминского.

После Сталинграда вспомогательную часть полиции Бронислава Каминского расширили до «бригады» примерно из 10 000–12 000 «добровольцев», набранных в основном из лагерей советских военнопленных и вооруженных трофейными советскими танками и артиллерией; в июне 1944 г. часть вошла в состав войск СС. По мере того как немцы все чаще поручали беспощадную и невероятно жестокую борьбу с партизанами иностранцам, по сходному шаблону разрастались и «восточные легионы». Апрель 1943 г. стал свидетелем формирования 1-й казачьей дивизии; эстонская дивизия СС возникла в мае 1944 г.; а к концу войны половина личного состава войск СС – примерно 500 тысяч человек – происходила из набранных за пределами территории рейха. Многие – хотя, безусловно, не все – совершенные в Варшаве зверства приписывались именно таким плохо знакомым с дисциплиной частям и соединениям[923].

Как убеждался Штёльтен, немцам удавалось отвоевывать Варшаву только благодаря «танкам, пикирующим бомбардировщикам, огню прямой наводкой из противотанковых и зенитных орудий, прочей артиллерии, реактивным минометам» и «дезертирам, показывавшим путь через подземные ходы. Затем подрывались системы подачи воды и всё затапливалось». Или немцы бросали туда «коктейли Молотова», и «взрывами тела людей разрывало на части». Штёльтен подражал в прозе похоронной экспрессионистской поэзии Готфрида Бенна, но «Сатира» не выдерживала нагрузки его собственного ужаса. Пораженный отвратительностью происходящего и сгорающий от стыда, Штёльтен оказался не в состоянии сохранить легкость тона и выдержать ироническую дистанцию, с которыми взялся за сочинение, и отбросил всю самоцензуру применительно к событиям в Варшаве, впервые написав домой о том, какой характер имели бои в польской столице. «Тех [польских повстанцев], кто сдается, расстреливают – бандиты! Стреляют в затылок – следующий падает – застрелен в затылок!» Как и Хозенфельд, Штёльтен стал свидетелем разделения захваченных гражданских лиц по половому признаку, после чего их уводили, и намекал на другие зверства, творимые в отношении пленных: «Иным выпадало повидать и другое, но это уже не наша забота – слава Богу!!!»[924]

Он не хотел показывать свои сатирические заметки Доротее, матери или сестре, но 28 сентября, после месяца боев на развалинах города, признавался невесте:

«Трупы мужчин стали привычным явлением, они давно уже принадлежат к чему-то естественному. Совсем не то, когда вдруг опознаешь некогда лучившуюся красоту в изуродованных останках женщин, принадлежавших совсем другой, полной любви, безобидной жизни; больше того, когда находишь детей, чья невинность вызывает во мне сильнейшую любовь даже в самые мрачные часы, и не важно, как они выглядят и на каком языке говорят… Уж это-то видишь… И говорю тебе, я не должен и мне не надо писать тебе об этом».

В нарушение своих собственных установок он выступал против тех «мужчин, которые воспрещают своим женщинам и женщинам вообще читать книги о войне» на том основании, что «тебе тоже нужно открыть и не закрывать глаза и знать опасность», подразумевая, что злодеяния немцев в Варшаве могут отозваться чем-то подобным в Берлине. Бросая вызов привычным для себя понятиям мужских и женских ролей в той войне, Штёльтен впервые замечает, что предписанные нормы основываются на «ауре мужского героизма», в которой он возрос и в которую во многих смыслах продолжал верить[925].

Вильм Хозенфельд тоже предпочитал пользоваться официальной терминологией для описания польских инсургентов – «бандитов», прикрывавшихся мирным населением. Он куда увереннее, чем Штёльтен, твердил о том, будто вермахт сохранил честь в Варшаве, а все худшие деяния относил на счет членов бригады Каминского или эсэсовцев и полиции. Но, видя, как под обстрелом немецкой артиллерии запылал купол большой церкви, Хозенфельд не смог не доверить перу ужасную для него весть о том, что в здании прятались 1500 человек. Ему становилось не по себе от зверского обращения с пленными женщинами. 27 августа трех девушек – по возрасту гимназисток – привели на допрос из-за найденных у них листовок и карт. Как писал Хозенфельд жене и дочерям, он надеялся предотвратить их расстрел. Но на допросе ничего не добился от схваченных девушек и заключил, что ему не хватало «беспощадности, которая тут уместна и обычно используется». У всех, отмечал он, имелся либо религиозный медальон, либо образ Святой Девы[926].

Штёльтен с радостью воспользовался краткой передышкой – поручением командира, в гражданской жизни художника по интерьерам, заняться поиском мест постоя среди шикарных апартаментов центральной Варшавы, обставленных «статуями, диванами, гобеленами и т. д.». «Скоро все сгорит», – поведал Штёльтен Доротее. Он попробовал воссоздать во временном пристанище атмосферу квартиры родителей в зеленом районе Берлина Целендорфе и скоро «устроил гостиную в стиле нашей столовой». Обшарив коллекцию пластинок, он танцевал под фокстроты, танго, вальсы и польки в отдельной комнате при свете лишь полутораметровой свечи из пчелиного воска. На помощь пришел и Бетховен: Штёльтена так тронула увертюра к «Эгмонту», что он написал Доротее, что надо бы предложить транслировать произведение «вместо всех этих национал-социалистских речей», ибо оно – «источник силы». Когда не приходилось воевать, они с командиром бродили по наполовину разрушенной квартире, давя подошвами сапог валявшееся на полу стекло, глотали пыль от штукатурки и глазели на невероятным образом уцелевшие художественные шедевры. Не раз и не два оба офицера брали в руки снимки ребенка со светлыми волосами и произносили в унисон: «Надеюсь, с ним все в порядке». Когда Штёльтен начал бессистемно вырывать страницы с иллюстрациями из томов по истории искусства в надежде сохранить хоть крохотную часть культурного наследия Варшавы от огня, он утвердился во мнении, что имеет дело с городской культурой, с которой «Германии не равняться». Все те усиленно прививаемые немцам представления о поляках буквально переворачивались для него с ног на голову[927].

Овладев восточным районом на Висле, Прагой, маршал Рокоссовский в ночь с 14 на 15 сентября отправил польские добровольческие соединения через реку, где тех перебили немцы в бою, в котором принимал участие и Петер Штёльтен. Без иной помощи от Красной армии, без тяжелого оружия, при нехватке винтовок, остром недостатке боеприпасов и продовольствия у оставшихся инсургентов не осталось ни шанса выстоять. 27 сентября пал Мокотув, а через трое суток – Жолибож. 2 октября, после отчаянных переговоров ради обеспечения снисхождения со стороны немцев к бойцам и гражданским лицам, польские повстанцы в городском центре согласились на капитуляцию. Боевые действия прекратились тем же вечером[928].

Как Вильм Хозенфельд, так и Петер Штёльтен стали свидетелями сдачи поляков. Стоя и наблюдая «бесконечные колонны инсургентов», Хозенфельд поражался их «бравому виду»: «Молодые люди – только офицеры где-то моих лет, и тех немного… десятилетние мальчишки, с гордостью несущие на головах военные фуражки: они делали свое дело, служа посыльными, и воспринимали за честь возможность идти как военнопленные рядом с мужчинами. За каждым отрядом в шестьдесят человек шли девушки и женщины… Они пели патриотические песни и никак не выдавали своим видом того, через что прошли».

На протяжении шестидесяти трех суток восстания Хозенфельд придерживался официальной терминологии, называя повстанцев «бандитами», а молодых женщин, которых пытался спасти, обманутыми и объясняя поддержку гражданского населения принуждением. Теперь немецкое командование наконец признало их бойцами законных вооруженных формирований, заслуживавшими статуса военнопленных, и Хозенфельд чувствовал себя свободным в выражении глубокого восхищения: «Каков бывает национальный дух и в какой поистине спонтанной форме он может выражаться, когда народ вынес пять лет незаслуженных страданий, которые пришлось здесь пережить!»[929]

Штёльтена не в меньшей степени трогала демонстрируемая поляками «несгибаемая национальная гордость», когда те шли в колоннах пленных с чувством заслуженной с полным правом воинской чести – «ибо, и Бог тому свидетель, они воевали лучше нас». Проведя в Варшаве сорок два дня, Штёльтен считал себя очевидцем события, которое «затмевает все театральные эффекты самой великой трагедии». Как и Хозенфельда, его сближала с поляками верность общим ценностям, причем повстанцы отстаивали их с большей готовностью к самопожертвованию. «Мы, – заключил он, переходя к немцам, – пока еще не тот народ, в котором есть воля и национализм, храбрость самопожертвования и сила». Осознание способности побежденной нации оказывать, несмотря на положение, героическое сопротивление впервые заставило его посмотреть на немецкую оккупацию с другой стороны. «Я бы тоже не захотел жить под немецким правлением», – признался Штёльтен. На полях боев в Нормандии он стал свидетелем одоления немецкого «духа» союзническими «машинами», а в этом случае, как признавал молодой танкист, немецкие «машины» сокрушили польский «дух». Убежденный в непременной победе национальной воли и нерушимой веры над сильным в материальном отношении противником, Штёльтен не мог принять очевидный урок. «Есть ли справедливость в истории? – спрашивал он Доротею, временно возвращаясь к мистерии, напрочь отвергнутой несколькими месяцами ранее в Ле-Мане. – Мысли о Боге – не наши мысли»[930].

В то время как часть Штёльтена отправили защищать хутора Восточной Пруссии, Вильм Хозенфельд вернулся в центр Варшавы, где старый гарнизонный полк получил приказ превратить фронтовой город в «крепость». Одновременно армия и СС трудились над выполнением воли фюрера стереть Варшаву с лица земли. Все гражданское население подверглось насильственной эвакуации. Главная задача Хозенфельда состояла в роли экскурсовода – он водил по развалинам представителей немецкой и нейтральной прессы. Всякий раз какие-нибудь мелочи вызывали в нем волну переживаний: например, когда он спотыкался о кучу испорченных сценических костюмов или листы музыкальных партитур на руинах театра. Уничтожение и разрушение служило темой его размышлений, и в письмах к Аннеми он спрашивал: «До́ма как-то иначе? Как, интересно, выглядит теперь Ахен[931]?»[932]

У Хозенфельда возникли трудности с жилым фондом для размещения нового штаба полка и его личного состава. Осматривая здание на проспекте Независимости 17 ноября, Хозенфельд наткнулся на похожего на скелет еврея, искавшего какую-нибудь еду на кухне, и, насладившись Шопеном в его исполнении, помог спрятаться в мансарде. Той ночью, лежа в темноте без сна, Хозенфельд мысленно беседовал с погибшими товарищами. «Чрезвычайно утешают разговоры с ними, – признавался он жене. – Я чувствовал это все как наяву, словно был в той тесной компании… Вот вижу тех, кого люблю дома – тебя и детей. Вижу маленьких спящими, усталых мальчишек, подросшую уже девочку и тебя с встревоженными глазами, смотрящей в ночь и идущей ко мне». На случай, если письмо вскроет цензор, Хозенфельд и намеком не упомянул о спрятанном еврее. Он и раньше прятал евреев на стадионе, где заправлял делами до восстания; новый оказался известным пианистом Владиславом Шпильманом, и на протяжении нескольких ближайших недель Хозенфельд регулярно приносил ему еду, хотя на нижних этажах дома размещались отделы гарнизонного штаба. А между тем уверенность вернулась к Вильму Хозенфельду, и впервые с начала восстания ему стало казаться, будто немцам по силам сдержать Красную армию на Висле[933].

Ковровые бомбежки Танковой учебной дивизии в районе Сен-Ло 25 июля послужили отправной точкой прорыва американских войск в Нормандию. После трех суток непрерывных боев растянутые и сильно потрепанные немецкие дивизии не выдержали. Как и в Белоруссии, в Нормандии вермахт тоже испытывал нехватку подвижного резерва, который позволил бы ему помешать американцам набрать темп. 30 июля пал Авранш, а на следующий день бронетанковые дивизии американской 3-й армии Паттона захватили мост в Понтобо и устремились в Бретань[934].

7 августа американский 8-й корпус приступил к осаде Бреста. С его гаванью и ангарами для подводных лодок город имел большую ценность для немцев, и Ганс Г. очутился среди 40 000 немецких солдат, призванных оборонять важный объект. Боевой дух молодого австрийского бойца парашютно-десантных войск по-прежнему оставался на высоком уровне, как он писал Марии, все так же продававшей билеты в железнодорожной кассе в Михельбойерне: «Теперь томми пытаются прикончить нас бомбами и артиллерией. Но нас это мало волнует, поскольку мы сидим под землей». Еды и выпивки хватало, хотя форсированный марш через Бретань стоил Гансу рюкзака со всеми письмами от Марии, а заодно и бритвенными принадлежностями, не считая полдюжины пар носков и прочих нужных в солдатском быту мелочей. Для него стало огромной радостью получить еще целых восемь писем от любимой в Бресте. Ганс обещал Марии, что их любовь и удача помогут им пройти через все: «Я не позволю моей храбрости поколебаться. Удача не оставляла меня – ты приносила мне удачу. И я знаю, что ты будешь и дальше приносить мне ее». Письмо Ганса ушло из Бреста на борту подводной лодки. Оно стало последним. Брест продержался шесть недель, до 19 сентября. Отбитый у немцев союзниками, город лежал в развалинах[935].

15 августа на Средиземноморском побережье между Марселем и Тулоном высадилась американская 7-я армия под командованием генерал-майора Александра Патча. Тогда как лучшие немецкие войска сосредоточились на севере, в составе группы армий «Б», юго-западную Францию прикрывали недоукомплектованные и слабо вооруженные дивизии группы армий «Г» Иоганнеса Бласковица. Гитлер тотчас принял предложение Бласковица об отступлении в восточном направлении к Эльзасу-Лотарингии, пока оно возможно; в противном случае немцы рисковали очутиться атакованными с двух сторон Паттоном и Патчем.

После дня суматохи и необъяснимых задержек 17 августа Эрнст Гукинг двинулся в путь за рулем одного из грузовиков, перевозивших полевой госпиталь № 1089 из состава 19-й армии. В Авиньоне мост оказался очень сильно поврежден. Тогда, в целях снижения массы, водителю пришлось оставить половину груза, а потом вернуться и повторить путешествие к Оранжу. Слухи о высадках парашютистов звучали все чаще, а угроза атак с воздуха присутствовала постоянно. 18 августа Гукинг очутился под бомбежкой ровно посреди длинного моста, сидел в кабине и смотрел на падавшие в воду бомбы. По дороге на Валанс колонна моторной техники с немецкими ранеными вынужденно остановилась для отражения нападения «террористов», как Эрнст в дневнике обычно называл французских партизан в период Второй мировой войны. Даже теперь, когда под натиском подавляющего численного превосходства американских войск немцы опрометью бежали по враждебной территории, кишевшей бойцами французского Сопротивления, обычная уверенность не покидала Гукинга. Повидав первых американских военнопленных и узнав, что они атаковали из Гренобля с целью отрезать немцам пути отступления на Роне, Гукинг так и лучился оптимизмом: «Они только и могут простреливать долину артиллерией, – писал он. – Их пехота слишком труслива для открытого боя»[936].

На севере немецкая 7-я армия очутилась в пока не совсем закрытом котле вокруг Фалеза. Окруженные с трех сторон, имея лишь узкий коридор между Фалезом и Аржантаном как лазейку для бегства в восточном направлении, лучшие немецкие войска на западе находились под угрозой полного окружения. Заменив Клюге Вальтером Моделем – «пожарным фюрера», едва успевшим закончить подготовку новых оборонительных рубежей по Висле на востоке, Гитлер в конце концов дал разрешение на отступление. Ни много ни мало половина оставшихся немецких войск, от 40 000 до 50 000 человек, смогли вырваться через брешь прежде, чем британцы и канадцы закрыли ее, но при бегстве бросили почти всю бронетехнику и тяжелое снаряжение. Потери немецких солдат убитыми составили от 10 000 до 15 000 человек Сражение стало первой подобной битвой на окружение, развернутой западными союзниками на Европейском континенте, и творившаяся резня поражала их самих. Походив по полю боя, главнокомандующий союзническими экспедиционными войсками генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр почти вторил впечатлениям Василия Гроссмана после Бобруйска: «Бывало, что на протяжении сотен ярдов кряду приходись идти по мертвецам и разлагающимся трупам». Четверо суток спустя, 25 августа, освободителей встречал Париж[937].

На юге американцы тоже пытались отрезать отступавших на восток немцев. Для прикрытия отхода 1-й и 19-й армий от Монтелимара группа армий Бласковица располагала всего одним танковым соединением – 11-й танковой дивизией. Большинство немецких войск успели прорваться, пока танкисты и мотопехота дрались за дороги, не позволяя противнику их перерезать. 27 августа застало Эрнста Гукинга в Лионе, где ему удалось развезти раненых по полевым госпиталям, избежать стычек с «террористами» на улицах и набрать себе впрок запчастей для двигателя с разбомбленного госпитального автобуса. «Этим свиньям плевать на Красный Крест», – сетовал он, хотя записи в его же дневнике свидетельствуют как раз об исключительности таких атак. Каждый день на протяжении отступления в небе появлялись истребители-бомбардировщики, но в большинстве случаев они только проносились над головами. Гукингу удалось еще как-то выкроить время и отправить посылку с табаком и два письма домой: первое старым испытанным способом – через уезжавших домой на побывку сослуживцев, а второе – обычной полевой почтой, которая по-прежнему исправно функционировала, по меньшей мере в более-менее крупных городах на пути отступления[938].

3 сентября Эрнст Гукинг при свете луны пересек Рону, проезжая через городок Доль, «кишащий террористами». Дальше путь лежал через Безансон, Везуль, Шампань и Эпиналь. В Ремирмоне не выдержал подшипник ступицы переднего колеса машины Гукинга, и ему пришлось устранять поломку при помощи подручных средств. 10 сентября соединились армии Патча и Паттона, но 11-я танковая дивизия продолжала прикрывать немецкое отступление. 13 сентября маленькая колонна с грузовиком Гукинга достигла перевала на западе Вогезов, где пролегала франко-германская граница и где их приветствовали мальчишки из гитлерюгенда. Гукинг с товарищами помахали им в ответ. «Ну, вот мы и на немецкой земле, – нацарапал он в дневнике в тот же день. – Отвратительное чувство». Измотанные и подавленные из-за отступления, но довольные, что вырвались, солдаты ложились спать прямо в машинах. Невзирая на все попытки союзников, группа армий Бласковица в последнюю минуту сумела избежать окружения[939].

На севере группа армий «Б» тоже отошла – последние ее части и соединения переправились через Сену в конце августа. Однако теперь немцы, подобно французам и британцам в июне 1940 г., не смогли воспользоваться Сеной в качестве рубежа обороны; 3 сентября они оставили Брюссель, а на следующий день – ключевой порт Антверпен. Вермахт откатывался в направлении германской границы, и немецкое Верховное главнокомандование распорядилось о спешном вводе в боевой строй старых бельгийских укреплений по каналу Альберта между Антверпеном и Ахеном и собственно немецкого Западного вала – от Ахена далее на юг, к Триру и Саарбрюккену. Вместо героической обороны «крепости Европа» от Ла-Манша до Черного моря германские армии отступили за линию фронта на момент установления перемирия 11 ноября 1918 г. – Гент – Монс – Седан[940].

С приближением союзнических армий со стороны Антверпена население западных приграничных территорий Германии охватила паника. Внезапно вся граница от Ахена до Трира превратилась в линию фронта. В начале сентября еженедельные рапорты о состоянии общественного мнения, поступавшие в Министерство пропаганды, сигнализировали о небывалом падении настроения у немецкого населения. Стремительно нарастало негативное отношение – «скрытая критика» руководства и пораженческие высказывания. И в самом деле, боевой дух обрушился настолько, что Геббельс скрыл новости о первой атаке Лондона ракетами V‐2, не рискуя втуне потратить столь ценный в пропагандистском плане материал. В то же время в рапортах для Министерства пропаганды по-прежнему звучала уверенность в неготовности населения «выбросить белый флаг» и пойти на порабощение; но народ хотел знать, смогут ли его защитить. Коль скоро куда более мощный Атлантический вал не остановил вторжение союзников в июне, чего ради, спрашивали они теперь, пытаться сдержать противника на Западном валу? Для многих главным становился вопрос, кто – британцы с американцами или Советы – первым вторгнется в рейх[941].

11 сентября передовые американские части перешли немецкую границу чуть южнее Ахена. Десятки тысяч немцев к тому времени уже бежали в восточном направлении перед лицом приближающегося фронта. В тот день Гитлер дал разрешение на эвакуацию Ахена, и за следующие двое суток город покинули еще 25 000 человек. Процесс быстро утратил любое сходство с упорядоченным выводом населения и служб, и поздним вечером местные партийные функционеры, полицейские, пожарные наряды и даже офицеры гестапо присоединились к бегству, даже не помышляя о руководстве эвакуацией. Точно такие же сцены отмечались в Люксембурге и Трире. Как обнаружил совершивший краткую поездку по региону Альберт Шпеер, нацистские чиновники дружно указывали пальцами в сторону армии, обвиняя ее в катастрофической потере Франции, а всех офицеров – в предательстве. Однако министр не преминул обратить внимание Гитлера на поразительный контраст между измотанными солдатами в поношенной полевой форме и холеными партийными функционерами в безупречно сидящих мундирах с золотыми галунами[942].

Так или иначе порядок в Ахене восстанавливал именно вермахт. 12 сентября для прекращения процесса «дикой эвакуации» туда своевременно явилась 116-я танковая дивизия – некогда грозное соединение, состоявшее теперь из шестиста солдат при двенадцати танках на ходу и без артиллерии. Военные отправили прятаться до поры до времени в бункеры и убежища десятки тысяч еще остававшихся в городе гражданских лиц, расчистили улицы и приготовились встретить 3-ю американскую бронетанковую дивизию. 13 сентября, когда артиллерия уже накрывала огнем Трир и Ахен, немцы на подступах к ним еще лихорадочно рыли окопы и рвы. На следующий день восстановленный в должности главнокомандующего Западным фронтом Рунштедт потребовал защищать Западный вал «до последнего патрона и до полного уничтожения». 16 сентября Гитлер воплотил дух приказа в директиве для всех армий на западе: «Каждый бункер, каждое здание в немецком городе, каждое немецкое село должны сделаться укреплением, где враг изойдет кровью насмерть или защитники лягут костьми в рукопашной»[943].

Часть VI

Полный разгром

14

Вгрызаясь в землю

На исходе августа и сентября 1944 г. немцы окапывались в буквальном смысле слова. Сотни тысяч гражданских лиц отправились на рытье окопов, рвов и строительство укреплений; масштабными предприятиями руководили гауляйтеры как региональные комиссары обороны. К 10 сентября только над подготовкой Западного вала трудились 211 000 мирных жителей, преимущественно женщины, подростки и мужчины, слишком старые для военной службы. На работы такого рода направлялись еще сто тридцать семь отрядов гитлерюгенда и Имперской службы труда, куда поступали как лица мужского, так и женского пола. На востоке вгрызались в землю еще полмиллиона немцев и иностранных рабочих. В сентябре по всему рейху закрыли театры – настал час призвать на защиту отечества актеров, музыкантов и рабочих сцены, а заодно и весь прочий персонал. В то время как Геббельс пытался защитить часть киноиндустрии, а Гитлер составлял личные списки с именами артистов, не подлежавших различным повинностям, в родном городе фюрера Линце актеров и певцов зачисляли в состав частей СС и отправляли служить охранниками в ближайший концентрационный лагерь Маутхаузен[944].

Прибегнув к опыту Красной армии в ее ожесточенной обороне Сталинграда, в марте 1944 г. Гитлер провозгласил Могилев, Бобруйск и Витебск «крепостями», которые «позволят окружить себя, чем свяжут максимально большое количество вражеских войск и создадут условия для успешной контратаки». Все три «крепости» немцы потеряли в ходе сокрушительного поражения летом, но на Западном фронте подобная схема функционировала лучше. Захват Бреста обошелся американцам большой кровью, к тому же порт оказался совершенно разрушен, поэтому с атлантическими портами Руайан, Ла-Рошель, Сен-Назер и Лорьян спешить не стали, позволив немецким гарнизонам оставаться на месте. По мере продолжения отхода вермахта на востоке до Вислы еще двадцать городов в восточных немецких провинциях и в Польше удостоились звания «крепостей». В Силезии, в гау Данциг – Западная Пруссия и в Вартеланде большую часть работ выполняли польские невольники. В Восточной Пруссии довольно обширные и мощные укрепления возникли еще до Первой мировой войны, но нуждались в обновлении, ремонте и по возможности в переоснащении. Задействованные там 200 000 немцев, спешившие закончить начатое до осенних дождей, жаловались на принудительный характер работ. Критике подвергались в основном местные партийные функционеры, приезжавшие на строительство в безупречно чистой форме и раздававшие направо и налево приказы; при этом никто из бонз не брал в руки лопату и не присоединялся к простым гражданам хотя бы для вида. Плохое питание, условия проживания в сараях на соломенных матрацах и длинный рабочий день – все это пагубно сказывалось на состоянии людей по мере того, как немецкие гражданские лица получили возможность насладиться не столь острой версией баланды, хлебать которую их соотечественники заставляли другие народы. Однако тяжкий совместный труд возродил и чувство общего дела, когда официанты из ресторанов и студенты, печатники и университетская профессура маршевыми колоннами шагали через города вроде Кёнигсберга, чтобы в едином трудовом порыве взяться за лопаты. К концу года количество работающих возросло до 1,5 миллиона[945].

Коллективистские акции вроде «Зимней помощи», летних лагерей и воскресных супов давно уже нацеливали немцев на подобные усилия. Годы войны завершили подготовку к совместной жертве. Из Лаутербаха Ирен Гукинг писала мужу Эрнсту: «Я бы так хотела подавать хороший пример – быть первой. Убеждена, что посрамила бы всех». Однако обязанность заботиться о двух маленьких детях заставляла ее только гадать, что она «могла бы сделать, чтобы не остаться за бортом во всеобщем труде ради «тотальной» войны. Отступление немецких войск из Франции имело по меньшей мере одну положительную сторону – теперь ее мужа не будут вводить в соблазн элегантные француженки. Вогезские горы казались такими близкими на карте в ее атласе, и, глядя в него по несколько раз в день, Ирен гадала: «Еще чуточку к востоку – и ты будешь за защитным кордоном границы. А знаешь, наверное, забавно чувствовать, что граница рейха рядом»[946].

Пришло время исключительных мер. До середины июля Геббельс по-прежнему не находил поддержки Гитлера и ждал команды прибегнуть к методам «тотальной» войны на внутреннем фронте. Но 20 июля 1944 г. позиция Гитлера резко изменилась. Оставленная полковником Клаусом фон Штауфенбергом в конференц-зале полевого штаба фюрера в Восточной Пруссии бомба взорвалась, смертельно ранив трех офицеров и стенографиста. Как большинство из двадцати четырех человек в помещении, Гитлер перенес разрыв барабанных перепонок и контузию от взрывной волны; в остальном физически он не пострадал. Самая серьезная слабость в заговоре заключалась в недостаточной поддержке наверху. Тогда как в Италии в июле 1943 г. военные сошлись в необходимости свержения Муссолини, в вермахте подобное мнение не выкристаллизовалось. И в самом деле, хотя заговорщики пробовали заручиться помощью высокопоставленного генералитета, большинство участников покушения относились к офицерам среднего звена.

Мозгом и организатором выступал Хеннинг фон Тресков, воспользовавшийся своей должностью начальника оперативного отдела в штабе группы армий «Центр» в 1942–1943 гг. для перевода на ключевые посты в нем военных вроде Рудольфа Христофа фон Герсдорфа, Карла Ганса фон Харденберга, Генриха фон Лендорф-Штайнорта, Фабиана фон Шлабрендорфа, Филиппа и Георга фон Бёзелагеров и Берндта фон Клейста. Связанных аристократическими фамильными узами молодых офицеров сдерживали, хотя и не предпринимали против них мер начальники, такие как фон Бок, дядя жены Трескова, и сменивший фон Бока на посту командующего группы армий «Центр» фельдмаршал Гюнтер фон Клюге, который фактически наложил вето на их план по устранению Гитлера во время визита последнего в смоленский штаб в марте 1943 г. Заговорщикам не удалось склонить на свою сторону командиров высшего уровня, за исключением Эрвина Роммеля и командующего войсками в оккупированной Франции Карла Генриха фон Штюльпнагеля. Отсутствие должного содействия и понимания их устремлений становится еще очевиднее, если пройти вниз по командной цепочке: несмотря на хорошие связи у организаторов покушения, они всегда оставались в подавляющем меньшинстве[947].

Заговорщики попытались компенсировать слабость положения, перехватив и приспособив под свои цели оперативный план под кодовым названием «Валькирия», созданный на случай необходимости подавления внутренних беспорядков вроде переворота или восстания иностранных рабочих путем автоматических приказов боевым частям армии резерва окружить правительственные здания в столице. Затея отличалась чрезвычайной хрупкостью. Хватило одного верного присяге майора, Отто Эрнста Ремера, поставившего под вопрос саму причину его развертывания, как заговор моментально рухнул. Отправившегося арестовывать Геббельса Ремера по телефону связали с Гитлером, чей голос майор узнал и тотчас принял на себя ответственность по подавлению заговора, невольным инструментом которого едва не послужил. К началу вечера 20 июля попытка покушения провалилась полностью: главных участников либо уже не было в живых, либо они находились под стражей, либо, лихорадочно заметая следы, уничтожали улики. Ремер прибыл в штаб армии на Бендлерштрассе как раз вовремя – его солдаты очень пригодились в качестве расстрельной команды. Штауфенберг, безусловно, не питал иллюзий, не ожидал от сограждан понимания и, по собственному признанию, поступал так, а не иначе, «осознавая, что войдет в немецкую историю как предатель». Если говорить о современниках, то он не ошибался[948].

Новость о покушении разнеслась в 6:30 вечера в коротком объявлении по радио. Затем, уже после полуночи, граждане смогли услышать баритон Гитлера – размеренный, хотя и немного напряженный: «Мои немецкие товарищи! Я выступаю перед вами сегодня, во‐первых, чтобы вы могли услышать мой голос и убедиться, что я жив и здоров, и, во‐вторых, чтобы вы могли узнать о преступлении, беспрецедентном в истории Германии»[949]. Он продолжал рассказ: «Совсем незначительная группа честолюбивых, безответственных и в то же время жестоких и глупых офицеров состряпали заговор, чтобы уничтожить меня и вместе со мной штаб Верховного главнокомандования вермахта». Потом Гитлер вновь заверил нацию: «Сам я остался совершенно невредим, если не считать нескольких незначительных царапин, ожогов и ссадин. Я рассматриваю это как подтверждение миссии, возложенной на меня провидением…» Гитлер пообещал «уничтожить» преступников. Шестиминутная речь и последовавшие за ним выступления Германа Геринга и главнокомандующего флотом Карла Дёница передавались вновь и вновь на протяжении следующего дня. Они произвели эффект сильнейшего землетрясения[950].

В берлинском районе Целендорф отец Петера Штёльтена в письме к сыну выразил смятение немногословно: «Как могут они ставить в такую опасность фронт?» В дневнике он высказался шире: «Похоже, они считали войну проигранной и хотели спасти то, что еще можно, или то, что кажется им стоящим того. Но все в целом… в данный момент может лишь привести к гражданской войне и внутреннему расколу и рождению нового мифа об ударе в спину». Реакция взвешенная, и не он один боялся разгрома или – того хуже – гражданской войны. В соответствии с рапортами СД из Нюрнберга даже критически настроенные к нацистам граждане пребывали в убеждении, будто «только фюрер способен управлять ситуацией и что его смерть привела бы к хаосу и гражданской войне». В этом местном отчете служб безопасности содержится примечательная нотка искренности: «Даже одобрительно смотревшие на возможность военной диктатуры круги благодаря дилетантизму в подготовке и проведении переворота убедились, что в большинстве серьезных случаев генералы просто не в состоянии принять не себя бразды правления государством». Разговоры о смене режима, повсеместно раздававшиеся летом 1943 г., явно кончились. На улицах и в магазинах Кёнигсберга и Берлина женщины, как рассказывали, чуть не плакали навзрыд от счастья при известии о благополучном исходе: «Спасибо, Боже, фюрер жив». Так в те дни звучал типичный возглас облегчения[951].

Министерство пропаганды и партия бросились организовывать «спонтанные» собрания и благодарственные митинги в честь «ниспосланного Провидением спасения» Гитлера. Многие участники различных сборищ, по всей видимости, действительно испытывали искреннюю радость и благодарили судьбу от души. Даже бастионы католичества вроде Падерборна и Фрайбурга, где партия прежде всегда сталкивалась с трудностями при явке народа на публичные мероприятия, показывали беспрецедентную активность. Семьи писали друг другу в массовом порядке с выражением облегчения и чувства избавления по поводу чудесного поворота событий: ни один военный цензор или пропагандист не смог бы заставить их делать подобные вещи. Союзники, применявшие «научные» приемы при измерении степени успеха их собственной пропаганды среди немецких военнопленных, с огромным огорчением обнаружили, что вера в способность Гитлера осуществлять руководство страной поднялась с 57 % в середине июля до 68 % в первые дни августа. На данном этапе режим не впадал в иллюзии и не путал радость облегчения с верой в прочность военного положения Германии. Как указывал председатель областного суда Нюрнберга: «Настроения в народе очень мрачные, что неудивительно, учитывая обстановку на Восточном фронте». Однако кризис возымел гальванизирующий эффект. Все рапорты и донесения подтверждали: люди ожидали, что «теперь наконец» будут сметены все препятствия на пути полной мобилизации для «тотальной» войны[952].

Группа армий «Центр», откуда вышли многие заговорщики, только что потеряла половину дивизий в огромных кольцах окружений в Белоруссии. Режим не замедлил приписать поражения предательству этих офицеров. В соответствии с отчетами СД «соотечественники» теперь с восхищением относились к чисткам офицерского корпуса Красной армии, проведенным Сталиным в 1937–1938 гг., отпуская комментарии вроде следующего: «Сталин – единственный дальновидный из всех руководителей, именно он сделал предательство невозможным, заранее искоренив доминирующий, но ненадежный элемент». Решительный плебей во взглядах, Роберт Лей тотчас озвучил подобные настроения в статье на страницах газеты Германского трудового фронта, используя терминологию, прежде применявшуюся им только в отношении евреев.

Тирада Лея так и повисла в воздухе, а Геббельс проинструктировал прессу проявлять осторожность в нападках на офицерский корпус в целом. Гитлер назвал заговорщиков «крошечной сворой» – и именно такими они и являлись. Они не располагали поддержкой главных слоев немецкого государства; и, хотя многие участники заговора происходили из вооруженных сил и Министерства иностранных дел, высшие начальники как первого, так и второго институтов сохранили преданность и верность руководству во время кризиса[953].

В итоге Гитлер больше полагался даже не на завзятых нацистов среди генералитета, таких как генерал Фердинанд Шёрнер, новый командующий группой армий «Север», но на более «аполитичные» фигуры вроде закаленного ветерана танковой войны Хайнца Гудериана, которого назначил начальником Генерального штаба практически тут же – 21 июля. Пожилой консерватор-националист Герд фон Рунштедт тоже вернулся, сначала как председатель офицерского суда чести, а потом, в сентябре, вновь в качестве командующего на Западном фронте (его сняли с этой должности в начале июля за откровенно высказанную Верховному главнокомандованию уверенность в неспособности немецких войск остановить продвижение союзников). Несмотря на недоверие к военной касте в целом и к Генеральному штабу в особенности, Гитлер по-прежнему умел пользоваться верностью этих господ. Нашлось место даже для генерала Иоганнеса Бласковица, выгнанного с поста командующего в Польше в 1940 г. за постоянное выражение несогласия с творимыми СС зверствами. В результате попытки убийства Гитлера в июле Бласковиц изъявил готовность «после такого трусливого преступления встать еще ближе к нему [фюреру]». Продемонстрировав верность и таланты в ходе отступления из южных областей Франции, Бласковиц получил под начало группу армий «Х» в Нидерландах. В свете сосредоточения британских войск в Бельгии представлялось жизненно важным не допустить обхода ими оборонительных рубежей Рейнской области широким маневром и не позволить выйти через южные районы Нидерландов в Северную Германию. Доверие Гитлера Бласковиц оправдал полностью[954].

Приняв командование над насчитывавшей 500 000 человек группой армий «Север» в Эстонии и Латвии, Шёрнер первым делом приступил к изданию приказов, полностью отражавших апокалиптические воззрения Гитлера, требуя любой ценой остановить «азиатский поток» орд большевизма. С целью прекращения немецкого отступления и пресечения дезертирства латвийских вспомогательных частей Шёрнер счел целесообразным внушать послушание через страх, в результате чего санкционировал беспрецедентное множество смертных приговоров за трусость, пораженчество и дезертирство. Впервые в ходе войны проштрафившиеся немецкие солдаты отправлялись в рай не только под грохот винтовок расстрельной команды. При Шёрнере приговоренных все чаще вздергивали на виселицу, предварительно поместив на грудь табличку с перечислением преступлений. Но круто взявшийся за дело Шёрнер являл собой лишь крайний пример тенденции, усиливавшейся по мере того, как командиры вермахта отчаянно пытались спасти войска от развала. Даже набожный протестант Бласковиц обратился к драконовским методам в стремлении прекратить массовое бегство. В следующие месяцы он все чаще приказывал расстреливать солдат за дезертирство. 31 октября Рунштедт предложил отправлять родственников дезертиров в концентрационные лагеря и конфисковывать имущество – мера, до того момента применявшаяся только в отношении горстки семей июльских заговорщиков, причем большинство их жен и детей получили свободу через считаные недели[955].

Хотя за принцип семейной ответственности высказывались и другие высокопоставленные генералы, широкого распространения он не получил из-за вмешательства совершенно неожиданного игрока. СД, которой поручалось проводить в жизнь подобную политику и брать под стражу домочадцев дезертиров, воспротивилась раскручиванию маховика коллективных репрессий против немцев. Напротив, на внутреннем фронте гестапо и СД продолжали взвешивать обстоятельства и принимать решения на основе индивидуальных особенностей – «характера» дела. В Вюрцбурге, например, гестапо отказалось принимать меры против родителей солдата, сбежавшего из части на итальянском фронте, поскольку не нашло свидетельств принадлежности их к «противникам национал-социализма»; после продлившегося девять месяцев следствия дело закрыли. Несмотря на переход к новому уровню принуждения, нацистский режим по-прежнему демонстрировал неготовность прибегать дома к повальному террору, так широко применявшемуся им в оккупированной Европе[956].

Во всем прочем после бомбового заговора, в свете образовавшегося наверху «квадрумвирата» из наиболее беспощадных и эффективных персоналий, нацистское руководство прониклось бо́льшим радикализмом. По мере повышения ответственности за оборону собственно немецких областей, сосредоточенную в руках гауляйтеров, в ключевого игрока превратился и глава партийного аппарата Мартин Борман. Прибавив к обязанностям главы Министерства внутренних дел, полиции и СС еще и командование войсками резерва, Гиммлер, в свою очередь, получил почти полную монополию на управление механизмами насилия в рейхе. Геббельс наконец-то сделался уполномоченным по «тотальной» войне, чего добивался с начала 1942 г. Теперь он обладал возможностью – по меньшей мере теоретически – с новой силой проводить курс на перевод на второстепенные рельсы потребностей гражданской экономики и культурного потребления ради ничем не ограниченной мобилизации всех сил на оборону рейха. Четвертым членом малой, но могущественной внутренней группы нужно назвать министра по вооружениям Альберта Шпеера, чьи невероятные способности выжимать максимум из минимальных ресурсов подверглись на этот раз невиданной доселе проверке. Коль скоро Гитлер все глубже сосредоточивался на контроле за действиями военачальников, четыре ключевых вождя, стремившиеся не отстать друг от друга в расширении своих полномочий на соседние сферы, оказывались вынуждены управлять делами на внутреннем фронте в соревновательном взаимодействии[957].

В августе предводитель гитлерюгенда Артур Аксман выступил с призывом о добровольном вступлении в ряды вермахта юношей 1928 г. рождения. Целые когорты членов гитлерюгенда откликнулись на зов, и в течение шести недель 70 % представителей этой возрастной группы подали заявления о зачислении их в солдаты. Родители, возможно, ужасались таким починам, но лишь немногие пытались остановить подростков. На раннем этапе войны, особенно после победы на западе, молодые люди буквально осаждали военкоматы в отчаянных попытках хоть чуть-чуть послужить на благо отечества, но и в 1945 г. запах патриотических приключений по-прежнему манил многих. Затем, 25 сентября, власти объявили о создании нового народного ополчения фольксштурм. Его название в популистских целях объединяло романтизм народной идеи «освободительной войны» 1813 г. против Наполеона и традиции прусского ополчения ландштурм. Когда военные стратеги в 1920-х гг. подвергали разбору причины провала Германии в 1918 г., досадуя из-за ее неспособности «выстоять в последнем бою», раздавались голоса в пользу проведения именно такой «тотальной мобилизации» гражданского населения. Однако, в отличие от волонтеров из гитлерюгенда, явившихся на призывные пункты по брошенному Аксманом кличу, набор в фольксштурм осуществлялся не на добровольной основе, и к концу 1944 г. родители оказались перед угрозой применения закона, если их сын или сыновья откажутся от призыва. Хотя в данном случае речь идет о меньшем проценте подростков, поскольку к тому времени большинство юношей из гитлерюгенда уже записались в армию. Когда призывной возраст расширили на лиц мужского пола в возрасте от 16 до 60 лет, гауляйтерам поручили задачу собрать максимум для создания ополчения численностью до 6 миллионов. Потенциальный запас имел даже большие размеры: если бы под ружьем оказался каждый физически пригодный к военной службе немец, фольксштурм вырос бы до 13,5 миллиона человек, то есть превзошел бы вермахт с его на тот момент 11,2 миллиона солдат и офицеров[958].

По объему живая сила фольксштурма, предназначенная для возмещения понесенных армией на протяжении лета потерь, попросту превышала имевшуюся для ее укомплектования материальную часть. В октябре 1944 г. вермахту самому не хватало 714 тысяч винтовок. При месячном выпуске в 186 тысяч штук штатных стрелковых карабинов немецкая промышленность не могла соответствовать пожеланиям «поднимающегося на борьбу народа». К концу января 1945 г. формированиям фольксштурма удалось получить всего 40 500 винтовок и 2900 пулеметов. Разношерстный арсенал преимущественно иностранного и часто устаревшего оружия при небольшом количестве боеприпасов, а иной раз и вовсе без них не позволял новобранцам практиковаться в стрельбе боевыми патронами. В то время как усилия прилагались в основном к воспитанию солдат из подростков, которых отправляли в лагеря для подготовки, о мужчинах среднего возраста заботились куда меньше, отводя им роль пушечного мяса; мало кто из них проходил обучение больше десяти или четырнадцати дней. Обычным делом стали импровизации: батареи счетверенных 20-мм зенитных орудий зачастую использовались как противопехотное оружие; снятые с самолетов пулеметы устанавливались на треноги; и даже ракетницы шли в ход в качестве гранатометов[959].

Вспомогательные силы ПВО уже насчитывали 10 000 добровольцев из Национал-социалистической женской организации, которые исполняли обязанности вестовых и обслуживали прожекторы и радарные системы наведения на батареях тяжелых зенитных орудий. По мере ухода мальчишек на обучение в фольксштурм их места в зенитных расчетах занимали девушки из Союза немецких девушек и Имперской службы труда. В отличие от ладной формы женщин, служивших телефонистками или стучавших по клавишам в машинописных бюро, новобранцам женского пола доставались остатки мужского гардероба, часто обноски немыслимых размеров. Теперь, когда немецкие дамы и девицы стали носить пистолеты для защиты позиций, миф о немецких мужчинах «там, вдалеке», защищающих женщин и детей «тут, в тылу», развеялся окончательно и бесповоротно. В 1941 г. аудитория в рейхе единодушно кривила носы от «вооруженных большевиками женщин» как от природной аномалии и извращения естественного предназначения женщины. Когда этот последний культурный барьер разбили сами немки, это мало кто вокруг заметил[960].

Учреждение фольксштурма плохо вязалось с нацистской политикой защиты детства в Германии. Какой смысл эвакуировать детей из городов, если потом посылаешь их против танков на велосипедах с висящими на руле связками противотанковых гранат? Когда на кону оказалось будущее нации, служба и жертвенность превратились в главенствующие добродетели. Новый главнокомандующий войск резерва и фольксштурма Генрих Гиммлер объяснял занятым призывом военным, для чего им нужно разделять его решимость «посылать на фронт пятнадцатилетних», говоря, что не так страшна смерть «молодой поросли», как гибель всей нации – 80–90 миллионов. Создавая фольксштурм, Гитлер в указе предупреждал о вынашиваемом врагом коварном замысле – «окончательной цели истребления немецкого народа»; и вот настало время проверить на жизнеспособность его политическую навязчивую идею, звучавшую словно заклинание: «Повторения ноября 1918 г. не будет»[961].

Тем временем пока девушки и парни приносили военную присягу в ходе парадных церемоний на плацу, на первый план выдвинулся поиск для них обмундирования и снаряжения. В Рейнской области 15-летнему Гуго Штекемперу с товарищами-одногодками выдали довоенную эсэсовскую форму, коричневые шинели военно-строительной организации Тодта, синие головные уборы вспомогательных служб ВВС и французские каски. По всей стране переворачивались вверх дном склады вермахта, полиции, железнодорожников, пограничников, почтовиков, штурмовиков, Национал-социалистского союза водителей грузовиков, Имперской службы труда, СС, гитлерюгенда и Германского трудового фронта с одной целью – одеть и обуть фольксштурм. Власти особенно опасались, что в отсутствие формы противник будет просто расстреливать военнослужащих фольксштурма как «партизан», точно так же как сами немцы казнили польских добровольцев в 1939 г.[962].

Бонзы режима осознавали целесообразность для вермахта перенять у Красной армии органы идеологического управления и осенью 1944 г. быстро расширили свой довольно слабый корпус политработников и комиссаров – национал-социалистических руководящих офицеров. Они состояли из военных, по собственному согласию взявших на себя по совместительству роль воспитания и поддержки боевого духа личного состава, но у них отсутствовало право отменять приказы командиров.

Одним из таких добровольных политработников сделался Август Тёппервин. Хотя преподаватель гимназии из Золингена питал отвращение к противным христианству устремлениям нацизма и испытал шок от убийства евреев, как и многие протестанты-консерваторы, Тёппервин по-прежнему числил «мировое еврейство» среди противников Германии. Уже в октябре 1939 г. он разделил Европу на три блока: «демократический запад, национал-социалистический центр и большевистский восток»; при этом решимость защищать европейскую культуру от «азиатского варварства», по его мнению, наличествовала только у Германии. Иными словами, воевать с Советским Союзом Тёппервин собирался еще во времена, когда Германия являлась союзником СССР. Он не принадлежал к нацистам, хотя и, предвосхищая тезисы более поздней пропаганды Геббельса, верил, будто «мировое еврейство» разложило западные демократии. Свои взгляды Тёппервин формировал на основе консервативного национализма со свойственными ему антилиберальными, антисемитскими и антисоциалистическими принципами. Он руководствовался тем же догматом, что и многие старшие командиры вермахта, как и он, ветераны Первой мировой, то есть сохранял приверженность постулату необходимости любыми силами предотвратить революционный развал 1918 г. Когда в октябре 1944 г. немецкие фронты вновь стабилизировались, Тёппервин гордо отмечал в дневнике: «Но, спасибо Богу, дух бунта далеко-далеко!» На протяжении войны Тёппервин периодически испытывал и выражал сомнения в правильности руководства Гитлера, но к началу ноября определился: «Чем яснее становится, что Гитлер не Бог, на которого люди молились как на Бога, тем более тесную связь с ним я чувствую». Испытывая беспокойство в отношении верности народа делу немцев, Тёппервин осознавал, что для любого другого вождя, кроме Гитлера, места нет; он, может статься, и не посланный во спасение мессия, но никто иной не смог бы теперь спасти Германию[963].

Так же неожиданно волонтером на роль пропагандиста в вермахте стал и Петер Штёльтен. Он, как сообщал матери не без издевки над собой, сделался «одним из ребят доктора [Геббельса]». К концу 1944 г. количество политработников выросло до 47 000 человек. Главная задача таких «комиссаров» по совместительству состояла во внушении солдатам «неудержимой воли уничтожать и ненавидеть» противника. Штёльтен не сомневался – Красную армию нужно остановить любой ценой. Несмотря на растущую уверенность в том, что война проиграна, он запретил себе любые действия, способные приблизить конец. Даже напротив, он восхищался польскими повстанцами в Варшаве за преподанный ими немцам урок героического самопожертвования. Петер уверял свою невесту Доротею, что по-прежнему не утратил «врожденного отвращения к нацистской пропаганде» и даже не прикасался «к простыням информации», а «просто импровизировал». Однако его слова, по всей видимости, внушали больше доверия личному составу, поскольку от них не несло за версту банальностью; в конце концов, они исходили от командира-танкиста с довольно внушительным послужным списком[964].

Не один Штёльтен находил в поляках положительный пример. Даже Генрих Гиммлер, выполнявший поручение Гитлера стереть Варшаву с лица земли, теперь обратился к полякам как к источнику вдохновения, заявив перед аудиторией из представителей партийного, военного и делового руководства:

«Ничто нельзя защищать столь же выдающимся образом, как крупный город или скопище руин… А мы должны защищать… страну… Выражение “до последнего патрона и пули!” должно не остаться пустой фразой, но стать фактом. Наш святой долг – сделать так, чтобы достойный сожаления и стоивший потерь пример, который подала нам Варшава, помог вермахту и фольксштурму действовать так же в каждом немецком городе, чьей печальной судьбой будет окружение и осада».

Сравнение нельзя назвать лишь гиперболой. В ту осень с приходом Гудериана военная стратегия на Восточном фронте изменилась. Немцы отошли от практики возведения сплошных укрепленных рубежей по образу и подобию не так давно прорванной Красной армией линии по реке Днепр. Вместо этого военные инженеры, используя каторжный труд гражданских рабочих, превращали в укрепрайоны ключевые города, такие как Варшава, Кёнигсберг, Бреслау, Кюстрин и Будапешт. Из них делали «крепости» с задачей остановить Красную армию, как Москва и Сталинград остановили вермахт[965].

В течение октября 1944 г. новые оборонительные рубежи сдержали и – против всякого ожидания – перекрыли путь в рейх как Красной армии, так и западным союзникам. Отчасти из-за сильных позиций вермахта в Южных Вогезах для частей и соединений армии Паттона оказалось непростой задачей проложить себе путь к реке Саар и соединиться с войсками Патча в Эльзасе. Кроме того, британские и американские армии испытывали трудности из-за перегруженности тылового обеспечения: все снабжение приходилось по-прежнему возить по дорогам из Нормандии и Марселя. Хотя сам порт Антверпена удалось захватить 4 сентября, не дав немцам взорвать его, гавань вермахт удерживал до ноября. В то время как союзники сосредоточили усилия на ввод в действие Антверпена и укорочение путей поступления снабжения, немцы переоснастили Западный вал и принялись лихорадочно собирать дивизии на Западном фронте[966].

На Восточном фронте в начале октября Красная армия неожиданно прекратила развивать натиск на север через болотистые районы, реки и сильные оборонительные рубежи, защищавшие группу армий «Север» в республиках Прибалтики, и повернула на запад. Когда советские войска впервые перешли довоенную немецкую границу, оказавшись в регионе Гумбиннен в Восточной Пруссии, и взяли городок Гольдап и село Неммерсдорф, они отрезали тридцать немецких дивизий на Мемельском полуострове. Разношерстные части прусского фольксштурма сумели задержать продвижение советских войск в районе Тройбурга, Гумбиннена и по реке Анграпа до подхода подвижных резервов. Затем, в середине октября, вермахт контратаковал в Восточной Пруссии, угрожая окружить части Красной армии и вынуждал их отойти к границе. Летнее наступление Красной армии остановилось по Висле и по линии Карпат, когда до Берлина оставалось еще свыше 600 километров[967].

Если вспомнить о массовой панике, охватившей многие части на Западном фронте в сентябре, месяц спустя вермахт представлял собой уже совсем другого противника. Союзнические командиры неприятно поражались усилившемуся противодействию неприятеля, находившегося, как они совсем недавно считали, на грани крушения. В Верховном штабе союзнических экспедиционных войск Эйзенхауэр в ноябре созвал экстренное совещание на высшем уровне, задаваясь вопросом, почему никакие усилия так и не сломили «воли вермахта к сопротивлению». Эксперты в области военной психологии, занимавшиеся допросами немецких военнопленных и составлявшие рапорты об их настроениях, только разводили руками. В таком же положении они находились и раньше, в том же году, когда союзники медленно прокладывали себе путь на север по итальянскому полуострову; и там тоже боевой дух немецких частей, если судить по пленным, возрастал – все получалось ровно наоборот, совсем не так, как надеялись и предсказывали специалисты. На вопросы об их осведомленности о «новом оружии» в октябре 1943 г. утвердительно отвечали лишь 43 % военнопленных, но к февралю 1944 г. этот показатель поднялся до 58. После первой растерянности на волне союзнической высадки в Южной Италии моральное состояние немецких войск стабилизировалось. Теперь, как докладывали Эйзенхауэру, по меньшей мере половина пленных на Западном фронте продолжали твердить о «верности фюреру» и без сомнения заявлять, будто Красная армия разбита и с ней почти покончено[968].

Становилось очевидным, что история в Италии повторялась теперь и на Западном фронте. На исходе августа и в начале сентября простые немецкие пехотинцы впадали в уныние, но боевой дух как кадровых, так и младших офицеров оставался на высоком уровне, не говоря уже об элитных формированиях вроде парашютистов и дивизий войск СС. Но и до усиления немецкого противодействия на фронте большинство опрошенных военнопленных подтверждали безусловную важность национальной обороны и правоту их дела. Свою роль играли требование союзников о «безоговорочной капитуляции» Германии и утечки о замыслах лишить страну по «плану Моргентау» производственных мощностей; но самым важным фактором теперь, как и прежде, оставался страх «быть завоеванными русскими». Живший в Америке изгнанником Клаус Манн оказался среди носителей немецкого языка, задействованных в армии США для бесед с военнопленными на итальянском фронте. На исходе 1944 г. он спросил своего издателя в Нью-Йорке: «Почему они наконец не остановятся? Чего ждут эти несчастные? Это не тот вопрос, который я задаю вам или себе, но я всегда задаю его им». Другие западные эксперты не менее озадаченно чесали затылки. Генри Дикс, давний сотрудник Тавистокской клиники и ведущий психиатр британской армии, проводивший беседы с сотнями немецких военнопленных и написавший анализ их взглядов, теперь скрылся за дымовой завесой довольно витиеватой теории о «способности немцев к подавлению реальности». Ни Клаус Манн, ни Генри Дикс как-то не принимали во внимание того, что в отсутствие сепаратного мира на западе немецкие солдаты считали необходимым блокировать британцев и американцев для сдерживания натиска Красной армии на востоке[969].

В середине октября 1944 г. западные союзники не испытывали твердой уверенности в причинах усиления немецкого противодействия – возможно, дело лишь во временной паузе, – но вдруг да баланс сил по каким-то причинам изменился? Теперь военные историки знают, что поражения лета сломали вермахт, подорвали его боевую мощь безвозвратно. В течение трех месяцев с июля по конец сентября уровень погибших в боях c немецкой стороны достиг пика в 5750 человек в день. Верховное главнокомандование сухопутных войск осознавало всю катастрофичность минувшего лета, ведь именно Гудериан первым предложил воссоздать в Восточной Пруссии Ландштурм. Несмотря на ожесточенные бои на западе, настоящее кровопускание немцам пришлось пережить на Восточном фронте: 1233 000 немецких солдат нашли там смерть в 1944 г., едва ли не половина всех погибших на востоке с июня 1941 г.[970].

В тылу главным приоритетом для Геббельса как уполномоченного по «тотальной» войне стало «вычесывание» мужчин из гражданской экономики для военной службы. К концу сентября удалось призвать дополнительно 500 000 человек; на исходе декабря количество удвоилось. Пользуясь властью командующего войсками запаса, Гиммлер распорядился включать в состав армии резерва весь не находящийся в составе своих формирований персонал, независимо от принадлежности, будь то вермахт, полиция, войска СС, организация Тодта или Имперская служба труда. А между тем вожди партии на местах с самого низового до областного уровня выявляли «отбившихся» и посылали обратно на фронт: к середине сентября так «выловили» 160 000 человек. И хотя любые вышеупомянутые меры не могли восполнить потери предыдущего лета, поступление подкреплений помогало держаться. вермахт оставался мощной боевой силой, спаянной воедино все более суровой дисциплиной и упроченным духом братства по оружию[971].

Новый «квадрумвират» в лице Геббельса, Гиммлера, Шпеера и Бормана распоряжался делами тыла вместо Гитлера, а тот в целом дистанцировался от всего и почти не вмешивался в попытки хоть немного смягчить тяготы мобилизации для общества. Фюрер беспокоился, хватит ли у баварцев «выдержки» пережить уменьшение нормы выдачи пива. И добавлял имена немецких музыкантов и актеров в списки «Ноева ковчега» Геббельса – тех избранных, кому полагалась бронь. Но даже теперь проведение в жизнь суровых мер «тотальной» войны требовало массового участия и убеждения народа в их законности.

Хотя режим с самого начала занимался перестройкой ценностей общества и старательно добивался лояльности граждан, в успехе происходящих процессов главную роль играла не пропаганда и даже не популярность Гитлера. Вера в Гитлера в 1930-х гг. или в 1940 г. не зависела от того, разделял ли народ его радикальный антисемитизм или взгляд на войну как духовную потребность великой нации. Даже, напротив, нацизм имел успех и пользовался популярностью из-за обещаний мира, процветания и легких побед. Только после бомбежек 1943 г. и катастроф на фронте 1944 г. значительная часть немцев начала в действительности воспринимать апокалиптические видения фюрера – «победа или уничтожение». Осенью 1944 г., по мере того как немцы осознали необходимость обеспечить национальную оборону, резко возросло количество доносов и даже отмечался небольшой приток заявлений о приеме в члены партии. Несмотря на то что многие нацистские функционеры по-прежнему оставались крайне непопулярными, а руководители все чаще подвергались критике, неспособность бонз защитить внутренний фронт словно бы сплотила людей и заставила их взять инициативу на себя. Не успехи, а скорее неудачи режима впечатали звериный кодекс его основных ценностей в сознание и души тех, кто вовсе не принадлежал к нацистам.

Когда жестокая логика защиты Германии на границах распространилась в тылу, резко возросла кровожадность. 14 октября 1944 г. в Дуисбурге фольксштурм схватил «подозрительного на вид русского», работавшего в бригаде по расчистке улиц после авианалетов. Его поставили к стенке на месте и расстреляли только потому, что кто-то сказал, будто какие-то «русские пленные» ели ворованную тушенку в подвале разрушенного дома поблизости. Всплеск насилия шел одновременно с вновь обострившимся чувством уязвимости и страхом. Проходя по длинным подземным коридорам берлинского вокзала Фридрихштрассе, Урсула фон Кардорфф неприятно поразилась многоязыкому миру иностранных рабочих в «Берлинском Шанхае». При виде молодых мужчин с длинными волосами и в ярких шарфах, которые смеялись и пели, обменивали, продавали и покупали разные предметы в больших пивных залах, она вспомнила слухи о тайных «схронах» оружия. «Двенадцать миллионов иностранных рабочих в Германии, – рассуждала она, преувеличивая истинную численность примерно вдвое. – Вот уже целая армия. Некоторые называют их троянским конем этой войны». И в самом деле, вокруг все больше поговаривали, что иностранных рабочих вот-вот отправят в концентрационные лагеря для предотвращения восстания[972].

В одну из поездок в столицу из Крумке Лизелотта Пурпер испытала прилив веселья от беззаботной атмосферы в городе. «Берлин всегда Берлин», – сообщила она Курту. Будучи верными сторонниками режима, чета считала себя обязанной высказывать свое мнение, даже если оно не совпадало с официальной позицией. Лизелотта призналась Курту, что считает мысль Геббельса «мы победим, ибо мы должны победить» неубедительной, предложив вместо нее «взять свою судьбу в собственные руки». На Курта тоже не произвела впечатления речь Геббельса в том ноябре; для него оружие значило больше слов[973].

Но и слова имели значение. Новый лозунг Геббельса гласил: «Время против пространства»; понимать его следовало так: высокие потери на фронте и ожесточенные оборонительные сражения в 1943 и 1944 гг. обеспечили время для «нового оружия» и оно вот-вот заявит о себе. 30 августа Völkischer Beobachter опубликовала статью бывалого военного корреспондента Иоахима Фернау, озаглавленную «Тайна последней стадии войны». Фернау удовлетворил новостной голод читателей сообщением об оружии неслыханной прежде мощи. Он цитировал будто бы произнесенные Уинстоном Черчиллем слова: «Мы должны закончить войну к осени, ибо если нет, то…» Германии оставалось продержаться лишь совсем немного. «Победа, – доверительно сообщал Фернау страшную военную тайну, – и в самом деле рядом». В некоторых школах текст зачитывали в классах вслух; в Берлине Урсула фон Кардорфф немало поразилась чрезвычайной восторженности, с которой население встретило откровения о предстоящем вскоре применении Германией «секретного оружия». Прочитав статью в Дрездене, Виктор Клемперер отреагировал на «факт» с типичной смесью скептического недоверия и любопытства в отношении пропагандистской ценности известия, отметив в спрятанном от посторонних глаз дневнике: «Вот как получается – популярная секретность… с лозунгом “время против пространства” и с секретным оружием можно убедить людей не вешать нос». Но даже Клемперер не испытывал уверенности, теряясь в догадках, где реальность, а где пропаганда. «Германия играет в покер. Она блефует или в самом деле имеет на руках козыри?» На протяжении уходящего лета и осени и другие немцы задавались тем же вопросом[974].

Между тем внутренний фронт требовал защиты границ, и защиты отчаянной. Когда часть Курта Оргеля отступала по побережью Балтийского моря, солдаты не могли заставить себя стрелять в скот на глазах у латвийских крестьян, хотя и знали, что Красная армия выиграет от их сочувствия. Ответ Лизелотты звучал прямо и решительно:

«Меня переполняет ярость! Я должна сказать тебе: закрой свое доброе немецкое сердце твердостью от всего, что извне. Никто на свете не умеет ценить и не будет лелеять добрых и тонких чувств больше, чем немцы. Но подумай о жестокости, которой предадут твою родную страну, если… Подумай о звериной беспощадности, с которой нас будут насиловать и мучить, подумай об ужасных несчастьях, которые один лишь воздушный террор доставляет нашей стране. Нет, пусть воют крестьяне, если вы должны убивать их скотину. Кого волнуют наши страдания, которые ты только множишь? Тебя с твоими истинно немецкими тонкими чувствами – да. Но нет и нет! Наноси вред врагу, где можешь, для этого ты там, а не для того, чтобы ему было легче воевать с тобой».

К 24 октября Курт с другими солдатами 18-й армии отошел на Мемельский полуостров, где он убедился – страдают не только латвийские хуторяне. Каждый выпущенный немцами снаряд падал где-нибудь в немецком же селе или на ферме. Такое чувство, как писал он Лизелотте, что на них возложены худшие из тягот войны. Несмотря на весь его опыт на протяжении предыдущих трех лет, когда его батарея помогала обстрелам Ленинграда, Курт только теперь впервые упомянул о том, во что обходится война простым мирным людям[975].

Петер Штёльтен тоже сражался уже на немецкой земле. По пути к хутору в Восточной Пруссии ему пришлось повидать «исход» – бредущих на запад немецких беженцев. Он ехал по раздавленным гусям мимо нервной, постоянно бросавшей взгляд в небо – не прилетят ли самолеты – девицы в меховой шапке, мимо возниц-детей на телегах и многокилометровых мычащих стад рогатого скота. Штёльтен знал, что горящие вдалеке хутора – немецкие. После сражений в Нормандии в разгар Варшавского восстания Штёльтен пытался выразить внутренние противоречия и разрешить нравственный кризис в литературной форме. Теперь он подбирал книги, брошенные бегущими гражданскими лицами, и листал любимых авторов – Лихтенберга, Оскара Уайльда, Достоевского, Гофмансталя, Биндинга, Эдгара Аллана По и Гессе, – но они не «говорили» с ним. Напротив, у него возникло некое давящее чувство: «Насколько же я обеднел». Даже Рильке и Гёльдерлин более не трогали его. В относительной тишине крестьянского хозяйства в Восточной Пруссии он отдавался своему опустошению. «Если бы ты знала, как все устали», – писал он Доротее. Однако, как только начиналась атака, усталость Штёльтена уступала место новому приливу деятельности, его чувства воспаряли, позволяя «лучше видеть красоту утра» в момент между боями. И все же другая его часть взирала на все с олимпийским спокойствием: «Я наблюдаю смерть и разрушение, массовое убийство Европы». Все больше Штёльтен пытался воспитать в себе какую-то веру, которой ему не хватало после Нормандии, и усвоить, что «любая судьба посылается Богом, и надо довольствоваться ею, не будучи в состоянии избежать данности; и все равно любить, строить планы и созидать». Он принимал выпавшую ему роль, но его чаяния в будущем сосредоточивались на Доротее. В одном из снов он видел ее ждущей его около станции пригородного поезда в Берлине, в белом шерстяном пальто прямого покроя, бросающемся в глаза на фоне входа в туннель и контрастирующем с ее черными волосами, глазами, яркими губами и светлой кожей. «Красивая картинка», – написал он ей[976].

В декабре на Штёльтена неожиданно свалился отпуск, а с ним и странная возможность оказаться рядом с Доротеей в любимой студии-мансарде в Целендорфе, которую родители сохранили за ним на время его отсутствия. Ему все еще хотелось писать красками, «хотя кисть и стала такой же чужой для меня, как вилка для рыбы в руках эскимоса». К тому же он с болезненной откровенностью осознавал, насколько мало развились его способности и навыки за предыдущие годы. Как ему казалось, его «цель лежит не в конце пути, которым пришлось идти в течение лет». Встреча с Доротеей вернула ему веру в жизнь, но сразу повергла в новый кризис, как только он задумался – впервые за все время – о возвращении к гражданскому быту после войны. Как может он просить Доротею связать свою судьбу с несчастным художником без гроша в кармане в грядущем завтра – «мрачном, почти лишенном надежд и полном неслыханной нищеты»? Впервые, похоже, Штёльтен обратился к теме поражения Германии. «После этой войны скоро – по всей вероятности, лет через двадцать – случится другая, которая уже маячит призраком вдали, – предупреждал он Доротею после возвращения на фронт в посланном оттуда письме. – В любом случае жизнь этого поколения, как мне думается, измеряется одними катастрофами». Но, представляя себе грядущее крушение, он не собирался покориться и сдаться[977].

Когда осенью 1944 г. вновь начались бомбежки городов, Лиза де Бор черпала силы в немецкой культуре. Узнав о разрушении дома, где родился Гёте, она сказала себе, что писателя «можно искать и обрести только через оставленное им миру наследие – через “Фауста”, “Годы учения Вильгельма Мейстера”, “Поэзию и правду” и “Западно-восточный диван”. Все это не сумеют уничтожить летающие террористы – тот, кто однажды впитал их сущность, сохранил и сделал ее живой». Надеясь на быстрое поражение и крушение нацизма, как и ранее, начиная с 1939 г., Лиза де Бор обратилась за помощью к своему духовному поводырю, Рудольфу Штайнеру, основавшему Антропософское общество на эзотерических чтениях Гёте. При всем гуманистическом интернационализме Лизы казавшиеся ей уместными сейчас цитаты из Штайнера сильно отдавали немецким национализмом: «Поистине к самым чудесным ударам судьбы относится то, что немец всегда реализует свою внутреннюю силу, мощь духа тогда, когда тенденции во внешнем мире наименее подходят для этого». Де Бор опять находила чувство национального в словах писателя, не имевшего никаких связей с национал-социализмом, восхищаясь им, как теми же Гёльдерлином и Эрнстом Юнгером. 25 ноября она отметила Поминальное воскресенье стихами, которыми давно собиралась отдать дань памяти погибшим в боях немцам:

Вот, ныне собираясь там,

Младые и любимые мужи

Садятся по своим ладьям,

Чернее смерти по воде плывут

В сиянье огненном на дальнем берегу.

Ни слова жалоб, ни единого упрека —

Уходят молча, след лишь оставляя

В сердцах и душах наших одиноких.

Слова нам их холодный ветер повторяет,

Их память чтить он нам повелевает[978].

Хотя Марбург пока не бомбили, Лиза де Бор осознавала, что это дело времени и скоро война придет к ним. Она перечитала Фому Кемпийского и последнее письмо одного художника, пропавшего без вести в СССР. Как человек практичный, она занималась сушением фруктов и готовила постель для друзей, постоянно прибывавших к ней с запада. Ожидая известий об арестованной гестапо дочери и познакомившись с одной матерью, чья дочь погибла во время боевой работы на батарее ПВО, Лиза спросила ту: «Какие планы строит божественный мир на германский народ, коль подвергает его столь тяжким испытаниям?»[979]

Ирен Гукинг писала Эрнсту куда более непритязательным языком: «Эта война испытывает нас очень жестоко». Тяжело переживая разлуку, она старалась отвлечь себя такими строками: «Пускай испытан будет тот, кто вечно верен». На протяжении дня ей с двумя малыми детьми скучать не приходилось, но в постели перед отходом ко сну у нее появлялось время подумать о том, как сильно ей не хватает Эрнста. Ирен находила утешение в воспоминаниях о начале их романа, но не могла скрыть страха: «Я очень тебя люблю. Но все равно эти ранящие мысли лезут мне в голову. В конце концов, ты мужчина. Ты, конечно, любишь меня больше всего. Однако как ты можешь справиться с желаниями, которые крутятся у тебя в голове? Я не позволяю себе думать дальше. В конце концов, ты мужчина». Очень любопытно: сообщая Эрнсту о том, что их квартиру в Гисене разбомбили, Ирен словно и не волновалась – она с детьми давно переехала в относительно безопасный дом родителей в Лаутербахе[980].

4 и 5 ноября 1944 г. бомбили родной город Августа Тёппервина, Золинген; во время второго налета авиация уничтожила центральные кварталы. По мнению Маргаретe, высказанному в письме мужу, погибли 6000 человек. Дом и обстановка Тёппервинов почти не пострадали. Она с их 16-летним сыном Карлом Христофом сумела благополучно добраться до сельской местности в Нижней Саксонии, протащив узлы, рюкзаки, чемоданы и сумки через вагоны битком набитых ночных поездов и через залы ожидания, полные измотанных солдат и гражданских лиц. Она испытывала счастье просто оттого, что «этот ад на западе» остался позади, и уже не понимала, «как могут люди так долго выдерживать все это с так туго натянутыми нервами… Перед каждым обедом нам приходилось спускаться в подвал. И все же жизнь идет»[981].

По мере того как Лизелотта Пурпер вела счет «жемчужинам» немецких городов, уничтоженных союзническими авианалетами, – Страсбург, Фрайбург, Вена, Мюнхен, Нюрнберг, Брауншвейг, Штутгарт, «не говоря уж о нашем Гамбурге», – она наливалась бессильной яростью против «глобального преступного заговора», который продемонстрировал «такую бездонную ненависть и фанатичную волю к разрушению, каких еще не видел мир. Они не ведают, что творят!.. По всей вероятности, однажды – если завеса бессмысленной злобы падет с их глаз – они, может статься, узрят в смятении дело рук своих». Тон ее изменился по сравнению с письмами сентября, когда она с вызовом заявила: «Берлин всегда Берлин». «А что мы? – спрашивала она. – Мы горды, но бессильны. Если бы мы вновь обрели крылья…»[982]

В ночь на 12 сентября британские бомбардировщики опять посетили Штутгарт. За 31 минуту они сбросили 75 мощных мин, 4300 фугасных бомб и 180 тысяч зажигательных боеприпасов на старый городской центр, полностью уничтожив все на площади 5 квадратных километров. Повторилась история с налетом 29 июля, когда фугасы сносили крыши, а «зажигалки» вызвали множественные возгорания в городе. На сей раз застоявшийся воздух ранней осени в долине с крутыми склонами способствовал развитию огненной бури. Как в Ростоке, Гамбурге и Касселе, пытавшиеся спастись бегством становились зачастую жертвами большого костра, другие люди задыхались от угарного газа, просочившегося в их подвальные укрытия. Жар добрался и до многих городских бомбоубежищ. По оценкам, число погибших составило 1000 человек[983].

Потеря Франции и Бельгии привела к превращению вчерашних передовых баз немецких истребителей в аэродромы союзнической авиации. Утрата противником зенитных батарей и систем раннего оповещения о налетах по берегу Ла-Манша предоставила британской и американской авиации простор для выбора целей, в том числе прежде недоступных; армады бомбардировщиков появлялись порой совершенно внезапно. Со стратегической точки зрения наиболее важную фазу бомбовой войны ознаменовали собой бомбежки Рура, Гамбурга и Берлина с марта 1943 г. по март 1944 г. Однако в дальнейшем постоянный рост флотилий британских и американских бомбардировщиков позволил им в четырнадцать раз увеличить полезную нагрузку и работать вшестеро точнее, чем в 1941–1942 гг. Больше половины тоннажа сброшенных на Германию боеприпасов ливнями пролилось на нее в течение последних восьми месяцев Второй мировой войны[984].

Рост количества погибших не шел ни в какое сравнение с предыдущей фазой войны в воздухе. В ночь на 11 сентября 1944 г. в Дармштадте удалось разжечь огненную бурю, убившую 8494 человека: количество мертвецов за одну-единственную ночь превысило показатели потерь от бомбежек в Эссене за все время войны. В ночь на 5 декабря в Хайльбронне налет унес 5092 жизни; 16 декабря около 4000 человек погибли в Магдебурге. Свыше половины гражданских лиц в Германии, убитых в ходе войны в воздухе, нашли смерть после августа 1944 г.: 223 406 из всего 420 000 человек, по существующим оценкам[985].

Помимо множества огненных бурь причиной такого скачка смертности у гражданских лиц во время налетов служила и внезапность. Население городов, наиболее часто подвергавшихся бомбардировкам, таких как Эссен, Дюссельдорф, Кёльн, Кассель, Гамбург и Берлин, нажило огромный опыт и осознавало, насколько опасно оказаться застигнутым бомбежкой на улице, знало оно уже, и где есть шанс спрятаться по пути на работу и обратно. В Мюнхене, Аугсбурге, Штутгарте, Вене и Зальцбурге людям пришлось приспосабливаться куда быстрее и в худших условиях. В городах, подвергавшихся ударам впервые, не находилось ни времени, ни материалов для строительства бомбоубежищ. Коль скоро союзники избирали целями районы рейха, прежде становившиеся центрами приема эвакуации, немцы обнаружили, что безопасности нет нигде.

По мере возвышения накала войны в воздухе слухи о «новом оружии» Германии крутились в основном вокруг того, чего особенно не хватало – самолетов-истребителей. «Почти повсеместно бытует мнение, что, если не удастся покончить с вражеским господством в воздухе, не удастся и добиться каких-либо изменений в ходе войны», – говорилось в ноябрьском отчете о состоянии настроений на национальном уровне для министерства пропаганды. Слухи возникали не на пустом месте: эскадрилья реактивных истребителей «Me‐262» проходила в это время подготовку и даже несколько раз участвовала в боях в период между августом и ноябрем, но по причине хронических неполадок с двигателями вступить в строй в полной мере смогла не ранее Нового года. Инженеры использовали все знания и мастерство для разработки новых моделей реактивных самолетов, среди которых и машина с прямоточным воздушно-реактивным двигателем Александра Липпиша – первая с революционным дельтовидным крылом. Однако Германия уже лишилась источников поставок хрома, вольфрама и бокситов из Турции и Португалии, поэтому для продолжения производства высококачественных стальных сплавов и алюминия располагала только накопленными запасами. В начале сентября ВВС США провели три сокрушительных налета на заводы по производству синтетического горючего, питавшего моторы люфтваффе, чем создали условия для последнего рывка в борьбе за стратегический контроль над немецким воздушным пространством. Нехватка авиационного топлива сокращала полетное время при подготовке состава, вследствие чего в бой против масс самолетов противника приходилось бросать недоученных пилотов. Во второй половине 1944 г., после потери 20 200 машин, прежнему грозному люфтваффе фактически пришел конец[986].

В неврастенической атмосфере перепадов настроения от радостных надежд к полной безысходности Геббельс начал новое пропагандистское наступление под знаменем ужасов «большевистского террора». Ингредиенты использовались те же, что и при раскрутке находки в Катыни в апреле и мае 1943 г., но на сей раз жертвами выступали не польские офицеры, а немецкое гражданское население. В ходе выдвижения советских войск в Восточную Пруссию в октябре 1944 г. два танковых батальона взяли небольшое село Неммерсдорф. Они удерживали его и находившийся там мост 21–23 октября, после чего отступили перед лицом контратак вермахта. Большинство из 637 жителей сбежали, но некоторые остались. Занявшие населенный пункт советские солдаты отнеслись к ним вполне приветливо. Некоторые из оккупантов и оккупированных завязали нормальные отношения – за еду благодарили, даже пытались вести разговоры, как могли. Но где-то немцев избивали, грабили, насиловали или убивали. Когда немецкие войска отбили село, солдаты Фольксштурма собрали трупы 26 гражданских лиц и сложили их в открытую могилу на сельском кладбище. Новость распространилась, точно лесной пожар, и на следующий день личный врач Генриха Гиммлера, профессор доктор Карл Гебхардт, прибыл на место вместе с несколькими комиссиями от партии, СС и полиции. 25 октября появилась военная жандармерия и провела собственные поиски, но никаких других тел не обнаружила. Трупы 13 женщин, 5 детей и 8 мужчин достали из открытой могилы и сфотографировали, провели опознание и медицинское обследование. За исключением старосты, большинство мужчин и женщин оказались пожилыми людьми, убитыми выстрелами в затылок. Хотя заподозрить изнасилование медики смогли только в случае одной более молодой женщины, фотографы держались другого мнения, так как сделали снимки жертв женского пола – которых к тому моменту перемещали по меньшей мере дважды – с задранными юбками и спущенными чулками. В таких вещах Гебхардт разбирался, поскольку совмещал должность председателя немецкого Красного Креста с проведением экспериментов над узницами концентрационных лагерей: он вполне мог приказать разложить тела нужным образом до прибытия фотографов[987].

Подобные побоища многие немецкие следователи сами регулярно устраивали на советской территории. Один из высокопоставленных приглашенных лиц утверждал в дневнике, будто видел женщин и детей прибитыми к дверям сараев. Хотя сотрудники военной полиции не зафиксировали ни одного подобного свидетельства, истории о распятых женщинах и детях представляли собой очень соблазнительный материал для массового освещения в германских СМИ. Журналистам настолько не хватало подробностей, что Геббельс посоветовал им дать некоторую волю воображению для «поэтической достоверности». Впервые, но не в последний раз Восточная Пруссия предоставляла материал, благодаря которому бесконечные завывания о советской угрозе находили все больший отклик в сердцах немцев. Как и в случае Катыни, обычные запреты на демонстрацию снятых на пленку зверств отменялись, поэтому газеты и киножурналы показывали снимки двадцати шести тел. Völkischer Beobachter вынесла тему «убийства детей» на первую полосу, а Неммерсдорф превратился в синоним деяний «азиатских орд», подстегиваемых на безумства «еврейскими комиссарами»[988].

В самой Восточной Пруссии глубокий след оставили как визит советских войск в октябре, так и успешная немецкая контратака. Командующий переформированной группой армий «Центр» генерал-полковник Рейнхардт писал жене о «ярости, ненависти, которые наполняют наши сердца после того, как мы повидали то, что сотворили большевики в отбитом нами районе южнее Гумбиннена». В других местах в рейхе реакция на историю из Неммерсдорфа не отличалась столь прямолинейной однозначностью. В подлинности новостей сомневались столь многие, что Геббельс признал в дневнике: «Рассказы о Неммерсдорфе убедили лишь часть населения». Вдобавок люди винили нацистскую партию, не сделавшую ничего для своевременной эвакуации гражданского населения. В более отдаленных областях рейха иные задавались вопросом: с чего бы им беспокоиться насчет русских, только «потому что те убили кого-то там в Восточной Пруссии»?[989]

Для жителей расположенного на западной границе Германии Штутгарта какой-то Гумбиннен с прилегающими районами находился бесконечно далеко, к тому же традиционная швабская враждебность ко всему прусскому по мере течения войны только усилилась. Из памяти горожан еще не изгладились впечатления от огненной бомбежки 12 сентября, поэтому они с чрезвычайным скептицизмом воспринимали любые пропагандистские посылы. В соответствии с общественным мнением, транслируемым СД Штутгарта с его особенно деморализованными сотрудниками, руководство «должно осознавать, что вид этих жертв напомнит любому мало-мальски мыслящему человеку о зверствах, совершенных нами на вражеской территории, даже в самой Германии. Разве не мы замучили тысячи евреев? Разве солдаты не докладывают снова и снова о том, как евреев в Польше заставляли рыть себе могилы? И как мы обращались с евреями в концентрационном лагере в Эльзасе [в Нацвейлере]? Евреи тоже человеческие создания. Сделав все это, мы показали противнику, что он может сделать с нами, если победит»[990].

Подобные вещи очень напоминали разговоры лета и осени 1943 г., когда Геббельсу и Гиммлеру пришлось разбираться с помощью отчасти увещеваний, а отчасти показательных порок. С наступлением нового кризиса приемы борьбы с ним остались прежними. Использовав Неммерсдорф как средство для усиления страха перед беспощадным «еврейским террором» и борьбы с пораженчеством, режим вновь столкнулся с волной критики его собственной роли в эскалации спирали убийств. В подобной нервозной атмосфере некоторым пассажирам вполне хватало спора по поводу мест в берлинском трамвае для заявлений вроде следующего: «Надо проявлять человечность, ибо мы уже отяготили себя виной за то, что сделали в отношении евреев и поляков, за что нам еще воздастся». Подобные ситуации, в которых незнакомые друг другу люди открыто называли виновных за «еврейскую войну», свидетельствовали об очередном падении морального духа немцев. В отличие от Катыни, двадцати шести трупов Неммерсдорфа явно не хватило для привлечения международного внимания[991].

24 июля 1944 г. советская 2-я танковая армия освободила лагерь в предместьях Люблина, где солдаты нашли 1500 советских военнопленных, впопыхах брошенных бежавшей эсэсовской охраной. Те показали освободителям дом коменданта и склад со стройматериалами; казармы для эсэсовцев и бараки для военнопленных; три газовые камеры, крематорий и находившиеся за ним рвы для массовых расстрелов; груды одежды, кучи обуви и курганы человеческих волос. Майданек служил преимущественно местом содержания поляков и советских военнопленных, чей труд использовался на заводах и фабриках Люблина, но действовал и как лагерь смерти, где умертвили около 200 тысяч поляков, словаков, евреев, цыган и пленных красноармейцев. Из-за стремительного продвижения советских войск эсэсовцы не успели уничтожить лагерь. Майданек оказался первым освобожденным лагерем смерти и, как показали события, достался наступающим в наиболее первозданном виде. Советское руководство тотчас осознало значение объекта. Оно пригласило туда иностранных журналистов, и скоро отснятые на фото- и кинокамеры материалы демонстрировались по всему миру. Сбросы листовок союзнической авиацией с конца августа не оставляют сомнений в осведомленности жителей Германии относительно газовых камер и крематория Майданека[992].

Для солдат Красной армии Майданек послужил своего рода наглядным пособием – вот так немцы обходились с их товарищами. Данный пример подтверждал тот факт, что враг уничтожал людей многих национальностей, но особенно советских граждан. Вместе с призывами Ильи Эренбурга и других авторов отомстить фашистам за их преступления во время оккупации картины зверств Майданека намертво впечатались в сознание очень и очень многих. Для Юрия Успенского, молодого офицера из советского 5-го артиллерийского корпуса, Майданек стал не первым кошмаром – он немало повидал в освобожденных деревнях и селах Смоленской области. Приближаясь с боями к границе Восточной Пруссии, Успенский никак не мог забыть «немецкого хладнокровия в Майданеке», его он считал «во сто крат худшим», чем совершенное своими, что на самом деле тоже шокировало его[993].

В декабре того года Урсула фон Кардорфф заперлась в туалете квартиры подруги и прочитала имевшийся у нее экземпляр Journal de Genève, где подробно рассказывалось об умерщвлении газом тысяч женщин и детей в Освенциме-Биркенау. Статья основывалась на показаниях двух сбежавших из лагеря в апреле словацких узников. Хотя Кардорфф уже знала о массовых убийствах евреев как о неподлежавшем сомнению факте и сама помогала евреям прятаться в Берлине, столь вопиющие детали казались ей чрезмерными. «Разве можно поверить в столь отвратительные истории? – спрашивала она себя на страницах дневника. – Такое просто не может быть правдой. Да, самые безжалостные фанатики не могут быть такими зверьми»[994].

Для многих отказ верить становился первым шагом к признанию совершенных преступлений. Новости о лагерях смерти, в которых жертвы массово уничтожались электрическим током или подвергались умерщвлению газом, не развеялись и не забылись по мере течения 1944 г., а продолжали распространяться по территории рейха. Союзники слышали подобные вещи от немецких военнопленных в Италии. Любопытство подталкивало людей нарушать табу на молчание о творившемся на засекреченных объектах. Говорили о горах трупов, наверняка не понимая даже, что те образовывались вследствие попыток жертв из последних сил в темноте добраться до остатков кислорода у потолка газовых камер. Пусть верные подробности и интерпретировались порой ошибочно, разговоры позволяют проследить, сколь упорно – и не без воображения – люди старались сложить обрывки данных в связную картину. Легенды о массовом поражении электрическим током, точно помеченные банкноты, создают видение того, насколько широко циркулировали, хотя и фрагментарные, слухи о лагерях смерти[995].

По мере того как немцы продолжали увязывать союзнические бомбежки с убийствами евреев, они подавали себя в качестве жертв, видя в том и другом корень всех бед. В суровом климате полицейских мер после неудачного покушения на Гитлера немцам, казалось бы, следовало проявлять особую осмотрительность. Урсула фон Кардорфф, симпатизировавшая заговорщикам, безусловно, опасалась ареста и очень следила за своими высказываниями на публике. Но, как показывают рапорты из Штутгарта и Берлина, тем, кто не знал и ни в коем случае не поддерживал заговорщиков, ничто не мешало открыто обсуждать убийство евреев. Побуждал ли людей к этому экзистенциальный страх? Или они просто вступали в публичные споры, спровоцированные сюжетами из СМИ, которые ставили в один ряд «еврейский террор» и массовые казни? Во всяком случае, такой социальный ответ ясно свидетельствует об одном: народ не превратился или по меньшей мере пока не превратился в «атомизированное» общество, вынужденное продолжать войну только в силу диктаторского террора. Многие немцы чувствовали себя чуть ли не обязанными озвучивать свои мнения и – сколько бы они ни критиковали режим – считали свою лояльность вне подозрений.

Некоторые полагали, будто руководство нуждается в их советах. В ноябре и декабре 1944 г. доброжелатели из числа граждан писали в Министерство пропаганды и вносили предложения, даже прикладывали наброски текстов листовок для разбрасывания над расположениями союзнических армий. «Англичане, американцы, русские, услышьте наш голос, – так начинался проект директора инженерного института в Кайзерслаутерне. – Не надо больше жертвовать жизнями ради еврейских кровопийц, которые загоняют вас в людскую молотилку, чтобы наслаждаться своей властью над миром».

Текст привлек внимание кого-то в Министерстве пропаганды, заставив подчеркнуть ключевые моменты. Проект заканчивался адаптированным к ситуации самым знаменитым лозунгом Маркса «Европейцы всех стран, соединяйтесь!». Вместо коллективных репрессий, предлагавшихся в мае и в начале июня 1944 г., теперь корреспонденты Геббельса свято верили в необходимость убедить британских и американских «рабочих и солдат», что их одурачили, заставив сражаться против своего естественного союзника, Германии. Один пожилой врач из Гамбурга с грустью заявлял, что существовала большая сложность, ведь англичане «не очень остры умом», а потому в любых листовках к ним следует обращаться «как к тем, до кого долго доходит»; но даже тогда велик шанс провала, ибо: «Мы, немцы, привыкли говорить с образованными нациями… Англоязычные народы до такого уровня не дотягивают»[996].

По всему рейху сотрудники, занятые в отслеживании настроений народа для СД, Министерства пропаганды, партийной канцелярии и председателей областных судов, составляли отчеты и рисовали диаграммы, отражавшие баланс мнений все более и более обескураженных «соотечественников». Одни – как СД в Штутгарте – демонстрировали особенно прочный пессимизм, фиксируя значительную критику в адрес режима; другие – например их коллеги во Фрайбурге, – напротив, излучали ничем не оправданный оптимизм. В сентябре в вермахте убедили Геббельса позволить им расширить собственную пропаганду – дать возможность отслеживать и попытаться подхлестнуть общественное мнение в должном русле. Готовность Геббельса стерпеть такое вторжение на его поле деятельности служит признанием того, что, несмотря на июльский заговор, вермахт в народе по-прежнему ценили выше, чем партию. Военные события продолжали поддерживать боевой дух граждан. На западе после отступления из Франции он восстанавливался медленно и неуверенно. Там, где в начале сентября люди открыто заявляли, что все пропало, через три недели они по-прежнему не слушали новостей, но, засучив рукава, «послушно делали свое дело».

15 декабря Ирен Гукинг вновь рассказывала Эрнсту о бомбежках Гисена. Все спрятавшиеся в подвале здания муниципалитета погибли. Как слышала Ирен, во время налета смерть нашли 2500 человек, а еще 30 000 остались без крова. Дом, где они жили, пострадал не так сильно, как она раньше думала, но там никто не жил. Бомба упала в палисаднике перед зданием, однако внутри почти или вовсе ничего не пострадало. Только из-за взрывной волны соломенная шляпа Эрнста – предвоенный сувенир – очутилась прямо в воронке на улице. А между тем вся обстановка преспокойно перекочевала на хранение в дом тетушки. Только слишком тяжелые предметы – кухонная мебель, диван, шкаф – остались на месте. Если как следует все подсчитать и разобраться, худшим из непосредственных последствий бомбежки лично для Ирен стала необходимость жить у тети Иоганны: три дня в ее обществе показались молодой женщине слишком длительным сроком. К тому времени когда 17 декабря Ирен съехала оттуда, у нее уже имелись радостные известия. Газеты перепечатали статью из швейцарской прессы, где рассказывалось о 500 вражеских самолетах, сбитых новыми немецкими истребителями. Она радовалась от одной мысли, что теперь-то – наконец! – найдется защита от атак с неба[997].

Количество авианалетов на Германию и в самом деле резко снизилось именно 17 декабря, но не вследствие успехов люфтваффе, а из-за начавшегося в предыдущие сутки крупного контрнаступления вермахта на западе. В зачитанном накануне сражения заявлении Рунштедт воззвал к войскам: «Солдаты Западного фронта! Пришел ваш великий час. Мощные ударные армии выступают против британцев и американцев. Больше я ничего говорить не буду. Вы сами всё понимаете – всё или ничего!» Склонный не спешить с эффектными вестями, чтобы поразить воображение общественности наверняка, Геббельс придержал прессу. Первое сообщение о наступлении прошло короткой строкой в сводке вермахта по радио 18 декабря. Газетные заголовки запестрели давно ожидаемой вестью только на следующий день. Но даже Völkischer Beobachter обошлась без обычного напыщенного тона, ограничившись упоминанием о «наступлении на западе». Люди радовались и поражались сохранившейся у вермахта способности разворачивать крупные наступательные действия; многие чувствовали себя «освобожденными от гнетущего бремени». Когда 6-я танковая армия СС Зеппа Дитриха ударила на север, а 5-я танковая Мантойфеля прорвала американские рубежи и двинулась в направлении городка Бастонь на юге, в отчетах для имперского министерства пропаганды фиксировали радостную реакцию людей – «ливень после долгой засухи». В Берлине почти все положенное по карточкам на Рождество крепкое спиртное оказалось поглощенным под радостные тосты за «рождественский подарок фюрера»[998].

Отрезанный вместе с остатками группы армий «Север» на территории Курляндского полуострова, Курт Оргель свидетельствовал, что даже закаленные старики-ветераны не могли сдержать возгласы: «Эх, вот бы и нам оказаться там!» Как установил Курт, отслеживая по карте развитие наступления, в ходе кампании 1940 г. его батарея двигалась по той же дороге из Люксембурга. 21 декабря до него донеслась весть, будто на западе в плен попали 20 тысяч американцев. А по сообщению Эрнста Гукинга, количество военнопленных достигало 60 тысяч человек. Одно не подлежало сомнению – наступление положило конец изматывавшим налетам на их предмостный плацдарм в эльзасском Иссенайме. Как только потоком хлынули радостные донесения, в Министерстве пропаганды сразу осознали крайнюю опасность любых аналогий с быстрым завоеванием Франции в 1940 г. Геббельс тотчас принялся остужать пыл населения, отправив переодетых шпиков на улицы готовить народ к куда более скромным успехам. Теперь, когда надежда вдруг запылала в сердцах вновь, в Райхенберге, Бранденбурге, Дессау, даже в наиболее пессимистичных Гамбурге и Штутгарте людям хотелось видеть стремительную стратегическую победу, способную покончить с войной на западе. Те же самые чаяния возлагались на Атлантический вал в мае и – в меньшей степени – на чудо-оружие осенью. Когда надежда подняла голову в середине декабря, стратегические расчеты оставались практически одинаковыми: если принудить к заключению мира британцев и американцев, все ресурсы вермахта можно будет бросить на Восточный фронт[999].

В действительности собственные мысли Гитлера и его ожидания от наступления в какой-то степени тоже подпитывались подобными народными чаяниями. Предложение Геббельса и японского посла попробовать теперь замириться с Советским Союзом столкнулось с уверенной отповедью: войну на востоке предстоит вести до конца, а мир на западе заключать только с позиции силы. Цель арденнского наступления состояла в выдвижении в северном направлении на захват Антверпена. Если бы удалось отбить порт, британцы и американцы вновь оказались бы связанными необходимостью доставлять все снабжение по суше из далеких гаваней. Такая оптимистическая задумка – демонстрация силы немцев на западе – в случае реализации могла бы заставить западных союзников вступить в переговоры о сепаратном мире[1000].

К 23 декабря немецкие войска вышли к населенным пунктам Бюисонвиль и Сель, откуда до Мааса оставалось не более 10 километров. Но перейти на другой берег атакующие не смогли. Когда в сочельник развеялся туман, прикрывавший немецкие танковые дивизии от бомбежек, Антверпен окончательно превратился в недостижимую цель. Провал наступления признал даже вернейший фельдмаршал Гитлера Вальтер Модель. 5000 британских и американских самолетов принялись бомбить немецкие танковые колонны, аэродромы, артиллерийские позиции и линии снабжения, и 27 декабря Рунштедту осталось лишь констатировать факт: перебрасывать подкрепления на передовую невозможно. Наступление фактически закончилось. Как свидетельствует сравнение союзнических потерь в количестве 76 890 человек с немецкими – 67 461 пленных, раненых и убитых, вермахт в значительной степени сохранил эффективность как боевая сила. Но помочь ему возместить понесенный в ходе операции урон этот гордый факт никак не мог[1001].

Гитлер признавался Альберту Шпееру, что все зависит от арденнского наступления: «Если оно не увенчается успехом, я не вижу другой возможности привести войну к благоприятному завершению». Между тем Шпеер отлично знал, что уголь на электростанции больше не поступает, а потерю источников железа и стали из Франции, Бельгии и Люксембурга покрыть нечем; выпуск оружия в Германии снижался, и ничто не могло остановить это падение. Все больше сил министр вооружения тратил на поддержание в рабочем состоянии железнодорожных сетей и на попытки спасти их от коллапса. Остановив строительство подводных лодок нового поколения, он попытался максимально повысить производство боеприпасов и танков. Положение сложилось куда хуже, чем в ходе кризиса первой военной зимы, когда тоже не хватало угля и стали. Альфред Йодль, выступая в роли гласа фюрера, откровенно признал на совещании с командованием на западе в начале ноября, что у вермахта не хватает «наличествующих войск» для контрнаступления: «В текущей обстановке мы не можем колебаться, ставя все на одну-единственную карту»[1002].

Теперь, разыграв карту, Гитлер и Верховное главнокомандование вернулись к прежней стратегии удерживания фронта. По мере того как британцы и американцы возобновили продвижение на западе, на передовую один за другим летели приказы «Ни шагу назад!», города и городки объявлялись «крепостями», и войска были обязаны защищать их до последнего патрона. Немецкие солдаты, возвращавшиеся на побывку из частей на западе, по-прежнему с горящим взором клялись до Нового года выйти к Парижу – «совершенная чушь», как оценил это Геббельс, приказывая СМИ приступить к тушению накала ожиданий. 29 декабря пресса признала очевидное: наступление фактически выдохлось[1003].

В канун Нового года знаменитый актер Генрих Георге зачитывал по радио слова создателя современной военной теории Карла фон Клаузевица, написанные им в феврале 1812 г.:

«Я верю и признаю то, что народ не может ценить выше ничего, кроме достоинства и свободы своего существования; что он должен защищать это до последней капли крови; что нет более высокого долга, который следует выполнять, более высокого закона, которому следует подчиняться; что позорное пятно трусливого подчинения невозможно смыть никогда; что эта капля яда в крови нации перейдет потомству, подтачивая и подрывая силы будущих поколений».

Клаузевиц написал эти строки патрону и наставнику Шарнхорсту как объяснение причин ухода в отставку из прусской армии с целью отправиться в Россию воевать с Наполеоном, причем – в ожидании поражения. У него оставалась только романтическая вера в более важную моральную победу и в будущее нации. Далее в том письме, известном как «Признание», Клаузевиц написал: «Даже крушение свободы после кровавой и почетной борьбы обеспечивает возрождение народа. Это семя жизни, которое однажды даст всходы и взрастет новым деревом с прочными корнями»[1004].

Когда Генрих Георге дошел до последнего предложения, скрипки заиграли национальный гимн, сначала тихо, потом все громче, пока не начался отсчет двенадцати ударов, провожавших старый год. Последним зазвенел сразу узнаваемый рейнский колокол. Затем настал черед песни прусских солдат XIX в. «О Германия, высока честь твоя», причем подхваченные хором слова припева «Держись! Держись!» подходили к случаю как нельзя лучше. За сокращенной версией Баденвейлерского марша, в пять минут после полуночи, слово взял Гитлер. Его новогоднее обращение не отличалось пространностью и новизной. Не было и ничего особенно утешительного; речь только усилила владевший многими страх, убеждая лишний раз, что договора о мире ждать не приходится и, как подтвердил сам Гитлер: «9 ноября никогда не повторится в германском рейхе». Он сулил перемены к лучшему, но в подробности не пускался, не давал обещаний о развертывании нового оружия и ни словом не обмолвился о том, как или когда будет положен конец авианалетам союзников. О наступлении на западе он тоже не упоминал, высказываясь о войне в мрачных и апокалиптических тонах. Министерство пропаганды поспешило спустить СМИ установку объяснять отсутствие четких подробностей предпринимаемыми ради безопасности предосторожностями[1005].

Слушая трансляцию на фронте в Курляндии, Курт Оргель думал только о Лизелотте; все выглядело так, словно шла передача «Концерт по заявкам», как в первые годы войны. «Я представлял себе, – писал он ей 1 января 1945 г., – как же это все-таки прекрасно, что мы оба одновременно слушали одного и того же человека! Ты ведь тоже радовалась возможности вновь услышать голос фюрера?» На протяжении всего 1944 г. Гитлер лишь однажды выступал публично, очень коротко, непосредственно сразу после покушения на его жизнь 20 июля. То, что он подошел в тот день к микрофону, вселило уверенность во многих; создавалось ощущение, будто сражение выиграно. Иначе, как рассуждали люди на основе опыта 1943–1944 гг., фюрер бы промолчал. По всей стране составители отчетов для министерств пропаганды и юстиции, равно как и для вермахта, совпадали во мнениях: многие встретили 1945 г. полными радужных надежд на возможность благоприятного окончания войны для Германии[1006].

В Марбурге Лиза и Вольф де Бор думали иначе. Для нее голос Гитлера звучал «глухо, точно из могилы». Они с мужем сидели около рождественской елки, глядя, как медленно тают свечи в подсвечниках, и пили вермут – специальную прибавку к рациону для тех, кому за шестьдесят. Троих их детей – медработников – судьба раскидала кого куда. Младший, Ганс, проходил практику в вермахте на побережье Балтийского моря, в Грайфсвальде. Старший сын, Антон, служивший в танковой дивизии штатным военврачом, находился где-то в отрезанной от внешнего мира Курляндии. Но больше всего родители волновались о дочери, Монике, продолжавшей в течение последнего года сидеть в тюрьме гестапо. К радости матери, в неволе Моника обратилась к вере, используя период одиночного заключения для чтения и молитвы. Совместное перечитывание ее письма с поздравлениями на Рождество немного приглушило страхи родителей, и Лиза не преминула коротко отметить в дневнике их «глубокое впечатление» от того, «как она использовала предоставленные одиночеством возможности не только ради того, чтобы пережить это время, но и возвыситься»[1007].

В Лаутербахе Ирен Гукинг в новом году встала с постели в 5:30 утра – приехал Эрнст. Она воспользовалась его советом и отправила в часть телеграмму с известием, будто их «полностью разбомбили», и уловка сработала. Эрнсту дали десять суток отпуска по семейным обстоятельствам. Ему понадобилась лишь вторая половина дня и ночь на дорогу домой из Эльзаса. Фронт приближался[1008].

15

Крушение

Ослабленный гигантскими для себя усилиями в ходе арденнского наступления и увязший в боях, вермахт быстро перешел к стратегической обороне. Первостепенной задачей вновь стало выдержать натиск союзников, как и в январе 1944 г., но при огромной разнице в ситуации. За двенадцать месяцев фронты сдвинулись с Днепра и Атлантики к собственно немецким приграничным территориям. Немцы по-прежнему владели Варшавой и Вислой на востоке, а на итальянском фронте отражали атаки противника по линии реки По. На западе путь союзническим армиям преграждали немецкие оборонительные рубежи Западного вала, особенно мощный треугольник, образованный вокруг Трира в месте слияния рек Саар и Мозель. Через призму панических настроений сентября 1944 г. город казался таким же уязвимым, как Ахен. Однако на протяжении осени и зимы Трир, расположенный на северной вершине укрепленного района, с честью выдержал множество атак. Далее за этими оборонительными рубежами пролегал Рейн – последнее естественное препятствие на пути британцев и американцев. Переход через великие реки – По, Вислу и Рейн – являлся ключевым шагом в разгроме германских войск и завоевания рейха. Для союзников водные преграды представляли собой серьезные барьеры, для немцев – служили последней надеждой их оборонительной стратегии.

Несмотря на то что выпуск немецких танков достиг пика на исходе 1944 г., колоссальное превосходство союзников в материальной части становилось все более очевидным. Налеты флотилий американских и британских бомбардировщиков с лихвой перекрыли по массовости и результативности осуществлявшиеся годом раньше рейды – авиация неустанно наносила удары по железнодорожной сети, заводам по производству синтетического горючего и городам Германии. Перспектива продержаться в обороне до того, как удастся получить военные и технические преимущества над противником, становилась для Германии все более призрачной. Надежды немцы возлагали теперь только на «выигрывание времени»: а вдруг союзническая коалиция распадется из-за внутренних противоречий? Оптимистический сценарий строился на простой максиме, именуемой «история повторяется». Так, Фридрих II Прусский сумел избежать верного поражения в Семилетней войне со смертью в 1762 г. русской императрицы Елизаветы[1009], после чего могучая коалиция Франции, Австрии и России чудесным образом развалилась. Создатели фильмов вроде биографической ленты 1942 г. «Великий король» подталкивали немцев к проведению параллелей между Фридрихом Великим и его политическим наследником – фюрером. Подобные аллюзии вдохновляли и самого Гитлера, который послал копию киноленты Муссолини, а вернувшись в Берлин из западного штаба 15 января, прихватил портрет прусского короля в свой кабинет в бункере глубоко под зданием имперской канцелярии. Ожидание столкновения капиталистического Запада и коммунистического Востока нельзя считать беспочвенным, особенно в свете последовавших за Второй мировой десятилетий «холодной войны». Однако в отчаянных попытках найти спасительную стратегию для выхода из ими же созданного тупика нацистские вожди не учитывали того очевидного факта, что причиной возникновения «безбожного альянса» в первую очередь являлись они сами. Когда 12 апреля умер Рузвельт, Гитлер, считавший американского президента орудием мести Германии, на короткое время возликовал, уже предвкушая повторение истории 1762 г.[1010].

Расчет на переход Америки на сторону Германии в священной миссии спасения Европы от большевизма служил последним оправданием игры с целью выгадать время ценой жизни других людей. И хотя Верховное главнокомандование вермахта более не знало точных размеров потерь, в 1945 г. каждые сутки боев уносили в могилу около 10 000 немецких военнослужащих. Пока не рухнула оборона по Рейну, вермахт защищал цельную, пусть и очень сильно скукожившуюся территорию, обитателям которой не уставали еженедельно напоминать о близости развала Большого альянса против рейха, при этом на отпор врагу на Западном фронте бросили наиболее сильную группу армий «Б» Вальтера Моделя[1011].

С декабря по март британцы и американцы с боями прокладывали себе путь от реки Саар к Рейну. Могучие естественные преграды – Висла и Рейн – рухнули почти одновременно под ударами наступлений в период с января по конец марта 1945 г. Наиболее сокрушительного прорыва достигла Красная армия на востоке. Она форсировала Вислу и валом прокатилась по территории Польши, захватив восточные немецкие провинции и обеспечив к исходу января предмостные плацдармы на западном берегу Одера. Остальным советским войскам понадобилось время до марта на сосредоточение и консолидацию сил по новой линии фронта всего в 80 километрах от Берлина. Пока держался Рейн, для германских армий на востоке еще оставалась возможность откатиться далее от Одера к Эльбе, но со взломом обороны на западе положение немцев стало безвыходным. Далее за Рейном вплоть до самой Эльбы лежала малопригодная для сдерживания наступавших Северо-Германская низменность. По Рейну располагались главные мощности немецкой промышленности – индустриальное сердце страны, а сама великая река служила главной артерией доставки угля и прочих грузов. Рейн являл собой ключевой барьер, без которого не представлялось возможным планировать оборону, не говоря уже о серьезных надеждах выстоять[1012].

Пережив последний подъем в течение осени 1944 г., национальная солидарность начала рушиться под натиском союзнического вторжения. Крушение рейха область за областью естественным образом обостряло ситуацию на местном уровне и лишало людей ощущения принадлежности к масштабному «сообществу судьбы», если воспользоваться одним из любимых штампов Геббельса. Региональные разногласия нарастали даже до начала последнего штурма рейха: встряска управленческих структур после июльской бомбы усилила власть гауляйтеров за счет центрального правительства, и с началом битвы за Германию тенденции только прогрессировали. Куда большее воздействие производил расходящийся характер самих военных действий. Коль скоро в разных частях рейха действовали советские, американские, британские и французские армии, немцы там и тут имели дело не с одним и тем же противником при соответствующих последствиях и риске. Более того, поглощение Германии регион за регионом в ходе завоевания завершило процесс возвышения семьи и дома над государством и народом. На протяжении войны солдаты видели оправдание несению военной службы в патриотизме, основанном на семье и малой родине. Массовая эвакуация из крупных центров – со всеми сопутствующими конфликтами между городом и деревней, католиками и протестантами, севером и югом и западом и востоком – только яснее показывала, до какой степени Германия оставалась нацией провинциалов. К 8 мая 1945 г. страна превратилась в нацию мигрантов и беженцев, и, по мере того как миллионы согнанных с родных мест солдат и гражданских лиц пытались выжить вдалеке от дома, все призывы к самопожертвованию и национальной солидарности наконец утихли. Государство немецкого народа разрушили не только четыре страны, разделившие завоеванные территории на оккупационные зоны, но и сам внутренний распад, происходивший в заключительные месяцы войны. Поражение не уничтожило немецкий национализм – заложенное в нем ненавистничество оказалось слишком живучим, но его положительные стороны – способность управлять общественными усилиями и мотивировать народ на самопожертвование ради дела всей нации – разбились вдребезги. Как рабочие в Рурском бассейне в 1943 г. хотели одного – пусть бомбят, лишь бы не их, а кого-нибудь другого, так и с приходом фронта на территорию рейха в январе 1945 г. каждый стремился оказаться вне зоны боевых действий сам, не очень беспокоясь об остальных.

Приняв командование ротой, Вильм Хозенфельд словно внутренне помолодел. Приходилось напрягаться, собирая воедино разбросанное по Варшаве малыми отрядами и занятое охраной семи складов и двух радиостанций подразделение. И пусть оно состояло из «самых разных никчемных людей», Хозенфельд взялся за приведение совсем не юных солдат в форму спортом и гимнастикой с раннего утра. Он очутился в своей стихии, делая то, чего ему так не хватало на протяжении всех лет тыловой службы. Ради обеспечения аккомпанементом рождественских песнопений он даже спас фисгармонию из руин спортивной школы и побуждал католических и протестантских капелланов беседовать с личным составом. Прежде чем принять под начало роту, Хозенфельд позаботился о спрятанном в ледяной мансарде под крышей здания варшавского штаба еврейском пианисте, оставив тому провизию, немецкую шинель и одеяла. И вот теперь в тиши раннего января, когда толстый покров снега укрывал разрушенный город, Хозенфельд делился с Аннеми беспокойством о ней и детях далеко от него в Талау. В сводке вермахта сообщалось об очередном авианалете на соседнюю Фульду. «Что-то еще осталось от города?» – спрашивал он 7 января, опасаясь, как бы и Талау не попал под бомбежки[1013].

Советское Верховное главнокомандование сосредоточило для зимнего наступления на Германию около 6,5 миллиона человек – вдвое больше, чем собрал в июне 1941 г. вермахт для вторжения на территорию Советского Союза. На фронте по Висле 2,25 миллиона красноармейцев готовились ринуться в бой против 400 000 немецких солдат. Расположив чуть ли не колесо к колесу по двести пятьдесят артиллерийских орудий на каждом километре береговых плацдармов по Висле в районе городов Магнушев и Пулавы, рано утром 14 января дивизии Жукова при огромном преимуществе в огневой мощи начали убийственную двадцатипятиминутную артиллерийскую подготовку, после чего вперед на неглубокие оборонительные рубежи немецкой 9-й армии, оставляя в стороне «крепость» Варшава, двинулись стрелковые и танковые части[1014]. 16 января генерал Смило фон Лютвиц приказал оставить город. Отступая в западном направлении во главе вверенной ему роты, Хозенфельд на следующий день привел ее к Блоне, покрыв 30 километров, но Красная армия оказалась там раньше. После короткой стычки большинство немецких солдат подняли руки. Так Вильм Хозенфельд попал в плен, чтобы провести следующие семь лет в СССР. В тот же день вступление 1-й польской армии в столицу Польши ознаменовало конец немецкой оккупации Варшавы. На протяжении миновавших пяти лет и трех с половиной месяцев уничтожению подверглись 350 000 евреев, большая часть зданий лежала в руинах, а численность населения упала с 1,3 миллиона до 153 000 человек. Среди изможденных, но уцелевших обитателей города оказался и спасенный Хозенфельдом пианист Владислав Шпильман[1015].

Далее на юг 1-й Украинский фронт Конева двумя днями ранее развернул наступление через Вислу с плацдарма в районе Сандомира и атаковал через густые леса, которые, как предполагал Германский генеральный штаб, смогут прикрыть немецкие позиции на возвышенностях в Малопольском воеводстве. Продвигаясь к немецкому рубежу через бреши между полосами обстрела своей артиллерии, советские пехотинцы вынудили противника выйти из дотов и дзотов для защиты окопов, куда и перенесла огонь советская артиллерия. По итогам первых суток войска Конева углубились во вражескую оборону на 20 километров по фронту шириной 35 километров. К концу 13 января советские части прорвались на 60-километровом фронте на 40 километров. Главной целью служило, по выражению Сталина, «черное золото» Верхней Силезии с ее угледобывающей и сталелитейной промышленностью. Стремясь заполучить объекты целыми, войска Конева предприняли огромный охватный маневр с целью окружения шахтерских и рабочих городов с востока, севера и юга, оставив вермахту узкий коридор для бегства в западном направлении. 19 января пал Краков, откуда немцы в этот раз просто отошли, бросив оборонительные позиции и столицу генерал-губернаторства Ганса Франка и не успев ее разрушить.

В предыдущую ночь под снегом охрана вывела колонны узников из главных ворот концентрационного лагеря Освенцим: 14 000 человек отправили в Глейвиц и 25 000 – маршевым порядком в расположенный в 63 километрах оттуда Лослау. Эсэсовцы очень боялись встречи с наступающей Красной армией и первые две ночи не останавливались, избивая изможденных пленников, если те покидали строй, и расстреливая упавших. По меньшей мере четыреста пятьдесят узников нашли смерть на дороге к станциям. Ждать чего-нибудь хорошего от местного немецкого населения не приходилось: жители сел на пути колонны просто уходили с улиц и закрывали двери. В противоположность этому польские селяне часто давали узникам хлеб и молоко; некоторым из несчастных даже удалось сбежать, просочившись через группки поляков по обочинам дорог[1016].

На сортировочной станции в Лослау узников затолкали по сто человек в один товарный вагон, а когда поезд начал движение, они уже сами жались друг к другу под колючим холодным ветром. В ночь с 22 на 23 января передовые части армий Конева вышли к реке Одер и создали предмостный плацдарм в районе Бжега, перерезав основную железнодорожную магистраль на запад и преодолев последнюю естественную преграду на пути в Берлин; теперь немецкие эшелоны из Силезии приходилось отправлять по второстепенной южной ветке. Еженощно в Освенциме замерзали пленники, каждое утро добавляло новые трупы. 15-летний Томас Геве миновал отбор в газовые камеры благодаря заступничеству узников лагеря из числа немецких коммунистов, которые записали высокого мальчишку, немецкого еврея, в свою строительную бригаду. Когда их товарные вагоны проползали через забитые народом силезские станции, Геве искренне удивился беспрецедентному явлению. Гражданские немцы смотрели на замерзавших в полосатой лагерной робе узников с завистью и ревнивой обидой – ведь те ехали на поезде[1017].

В надежде сесть в эшелон на какой-нибудь маленькой станции на линии от Ратибора к Свиднице и далее к Лигницу, по покрытым льдом дорогам тащились больше 200 000 немцев, и многим приходилось сутками ждать возможности втиснуться в вагон поезда, идущего на запад. Массы людей заставляли в бессилии опускать руки добровольцев из Национал-социалистической народной благотворительности, дежуривших на станциях и пытавшихся снабжать беженцев едой, горячим питьем и одеялами. 20 января гауляйтер Нижней Силезии Карл Ханке, завершая превращение в «крепость» Бреслау, отдал приказ об эвакуации. 10-летнему Юргену Ильмеру с матерью повезло найти место в поезде из Бреслау и очутиться в относительной безопасности в Саксонии. При суматошной высадке на платформы в Лейпциге им помогали отряды гитлерюгенда и медсестры Красного Креста. Покинув поезд под вой сирен воздушной тревоги, Юрген на бегу бросил взгляд через пути и увидел открытые товарные вагоны с заснеженными фигурами в полосатой одежде и подумал, что те, наверное, замерзли насмерть. Когда немцы скрылись внизу под залом вокзала, пережидая авианалет, разговор зашел о виденных всеми узниках. Кто-то предположил, что это, вероятно, евреи, но одна женщина заметила холодно: «Это не евреи. Их всех уже расстреляли в Польше». Она ошибалась. Одним из узников в том эшелоне был Томас Геве. Он тоже сохранил воспоминания о Лейпциге; узники кричали и просили воды у медсестер немецкого Красного Креста из госпитального состава на соседней платформе. Те делали вид, будто ничего не слышат[1018].

21 января пожилой прелат из Бреслау, кардинал Бертрам, отбыл в Яуэрниг в Моравской Силезии, а большинство ценных предметов из городских церквей отправились в Каменц в Саксонии. Поправлявшихся в городских военных госпиталях раненых тоже начали вывозить вместе с налоговой службой, муниципальной администрацией, радиостанцией и почтой, телеграфом и руководством железной дороги. Остались свыше 150 000 гражданских лиц. На следующий день гауляйтер Ханке призвал «мужчин Бреслау встать на оборону нашей крепости Бреслау», клятвенно обещая «защищать крепость до самого конца». В число 45 000 солдат в городе входили самые разные люди: от зеленых новобранцев до закаленных в боях парашютистов и ветеранов войск СС. К западу от города вермахт еще на протяжении двух недель ожесточенно сражался с советскими войсками, пытаясь отбросить их обратно за Одер в районе Штайнау. 9–11 февраля пали Кант, Лигниц и Гайнау, а 15 февраля Красная армия захватила Судетские горные перевалы, отрезав Бреслау с запада. На следующий день началась осада, в ходе которой советские части быстро заняли предместья, но потом остановились из-за отчаянного сопротивления защитников, ожесточенно сражавшихся за каждый перекресток и дом. С 15 февраля люфтваффе организовали воздушный мост, проработавший 76 дней и позволивший за примерно 2000 вылетов доставить окруженным 1670 тонн снабжения, в основном боеприпасов, и вывезти 6600 раненых[1019].

Альфред Баудиц принадлежал к числу гражданских лиц, оставшихся в Бреслау. Получив лошадь с телегой, он принимал участие в расчистке зданий на линии огня. На исходе января с помощью этого нехитрого транспортного средства он вывез жену, дочь Леони и сына Винфрида из города в Мальквиц, где у двух его братьев имелась ферма. 9 февраля Мальквиц заняли советские войска, и всех жителей допрашивал бегло говоривший по-немецки офицер, записывавший их личные данные. Несмотря на страх немцев, ожидавших изнасилований и убийств, красноармейцы вели себя подобающим образом. Мучения для Леони начались с прибытием следующего подразделения бронетехники. Почти все тридцать советских солдат относились к населению дружелюбно, но двое гонялись за женщинами. Леони обрезала волосы, чтобы сойти за мальчика, а по ночам пряталась в сарае, но, несмотря на все попытки, ее поймали. Какое-то время их с матерью защищал образованный советский лейтенант, но, когда его часть двинулась дальше, женщин и девушек включили в рабочую бригаду и послали молотить зерно и лущить горох на разные хутора – почти неизбежная рутина полевых работ, стирки, готовки пищи и принудительного секса[1020].

Начало советского зимнего наступления застало Петера Штёльтена на южной оконечности фронта в Восточной Пруссии, около Прашница, в 100 километрах к северу от Варшавы. 14 января, пока на их участке царило затишье, Штёльтен улучил минутку-другую и написал семье весточку:

«Каждый день русские начинают атаковать в новом месте… Сейчас уже это становится все яснее, и мы ожидаем основного сосредоточения на одном из предмостных плацдармов. Мы сидим в прогретых машинах, на собранных вещах и развиваем всякие теории, коротая оставшиеся нам часы, и ждем… Оттуда издалека приближается большой шум, которого мы ждем с улыбками и совершенно спокойно»[1021].

Восточной Пруссии предстояло превратиться в район самых ожесточенных боев в ходе зимнего наступления. Готовясь к серии лобовых штурмов целого ряда немецких укрепрайонов, Верховное главнокомандование Красной армии сосредоточило на данном участке наибольшие силы: 1670 000 солдат, 28 360 орудий и тяжелых минометов, 3000 танков и самоходных артиллерийских установок, 3000 самолетов против сорока одной поредевшей дивизии группы армий «Центр», которые насчитывали 580 000 человек, 700 танков и САУ при всего 515 самолетах. На протяжении первой недели наступления Красная армия медленно и с большими потерями прокладывала себе путь в западном направлении от одной укрепленной позиции до другой[1022].

Характер советского наступления на севере изменили прорывы армий Жукова и Конева в Центральной Польше. Быстрый бросок на запад в направлении Кракова и Силезии оголял немецкий южный фланг в Восточной Пруссии, позволяя войскам Рокоссовского обходить обращенные к востоку укрепления. 20 января прямо на север через центр Восточной Пруссии ударила 5-я гвардейская танковая армия, на следующий день она стремительным обходом миновала Алленштайн, 23 января овладела Пройсиш-Холландом и вышла к Толькемиту на берегу лагуны в устье Вислы – Вислинскому заливу.

Разрубив Восточную Пруссию надвое, Красная армия тотчас принялась расширять коридор с целью окружения восточной половины области и взятия осажденной столицы региона, Кёнигсберга. Со своей стороны, командующий воссозданной немецкой 4-й армией Фридрих Хоссбах, не подчинившись прямому приказу, оставил сильно укрепленные восточные оборонительные рубежи в районе Лётцена и начал отступление на запад серией форсированных маршей по глубокому снегу. Хоссбах пытался пробиться через еще неплотный советский фронт к востоку от Эльбинга и помешать полному окружению порта. С этой целью Петера Штёльтена и его танковое формирование отправили на усиление позиций немецкой пехоты к востоку от Остероде. Решающее сражение за Восточную Пруссию распалось на бесчисленное множество боев и стычек.

Утро 24 января застало солдат Штёльтена за варкой картофеля после того, как противник выбил их из небольшого села Ядден. Получив приказ контратаковать, они решили закончить с картошкой после возвращения. Четыре танка возглавили немецких стрелков, продвигаясь по заснеженному полю, вверх по пологому холму, где располагался населенный пункт. Метель замела ров, в который свалились три танка. Только машине Штёльтена удалось прорваться и помочь пехоте отбить Ядден. Во время затишья после боя, находясь в центре сельца, танк получил попадание артиллерийского снаряда. Ни Штёльтен, ни другие члены экипажа так и не выбрались из горящей машины[1023].

На следующий день Красная армия выбила противника из Яддена, а к 30 января уцелевшие бойцы из подразделения Штёльтена вместе с остатками 4-й армии и некоторыми частями 2-й армии очутились в небольшом котле шириной максимум 20 километров, образовавшемся вокруг прибрежных городков Хайлигенбайль и Браунсберг у Вислинского залива. Там они и окопались. Подвергавшиеся налетам штурмовой авиации, гонимые известиями о продвижении советских войск, сотни тысяч беженцев устремились в анклав, который в течение следующих двух месяцев упорно обороняли остатки двадцати трех немецких дивизий[1024].

Эрих Кох, гауляйтер Восточной Пруссии, запрещал эвакуацию гражданских лиц до 20 января, когда стало уже поздно. К тому времени советский прорыв к Эльбингу перерезал сухопутные пути отхода для большинства из 2,5 миллиона жителей провинции. Оставалось только две дороги из Восточной Пруссии. Беженцы из северных районов устремились в направлении Кёнигсберга и далее на север к Самбийскому полуострову, надеясь выбраться из зоны боевых действий морским путем через балтийский порт Пиллау. Жители юго-восточных и центральных областей шли к Вислинскому заливу, пытаясь перейти по льду к тонкой и длинной песчаной отмели, или Балтийской косе, отделявшей Вислинскую лагуну от Балтийского моря.

12 февраля Лоре Эрих отправилась к лагуне из Браунсберга с двумя маленькими детьми. Солдаты СА под дулами винтовок вынудили немецкого фермера из беженцев посадить женщину на его телегу. Лагуна находилась в пределах досягаемости советской артиллерии и ВВС РККА, поэтому эта группа, как и большинство других им подобных, собиралась совершить переход в течение длинной зимней ночи. Саперы 4-й армии усилили дорогу через ледяное покрытие, но уже в первые полчаса жеребенок, тащившийся за телегой, сломал две ноги, и его пришлось бросить. Затем одна из двух запряженных в телегу лошадей провалилась в темноте в полынью. Дрожа от страха при мысли потерять лошадь, а с ней и способность везти оставшиеся пожитки, фермер с помощью топора осторожно высвободил животное. К тому времени лед уже начал подтаивать, и холодная вода на поверхности его постепенно прибывала. В свете горевших то тут, то там факелов медленно тащившаяся колонна походила на очень длинную похоронную процессию. Холод пробирал насквозь, а Лоре Эрих, отстраняясь от жуткой реальности, сосредоточенно уткнулась взором в широкую спину крестьянина прямо перед собой. В свете наступавшего утра просматривались брошенные грузовики и автомашины; их пассажиры брели по льду пешком. Раненые солдаты лежали на возах с сеном, открытые стихии – снегу и ветру.

После второй ночи на замерзшем заливе оба ребенка Лоре Эрих, измученные холодом, затихли. К тому моменту когда беженцы добрались до летнего курорта Кальберг, расположенного на Балтийской косе, все они страдали «дорожной болезнью» – хронической диареей. Лоре Эрих отправилась в безнадежное турне к бюро окружного партийного начальника, ведавшего и портом. Приемную наполняли массы измотанных и перепуганных людей. Мучимые больше жаждой, чем голодом, они не решались пить воду из страха подцепить тиф. Беженцы поплелись дальше по узкой и вязкой дороге, где им попадалось все больше провалившихся в ямы или перевернувшихся телег. Колонне приходилось постоянно останавливаться и ждать, пока приведут в порядок поврежденные колеса повозок или перепакуют грузы. Попадавшимся по пути солдатам было нечем поделиться с гражданскими. Те же за первые сутки прошли не более 4 или 5 километров. Запряженная парой лошадей фермерская телега с обрезиненными колесами и прочной крышей принадлежала к числу наилучших транспортных средств в колонне, но страх хозяина за лошадей казался буквально физически осязаемым. Что и понятно, проезжая мимо потерпевших аварию, они видели стариков и матерей с детьми, сидевших прямо на снегу около мертвых лошадей[1025].

Справа пролегала военная дорога и лесополоса из вечнозеленых деревьев, прикрывавшая людей от пронизывающего ветра Балтики. Слева тускло сиял лед залива, из-за которого прилетали шальные артиллерийские снаряды. Во время одной из долгих остановок мимо прошла колонна из тысяч пленных красноармейцев. Лоре Эрих видела, как многие из них подходили к мертвым лошадям, отрезали и ели куски сырого мяса. Она жутко боялась, как бы русские не бросились на стражу, не смяли ее и не напали на беженцев. Путь по Балтийской косе в конечном счете привел ее в огромный сборный лагерь Штутхоф, где Лоре попрощалась с крестьянином. Она понимала, что никто не горит желанием стоять за нее в очереди у пунктов раздачи хлеба и супа, но не могла оставить заболевших детей. К тому же у нее украли багаж и сумочку с ювелирными изделиями, сберегательными книжками и деньгами. И все же, несмотря ни на какие испытания, благодаря помощи ряда людей – сначала офицера СС, потом полицейского и чиновника железной дороги – Лоре Эрих сумела добраться до Данцига. Здесь знакомые увидели их имена в списках вновь прибывших, забрали Лоре с ее мальчиками из лагеря беженцев и заботились о них до тех пор, пока они не пришли в себя, чтобы три недели спустя сесть на пароход в Данию.

До того как в конце февраля начал интенсивно таять лед, свыше 600 000 беженцев смогли проделать путь из Хайлигенбайля и Браунсберга в Данциг. Около 10 000–12 000 человек отправились по Балтийской косе в другом направлении – на восток к Нойтифу, где залив смыкался с морем. Там им пришлось бросить лошадей, повозки и большую часть скарба, чтобы перейти на Самбийский полуостров и добраться до порта Пиллау. Немецкий ВМФ продолжал вывозить гражданских еще долгое время после того, как гауляйтер Кох сбежал оттуда на корабле[1026].

1 февраля Лизелотта Пурпер получила телеграмму с извещением о том, что ее муж ранен и ожидает отправки из Пиллау. Поначалу Курт Оргель воспринял советское наступление довольно благодушно, ошибочно приняв его за контратаку местного значения. Стоя около блиндажа, покуривая трубку и наблюдая за налетом ВВС РККА на штаб полка, он излучал уверенность в способности немцев удержать Мемельский плацдарм. Вид пленных женщин в красноармейской форме в очередной раз подогрел надежду: ну все, у Советского Союза кончаются резервы! Только после прорыва советских войск к берегу близ Эльбинга Курт Оргель осознал, насколько недооценил размах наступления противника, и задался вопросом, не застало ли происходящее врасплох и высокое руководство. Но и теперь у Курта нашлись добрые слова для Лизелотты. Провал арденнской операции по меньшей мере избавил Германию от одновременного удара с востока и запада, заверял он ее: «А тогда бы, я полагаю, нам настал конец». Теперь же им оставалось продержаться до тех пор, пока не появится «новое оружие», «и, скажу тебе, я в восторге от той уверенной решимости, что царит на фронте! Несмотря ни на что!». 24 января, в ходе отступления части в направлении побережья Восточной Пруссии при температуре –13 °C, Курт получил ранения в обе ягодицы и в правое бедро[1027].

12 февраля ему удалось нацарапать короткую записку Лизелотте с сообщением о том, что последнюю неделю он провел на госпитальном корабле у побережья Померании, вблизи острова Рюген. На следующий день Курт смог написать подробнее. Несмотря на мучительную дорогу через Балтику, он испытывал уверенность, что раны заживут за два или три месяца, и рассчитывал провести это время с женой. «Будем надеяться, что все будет хорошо. Наша звезда хранила нас и сохранит опять», – уверял он ее. 14 февраля госпитальный корабль достиг Копенгагена. Курту пришлось признаться, что на протяжении путешествия раны загноились и он прибыл в морской госпиталь «кожа да кости». Кормили в Копенгагене «просто прекрасно, только мне ни к чему – аппетита нет. А вот что есть, то есть – высокая температура». Он нервничал и беспокоился, что Лизелотта не сможет навестить его в Дании, когда она нужна ему больше всего на свете; придется отложить воссоединение до его выздоровления и приезда в Германию.

В письмах Лизелотты к нему описывался спор с соседями из-за того, кто должен потесниться для приема беженцев, толпами валивших с запада; она отказалась освобождать комнату Курта. 22 февраля Лизелотта получила письмо из Рюгена и по каракулям поняла, каких усилий стоили ему те несколько строк: «Моя единственная, моя любовь!» Она начала писать ответ, уверяя мужа, что в Копенгагене он наконец обретет необходимые для поправки «спокойствие и размеренность». Сидя в тишине поместья в Остербурге, Лизелотта словно старалась дотянуться до него и уговаривала заставить себя нормально есть, «чтобы я не набила синяков о твои острые кости, когда мы будем заниматься любовью». Тут она прервалась – пошла открыть дверь, оставив на столе незаконченное письмо. Принесли короткую телеграмму: «Капитан Оргель умер 19.2.45 в Копенгагене»[1028].

Лизелотта утратила обычную для себя уверенность раньше, еще до извещения о смерти Курта. Она относила перемены внутри на счет запоздалой реакции на бомбежки Берлина в ноябре 1943 г. «С тех пор, – объясняла она Курту, – я знаю, что все может развалиться… Ведь беда приходит не только к другим? А вдруг я попаду под бомбы? Только потому, что я не желаю того, потому что я так полна жизнелюбия? Разве те тысячи людей, которые погибли, тоже не испытывали “уверенности в себе”?» Цитируя Гёте, «который сказал нечто вроде того: “Лишь тот достоин жизни и свободы, / Кто каждый день идет за них на бой”[1029]», она старалась подбодрить себя; но страх не уходил. «Против дьявольского грома с небес, – сознавалась она, – я чувствую себя безоружной. Уверенность в себе изменяет мне, и я часто стыжусь себя перед друзьями и знакомыми, которые раз за разом переживают одну страшную атаку за другой без серьезных треволнений или попыток сбежать и спрятаться. Они твердо уверены, что пройдут через все без царапинки». Как грызущий душу страх и одиночество, которые наблюдала Лизелотта в себе, так и будничное преодоление, отмечаемое ею в окружающих, становились все более характерными на примерах прочих берлинцев; и то и другое являлось результатом нескончаемой школы авианалетов[1030].

3 февраля столица подверглась самому мощному налету за всю войну, стоившему жизни 3000 человек. Когда впоследствии Урсула фон Кардорфф шла проведать коллег из редакционной братии, то наблюдала пострадавших, привидениями появлявшихся из туч крутящейся пыли. Взгляд женщины скользнул по их безучастным лицам и фигурам, согнувшимся под тяжестью пожитков, пока они не исчезли снова в клубах той же пыли. Задником сцене из жутковатого спектакля органично служили огни пожаров на Потсдамской площади. И даже теперь находились такие, кто повторял старые лозунги. «“Держаться” – самое бессмысленное из всех слов, – чуть не шипела Кардорфф в конце того длинного дня. – Здо́рово! Они будут держаться, пока все не умрут, другого пути к спасению нет». Ее коллега, журналистка Маргрет Бовери, не согласилась бы с такими речами. Угловатая и маленькая, Бовери выделялась среди редакционного люда прямым и пристальным взором, отсутствием макияжа и удобной обувью. Она никогда не расставалась с холщовым солдатским мешком для сухарей, в котором носила самые важные документы и имущество, включая настоящий дефицит – работающую электрическую лампочку. Как и Кардорфф, Бовери тоже отправилась в редакционный блок в Темпельхофе, который делили Das Reich и Deutsche Allgemeine Zeitung, в намерении сделать все от нее зависящее, чтобы очередное издание газеты вышло вовремя и, главное, без ошибок. Добровольно выбрав возвращение в Берлин десять месяцев тому назад, Бовери твердо решила «держаться» и наслаждалась острыми чувствами – продолжать жить, по ночам наблюдая за авианалетами со своего балкона.

В соответствии с отчетами военных о состоянии морального духа штатских в столице берлинцы делились примерно по такому же шаблону. Например, две хорошо одетые дамы на улице в Целендорфе спорили о том, голосовали ли они за нацистов в 1933 г., точно это могло повлиять на их судьбу в случае поражения. Некоторые горожане испытывали стремление сражаться до «последней капли крови, чтобы остановить русских», тем временем как другие распространяли пессимистические слухи о том, будто правительство не пожелало принять предложение британцев и американцев подписать сепаратный мир и совместными усилиями выступить против Советского Союза. И все вместе берлинцы единодушно указывали пальцами на группы иностранных рабочих и – что вовсе никуда не годилось! – на праздношатающихся мужчин-инородцев, без стеснения громко разговаривающих на иностранных языках[1031].

13, 14 и 15 февраля 1945 г. бомбили Дрезден. В адской топке сгорели 25 000 человек. Виктор Клемперер потратил первую половину 13 февраля на разноску извещений о депортации крошечной кучке остававшихся в городе евреев из числа привилегированных особ – мужей или жен в смешанных супружеских парах. Когда по всему городу зазвучала тревога, одна из обреченных на высылку женщин в переполненном жильцами «еврейском» доме в городском центре с болью в голосе воскликнула: «Вот бы они разнесли здесь все вдребезги!» Затем, по мере нарастания рокота авиационных моторов, когда погас свет, все встали на четвереньки на полу подвала, засунув головы под стулья. Взрывной волной вынесло окно, внутрь потянуло сильным ветром, засверкали отблески пламени разгорающихся пожаров. Во время второго налета, когда загорелся их дом, Виктор и Ева Клемперер потеряли друг друга. Он в толпе вместе с остальными побежал через городские сады – запрещенные для евреев – в направлении прохлады террасы Брюля. Завернувшись поверх рюкзака в шерстяное одеяло, вцепившись пальцами в серую сумку с ценными рукописями и ювелирными украшениями Евы, Клемперер провел остаток ночи, наблюдая, как горит центр города. Некоторые здания светились красным, другие – серебристо-белым. Находясь в 40 километрах оттуда, маленькая немецкая девочка зачарованно смотрела на «этот театр», прикованная взглядом к «кроваво-красному» небу, тем временем как «сам город походил на каплю добела накаленного металла. И в это сияние падали “рождественские елки” всех цветов»[1032].

Виктор Клемперер никак не мог оторвать взгляд от пожаров. Он машинально принял и приложил к ранам на лице дар в виде салфетки, предложенной другим евреем из Дрездена, и слушал молодого голландца, который, держась за брючный пояс, поведал историю своего бегства из-под стражи в полиции. В тусклом свете зимнего утра Виктор и Ева наконец соединились, но уже в другом месте, дальше по террасе. Она перочинным ножом спорола с его одежды еврейскую звезду. Уже зная, что полицейский штаб и весь архив с делами гестапо сгорели, и сознавая реальную опасность для евреев попасться под горячую руку после подобных налетов, чета превратилась в пострадавших от бомбежек немцев, как и все вокруг. Постепенно они присоединились к людской толпе, бредущей к берегу Эльбы. Фиксируя собственные переживания, потрясенный до глубины души автор дневника описал в нем то, как выглядит превратившийся в неопрятный тюк одежды мертвый человек; отрезанная рука, точно «муляж из воска, как те, что можно видеть в витрине у парикмахера». Позднее санитар из «скорой помощи» отмерял глазные капли и вычищал загрязнение из глаза Клемперера. Пара пережидала следующие налеты в катакомбах подвалов Альбертинума, где врачи оперировали раненых, а санитары «скорой» и солдаты то входили, то выходили, притаскивая все новых и новых людей на носилках. Наконец принесли пакеты с бутербродами от Национал-социалистической народной благотворительности. Потом погас свет, и мужчины раскрутили генератор, дававший ток для освещения и вентиляторов, отбрасывавших огромные тени на стены. На следующий день, 15 февраля, Клемпереры вместе с другими эвакуировались на грузовике на базу люфтваффе в Клоче.

Неделю спустя, 22 февраля, Лиза де Бор с мужем пережидали рейд в подвале их дома в Марбурге, где она неотвязно думала о судьбе дочери. Родители знали лишь, что Монику перевели из тюрьмы в Котбусе в Лейпциг, где ей предстояло предстать перед Народной судебной палатой. Однако после того, как в ходе налета 3 февраля на Берлин судью, Роланда Фрейслера, убило балкой прямо в зале суда, рассмотрение дела вновь отложили. А между тем на балтийском берегу сын де Боров, Антон, получил множественные ранения в почечную лоханку, живот и бедра. После двух операций он страдал от нагноений и метался в жару, состояние его осложнялось плохими санитарными условиями и отсутствием антибиотиков. Но, в отличие от Курта Оргеля, Антон выжил. Во время авианалета на Марбург бомбы накрыли вокзал и расположенный рядом военный госпиталь. Как слышала Лиза де Бор, многие пациенты попрятались в щелевых окопчиках. Вот там смерть и нашла их. Сами де Боры взяли к себе жить друга архитектора, чей дом в Кёльне сгорел еще раньше, старший сын погиб в возрасте 18 лет; второй сын считался пропавшим без вести в Италии, тот же статус обрел теперь и третий, но уже на Западном фронте. А между тем канонада на западе становилась все более громкой[1033].

23 февраля семейный врач Эрнст Арнольд Паулюс закрыл практику в Пфорцхайме пораньше и поспешил на вокзал, надеясь не опоздать и успеть попрощаться с дочерьми. Обе – Эльфрида и Ирмгард – начали изучать медицину, решив пойти по стопам отца, что, как тот надеялся, сделает и их брат, Гельмут. Правда, о нем никто больше ничего не слышал, с тех пор как в ноябре 1943 г. он после отпуска пропал без вести на Восточном фронте. Под гребенкой мобилизации осени 1944 г. Эльфриду и Ирмгард отозвали из университета и определили на службу медсестрами Красного Креста; теперь обе работали вместе в военном госпитале в Хайльбронне. Поезд ушел раньше, чем отец появился на вокзале, как раз перед начавшимся в 7:50 вечера авианалетом. Это спасло жизни им и ему, поскольку в самый опасный момент доктор Паулюс очутился не в центре Пфорцхайма под бомбами, а на пути домой в пригород. Неожиданно ранний рейд с задействованными в нем 368 самолетами продлился всего 22 минуты. Как только рокот авиационных моторов стал стихать вдали, Эрнст Паулюс отправился на пункт экстренной медицинской помощи в гимназии Пфорцхайма, но по дороге к городскому центру вынужденно сменил направление из-за клубов дыма. Когда он наконец добрался до гимназии, верхние этажи ее уже горели. Твердо намереваясь выполнять врачебный долг, Паулюс развернул пункт первой помощи в подвале, где проработал всю ночь и следующий день, оказывая помощь толпой валившим ходячим раненым, пока на помощь не пришел второй врач[1034].

Здание с практикой Эрнста Паулюса накрыло бомбами со всеми обителями. Жена насчитала четырнадцать погибших только среди врачей. Пожарные гидранты не работали, и приехавшая тушить огонь команда бессильно взирала на то, как огонь пожирает старый город с его узкими улочками, семейными мастерскими и фахверковыми домиками. Полному уничтожению подверглась площадь примерно 4,5 квадратного километра. На расчистку развалин и сбор мертвых тел потребовалось много месяцев – все закончилось, когда лето уже перевалило за середину. Поначалу полиция насчитала 7000 или 8000 погибших, но постепенно число достигло 17 600 человек, составив таким образом около 20 % всего городского населения, что сделало налет на Пфорцхайм одной из самых результативных по потерям бомбежек немецких городов[1035].

В то время как Эрна Паулюс и горничная принялись заделывать порванные светомаскировочные шторы и забивать картоном выбитые окна, муж открыл врачебный кабинет дома, воспользовавшись оборудованием с пункта первой помощи в гимназии. В Пфорцхайме не осталось ни лавок, ни магазинов – он напоминал вымерший город. Кормиться Паулюсам приходилось с помощью близких, друзей и пациентов из ближайших сел и местных фермеров, которые обеспечили доктора драгоценной провизией – яйцами и мясом. И все же, несмотря на сокрушительные демонстрации господства союзников в воздухе, полную неизвестность судьбы Гельмута, беспокойство о втором сыне Рудольфе, который теперь тоже служил на фронте, Эрна и Эрнст Паулюс не выказывали никаких признаков пораженчества. Эрна занималась починкой одежды для дочерей в Хайльбронне, штопала для семьи чулки и носки, гладила одежду, когда давали электричество. В конце марта они продолжали во все уши слушать немецкие сводки с фронтов; в отсутствие напряжения пользовались кристаллическим детекторным приемником племянника[1036].

Сестра Эрны Паулюс, Кэте Вурстер, пришла в ужас от известий из Пфорцхайма, хотя, как она выразилась: «Берлин недели напролет пунктуально подвергается налетам каждый вечер. Иногда – время от времени – крупным. Но Берлин большой, – писала она из своего уютного юго-западного пригорода. – Бомбят то и дело, но в Целендорф не попадают». В том месяце в местном кинотеатре, размещенном в безопасном подземелье станции «Онкель Томс Хютте», аудитория отказалась смотреть новостной ролик перед сеансом. В соответствии с рапортом офицера вермахта: «Ряд зрителей совершенно вульгарным поведением – топанье, свист, улюлюканье и т. д. – насильно заставили поменять программу. Народ сначала хотел посмотреть главный фильм… Кому теперь интересен киножурнал, когда всё там вранье, пропаганда и т. д.?» Протест обусловливался вовсе не политическими причинами: аудитория опасалась, как бы регулярный вечерний авианалет не прервал премьеру художественного фильма «Солистка Анна Альт» – классической музыкальной истории на основе непростых взаимоотношений Роберта и Клары Шуман. И верно, когда сирены зазвучали в свой час, останавливать пришлось киножурнал. В других кинотеатрах убедились, что попытки свернуть программу после длительных пауз из-за авианалетов сопровождаются «бурными сценами, в ходе которых нет недостатка крепким замечаниям»[1037].

Спрос на билеты в кино оставался высоким, как и всегда, невзирая ни на какие авианалеты. Если и говорить о их воздействии, то бомбежки лишь сделали киноманов более нервными и ревнивыми в отношении того, что кому положено и не влез ли кто без очереди, особенно теперь, после того как осенью закрылись театры. Но и фильмов стало мало. Одна из антибританских картин в репертуаре, «Титаник», пала жертвой авианалетов. С любовью и обожанием снятая на балтийском круизном лайнере, лента вышла на экраны в 1943 г., но только в оккупированной Франции, где сцены жесткого социального разделения – брошенные на погибель пассажиры третьего класса – нацеливались на поддержание англофобии. Однако, прежде чем пустить фильм в прокат в Германии, Геббельс испугался, как бы кадры массовой паники среди пассажиров нижних палуб, очутившихся в западне на тонущем корабле, не породили нежелательных ассоциаций у жителей подвергшихся бомбардировкам городов. Так картину положили на полку[1038].

Стараясь хоть немного оттенить летние поражения, Геббельс распорядился начать самый крупный и наиболее дорогой проект – съемку цветного исторического фильма из эпохи наполеоновского завоевания Пруссии. В основе сюжета лежала безнадежная для обороняющихся осада Кольберга в 1807 г. французскими войсками. В картине воспевался новый дух сопротивления, родившийся тогда и приведший к «освободительной войне» 1812–1813 гг. В фильме бургомистр Кольберга обращается к прусскому командующему, генералу фон Гнейзенау, со следующей речью: «Я соглашусь скорее быть погребенным под развалинами, чем сдаться» – и поднимается с колен только после того, как легендарный прусский военачальник отвечает: «Именно это я и хотел услышать от вас, Неттельбек. Теперь мы можем умереть вместе». Премьера прошла символически в другой прибрежной немецкой «крепости», французском порту Ла-Рошель, 30 января 1945 г. Мало кто из немцев увидел картину, хотя ее главный мотив романтического патриотизма сделался повсеместным в народе. В ленте цитировались те самые строки поэта-романтика Теодора Кёрнера, которыми двумя годами ранее воспользовался Геббельс в конце речи с призывом к «тотальной» войне: «Воспрянь, народ, и пусть грянет буря!» Однако, если отважный и самоотверженный хуторянин из Померании в фильме подпалил собственный двор, применив против французов тактику «выжженной земли», сотни тысяч бежавших из Силезии, Восточной Пруссии и Померании немецких крестьян одолевали совсем иные заботы[1039].

Прибытие колонн переселенцев в скукожившийся рейх похоронило еще один антибританский фильм. В январе 1945 г. Министерство пропаганды сочло, что «сцены [бурских] беженцев», представленные в выпущенном в 1941 г. и пользовавшимся огромном успехом «Дедюшке Крюгере», «в настоящий момент очень плохо вписываются в ландшафт». Тем временем как Министерство пропаганды старалось убрать с экранов эпизоды паники среди гражданского населения и массовых смертей, оно энергично раздувало статистику по Дрездену, а Министерство иностранных дел Германии пересылало фотографии разрушений, в том числе крупные планы сильно обгоревших детей, прессе в нейтральной Швеции. Впервые немцы пошли на преувеличение, а не на преуменьшение потерь. 17 февраля Svenska Morgonbladet поведала миру о том, что «на сегодняшний момент речь идет о 100 000 погибших». 25 февраля Svenska Dagbladet сообщала: «Если верить информации, собранной через несколько суток после уничтожения города, данные ближе к 200 человек, чем к 100 0000». 4 марта в Das Reich появилась статья, написанная главным редактором и озаглавленная «Смерть Дрездена – маяк сопротивления». Как заявлял автор текста, союзнические налеты представляют собой «четыре деяния в рамках бездушно просчитанного плана убийств и разрушений», поскольку британские самолеты второй волны намеренно избрали мишенями беженцев, прятавшихся на берегах Эльбы, и сотворили «кровавую баню». Огромные данные потерь быстро вошли в сознание немецкой публики, что независимо друг от друга отметили семьи Паулюсов и де Боров[1040].

Геббельс брал статистику с потолка. В феврале военные и полиция в Дрездене только начинали составлять точную картину, считая мертвецов улица за улицей, квартал за кварталом. В ходе работы на поисковиков давил местный командующий, генерал Карл Менерт, требуя обнаружения большего количества тел. При колоссальном уровне разрушений и скученности погибших внутри маленького центра генералу, как и многим другим, степень ущерба казалась, по всей видимости, гораздо большей, чем на самом деле. В Дрезден перебросили специальную часть СС для контроля над кремацией 6865 человек-узников концентрационных лагерей на площади Альтмаркт. Коль скоро в красивейшем из городов рейха в стиле барокко зондеркоманды использовали методы, ранее успешно опробованные при утилизации отравленных газом в Треблинке евреев, у немцев возник очередной осязаемый образ в наборе параллелей между их участью жертв и содеянного ими с евреями[1041].

Однако фактический ущерб никак не сходился с прикидками Менерта и Геббельса. К 10 марта полиция обнаружила 18 375 тел; пятью сутками позже в их «окончательном рапорте» подтверждалось вышеназванное число и предположительные итоговые выкладки – приблизительно 25 000 человек. В дальнейшем отчете от 22 марта фактическое количество составило 20 204 человека, и вновь повторялась максимальная оценка в 25 000. Дальнейшие рапорты по данному вопросу во время войны не поступали. В качестве «обоснования» сделанных ранее заявлений Министерство пропаганды попросту добавило ноль, представив миру совершенно беспрецедентные данные по количеству погибших – 202 000 человек, а вероятно, до 250 000 в итоге. Столь невероятные числа объяснялись троекратным увеличением населения города из-за притока беженцев с востока. Между тем за двадцать послевоенных лет удалось найти еще 1858 тел, что подтверждает точность изначальных оценок местной полиции. Однако мифические заявления Геббельса долго пользовались доверием как в Германии, так и за ее пределами[1042].

Столь откровенно бессовестное вранье с целью оказать влияние на международное мнение, особенно на население Британии и Соединенных Штатах, имело примечательный успех. Поддержка пришла с неожиданной стороны. На брифинге для прессы в штабе Эйзенхауэра журналисты услышали применительно к Дрездену термин «бомбовый террор». Определение это британцы и американцы прежде никогда не признавали публично, хотя сам Черчилль, не стесняясь, пользовался им в частных разговорах. Слова прозвучали, и пусть британские СМИ поддались нажиму властей не обнародовать «оговорку», она всплыла в Соединенных Штатах через Associated Press, спровоцировав крупные дебаты по поводу этического момента «площадных бомбардировок». Затем появились статьи в Manchester Guardian, и 6 марта член парламента от партии лейбористов Ричард Стокс воспользовался случаем для придания официального характера всей полученной им по Дрездену информации в палате общин. 28 марта Черчилль уступил публичному давлению и распорядился приостановить бомбежки немецких городов. Героизм бомбардировочного командования заслуживал всяческих похвал, пока у Британии отсутствовало иное эффективное оружие против Германии, но теперь возникло очень неприятное ощущение, будто перейден некий этический рубеж[1043].

После трех месяцев боев в горных Вогезах американцы выдавливали немцев к Рейну в районе Кольмара. Эрнст Гукинг продолжал обороняться на западном берегу Верхнего Рейна, в Эльзасе, и на протяжении нескольких недель его жена Ирен разрывалась между страхом за него и беспокойством по поводу возможности форсирования великой реки союзниками. По признанию Ирен, более всего ей хотелось, чтобы муж обратился в крота и прорыл подземный туннель в Лаутербах: «Я искупаю тебя там, где мы стираем белье, избавлю от комьев земли, а потом – да, потом – закопаю тебя обратно в землю или спрячу где-нибудь еще до тех пор, пока тебе не будет угрожать опасность». 4 февраля Эрнст наконец-то смог написать ей и сообщить, что его часть переправилась через Рейн на территорию Бадена в Нойенбурге и дислоцировалась теперь в относительно спокойном Шварцвальде. Они продолжали участвовать в боевых действиях, но тут Эрнст переключился на язык официальных сводок с их уверенно спокойной терминологией вроде «заранее подготовленное отступление». Муж уверял Ирен: «Да, береговой плацдарм оставлен, но в полном порядке и с разумным предвидением. На той стороне могут кричать об очередной победе, но на нашей – все было запланировано давно и наперед»[1044].

По характеру и интересам Ирен, по всей вероятности, не принадлежала к числу читателей Das Reich, но приближавшийся фронт заставлял и ее думать о политике. Она старательно изучала статью, написанную Геббельсом:

«Мы ни мгновение не сомневаемся, что сумеем подавить всемирную угрозу с востока. Когда и как – есть вопрос средств, которые уже приведены в действие. Степные орды будут остановлены в тот самый момент, когда опасность достигнет пика и потому станет ясна каждому. А пока сохраняйте голову холодной».

Опус лишь отчасти успокоил Ирен. Она не могла совладать с собой и все-таки спросила мнение Эрнста о том, нет ли еще «в вермахте элемента», хотевшего «устроить второе 20 июля». «Проявит ли Гиммлер достаточно внимания?» – спрашивала она, не понимая, отчего «так много здоровых молодых парней шатаются тут повсюду», когда им место на фронте. В Лаутербахе по-прежнему не происходило ничего серьезного, только иногда бомбы падали вблизи вокзала, но Ирен куда больше заботили дрова – притащить бы их побольше из леса, чтобы хватило дожить до конца зимы[1045].

В то время как на участке фронта по Верхнему Рейну, где оказался Гукинг, царило почти затишье, на севере шли по-настоящему тяжелые бои. 8 февраля канадские и британские войска перешли в наступление от Неймегена по всей ширине Нижнего Рейна, но продвижение американцев через приток Мааса, реку Рур, в направлении Кёльнской равнины пришлось задержать на двенадцать суток из-за рукотворного наводнения – немецкие инженеры открыли плотины и затопили долину. Германские армии под началом Рунштедта отчаянно сражались за позиции к западу от Рейна, продолжая наносить союзникам более тяжелые потери, чем несли сами. Столь высокая «боеспособность» особенно поразительна в свете гигантской диспропорции в силах: к февралю 462 000 немецких солдат противостояли 3,5 миллиона человек у союзников. Во многих немецких дивизиях личный состав в значительной мере комплектовался зелеными новобранцами, не прошедшими закалки в трудных арьергардных боях, где заслужили особую славу некоторые их сослуживцы и высокопоставленные командиры – Модель, Бласковиц и Хауссер. Не могли немцы рассчитывать и на сопоставимую по уровню с возможностями противника поддержку артиллерии и бронетехники. В самом деле, обобрав Восточный фронт в танках и артиллерийских орудиях в декабре и январе ради арденнского наступления, Гитлер и Кейтель вновь вынужденно отправляли тяжелое оружие в восточном направлении в отчаянных попытках преградить путь Красной армии в Силезии и Венгрии. 2 марта американцы вышли к западному берегу Рейна южнее и севернее Дюссельдорфа и заняли Крефельд. Трое суток спустя они прорвали слабые оборонительные рубежи неприятеля вокруг Кёльна и в течение суток взяли город, но, едва только части вермахта в отчаянной спешке и суматохе перешли на восточную сторону, саперы сумели подорвать главный мост Гогенцоллернов[1046].

Оборона в треугольнике при слиянии рек Саар и Мозель с Оршхольцским рубежом на юге продержалась всю зиму. После месяцев боев среди снегопада и вьюг, в густом предрассветном тумане утра 22 февраля штурмовые батальоны 302-го американского пехотного полка форсировали Саар в Табене – прорыва Западного вала на этом злополучном участке наконец-то удалось достигнуть. Коль скоро немецкому командованию приходилось перебрасывать войска для противодействия американским атакам с разных направлений, Трир остался без прикрытия и, после пяти месяцев осады, 2 марта пал почти без боя. Сумев сломить оборону противника, американская 3-я армия развивала успех быстрым продвижением по долине реки Мозель до Кобленца, где река впадала в Рейн.

На исходе февраля и в марте, когда вермахт откатывался с позиций на западе, паника начала сентября 1944 г. среди гражданского населения уже не повторялась. На этот раз местные решили не бежать, а вывешивали белые флаги на домах в расчете предотвратить уничтожение сел. Кое-где люди просили немцев не стрелять; в одном населенном пункте фермеры вилами отогнали немецких солдат, помешав им привести в действие детонаторы. Группу вырвавшихся из окружения военных встретили выкриками: «Вы только затягиваете войну!» На исходе февраля, когда немцы отбили у противника Гайслаутерн близ Фёльклингена, эсэсовский командир узнал, что в ходе краткой оккупации противник заслужил уважение жителей за более чуткое по сравнению с немецкими солдатами отношение к хозяевам. Американцы делились с изголодавшимся населением шоколадом, тушенкой и сигаретами. По его признанию в рапорте, добрая слава американских войск шла впереди них повсюду. Один танковый командир докладывал из-под Майена, что штатские пытались саботировать оборонительные мероприятия местного командования и предлагали солдатам гражданскую одежду, уговаривая их потихоньку уносить ноги[1047].

Быстро стало ясно, что нынешнее положение совершенно не похоже на события предыдущей осени. Как докладывал главнокомандующий на западе: «Тогда солдаты, толпами отходившие из Франции, плохо влияли на гражданское население пессимистическими оценками обстановки», теперь же «гражданское население оказывает гнетущее воздействие на боевой дух и отношение к делу немецких солдат». 15 февраля министр юстиции издал указ о создании ускоренных военно-полевых судов для гражданских лиц с правом налагать на последних те же наказания, что на дезертиров или военнослужащих, подрывавших моральное состояние войск. 11 марта Геббельс осознал, что никакая пропаганда не спасет от крушения боевого духа. Пораженчество распространялось по Рейну после рассказов отходивших с западного берега солдат о бегстве нацистских партийных функционеров и о море белых флагов, которыми встречали американцев Нойс и Крефельд. Военные признавались в беспомощности перед лицом громадной огневой мощи противника и его господства в воздухе. В Бохуме пропагандисты убедились в безнадежности попыток заставить рабочих слушать шаблонные речи облаченных в форму партийных чиновников. Вместо этого в середине марта начальство отправило тридцать подготовленных ораторов передавать «пропаганду из уст в уста» на железнодорожных станциях, в поездах, в бомбоубежищах – везде, где во множестве собирались люди и где мнения высказывались вслух. К 21 марта в еженедельных рапортах в министерство пропаганды с правого берега Рейна звучало признание в том, что даже такой мягкий и тонкий подход «больше уже почти не помогает»[1048].

Кобленц пал 17 марта. Не прошло и недели, как в окружении очутился экономически жизненно важный промышленный Саар. Немецкие войска откатывались дальше на восток. Армейские командиры с удвоенным усердием насаждали страх наказаниями без суда и следствия. Убежденные нацисты вроде Фердинанда Шёрнера выступали в первых рядах, вешая солдат на фонарных столбах с унизительными табличками вроде «Я не верил в фюрера» или «Я трус». Однако Шёрнер вовсе не был монополистом в данной области. 5 марта даже истовый протестант Йоганнес Бласковиц предупреждал солдат группы армий «Х», что любой попытавшийся дезертировать будет «осужден без разбирательств и расстрелян». Незадолго до третьей, и последней, отставки Рунштедт издал отчаянный приказ: «Врага надо заставить понести наивозможно более кровавые потери в боях за каждый шаг по немецкой земле». 10 марта Альберт Кессельринг сменил Рунштедта в качестве главнокомандующего на западе и тотчас распорядился сформировать особое моторизованное подразделение военной полиции для вылавливания «отставших от частей». За считаные дни до этого «летучий трибунал» приговорил к смерти четырех офицеров за неудачу с подрывом моста через Рейн в Ремагене, что помогло американцам переправиться по нему через реку. Пятый офицер уже попал в плен, и 25 марта Кессельринг лично распорядился об аресте и отправке в заключение его семьи. Местное гестапо и Главное управление имперской безопасности в Берлине продолжали сопротивляться подобным мерам, к тому же, как замечал генерал войск СС Пауль Хауссер, назначать родственников ответственными бессмысленно, когда «семья солдата находилась на уже оккупированной неприятелем территории»[1049].

Сразу после налетов на Дрезден Гитлер и Геббельс хотели аннулировать участие Германии в Женевской конвенции и казнить британских и американских военнопленных в качестве возмездия за смерть немецких гражданских. Надеясь, что союзники в свою очередь примутся расстреливать немецких пленных, Гитлер рассчитывал создать на западе атмосферу террора и вселить в личный состав немецких войск готовность к самопожертвованию, как на Восточном фронте. Черновик приказа встретил, однако, дружный отпор со стороны Йодля, Дёница и Кейтеля. Генералам удалось отговорить фюрера от этой затеи. Они могли еще мириться с самосудом над союзническими летчиками – к тому моменту их линчевали даже в районах, которые почти или вовсе не бомбили до 1944 г., как в той же Австрии, или поддерживать репрессии против семей немецких дезертиров, но никак не желали поставить под удар немецких военнопленных. Подобное стало бы переходом через невидимую границу в их понимании профессионального этического кода[1050].

По мере того как Геббельс и Министерство пропаганды старались соответствовать военным событиям, они изменили свое послание к населению. В ответ на известия о добром отношении солдат передовых американских частей к населению районов рек Мозель и Саар зазвучали предупреждения о том, будто за теми придут готовые совершать зверства тыловики. Все больше и больше надежд немцы возлагали на возможность раскола вражеского альянса. Немецкие офицеры в британском плену подбадривали друг друга разговорами о том, что «однажды британцы и американцы… проснутся и осознают подлинное положение дел и присоединятся к немцам в сдерживании России». Начальник штаба отдела вооружений вермахта полковник Курт Поллекс хорошо знал, насколько истощены арсеналы. Он не питал никаких иллюзий относительно «чудо-оружия», но верил, что конфликт между американцами и русскими все еще может дать шанс Германии – по его выражению, как если бы автомобильная гонка решилась за 100 метров до финишной черты проколом колеса. Его образное сравнение перекликалось со сказанным самим Геббельсом по национальному радио 28 февраля; тогда министр провел параллель между нацией и марафонцем, у которого за спиной 35 километров и осталось пробежать только семь[1051].

Споров еврейскую звезду, Виктор Клемперер боялся угодить в лапы гестапо. В надежде избежать контакта с представителями массовых организаций партии, он и жена решили обратиться за помощью к бывшей служанке, Агнес, жившей в селении Писковиц в Саксонии, где говорили на языке славян-вендов. Там Клемперер и слушал по радио завывания министра пропаганды о том самом марафонце: «Только величайшая сила воли заставляет его двигаться, гонит вперед, по всей вероятности, он рухнет без чувств на финише, но он должен достигнуть его!.. Мы в крайнем напряжении, террор налетов сделался почти невыносимым, но мы не можем свернуть с пути». Мешая метафизические метафоры о сути истории с вполне практическими утешениями: «Наш противник был “так же вымотан, как и мы”», с намеками на масштабное немецкое контрнаступление и угрозами «“спокойно и хладнокровно надеть веревку на шею” любого из нас, кто попробует заниматься саботажем», Геббельс перестал заявлять, что война будет продолжаться и продолжаться. Всегда внимательный Клемперер едва не открыл рот от удивления, уловив в словах министра «совершенную безнадежность». Клемперер вновь надеялся дожить до освобождения[1052].

В 1943 и 1944 гг. Геббельс то и дело предлагал Гитлеру начать переговоры либо с Советским Союзом, либо с британцами и американцами с целью заключения сепаратного мира. Он являлся, по всей вероятности, единственным из нацистских вождей, кто рисковал столь часто выступать с подобными идеями во время личных встреч с фюрером. Хотя Гитлер никогда не соглашался с Геббельсом, поднимать вопрос он не запрещал. Но теперь Геббельс осознал, что момент для торга вот-вот будет безвозвратно упущен. Рейн необходимо удержать, иначе не удастся убедить западных союзников в разумности достижения договоренности ради сохранения жизней их солдат. Оборона Германии к западу от Рейна обошлась вермахту в половину войск на Западном фронте: 60 000 человек пополнили списки раненых или убитых и 293 000 попали в плен, в том числе 53 000 человек в одном-единственном котле около Везеля[1053].

Остатки «Великого германского рейха» Гитлера умещались между двумя крупнейшими реками, Одером и Рейном; обе границы противник так или иначе уже преодолел, создав береговые предмостные плацдармы. Расстояние между ними составляло 540 километров по Северо-Германской низменности с одним естественным препятствием – Эльбой. Как сообщил офицер Германского генерального штаба взявшим его в плен союзникам в середине марта, немецкое Верховное главнокомандование «считало возможным удерживать рубеж по Эльбе на востоке и по Рейну на западе столько, сколько потребуется. Предполагалось, что рано или поздно между США и Соединенным Королевством, с одной стороны, и СССР – с другой произойдет разрыв, который поможет Германии восстановить положение».

Нефтеперерабатывающие заводы и прочие ключевые мощности, с целью обеспечить возрождение люфтваффе и его реактивных истребителей в ходе следующей фазы боевых действий, получили мощные заслоны ПВО. 20 марта Гитлер назначил командовать фронтом на Одере генерала Готхарда Хейнрици, заменив им Гиммлера, на «пораженчество» и военную некомпетентность которого фюрер отнес потерю Померании. Хейнрици, не раз зарекомендовавший себя мастером тактической обороны, тоже находил стратегический смысл в противодействии врагу по Одеру, до тех пор пока немецкие войска удерживают Рейн[1054].

Альберт Шпеер все никак не мог собраться с духом сказать Гитлеру, что немецкая экономика исчерпает себя уже через четыре недели. Он тоже присоединился к хору оптимистов и предлагал быстро перебросить дивизии из Италии и Норвегии на усиление фронтов Рейна и Одера. Министр вооружения сформулировал мысль в докладной на имя Гитлера 18 марта в следующих выражениях: «Если мы сможем стойко продержаться на нынешних позициях хоть несколько недель, то сумеем заставить противника относиться к нам с уважением и, по всей вероятности, таким образом достичь благоприятного завершения войны». Автор докладной и Гитлер встретились на следующий день, и фюрер заверил, что война будет продолжаться, а армия – проводить политику «выжженной земли» без оглядки на потребности Германии когда-нибудь потом: «Если война будет проиграна, то и народ будет потерян». Как заявил фюрер, если германский народ окажется слишком слабым, что ж, тогда «будущее будет принадлежать исключительно более сильному народу Востока». Подобные сантименты, впервые озвученные в момент отчаяния в ходе отступления от Москвы зимой 1941/42 г., заняли прочное место среди навязчивых идей Гитлера. Мысль эту он выразил в личном обращении к гауляйтерам 24 февраля и повторил слово в слово при подготовке политического завещания через считаные недели после этого. Однако идея доводилась Гитлером и Геббельсом лишь до внутреннего круга руководителей, которых те считали достаточно ответственными для того, чтобы подумывать о героическом самоубийстве.

После разговора с гауляйтерами Гитлер почувствовал себя слишком уставшим для традиционного обращения по радио с речью к германскому народу 24 февраля – в очередную годовщину провозглашения программы партии. Вместо него зачитать текст перед микрофоном предстояло давнему партийному товарищу фюрера Герману Эссеру. Речь наполняли традиционно узнаваемые сентенции фюрера о евреях. Партийный бонза из Люнебурга не смог сдержать горького сарказма: «Опять фюрер кликушествует»[1055].

Самые верные из корреспондентов Геббельса продолжали возлагать надежды на листовки, разбрасываемые над позициями британских и американских солдат с целью убедить их не позволить превратить себя в пешек, послушно служащих «мировому еврейству». Стараясь достучаться до умов неприятельских военнослужащих, пропагандисты указывали на один-единственный выход и единственную надежду западной цивилизации выковать альянс Британии и Соединенных Штатов с Германией против Сталина. Один из опусов Министерства пропаганды заканчивался переиначенным марксистским лозунгом: «Вставайте, гои! Неевреи всего мира, соединяйтесь!»[1056]

Эрнст Гукинг писал Ирен о предстоящем весной контрнаступлении, советуя спрятаться поглубже в подпол, сохранить мебель и запасти побольше провизии. Он не сомневался в способности немцев сдержать натиск союзников. «Если переживем лето, – убеждал Эрнст Ирен 9 марта, – то уже выиграем». Заверяя ее, будто Германия все-таки располагает «чудо-оружием», которое круто изменит положение не в пользу союзников даже в случае падения Берлина, Эрнст настаивал: тот, кто сомневается в деле немцев, «более не есть один из нас». Не переставая уповать на чудеса, Эрнст и Ирен впервые задумывались о послевоенном будущем. Во время последней побывки всегда практичный Эрнст приметил, что многие молодые люди из отцовского села Альтенбуршла ушли и не вернулись. Коль скоро нарисовалась перспектива появления выморочных ферм, он предлагал Ирен вложить имеющиеся сбережения в клочок земли. «Если мы выиграем войну, – пояснял он ей свое видение ситуации, – тогда получим то, что нам более всего нужно, а именно – землю. Если мы полетим к чертям, то и все полетит к чертям»[1057].

22 и 23 марта американская 5-я пехотная дивизия армии Паттона форсировала Рейн в Нирштайне и Оппенхайме. Солдаты не встретили серьезного противодействия, но успех развить оказалось непросто из-за ограниченного количества дорог в сельской местности к югу от реки Майн. В дополнение к предмостному плацдарму в Ремагене, созданному 7 марта, американцы сумели переправиться на Среднем Рейне в районе Санкт-Гоара, где река с высокими холмистыми берегами заметно сужается. Главный штурм на севере развернулся, как и ожидалось, на Нижнем Рейне, где британцы на исходе 23 марта форсировали водную преграду в Везеле и Ресе. На следующий день саперы навели переправы через широкую реку с заболоченными берегами. Не располагавшая резервами и поддержкой с воздуха, имевшая лишь горстку танков и немного артиллерии, немецкая 1-я парашютная армия не очень годилась для длительного противодействия 1,25 миллиона человек под началом Монтгомери. Немецкий командующий генерал Гюнтер Блюментритт и его непосредственный начальник Бласковиц сошлись во мнении, что невозможно ни контратаковать, ни продолжать удерживать прорванный фронт. К 1 апреля Блюментритт вывел войска из тесного боевого соприкосновения с противником и отошел к оконечности канала Дортмунд – Эмс, открыв неприятелю северные ворота в Рурскую область.

Продвижение американцев на юге носило еще более стремительный характер. 25 и 26 марта они овладели мостами через Майн в Ашаффенбурге и Франкфурте, что позволило соединиться войскам, переправившимся через Верхний и Средний Рейн. На протяжении предыдущих двух недель Модель тратил драгоценные запасы артиллерии и бронетехники в попытках сбросить противника с Ремагенского плацдарма. Там 25 марта и пошла на прорыв американская 1-я армия Ходжеса. Но вместо удара в северном направлении, где их ждали созданные Моделем мощные оборонительные рубежи Рура, американцы выбрали широкое окружение, продвигаясь на восток. К концу вторых суток они прорвали немецкий фронт и устремились в направлении реки Лан и городов Гисен и Марбург.

В Мюнстере при известии о захвате американцами моста в Ремагене состояние полной безнадежности охватило газетчика Паульхайнца Ванцена: «Все надеялись, что они сдержат американцев и англичан; если уж не совсем, так хоть по меньшей мере надолго и как-нибудь поддержат фронт. Теперь этим надеждам конец». Испещривший страницы дневника рассказами об авианалетах на Мюнстер и окружающие города, журналист чувствовал себя «сильно потрясенным» новостями о форсировании реки союзниками. И все же у Ванцена хватило задора записать короткий и едкий политический анекдот: «Фюрер беременный. Он вынашивает Маленькую Германию». Похоже, военная катастрофа оказалась слишком тяжкой для выражения вызванных ею ощущений каким-то иным способом. Ирен Гукинг писала Эрнсту из Лаутербаха и признавалась, что больше не верит в войну, хотя и знала, что верит он, и боялась его реакции: «Британцы и американцы слишком глубоко прорвались в Германию. Знаешь ли, что мы тут все надеемся, что с нашей стороны не будет удачного контрнаступления? Иначе нас ждет “тотальная” война. Не только с воздуха. Если сражение развернется на немецкой земле, будет намного хуже». Лаутербах располагается между Гисеном и Фульдой. Ирен, конечно, еще не догадывалась, что американские танки находились уже совсем близко[1058].

В маленьком университетском городке Марбург теплая погода побудила Лизу и Вольфа де Бор заняться огородничеством – вскопать землю и приступить к посадке овощей. Что бы ни случилось, есть-то захочется, особенно в свете приема на постой беженцев и друзей. Когда в городских казармах отключили воду и электричество, Лиза варила солдатам кофе. Один друг из местной администрации заверил ее, что у военных нет ни боеприпасов, ни артиллерии, короче, обороняться нечем. Но более всего чета беспокоилась о Монике. Свежие новости отсутствовали – последняя открытка от дочери пришла из тюрьмы Котбуса не одну неделю назад, 6 февраля, и мало обнадеживала. Превратившаяся в кожу и кости Моника острила, что стала подходящим «объектом для изучающих остеологию».

26 марта гарнизон Марбурга отправили навстречу американцам, продвигавшимся по долине Лана из Лимбурга. Как Лиза уже слышала по Би-би-си, Черчилль переправился через Рейн с британскими войсками и шотландские волынщики дали концерт на восточном берегу. На следующий день она заметила, что в местной газете стало существенно больше объявлений с предложением уроков английского языка. Сидя на солнышке и наблюдая за тем, как распускаются первые почки, Лиза увидела «поток техники, автомобилей, велосипедов, солдат и гражданских лиц» на дороге из Гисена. Марбург походил на «взбудораженный пчелиный рой». Тем вечером по Би-би-си передавали, что американцы оставили Гисен за спиной и движутся дальше. Лежа в постели, де Боры слушали нескончаемый рокот немецкого отступления, с уверенностью ожидая прихода американцев на следующий день[1059].

Утром 28 марта Лиза возилась в огороде, когда услышала грохот снарядов. От волнения она даже не подумала прятаться, напротив, побежала наверх посмотреть, не идут ли уже американские танки. Около полудня она наконец заметила их на въезде в город. Схватив звездно-полосатый флаг, привезенный ей много лет назад сестрой из Америки, Лиза поспешила по пустым улицам к Барфюссертор; по дороге к ней присоединился поляк, работавший на торговца углем. Они стали первыми, кто приветствовал длинную колонну техники Красного Креста. К ним, крича что-то по-английски, отовсюду бежали французские военнопленные, интернированные итальянские военные и поляки. Американцы направо и налево раздавали подневольным рабочим немецкие шинели, одеяла и одежду. Вернувшись домой, Лиза обнаружила колонну американских пехотинцев и немецких военнопленных, остановившихся прямо напротив ее дома, и как хозяйка предложила им еду и напитки. В 5 часов пополудни де Боры шли по городу и читали расклеенные на заборах плакаты с новыми правилами, по которым запрещались все нацистские организации, школы и университет объявлялись закрытыми, но – к радости четы – разрешалось проведение богослужений. Они тотчас приступили к оборудованию помещения для собраний их маленькой штайнерианской «христианской общины». Когда в сумерках Лиза де Бор вышла на балкон, тучи развеялись. Над черными лесами на восток от Марбурга повисла огромная красноватая луна. «Это, – записала Лиза в конце того знаменательного дня, – полнолуние, за которым следует Пасхальное воскресенье и Вознесение. Мы знаем, что грядущий период будет трудным, очень трудным. И все же в этот вечер мое сердце радуется»[1060].

В тот же день родной город Ирен Гукинг Лаутербах заняли передовые танки американской 3-й армии, а Эрнст остался всего в каких-то 90 километрах к югу вблизи Бад-Киссингена – по ту сторону фронта. 3 апреля он из предосторожности отправил Ирен заранее письмо с поздравлением с днем рождения, которое, как он предполагал, сумеет прорваться в «область иного мировоззрения». Эрнст надеялся, «что ты и маленькие в порядке, в добром здравии и хорошем настроении», и обещал жене: «Я знаю одно, Ирен, вдвоем мы пройдем через все». На следующий день, уже не сомневаясь в ближайшем будущем, где его ожидали плен либо гибель, Эрнст успел черкнуть еще записочку: «Это письмо будет последним. Пожалуйста, пожалуйста, будь храброй. Обо мне услышишь через международный Красный Крест»[1061].

Стремительные темпы американского прорыва поражали воображение. 29 марта американские 1-я и 3-я армии соединились между Гисеном и Марбургом. Танки Паттона продолжали рваться в восточном направлении в Тюрингию, тем временем как Ходжес развернулся на северо-восток к Падерборну на соединение с 9-й армией Симпсона, окружавшей Рур с севера. Несмотря на ожесточенное противодействие около Падерборна эсэсовцев на шестидесяти танках, встреча состоялась незамедлительно. В 3:30 ночи 1 апреля американские танкисты пожимали друг другу руки в Липпштадте, замыкая кольцо. Наступило Пасхальное воскресенье[1062].

В Брауншвейге, Бохуме и Ганновере жители прятали ценные вещи, готовясь к оккупации еще до форсирования Рейна британцами и американцами. Министерство пропаганды осознавало – никто уже не верит, что можно продолжать войну, когда Рур в руках союзников. Хотя производственные мощности находились там и тут, еще больше раскиданные по территории рейха за время войны, без угольных забоев и сталелитейных заводов Верхней Силезии, Саарской области и Рурского бассейна немецкая военная экономика функционировать не могла. По мере того как кольцо американского окружения вокруг Рура сужалось под натиском наступления, 400 000 немецких солдат очутились прижатыми к Рейну с востока. Для прорыва им не хватало артиллерии и бронетехники, а условия существования в городах делались все более отчаянными и безнадежными[1063].

Последние дни нацистского правления в стратегически жизненно важном регионе напоминали рушащийся улей – нечто похожее на картины, которые наблюдала Лиза де Бор в Марбурге. Хамм и Дортмунд держались и не сдавались, части гитлерюгенда дрались там до последнего – до тех пор, пока их не задавили массой, а города не сровняли с землей артиллерийскими обстрелами и бомбежками. Бохум, Мюльхайм и Дуйсбург, напротив, капитулировали, поскольку ведущие промышленники объединились с профсоюзниками старых времен и вместе надавили на нацистских бургомистров и военное командование, убеждая тех спасти хоть немногое из еще уцелевшего. В Оберхаузене отступавшие немецкие солдаты предались грабежу, поглощая все попадавшееся под руку спиртное и одновременно предпринимая хаотичные попытки уничтожать любые ценные активы в выполнение приказа Гитлера о «выжженной земле». В других районах Рурского бассейна немецкие шахтеры, инженеры и управленцы тихо сопротивлялись, зачастую сидя под землей и карауля доступ к насосам, чтобы отступавшие не затопили штольни. На шахте Фридриха Великого восемьдесят мужчин вооружились охотничьими ружьями и старыми бельгийскими винтовками, твердо решив не позволить никому выполнить приказ областного начальства об уничтожении их объекта. Эти люди инстинктивно поступали так же, как рабочие металлообрабатывающей промышленности в Киеве в 1941 г., которые прятали станки, несмотря на приказ Сталина Красной армии оставлять за собой противнику только «выжженную землю». В январе 1945 г. шахтеры и сталевары Верхней Силезии оказались среди немногих, кто не пустился в бега с приближением войск Красной Армии; видя «германизацию» их польских коллег в 1939–1940 гг., они предположили, что пригодятся и русским, вне зависимости от национальной принадлежности. Во всех этих разных по характеру ситуациях рабочие и управленцы рассматривали свои навыки и мастерство как наиболее ценное имущество, считая его гарантией безопасности перед лицом неоспоримой военной мощи. Ошиблись только киевляне, столкнувшись с примером бесчеловечного приведения в жизнь расистской идеологии[1064].

В 1945 г. на территории рейха все еще находились 7,7 миллиона невольников. 7 и 10 февраля гестапо расстреляло двадцать четыре «восточных рабочих» в Дуйсбурге; в них заподозрили членов банд, часть из них вела бои с полицией среди отчасти обитаемых остовов зданий в городах вроде Кёльна, Эссена, Дюссельдорфа и Дуйсбурга. Банды появились вследствие условий, создавшихся после возобновления бомбардировочного наступления в сентябре 1944 г. После разрушения бараков и производств немецким и западноевропейским рабочим власти, в общем, оказывали помощь и предоставляли какое-то жилье. В то же время многие «восточные рабочие» попросту превращались в бродяг или – в меньшинстве случаев – прибегали к мелкому воровству или торговле на черном рынке. По мере роста банд их члены располагались на брошенных свалках, добывали деньги и оружие, иногда во взаимодействии с немецкими бандами. Лучше организованные отряды включали в себя бывших красноармейцев и порой наносили тяжелые потери отправленным арестовывать их нарядам гестапо.

С осени 1944 г. Главное управление имперской безопасности в Берлине делегировало право принятия решений о применении казни на местах тамошним отделениям гестапо, тем самым еще больше способствуя обособлению регионов. К расстрелам находившихся под стражей советских рабочих гестапо приступило еще до выхода союзников к Рейну. После занятия союзниками западного берега масштабы казней возросли. В Эссене шеф гестапо включил в состав расстрельной команды сотрудников, прежде не запятнанных кровью, и приказом уничтожить тридцать пять пленников повязал подчиненных коллективной ответственностью. 20 марта около Вупперталя прикончили тридцать заключенных; 28 марта – одиннадцать человек в Гельзенкирхене; а на следующий день – двадцать девять человек в бомбовой воронке на кладбище Вальдфридхоф в Дуйсбурге. Самым тяжким обвинением служило укрывательство членов банд. Персонал головного управления гестапо по Восточному Руру в Дортмунде перещеголял всех, уничтожив примерно двести тридцать – двести сорок заключенных в период с февраля по апрель, в том числе актеров из французской театральной труппы. Однако большинство жертв приходилось на гражданских рабочих или военнопленных из Советского Союза. В Дортмунде, Бохуме и в прочих городах, по мере сужения кольца союзнического окружения Рура, гестапо в неистовых конвульсиях умирающего режима устроило последний раунд казней 7 и 8 апреля, за несколько часов до получения сотрудниками тайной полиции распоряжения собраться в гимназии в Хемере. Там они убили еще девятерых пленников, причем снова расстрелять их поручили нескольким сыщикам, недавно переведенным в гестапо, но тем не менее вынужденным выполнять приказ. Гестаповцы остались в школе, следя друг за другом, как бы кто не сбежал в преддверии прихода американцев[1065].

3 марта американцы заняли районы Дюссельдорфа на левом берегу Рейна, но немцы взорвали мосты и остались на позициях в городе к востоку от реки. Еще в феврале там по воле судьбы очутилась и Марианна Штраус – молодая еврейка, находившаяся в бегах с момента депортации ее семьи из Эссена в октябре 1943 г. С приближением союзников к Рейну социалисты из небольшой организации сопротивления под названием Бунд решили отправить девушку в Дюссельдорф в надежде на скорое освобождение. Так пути-дороги привели Марианну с рекомендательным письмом в руке на порог жилища незнакомой ей учительницы Ханни Ганцер, и та без колебаний согласилась приютить гостью. Заняв западный берег, американцы принялись ежедневно бомбить и обстреливать Дюссельдорф из орудий, чем исправно занимались на протяжении следующих полутора месяцев. Постепенно жители остались без всех коммунальных услуг – отключались газ, электро- и водоснабжение, наступала первобытная эпоха. Отточив мастерство в «прохождении» улиц, несмотря на отсутствие должным образом оформленных документов, Марианна последовала за Ханни в бункер бомбоубежища. В переполненных народом, вызывающих клаустрофобию бетонных помещениях они спали на стульях, раз в день выходя на час проветриться и подышать ядовитым воздухом, полным пыли от разрушенных зданий. Хотя основные усилия властей направлялись на отслеживание дезертиров и банд иностранных рабочих, руководство не забывало и о затаившихся евреях. 15 апреля военные обнаружили 72-летнего еврея, которого без проволочек повесили на рыночной площади района Обербильк[1066].

В одном Эссене находилось свыше 300 лагерей для иностранных рабочих, составлявших на тот момент 70 % занятых в тяжелой промышленности. За десять дней до форсирования союзниками Рейна шесть молодых женщин сбежали с завода Круппа в ходе авианалета. Венгерские еврейки, летом 1944 г. они подверглись депортации в Освенцим-Биркенау, но потом вместе с десятками тысяч узников попали в число направленных на работы в «старый» рейх и очутились на металлургическом заводе Круппа. Так, сами того не ведая, они удостоились огромной чести оказаться среди первых евреев, вернувшихся в районы Германии, в 1942–1943 гг. триумфально объявленные «очищенными от евреев». Затем, 15 марта 1945 г., узницы из числа уцелевших зимой узнали о предстоящей высылке в Бухенвальд. Наслушавшись от эсэсовской охраны разговоров о том, что войну им не пережить, шесть молодых женщин бежали, пользуясь отсутствием людей на улицах во время авианалета. Они спрятались в разрушенном морге на еврейском кладбище, где просидели несколько суток без еды и воды. В конце концов одна из них нашла квартиру Эрны и Герхарда Марквардт, подкармливавших женщин на заводе Круппа. Марквардт обратился к одному из знакомых в СС, и тот одолжил ему запасной комплект формы. В таком виде оба мужчины без помех отнесли на кладбище два мешка хлеба для спрятавшихся там шести евреек. Марквардты подобрали странную компанию для предоставления приюта женщинам: коллега по работе, бакалейщик, даже сотрудник СА. У каждого из доброхотов имелись свои – и, вероятно, очень непростые – побудительные мотивы, от антифашистских симпатий и человеческого сострадания до поиска какого-нибудь подходящего повода добрым поступком искупить перед союзниками членство в СС и СА[1067].

В начале апреля узников концентрационных лагерей тысячами погнали через рейх форсированным маршем. Шанс использовать их на работах в дальнейшем практически исключался – большинство невольников уже не могли работать, да и хозяевам в любом случае приходилось бросать заводы и фабрики. Гиммлер разрывался между обязанностью выполнять требования Гитлера не допустить попадания ни одного живого пленника в руки неприятеля и соблазном использовать их в качестве козыря в секретных переговорах с американской стороной, которые он надеялся начать через посредников в Скандинавии. Все чаще непосредственные решения принимались на местном уровне эсэсовской стражей, особенно в свете полной утраты контроля со стороны центральных властей в окруженных американцами областях. 4–5 апреля с подземных заводов Дора-Миттельбау в Западном Гарце эвакуировали всех узников, занятых на производстве ракет «Фау‐2». Появившись там 11 апреля, американцы нашли лишь семьсот человек, слишком больных и не годившихся для перемещения, а кроме того, обнаружили прорытые теми же узниками в горе Гарц туннели для обеспечения пуска ракет даже в условиях авианалетов. Двое суток спустя в 40 километрах к северу от Магдебурга сборный отряд охранников, набранных из военнослужащих, персонала гитлерюгенда и фольксштурма, а также местной пожарной команды, заперли тысячу пленников Дора-Миттельбау в сарае в селе Мисте и сожгли заживо. Местный вожак нацистской партии решил попросту избавиться от них, чем ждать, пока отремонтируют железнодорожные пути, и транспортировать живой груз в лагеря Берген-Бельзен, Заксенхаузен и Нойенгамме[1068].

По мере того как сжимался Третий рейх, форсированные марши пленников становились все более убийственными и одновременно бесцельными. Стража теперь состояла зачастую из возрастных солдат СА, «безлошадных» военнослужащих ВВС, персонала фольксштурма и гитлерюгенда. Они, с одной стороны, не имели опыта, а с другой – твердо держались указаний не дать сбежать ни одному из охраняемых. Узники концентрационных лагерей превращались во все более привычное явление в больших и малых немецких городах; теперь эвакуация и марши смахнули последнюю пелену секретности – не осталось тех, кто не знал о том, как с ними обращаются. Многие встречные до глубины души поражались виду измученных, похожих на живых мертвецов людей и невероятной жестокости охраны, шарахались от тихой оторопи и прятались за закрытыми дверьми домов. Однако чувство сострадания и вины не превалировало над страхом. Даже мучения пленников служили в глазах немцев поводом для осуждения, и они говорили себе: «Какие же преступления они, должно быть, совершили, если с ними обходятся так беспощадно?!» Когда узников Освенцима гнали через польские городки и села Силезии в январе, местные порой прятали несчастных из жалости и часто давали еду и питье; но, когда колонны изможденных теней шагали через немецкие населенные пункты весной 1945 г., всеобщей реакцией были отвращение и страх. Чаще над ними глумились, плевали в них и бросали камнями, чем предлагали содействие. В ночь с 8 на 9 апреля местное гражданское население помогло СС, фольксштурму, СА, местной полиции, солдатам и гитлерюгенду отловить и расстрелять свыше 200 укрывшихся в лесах близ Целле узников с разбомбленного эшелона[1069].

Нацистский порядок в Рурском бассейне безвозвратно рушился, но жертвы немецкого насилия продолжали вписываться в установленные нацистами рамки образа врага: немецкие дезертиры и коммунисты, французские военнопленные и – в первую очередь и в подавляющем большинстве – «восточные» рабочие. Иногда для расправы над истощенными голодом толпами, шагавшими под конвоем в восточном направлении, хватало одного предположения о возможной угрозе с их стороны. После того как его автомобиль задержали толпы лагерников на дороге в Зауэрланде, генерал СС Каммлер, комендант объекта по выпуску «Фау‐2» около Зуттропа, пришел к выводу, что их «надо уничтожить», пока они не совершили всяких ужасов в Германии. На исходе марта его 2-я дивизия возмездия тремя партиями отправила на тот свет более 200 мужчин, женщин и детей; вовсе не представлявшие опасности, все они в свое время добровольно откликнулись на предложение поработать на рейх[1070].

Подобное насилие творилось не только личным составом армии, СС, полиции и гестапо. Немцы обоего пола столь активно подвизались в массовых организациях партии, поэтому не представляется возможным провести четкую линию разграничения между режимом и обществом. Даже после переселения гестапо Рурской области в классные комнаты гимназии Хемера, его роль убийц приняли на себя другие. В начале апреля 1945 г. четверых «восточных» рабочих видели выходящими из дома в Оберхаузене во время авианалета. Несколько немцев, несших вахту при бомбежке, бросились в погоню, схватили одного из бежавших и избивали до тех пор, пока тот не признался в краже нескольких картофелин. Затем его снова избили, на сей раз группа немецких подростков, потом телефонист отвел несчастного сначала в полицию, а после на пост вермахта, где взял взаймы пистолет. «Восточного» рабочего гоняли и колотили палками и жердями из изгороди до тех пор, пока жертва и мучители не очутились на спортивной площадке, где они столкнули его в воронку от бомбы. Тут телефонист выстрелил ему в живот, а толпа забила раненого до смерти[1071].

18 апреля сын Августа Тёппервина, Карл Христоф, перешагнул семнадцатилетний рубеж. В тот же день его письмо достигло отца, продолжавшего службу в тиши чехословацкого Петерсдорфа. Как рассказывал Карл Христоф, его с товарищами зачислили в фольксштурм и после прохождения длившейся четырнадцать суток подготовки в бывшем лагере Имперской службы труда они принесли воинскую присягу. Парень старался показать приверженность религиозным и моральным стандартам отца, хотя это заставляло его чувствовать себя отделенным от товарищей. «От этого не становится легче обрести внутренний покой, но так оно и к лучшему, – писал он. – Успех не в нашей власти. Но Гёте, безусловно, прав: “Чья жизнь в стремлениях прошла, Того спасти мы можем”[1072]». Карл Христоф сокрушался по поводу холодности товарищей к религии и их любви к джазу, но чувствовал себя обязанным защищать их патриотизм:

«По вопросу отечества, как мне думается, тот факт, что многие стремятся на фронт, проистекает от наглости и совершенного непонимания того, что есть фронт. Тем не менее известный патриотизм налицо. Как еще объяснить образцовые деяния когорт 1927 и 1928 годов, да и других, кто постарше?»

Он признавал: «Есть такие, кто вовсе не рвется туда, – но тут же спешил заверить отца: – У меня нет подобных колебаний. Однако это на самом деле стоило мне немалых усилий… под водительством Божьим! Чего еще нам желать для нас самих? И нашего отечества под водительством Божьим? Твой Карл Христоф»[1073].

К тому времени Август Тёппервин наконец-то перестал доверять фюреру и его пророчествам. Когда 15 апреля американцы подступили к Золингену, он уже не питал иллюзий: «Теперь можно сражаться лишь за поражение с честью!» Поздравляя Карла Христофа с днем рождения, он отправил сыну стихотворение Йозефа фон Эйхендорфа «Солдат»:

Сырой землей забит наш рот,

Безлики лица.

Заря вечерняя встает,

В огнях столица.

От золоченых куполов

Несется пенье.

Мы на врата небес идем

Вновь в наступленье[1074].

Слова помогали Августу Тёппервину кое-как мириться с тем фактом, что его сыну вот-вот предстоит подлинная опасность оказаться в кошмаре сражения без шанса на победу[1075].

Когда на исходе марта американцы подходили к Пфорцхайму, Эрнст Арнольд и Эрна Паулюс всё лили слезы по пропавшему без вести еще в ноябре 1943 г. Гельмуту. Как признавалась Эрна, «даже думать о Гельмуте страшно». Его жертва стала казаться им бессмысленной, ибо она и муж в конце концов осознали очевидное: война окончательно и бесповоротно проиграна. «Мы хотим только спокойно сидеть здесь и ожидать того, что уготовила нам судьба, и не терять надежды, что однажды мы соберемся все вместе, а наш милый дом останется цел», – писала она дочерям, продолжавшим работать в главной медсанчасти в Хайльбронне. Известий от них не поступало, а по радио то и дело сообщали о бомбежках города[1076].

Подразделение фольксштурма Юргена Хайтманна проходило подготовку севернее Фульды, когда прямо по их лагерю открыли огонь американские танки. Семьдесят мальчишек попросту сбежали, но имевшееся оружие не бросили и в середине второй половины следующего дня добрались до лагеря Имперской службы труда. Там их накормили и даже угостили сладостями, но местные жители посоветовали торопиться, поскольку американские танки уже подошли к селу. Рота Юргена разделилась на малые отряды в расчете незаметно пробраться через леса в Тюрингию. По дороге попадались следы форсированного марша узников концентрационных лагерей – судя по валявшимся в канавах телам, эсэсовцы пристреливали отставших от колонны. Когда подростки нагнали ее, Юрген сам сделался свидетелем убийства. Маленький отряд на протяжении десяти суток шел в Тюрингию, перехватывая провизию у попадавшихся по пути частей вермахта, ночуя на хуторах, на полу в школьных зданиях и в лесу. Наконец они услышали рокот американских грузовиков на ближайшем шоссе и поняли, что опоздали. В то время как майор с Рыцарским крестом на груди расставлял другие отряды для последнего боя, их командир утром 16 апреля приказал своим бойцам спрятать оружие и форму в лесу и, освободив мальчишек от обязательства несения службы, велел отправляться по домам[1077].

В середине апреля две трети группы армий «Б» уже не имели боеприпасов для противодействия. Части таяли по мере того, как их личный состав растворялся в лесах и городах Рура. 15 апреля земляки Августа Тёппервина в Золингене принялись разбирать противотанковые заграждения; на следующий день почти все солдаты в городе обзавелись гражданской одеждой. Даже главнокомандующий переоделся в неуклюже сидящий костюм и спортивную фуражку. 17 апреля, в день падения Золингена, он приказал войскам «исчезнуть». Кое-кому это удалось, однако 317 000 человек, включая тридцать генералов, сдались в плен; но Вальтера Моделя среди них не было. Раздираемый здравым смыслом с одной стороны и гордым чувством верности долгу – с другой, генерал-фельдмаршал поступил именно так, как ожидал Гитлер от Паулюса под Сталинградом, – отправился в лес и застрелился. В тот день американская 97-я пехотная дивизия вошла в Дюссельдорф. Марианна Штраус настолько привыкла к постоянно маячившей перед ней угрозе разоблачения, что лишь через десять суток осознала очевидное – оно ей больше не угрожает[1078].

16

Последний аккорд

9 апреля 1945 г. Геббельс описывал рейх как узкую полосу земли, протянувшуюся из Норвегии до Адриатического побережья Северной Италии. Дислоцированные на фронте по Одеру армии Хейнрици ждали возобновления советского наступления. На трех эшелонах обороны немцы разместили миллион солдат при 1500 танках и прочей бронетехнике, 10 400 артиллерийских орудиях и 3300 самолетах, в основном истребителях. Грозная сила. Но по ту сторону передовой ей противостояли примерно втрое большие войска при более чем 6000 танков, 41 000 артиллерийских орудий и 7500 самолетов. С поступлением данных о переходе Рейна британцами и американцами и о блокировании ими сильнейших германских армий в Рурском бассейне, оборона рейха по Одеру утратила стратегическую ценность: при отсутствии четкой линии фронта на западе спасти остатки Третьего рейха, продолжая удерживать Красную армию на Одере, стало невозможным. Британцы продвигались по Северо-Германской низменности к Гамбургу и Эльбе; американцы и французы наступали через Рурскую область, Гессен и далее на юге. По мере того как на протяжении трех последних недель войны в Европе «тысячелетний» рейх неумолимо рушился раз и навсегда, вышеперечисленные упрямые факты сильнейшим образом сказывались на характере немецкого поражения на местном и региональном уровнях[1079].

На западе преобладала тактика затягивания попыток максимально долго удерживать отдельные участки и территории или, напротив, выйти из боевого соприкосновения и пробиться на какой-то другой участок. Группа армий «Г» под началом нового командующего Фридриха Шульца попробовала закрепиться на реке Майн южнее Ашаффенбурга, но, несмотря на отчаянное сопротивление, скоро очутилась обойденной с фланга и угрожаемой с востока американской 3-й армией, вследствие чего стремительно откатывалась в южном направлении. Хайльбронн на протяжении недели удерживался силами частей вермахта и фольксштурма, тогда как Карлсруэ пал без единого выстрела. К середине апреля американские армии продвигались уже далее на восток, в Тюрингию, где взяли Эрфурт, Веймар и Йену, и на юг – в Саксонию и Баварию: Галле, Хемниц, Лейпциг, Кобург и Байрёйт достались союзникам один за другим. 11 апреля американские войска вышли к Эльбе. 16 апреля в поле боя превратился Нюрнберг, где сопротивление организовал бывший редактор Der Stürmer и гауляйтер Франконии Карл Хольц. На протяжении пяти суток смешанные отряды немецких войск и русских «добровольцев» отражали американский натиск под огнем артиллерии и бомбами даже после окружения старого города[1080].

В этой накаленной до предела атмосфере эсэсовцы зачастую сдавались последними и творили все больше и больше зверств по отношению к пленным и гражданским немцам. К тому времени Гиммлер уже давно начал тайные переговоры с американцами. В феврале и марте он встречался с вице-президентом шведского Красного Креста и членом королевской фамилии графом Фольке Бернадотом, согласился освободить из концентрационных лагерей узников из Скандинавии, в том числе и небольшое количество евреев. 20 апреля Гиммлер так отчаянно искал пути выхода на Эйзенхауэра ради договора о перемирии, что даже отказался от участия в праздновании дня рождения Гитлера в Берлине для встречи с Норбертом Мазуром, шведским представителем Всемирного еврейского конгресса, степень влияния и власть которого в Америке рейхсфюрер СС, несомненно, безнадежно переоценивал.

Все большую активность проявлял и Риббентроп, поначалу предлагавший альянс против большевиков западным державам через немецкое посольство в Стокгольме; когда из этой затеи ничего не вышло, он велел заместителю посла в Швеции установить контакт с Советским Союзом. В отличие от Гиммлера, занимавшегося манипуляциями тайно, Риббентроп искал санкции фюрера, но дождался лишь распоряжения прекратить попытки.

Геббельс еще с августа 1941 г. время от времени старался подвести Гитлера к идее заключения сепаратного мира с одной или другой стороной. Однако после падения рубежа по Рейну министру хватило здравого смысла забыть об этих планах. На публике он по-прежнему подогревал надежды немцев на раскол в стане союзников и на спасение рейха, но уже явно не верил в подобные перспективы. Следуя указаниям Гитлера, он сосредоточился на попытках обрядить неизбежное поражение в красочные одежды героизма, способного вдохновлять грядущие поколения. Оба по-прежнему любой ценой стремились не допустить повторения трусливой капитуляции ноября 1918 г. В то время как другие вожди – такие как Геринг, Шпеер и Гиммлер – хотели спасти от полного крушения хоть что-то, Гитлер и Геббельс находили поддержку у многих офицеров вермахта – не обязательно нацистов – с их готовностью идти в ту самую «последнюю битву», которую немцы не решились дать врагу в 1918 г.[1081].

Пока бои на западе превращались для западных союзников в серию гигантских операций по зачистке, а фронт на Одере не рухнул, немцы по-прежнему тешили себя иллюзиями, будто армии Хейнрици остановят «азиатские орды из степей». Императив сохранился даже после того, как из-за развала обороны на западе защита «рейха» с военной точки зрения стала невозможной. В последние недели войны немецкие солдаты продолжали сражаться по целому ряду мотивов: просто автоматически, поскольку имели соответствующие приказы, из-за попыток сдержать «красный прилив» или вследствие желания попасть в плен к западным союзникам. На восток от Одера осажденные города-крепости сдавались один за другим. В Верхней Силезии 24 января пал Оппельн, а Ратибор продержался еще два месяца. Грудзёндз и Познань в Западной Пруссии наступающие взяли в первую неделю марта. Данцигом, где 1 сентября 1939 г. и началась война, советские войска овладели в марте, тем временем как столица Восточной Пруссии, Кёнигсберг, в итоге прекратила сопротивление после трехдневного штурма 9 апреля.

5 марта генерала Германа Нихофа отправили в главный город Нижней Силезии Бреслау поднимать боевой дух защитников. Нихоф использовал труд тысяч невольников для превращения главной улицы Кайзерштрассе во взлетно-посадочную полосу, позволившую люфтваффе продолжать снабжать город после падения предместий. Под беспрестанными налетами ВВС РККА строители снесли церкви и университетские здания, и германские транспортники продолжали крайне опасные полеты в Бреслау. С целью разрушения занятых противником зданий немецкие танковые дивизии применяли «Голиафы» – миниатюрные танки с дистанционным управлением. На этот раз в обороне, а не в нападении, как при подавлении восстания в Варшаве. В то время как менее надежные и не очень опытные немецкие формирования придерживались в резерве для латания брешей в обороне, отборные части парашютистов и войск СС то и дело переходили в контратаки, сдерживая продвижение Красной армии в южных пригородах; только одно жилое здание на углу Хёфхенплац и Опицштрассе переходило из рук в руки на протяжении восьми дней[1082].

Лозунг «держаться любой ценой» вовсе не являлся чем-то значимым непременно лишь для фанатичных нацистов и закаленных в боях на Восточном фронте командиров с их особенно острыми понятиями о чести и престиже. Шпики доносили об одобрительном отношении рабочих на станции пригородных поездов в Берлине к казни трех военнослужащих и местного партийного бонзы, вздернутых на телеграфных столбах в Фюрстенвальде на реке Одер за дезертирство с соответствующими табличками на груди. Иные призывали к публикации в прессе данных по количеству казненных дезертиров. Месяцы войны на немецкой земле уже противопоставили гражданское население на охваченных боевыми действиями приграничных территориях таким же мирным жителям, но вдали от передовой. По мере вступления завоевания рейха в заключительную и острейшую фазу, подобное разделение принимало все более яркий и ожесточенный характер[1083].

На тихих равнинах Люнебургской пустоши, куда в марте 1944 г. эвакуировали Агнес Зайдель с ее школьниками из Гамбурга, воцарилось странное спокойствие. Зайдель не находила осязаемых признаков приближения фронта, хотя из сводок вермахта знала, что британцы и канадцы форсировали Нижний Рейн, а 1-я парашютная армия Блюментритта с упорными боями отходила в восточном направлении. Ее сын Клаус, прослуживший в расчете зенитного орудия на протяжении всего огненного смерча в Гамбурге, в последний раз писал из Померании, сообщив в открытке от 1 марта, что едет на фронт. Еще в воскресенье 1 апреля, когда союзники окружили Рур, дети бегали и искали пасхальные яйца в саду и огороде, а тем временем ведавшее образованием начальство в Гамбурге сдалось под давлением родителей, и к седьмому числу те забрали всех школьников, кроме пятерых. Если бы не шестнадцать мальчиков и девочек, беженцев из Восточной Пруссии и Померании, Агнес Зайдель осталась бы практически без учеников. 11 апреля на хуторе, где она проживала, остановились 1500 британских военнопленных. Как и немецким беженцам перед ними, солдатам дали еду – картофель и забеленный молоком мясной отвар. В тот вечер Агнес в компании семьи фермера участвовала в праздновании дня рождения другой учительницы. Спиртного они позволили себе больше обычного. Как отмечали сотрудники СД в конце марта при попытке составить последний отчет о настроениях населения в масштабе страны, всюду в рейхе люди, похоже, при любой оказии считали уместным откупорить бутылочку, ранее бережно сохраняемую для празднования «окончательной победы»[1084].

Агнес уже заказала упаковочные ящики для пожитков, но всю глубину трагичности обстановки осознала лишь 12 апреля, когда солдаты с расположенной поблизости базы вермахта перед бегством подорвали склад боеприпасов. На хуторе начали появляться всевозможные люди, нагруженные мешками с разной рухлядью, кухонной утварью, кадками, бидонами, ведрами и тому подобным имуществом, – разграбление магазинов и армейского склада в Мельцингене шло полным ходом. Ночью Агнес почти не спала. На следующий день полицейские за сигареты согласились отвезти на грузовике в Гамбург ее послевоенный продовольственный запас – два центнера картошки. 16 апреля явилась патронажная мать из местных с жалобами на отсутствие сливочного масла и мяса, а также на нехватку хлеба для питания жившего у нее мальчика из Гамбурга. Доверие к системе платежей, работавшей исправно на протяжении последних двух лет, улетучивалось буквально на глазах. Измученная и уже переставшая обращать внимание на постоянный рев проносившихся над головой самолетов, Агнес задремала посреди дня. В 4 пополудни она проснулась от рокота моторов британских грузовиков и танков, бесконечной чередой тащившихся через село. Вежливые английские офицеры и один агрессивный американец, «наполовину негр», привели ее в бешенство, явившись на ферму ближе к вечеру арестовать немецких военных, в том числе двух 17-летних эсэсовцев. Она бегом бросилась за машиной дать обоим немного еды и еще раз пожать руки на прощание. Новые постояльцы заняли лучшие комнаты на хуторе, а ей пришлось переезжать наверх. В следующие две недели, когда одни приезжавшие сменяли других, место сдержанных англичан заняли недружелюбные американцы, преимущественно, как подозревала Агнес, польского происхождения. Пение и танцевальная музыка, доносившиеся в тиши ночи из сарая, где по-прежнему жили польские сельскохозяйственные рабочие, сильно раздражали учительницу[1085].

В момент падения Золингена Маргарете Тёппервин не находилась в городе. Предыдущей осенью она с дочерью Барбель уехала из дома к свекрови в тихий городок Остероде в горах Гарц. Еще в начале марта Маргарете писала: «Мы по-прежнему живем тут невероятно мирно, невзирая на все полеты над головой, несмотря на всех беженцев». Однако, как и Агнес Зайдель, она тоже чувствовала, что «приливная волна поднимается». Полагаясь на Бога и надеясь на лучшее, Маргаретe уверяла мужа: «Внутренняя целостность важнее сохранности внешней оболочки». А тем временем, сидя в спокойной чехословацкой заводи в Петерсдорфе, Август мог лишь наблюдать за продвижением американцев через западные области Германии издалека: «Все мои на линии огня, а я – солдат – в самой спокойной тиши на свете!»[1086]

После эвакуации из Дрездена Клемпереры провели конец февраля и март в маленьком домике их бывшей домашней служанки Агнес, в вендском селе Писковиц. Они постепенно отъедались, набирались сил на хорошем питании – отличном ржаном хлебе, неограниченном количестве сливочного масла, творога и меда; даже позволяли себе ежедневно мясо. Когда село очистили от беженцев для размещения солдат, чета переехала в Пирну, где старые друзья приютили их на ночь и дали Виктору башмаки и новые брюки. Затем они переселились к старому другу, фармацевту Гансу Шернеру, в расположенный в области Фогтланд Фалькенштайн. Но и оттуда в свой черед пришлось съезжать, когда 1 апреля их комнату реквизировали для военных нужд[1087].

До того момента Клемпереры пользовались настоящими именами и фамилией. Ева с ее «арийским» паспортом и удостоверением личности выступала в качестве «туристического гида»: вступала в контакты с местными властями и покупала билеты на поезд. Виктор прятал свой «еврейский паспорт» и предъявлял только «арийские» продуктовые карточки, выданные ему после налета на Дрезден. Супруги понимали, что фамилия у них слишком подозрительная – звучит очень уж по-еврейски, – и перед отъездом из Фалькенштайна решили подделать документы. По иронии судьбы идею подкинул аптекарь, еще годом раньше по ошибке написавший «Клейнпетер» вместо «Клемперер». Ева сообразила, что для достижения цели надо только чуть-чуть подрисовать буквы – превратить «em» в «ein» и удлинить ножку «r», сделав из нее «t». Подкорректировав таким образом полицейскую регистрацию на отъезд и продовольственные карточки, 2 апреля они вновь двинулись в путь – всего лишь одна из множества измученных супружеских пар в возрасте за шестьдесят из разбомбленных горожан Дрездена. Виктор выдавал себя за учителя средней школы из родного Ландсберга-на-Варте. Коль скоро Ландсберг уже взяли советские войска, проверить «легенду» беженцев становилось затруднительно. И все же пара решила сохранить настоящие паспорта и одну из еврейских звезд Виктора на самом дне сумки. Они шли на огромный риск ради возможности вернуть себе подлинную фамилию с приходом союзников: «Потому что нам настолько же понадобится это свидетельство для спасения, насколько теперь нужно быть арийцами»[1088].

Направившись в Мюнхен, «Клейнпетеры», сами того не желая, погрузились в самую глубинку Третьего рейха – ту, что от него осталось. Ночь в зале ожидания в Марктредвице «произвела на меня огромное впечатление, – отметил Виктор, – из-за очутившихся вместе на полу самых разных людей и предметов: солдаты, гражданские, мужчины, женщины, дети; одеяла, чемоданы, вещевые мешки, рюкзаки; ноги; откинутые одна к другой головы; живописная композиция из девушки и молодого солдата, мирно спящих плечом к плечу». Супруги стояли или сидели в еле ползущих поездах, иногда выходили и покорно шли пешком вдоль разбомбленных путей; всюду повторялась одна и та же картина, только в растущих масштабах, по мере увеличения размеров городов: Эгер, Регенсбург и наконец Мюнхен. Прожив годы со своеобразной «отметиной на лбу», Клемперер неожиданно превратился в «товарища по нации» и как равный наблюдал теперь за поведением «простых немцев», с любопытством прислушиваясь к тому, о чем они говорили между собой. Он записал разговор, происходивший в ночь с 4 на 5 апреля в темноте купе вагона второго класса:

«Молодой человек рядом со мной: “Мой отец все верил в победу, меня не слушал. Но теперь даже и он уже не верит… большевизм и международное еврейство побеждают…” Молодая женщина, сидящая на некотором отдалении, по-прежнему верила в победу, полагалась на фюрера, ее муж сражался в Бреслау, и она верила».

Интерес Клемперера к разговорам посторонних людей подпитывался жаждой определить степень их доверия к пропаганде Геббельса – насколько она оставалась созвучной их мыслям, до какой степени вписывалась в их видение войны. Царапая строки, фиксируя возрастающую неустойчивость настроений от радужной надежды до отчаяния, Клемперер со все возраставшим вниманием отслеживал причудливые перехлесты и перекосы в сознании окружающих, сам теряясь в догадках, чего же больше хотят люди, чьи разговоры он слушал. Хотят ли они прекратить войну или, напротив, продолжать ее?[1089]

По дороге в баварскую столицу и потом далее из нее на протяжении следующей недели «Клейнпетеры» обнаружили, что все больше и больше зависят от помощи посторонних, чего так старательно пытались избежать из опасения попасть на глаза нацистскому официозу. В Мюнхене они ночевали в огромном подземном бомбоубежище под Центральным вокзалом, где делами заправляли сотрудники Национал-социалистической народной благотворительности. Ева в очках с толстыми стеклами, седая и одетая в пальто со следами от искр, летавших всюду во время бомбежки Дрездена; коротко стриженный и совсем седой Виктор в тяжелом, очень потертом и обветшалом пальто. По пути к Мюнхену в начале апреля 1945 г. старики с удивлением отметили некий сам собой образующийся порядок, неожиданно проступавший из очевидного хаоса. Они узнавали, где раздают суп, хлеб и кофе – Национал-социалистическая народная благотворительность не умерла, она продолжала действовать. Функционировал импровизированный транспорт наподобие трамвая, налаженный после сильных бомбежек. «Рельсы лежали на улицах, маленькие локомотивчики, выбрасывая в небо клубы черного дыма, тянули за собой череду теплушек, превращенных в примитивные пассажирские вагоны с помощью перегородок из картона; все сиденья заняты, к тому же люди гроздьями висят между вагонами и на них». В Мюнхене Ева и Виктор сумели разыскать следы и подобраться к последнему звену в их цепи друзей и знакомых из старого времени, до прихода нацистов. Прежний научный руководитель Клемперера профессор Карл Фосслер, католик, охотно поделился с ними антифашистскими взглядами в своей роскошной квартире, но не выразил стремления как-нибудь помочь бывшему аспиранту[1090].

На Фосслерах личная сеть связей Клемпереров заканчивалась, и у них не осталось выбора – пришлось обратиться за содействием в отделение Народной благотворительности в надежде не вызвать лишних подозрений. Не может не поражать тот факт, насколько эффективно функционировала система переселения в Баварии даже в начале апреля 1945 г. Поезда – пусть нерегулярно и переполненные – продолжали циркулировать, и люди нехотя подвигались, освобождая немного места другим, и в темноте рассказывали соседям свои истории. В маленьких селах, куда отправляли беженцев, полиция и старосты изо всех сил старались помочь им, хотя найти комнату для проживания оказывалось делом крайне сложным. Но каждый раз, когда после очередной неудачи «Клейнпетеры» возвращались в отделение Народной благотворительности в Айхахе, недалеко от Аугсбурга, добровольцы извинялись перед ними и вновь искренне пытались подыскать им жилище. Вечером 12 апреля старики добрались до села Унтербернбах, где предводитель местных крестьян, высокий, сухопарый седой человек по фамилии Фламенсбек, и его жена «тотчас позаботились о нас с трогательной любезностью (квакер, говорит Ева)». Измотанные Виктор и Ева испытали глубочайшее облегчение: «Конечно, спать пришлось на соломе – подушки и одеяла для нас положили прямо на полу в гостиной». Но скоро их разместили в комнате на чердачном этаже дома в конце села[1091].

Супруги продолжали столоваться у Фламенсбеков, а те не скупились на угощения. В следующие несколько дней Виктор узнал, что радушные хозяева принадлежали к числу первых и самых ярых нацистов в селе; теперь их сын пропал без вести в России, одного зятя убили в бою, а другой после пяти ранений вернулся в село с женой и малышом. Через считаные дни после прибытия «Клейнпетеров» в Унтербернбах почти весь недавно покинутый ими Фогтланд заняли части американской 3-й армии. Волею судеб беженцы очутились в одном из немногих нетронутых уголков «сердца» Третьего рейха[1092].

12 апреля, как раз в день появления Евы и Виктора в Унтербернбахе, разнеслась весть о смерти президента Рузвельта. Геббельс бросился поздравлять Гитлера, проводя чудесную параллель между этим «счастливым событием» и смертью царицы Елизаветы в 1762 г., с последовавшим затем развалом коалиции противников Фридриха Великого. Дозируя по обычаю хорошие известия, министр пропаганды проинструктировал прессу воздержаться от слишком прозрачных намеков из-за опасности вызвать «преждевременные надежды и завышенные ожидания». А в бывших коммунистических кварталах столицы все чаще появлялись изображения советской пятиконечной звезды. Если брать настроения в целом, большинство берлинцев срывали злость и обиду на партию, совавшую нос в дела военных, но «теперь, в час суровых испытаний» ждали веского слова от Гитлера и даже Геббельса. Бегство для горожан казалось бессмысленным делом: «Куда бежать?» Оставалась единственная надежда на стремительность продвижения американцев, на всех парах мчавшихся к Эльбе в течение предыдущей недели; и люди, судача меж собой, мечтали, «чтобы англо-американцы вышли к Берлину раньше Советов»[1093].

В 3:30 утра 16 апреля советские тяжелые орудия приступили к обстрелу немецких позиций на Зееловских высотах – небольшой возвышенности с крутыми склонами, на которых за заболоченной местностью долины Одера окопалась немецкая 9-я армия. Испытывая недостаток в танках и артиллерии, в резервах живой силы и закаленных в боях войсках, немцы выдержали первоначальный обстрел за счет отхода с переднего края к тылу, в результате чего снаряды противника перепахивали пустые окопы. Такие приемы Хейнрици применял на Днепровском рубеже на протяжении семи месяцев в 1943–1944 гг. Теперь выигрыш составил трое суток. Красная армия прорвалась южнее, через расположения 4-й танковой армии Фердинанда Шёрнера, создав угрозу окружения войск Хейнрици. С вынужденным оставлением Зееловских высот оборона немецкой 9-й армии рухнула[1094]. Затем 20 апреля – в день рождения Гитлера, когда многие немцы ожидали контрнаступления вермахта, – 1-й Белорусский фронт Жукова прорвал внешнее кольцо обороны германской столицы. 1-й Украинский фронт под началом Конева приближался к Берлину с юга[1095].

Пока 85 000 немецких солдат пытались защитить город от натиска 1,5 миллиона красноармейцев, наступавших на Берлин с трех сторон, в Вильмерсдорфе романистка Герта фон Гебхардт с дочерью Ренатой пили кофе в булочной на углу. Хозяин вырядился в форму СА, надел награды и гоголем расхаживал перед клиентами, а между тем внимание Гебхардт привлекли печальные толпы собравшихся на улице военнослужащих Фольксштурма. В жилом здании отсутствовала подача газа, и соседи соорудили себе из подручных средств шаткие печурки на балконах, а в подвале для всех двадцати жильцов строились двухъярусные нары. На протяжении следующей недели Гебхардт протоколировала процесс преображения крайне разнородных личностей – своих соседей – в «подвальную коммуну», с каждым днем безвозвратно отдалявшуюся от «народной общности»[1096].

В воскресенье 22 апреля магазины открылись вновь, дав людям возможность запастись провизией в «окна» между налетами бомбардировщиков и атаками штурмовой авиации. В тот день включилось электричество, и горожане послушали по радио «Волшебную флейту» Моцарта, а заодно и новости, сообщавшие о приближении к ним переднего края – о боях в северном пригороде Берлина Вайсензе. В понедельник поползли слухи о том, будто рабочие сражаются с эсэсовцами в старых «красных» районах города, и мужчины в округе по очереди выходили нести тревожную вахту. Очереди на улице у магазинов будоражили волны слухов о том, что заключено перемирие и составился немецкий союз с Британией и Америкой против СССР. Герта и Рената воспользовались затишьем между бомбежками и пообедали супом-лапшой в столовой, после чего вновь отправились пить кофе в местную булочную. Скоро образовался новый повод для волнений: появившиеся в их квартале солдаты оборудовали командный пункт на углу, принялись устанавливать зенитки и строить баррикады на улицах. «Все это ну совершенно неуместно», – сухо отметила Гебхардт. Прикинув шансы на выживание в условиях такого характера обороны, она сочла излишним мелочиться и экономить недельную карточную норму мяса, а потому они с Ренатой съели половину за обедом. 49-летняя романистка не сомневалась, что солдаты фольксштурма из мужчин постарше побросают оружие довольно быстро, однако она вовсе не испытывала подобной уверенности насчет 14–16-летних мальчишек с винтовками чуть ли не в свой рост и в волочившихся шлейфом по земле шинелях. «Похоже, американцы не придут. Невероятно», – отметила Герта в дневнике, охваченная мрачными мыслями[1097].

Чем меньше оставалось пространства для обороны, тем более драконовскими становились приказы. Кейтель, Борман и Гиммлер инструктировали военных, партийных функционеров и эсэсовцев оборонять каждый городок до последнего солдата и отвергать все предложения о капитуляции. Отбросив прежние сантименты в отношении применения коллективных репрессий по отношению к немцам, Гиммлер велел СС расстреливать всех мужчин «в доме, где появится белый флаг». На западе, где вермахт отступал сначала в направлении Майна, а потом Дуная, судьба каждого отдельного городка или села зависела от того, как для него «сойдутся звезды»: от военного командования, нацистского руководства, прочих гражданских чиновников и иногда от самого населения. То, как закончится война, решалось город за городом, село за селом и деревня за деревней. В Швебиш-Гмюнде партийный вожак и военный комендант приказали повесить двоих мужчин буквально за считаные часы до прихода американцев 20 апреля. В расположенном поблизости Штутгарте местная элита действовала в обход гауляйтера Вюртемберга через городского бургомистра, убеждая его вступить в тайные переговоры с командованием вермахта и добиться мирной передачи города противнику. В Бад-Виндсхайме в Нижней Франконии население взяло инициативу на себя. Двести-триста женщин, некоторые с детьми, вышли на демонстрацию и требовали капитуляции до тех пор, пока местный комендант не согласился. Но до этого подразделение гестапо из Нюрнберга успело казнить одну из женщин как зачинщицу беспорядков[1098].

Террор, охвативший Швабию, Баварию и Баден в последние недели, творили, как правило, даже не местные нацисты, а откатывавшиеся к Дунаю и к Мюнхену формирования 13-го армейского корпуса СС Макса Зимона и «летучие военно-полевые суды» майора Эрвина Хельмса, который лично объезжал южные области на сером «мерседесе» в поисках дезертиров. В селе Целлинген Хельмс велел повесить 60-летнего крестьянина и военнослужащего фольксштурма на груше в его собственном саду за одни только критические высказывания относительно перспектив продолжения сопротивления с военной точки зрения. В селе Бреттхайм Зимон приказал казнить трех жителей, включая местного функционера нацистской партии и старосту, а также развесить плакаты с угрозами сурового наказания семьям любого из обвиненных в пораженчестве[1099].

В Унтербернбахе Виктор Клемперер тоже слышал разговоры о грядущем 20 апреля немецком контрнаступлении. На следующий день, когда ничего подобного не случилось, один пожилой военнослужащий фольксштурма утверждал, будто военную стратегию «нельзя постичь с “одной логарифмической линейкой” в руке и объять “здравым смыслом”; и вообще размышлять не нужно – надо просто “верить в фюрера и в победу”!» «Подобные речи повергают меня в глубокое уныние», – добавил Клемперер. Он отметил, что Германия теперь «в основе своей состоит из Большого Берлина, если пользоваться такой расширенной терминологией, и некоторой части Баварии». К 22 апреля, прочитав статью Геббельса в честь дня рождения Гитлера, загрустил даже старый нацист Фламенсбек. В ходе обсуждения текста за кухонным столом Клемперера поразила перемена во взглядах фермера: «Новое оружие, наступление, поворотный пункт – он верил во все, но “теперь он больше ни во что не верит”. Надо заключать мир, нынешнее правительство должно уйти. А я разве думал, что нас всех депортируют?»[1100]

Между тем колеса машин административного управления на местах продолжали крутиться. Баварскому Министерству финансов пришлось самому печатать банкноты, но жалованье выплачивалось вовремя и в полной мере всем бюджетникам, начиная с армейских генералов до технического персонала и заканчивая уборщицами в мюнхенском полицейском департаменте. 23 апреля мюнхенская “Бавария” обыграла земляков из «Мюнхен‐1860» со счетом 3:2. Несмотря на режим террора, охватившего Баварию в апреле 1945 г., люди не закрывали рты и продолжали высказываться как за войну, так и против нее. По мере приближения фронта к каждому отдельному городу или селу становилось все яснее, что непосредственная угроза населению исходит не от американских, а от немецких солдат. Когда часть дивизии гитлерюгенда появилась в Унтербернбахе, Клемперер никак не мог решить, на кого больше похож личный состав соединения: на наемников времен Тридцатилетней войны или на участников крестового похода детей. 23 апреля капитулировал Регенсбург, и американцы продолжили продвижение дальше на юг от Дуная в направлении Аугсбурга. 27 апреля один старик из Тироля спросил Виктора Клемперера, будут ли американцы и русские сражаться, когда окажутся друг перед другом. На взгляд Клемперера, в данном случае приходилось иметь дело с последним отблеском усилий Геббельса поддержать в народе веру, будто Германию могут спасти американцы. На тот момент никто в Унтербернбахе еще не знал, что советские солдаты и американцы встретились около Торгау на Эльбе двое суток назад[1101].

25 апреля, на рассвете шестых суток боев за Берлин, Герта фон Гебхардт услышала о взятии наступающими станции в Штеглице к югу от Вильмерсдорфа. Женщину охватил ужас: что будет, если кто-нибудь в припадке безумия вздумает защищать их здание? Можно ли доверять «подвальной коммуне»? А вдруг кому-то взбредет в голову нечто такое? Вернувшийся в укрытие сосед принес новость о виденных им развороченных осколками телах пяти женщин, лежавших на улице с кошелками для похода за покупками. Тем не менее известия из Штеглица выглядели ободряюще: говорили, будто русские «очень дружелюбны к гражданскому населению». В попытках обелить репутацию войск, сложившуюся в Восточной Пруссии и Силезии, командование Красной армии распорядилось отправлять гражданских немцев и даже военнопленных обратно за линию фронта с целью успокоить берлинцев в отношении вступления в город советских войск. Тем временем магазины и лавки в Вильмерсдорфе при случае открывались и предлагали остававшиеся товары; внезапно появилось прежде дефицитное мужское нижнее белье.

В ту ночь пятнадцать бомб и снарядов попали в здание. Маленькая «подвальная коммуна» спала урывками в ожидании атаки, а в 6 утра Гебхардт подняла соседей как раз перед началом обстрела из реактивных минометов «катюша». Она убедила остальных перейти в соседний подвал, где казалось безопаснее. В полдень они поделили поровну все запасы спиртного и табака и обшарили квартиры на предмет обнаружения оружия, военной формы, нацистской символики и военных карт – всего, что могло хоть как-то спровоцировать советские войска. «Подвальная коммуна» тоже понесла потери. Одного мужчину и 19-летнюю девушку, стоявших в очереди за водой на углу улицы, накрыло осколками по пути обратно в укрытие. Две медсестры и женщина зубной врач из других домов пришли позаботиться о раненых. Потом их отправили в ближайший госпиталь. Девушку прооперировали и спасли, а мужчина истек кровью в больничном коридоре. Позднее тем же вечером в подвале соседнего дома кто-то рассказал Герте, что ранившая двух членов коммуны бомба разрушила и их здание. Подобные вещи уже перестали иметь значение – или еще не обрели его. Она не нашла слов для ответа, только: «Да?»[1102]

В 5 часов утра в пятницу, 27 апреля, Герта фон Гебхардт услышала поблизости разрывы снарядов танковых пушек. Мужчины, прихватив с собой спиртное, поднялись наверх в надежде уговорить уйти расположившихся у входа в здание солдат фольксштурма. Шнапс они взяли, но уходить не спешили. Многие военнослужащие постарше срывали нарукавные повязки ополченцев и уничтожали их вместе с послужными книжками, бросали оружие и снаряжение и отправлялись домой, но занимавшие позиции по Тельтов-каналу отряды вознамерились драться. Далее к западу батальоны гитлерюгенда продолжали оборонять Пихельсдорф и Шарлоттенбрюке – мосты через Хафель. Во многих других местах в Берлине вовсю шли грабежи; солдаты, гражданские и члены фольксштурма расталкивали друг друга локтями, спеша опустошить магазины и склады до прихода советских войск. В подвалах Клейстштрассе они упились до смерти, стоя по щиколотки в спиртном и наливая вино и крепкие напитки в притащенные с собой грязные ведра. К концу того дня Берлин оказался в полном окружении, отрезанный от «архипелага», оставшегося от рейха[1103].

В Вильмерсдорфе тишину второй половины дня нарушал в основном огонь из стрелкового оружия – пули свистели и рикошетили от стен где-то снаружи здания Гебхардтов. «Русские уже тут», – шептались соседи в подвале. Женщины, ссорившиеся между собой раньше, теперь целовались и обнимались. Даже сосед, не разговаривавший с Гебхардт неделями, подошел и предложил ей сигарету, ибо наступил момент, которого все они так долго страшились. Все рылись в сумках и мешках в поисках белого материала – полотенец, салфеток, носовых платков. Один русский вошел в подвал, спокойно спросил на немецком, есть ли солдаты и оружие, а потом ушел. Когда фронт покатился дальше к Ферберлинерплац, некоторые женщины отважились выйти принести воды из колонки напротив булочной. Для Герты фон Гебхардт и «подвальной коммуны» по адресу Герольдштрассе, 8, война закончилась во второй половине дня в пятницу[1104].

Когда 30 апреля Адольф Гитлер покончил с собой, в Берлине почти не оставалось объектов для защиты. Пока отряды моряков, гитлерюгенда и СС продолжали драться в здании рейхстага и держаться в бункере зоопарка, Геббельс вступил в переговоры о сдаче немецкой столицы с победителем в Сталинграде Василием Ивановичем Чуйковым. По чистой прихоти судьбы в тот же самый день американские солдаты вошли в частную квартиру Гитлера на Принцрегентенплац в Мюнхене; на протяжении предыдущей недели заголовки Völkischer Beobachter неизменно уверяли читателя в неприступности «крепости Бавария» и в том, что «Германия стоит твердо и верна фюреру»[1105].

Подступая к Мюнхену с северо-запада, 29 апреля американская 45-я дивизия «Громовая Птица» вышла к Дахау – центру крупнейшего полигона СС со складами и первому «образцовому» концентрационному лагерю Гиммлера. За внешним периметром солдаты наткнулись на брошенный состав из сорока теплушек с 2000 узников, вывезенных из концентрационного лагеря Бухенвальд. Сумевших выбраться из дверей застрелили эсэсовцы; внутри скотных вагонов только семнадцать человек подавали признаки жизни. Дахау сделался последним пунктом на пути маршировавших из лагеря в лагерь колонн. Помимо умирающих и мертвых американцы насчитали 32 000 уцелевших заключенных. Пораженные ужасом и объятые яростью от увиденного, некоторые американские солдаты просто разряжали оружие в эсэсовскую охрану или стреляли ей в ноги, давая пленникам возможность добить нацистов.

Вечером дня освобождения узники устроили полковнику Биллу Уолшу экскурсию по лагерю. Ему показали псарню с овчарками, провели через один из мрачных, переполненных обитателями и кишевших паразитами бараков, показали горы трупов около изолятора и наконец – тысячи тел, аккуратно сложенных вокруг крематория штабелями, точно дрова в поленницах, высотой больше двух метров, завели и внутрь, дав посмотреть на полные золы печи. Американские солдаты оказались совершенно неподготовленными к подобным зрелищам. На протяжении нескольких следующих дней местные жители катили велосипеды по лагерной дороге, спеша поживиться добычей с эсэсовских складов, а американские солдаты удивленно наблюдали за деловито следовавшими мимо товарного поезда с его страшным грузом гражданскими немцами[1106].

Берлин капитулировал в ночь с 1 на 2 мая. И здесь тоже жители потратили первый день мира на разграбление уцелевших магазинов и военных складов. Эсэсовцы успели поджечь центральные склады в пивоварне Шультхайс в районе Пренцлауэрберг еще в ходе боев, но теперь туда бросилось гражданское население, переполненное желанием спасти оставшееся и запастись чем-нибудь на случай острого голода, которого они ожидали после разгрома. Становившиеся свидетелями творившихся беспорядков и внезапных актов насилия дети пребывали в шоковом состоянии. У водонапорной башни в районе Пренцлауэрберг один 12-летний мальчик видел, как гражданские мародеры бросались друг на друга «точно гиены». Еще один – сгорал от стыда, видя, как красноармейцы снимают на фотоаппараты дерущиеся толпы. «У завоевателей Германии не осталось хорошего впечатления», – заметил он[1107].

Как и в других столицах, Будапеште и Вене, взятых соответственно 13 февраля и 13 апреля, в Берлине завоевание сопровождалось массовыми изнасилованиями[1108]. В Вильмерсдорфе Герта фон Гебхардт пыталась заслонить собой Ренату, спрятать ее и при очередном появлении солдата в подвале надеялась, что тот выберет другую. В Целендорфе подругу Урсулы фон Кардорфф, спрятавшуюся за кучей угля, выдала соседка, стремившаяся защитить свою дочь. Четыре месяца спустя подруга призналась Кардорфф: «Не хочу иметь дела с мужчиной – никогда больше». Журналистка Маргрет Бовери, ранее наслаждавшаяся созерцанием авианалетов с балкона дома, впала в большое беспокойство и не могла уснуть без таблеток[1109].

Недели неудержимого ужаса в Берлине до того крепко впечатались в сознание населения, что даже воспитанные женщины из образованных классов забывали об обычной сдержанности; они обсуждали способы защитить себя и открыто говорили о пережитом. Одна коммунистка и боец, Хильде Радуш, рассказывала, будто некоторые женщины вставляли во влагалище медные затычки, позаимствованные у водопроводчиков. Металлический ободок резал член насильника. «И тогда мужчина бежал прочь с воем, не понимая, что произошло, – вспоминала Радуш тридцать шесть лет спустя. – И отныне наш дом назывался “домом бешеных женщин”». Матери коротко стригли волосы дочерям и наряжали их как мальчиков. Когда одна врач придумала способ оградить от мужского внимания нескольких молодых женщин за счет объявления с предупреждением о тифе на немецком и русском, вывешенного на дверях домов, новость об уловке разнеслась со скоростью лесного пожара среди женщин, собиравшихся около колонки на улице. Подобная хитрость сделалась легендой из-за всеобщей беспомощности перед насилием[1110].

Одним из менее знаменитых, но куда более распространенных и надежных источников защиты становились советские офицеры, стремившиеся восстановить порядок. Русский офицер согласился ночевать в подвале рядом с Гертой и Ренатой фон Гебхардт в первые несколько ночей, обеспечив им неприкосновенность. В Шверине военный репортер Василий Гроссман отмечал: «Один командир, еврей, чью семью полностью вырезали немцы, разместился в квартире сбежавшего гестаповца. Его жена и дети в безопасности, когда он с ними, и вся семья плачет и умоляет его не уезжать». Подобная протекция становилась отчасти проявлением доброй воли, а отчасти – безусловно направленной политики. Совсем незадолго до наступления через Одер советская пропаганда радикальным образом поменялась: вместо призывов к солдатам убивать немцев теперь от них требовали проводить различия между фашистами и простыми немцами. Окончание завоевания Германии следовало провести с бо́льшим порядком. Если сравнить положение дел с хаосом и погромами, учиненными над гражданскими лицами в ходе продвижения зимой по Восточной Пруссии и Силезии, можно сказать, что поставленную задачу выполнить удалось. Тем не менее понадобились недели на обуздание бесчинств солдат в Берлине, Вене и Будапеште[1111].

Криста Й. вспоминала позднее, что в районе Пренцлауэрберг насилию подверглись многие несовершеннолетние девочки. Не будучи в состоянии говорить об этом прямо, иные выдумывали истории, в которых главными персонажами выступала не рассказчица, а другие девушки. «Я тоже пряталась в подвале», – поясняла Криста. В Вене Гермине с подругой обнаружил за шторой в квартире ворвавшийся туда солдат. Мать Гермине передала младенца на руки дочери в надежде так защитить ее. «Солдат жестами дал понять, чтобы я отдала маленького обратно», – вспоминала Гермине более чем пятьдесят лет спустя. После некоторых препирательств солдат по необъяснимым причинам удалился. Если многим взрослым женщинам было нелегко спокойно вспоминать о пережитом насилии, подросткам такие откровения давались куда тяжелее не только в то время, но и впоследствии[1112].

Габриэле Кёпп бежала из Шнайдемюля в Западной Пруссии в феврале 1945 г., но колонну нагнали войска Красной армии. Даже впоследствии, живя у родственников на хуторе в Померании, она пряталась всякий раз при появлении солдат, поскольку жена хозяина пыталась предложить им вместо себя Габриэле. В следующие месяцы она находила утешение в сочинении письма матери. «Я не такая большая и взрослая. Я не могу на самом деле толком поговорить обо всем ни с кем, – писала она. – Мне так одиноко, так страшно, потому что время идет, а недомогания не приходят. Скоро уже десять недель [с последних месячных]. Ты бы смогла мне помочь». Габриэле так и не сумела отправить письмо, и прошло целых пятьдесят восемь лет, прежде чем она решилась рассказать о случившемся с ней в далеком 1945 г.[1113].

К концу апреля Унтербернбах оказался некой «ничейной землей»; бои шли вокруг. Никем не занятое село превратилось в транзитный пункт для пытавшихся пробраться домой немцев. 28 апреля немецкие войска побежали с позиций на лугу и в лесу после короткой стычки с противником, и, хотя несколько эсэсовцев еще оставались в поселке, староста велел убрать эмблему со свастикой с фронтона муниципального здания. Фламенсбек энергично счищал с себя «нацистскую позолоту» и возвращался к католическим корням предков. Как отмечал Виктор Клемперер, предводитель крестьянства обвинял нацистов за «их “излишний радикализм”, за отход от программы, за недостаточное внимание и за пренебрежение к религии». Стараясь держаться подальше от накаленной атмосферы дома, Виктор и Ева предавались уединению в маленькой роще к северу от села, где вслух читали что-нибудь друг другу. Когда из-за деревьев появились три солдата и спросили, пришли ли уже американцы в Унтербернбах, Клемпереры рекомендовали им обзавестись гражданской одеждой и подсказали, куда лучше не соваться. Чету поразила беспомощность молодых солдат: «У всех трех хорошие лица, несомненно, они из хороших семей, по всей вероятности, студенты… сколь страстно мы желали поражения в войне и сколь необходимо это поражение для Германии (а также для человечества), но нам тем не менее жаль этих мальчишек». Для Виктора Клемперера они служили символом проигранной войны[1114].

Отрезанный от мира во Фленсбурге, гросс-адмирал Карл Дёниц, пожалуй, больше прочих удивился выбором его Гитлером в наследники. Зная о распоряжении фюрера арестовать Геринга и Гиммлера за попытки ведения переговоров с западными союзниками, Дёниц предусмотрительно дождался 1 мая телеграфного подтверждения от Бормана – ответа на вопрос «в силе ли еще завещание?». После этого адмирал обратился к британцам и американцам. Существовала перспектива переброски отрезанных в Курляндии дивизий по морю в остававшийся в руках немцев Копенгаген или в немецкие порты на Северном море. Однако переходом через Эльбу и выдвижением в Шлезвиг-Гольштейн британцы перерезали пути связи с Данией и ликвидировали возможность прохода через проливы из Балтийского в Северное море. Бремен уже в значительной мере лежал в руинах после недели боевых действий, и удерживать порты на Северном море становилось делом бессмысленным. Дёниц требовал от военных в Бреслау с 40 000 запертых в нем с января гражданских лиц продолжать «держаться» против Красной армии, но 3 мая согласился сдать британцам Гамбург.

На следующий день немцы достигли договоренности с британским командующим, фельдмаршалом Бернардом Монтгомери, о капитуляции вермахта на севере Германии, в Дании и в Нидерландах с 5 мая, когда и группа армий «Г» прекратила сопротивление американцам на юге. Дёниц, Йодль, Кейтель и Шверин фон Крозиг – оставшееся военное и политическое руководство Третьего рейха – не переставали надеяться на заключение сепаратного перемирия на западе для обретения возможности отхода с боями на Восточном фронте и спасения от советского плена максимально большего числа дивизий. Маневр сложный и опасный, но на протяжении первой недели мая 1,8 миллиона немецких солдат сумели выйти из боевого соприкосновения с войсками Красной армии и сдаться западным державам[1115].

В самом Бреслау 4 мая делегация протестантского и католического духовенства обратилась к генералу Нихофу с просьбой: «Есть ли оборона Бреслау – дело, которое вы можете оправдать перед Господом?» Нихоф не оставил вопрос без ответа и потихоньку начал переговоры о прекращении огня, несмотря на давление со стороны Дёница с требованием держаться, озвученное как новым главнокомандующим вермахта, фельдмаршалом Шёрнером, так и гауляйтером Ханке, новым шефом СС. В обращении к войскам 5 мая Нихоф указал: «Гитлер мертв, Берлин пал. Союзники с востока и запада пожали друг другу руки в сердце Германии. Таким образом, больше нет оснований для борьбы за Бреслау. Дальнейшие жертвы – уже преступление». Он закончил словами эпитафии Симонида 300 спартанцам на Фермопильском перевале: «Честно исполнив закон, здесь мы в могиле лежим». На следующий день немцы сдали позиции[1116].

Бои за Бреслау служили щитом для Августа Тёппервина. Продолжая заниматься делами управления лагерем для военнопленных в Петерсдорфе (Верхняя Силезия), 2 мая он прослушал призыв Дёница к германскому народу продолжать сражаться с британцами и американцами до тех пор, пока те действуют совместно с большевиками. Тёппервин наконец признал, что «ужасный просчет» Гитлера – это автор подчеркнул в дневнике красным – состоял во «вступлении в войну с англоамериканцами, когда настоящий враг есть большевизм!». Погруженный в отчаяние из-за неминуемого поражения Германии, преподаватель гимназии вновь вернулся к убеждению: «Человечество, которое ведет войну подобным образом, становится безбожным. Русское варварство в восточных немецких землях – террористические налеты англоамериканцев – наша борьба против евреев (стерилизация здоровых женщин, расстрелы всех от младенцев до старух, умерщвление газом евреев целыми товарными составами)!»[1117]

Тёппервин уже однажды, в ноябре 1943 г., признал полномасштабное уничтожение немцами евреев. Какие бы данные он ни накопил в отношении товарных эшелонов и газовых камер, все лежало пока под сукном до окончательного разгрома Германии, когда он вдруг сразу вспомнил все ему известное. Однако, ставя в один ряд убийство евреев с союзническими бомбежками и большевистским террором, морально осуждая эти чрезвычайно безнравственные деяния как «безбожные», он в своих словах признавал и одновременно распределял вину на всех, принижая и как бы разбавляя ее. А его народная вера в «цивилизационную миссию» немцев означала: он никогда не поставит в один ряд страны, совершившие эти действия. 3 мая Тёппервин включил радио послушать обращение нового министра иностранных дел Германии Шверина фон Крозига к западным державам, призывавшее совместными усилиями сражаться с большевизмом, и задавался вопросом: «Возможно ли было добиться от Англии и Америки участия в общей борьбе с большевиками, несмотря на либерализм и мировое еврейство?!?!» Какой бы ужас в моральном плане ни испытывал он от убийства евреев, Август Тёппервин продолжал числить их среди наиболее могущественных противников Германии. 6 мая – в день падения Бреслау – капитан Август Тёппервин попал в плен к Красной армии. Дневник он бросил на чердачном этаже дома, где спустя пятьдесят лет его и нашли польские школьники[1118].

Пока крестьяне в Унтербернбахе резали свиней, чтобы те не достались американцам, во второй половине 2 мая Виктор Клемперер пешком отправился в соседнее село за покупками. На церковной площади он увидел первых американцев – колонну ремонтной техники с личным составом в основном из чернокожих. Вступив в разговор с молодой немкой на улице по дороге к площади, он узнал, что, если не считать магазинов, которые солдаты прошерстили в первый же день, они «вели себя очень прилично. “И чернокожие тоже?” Довольная, она чуть ли не просияла: “Они даже дружелюбнее других. Нам совершенно нечего бояться”». Поскольку лавки и магазины, как ожидалось, останутся закрытыми целую неделю, женщина показала Клемпереру булочную, где можно было купить хлеба с заднего входа.

По возвращении в Унтербернбах Клемперер нашел двух отбившихся от частей военнослужащих за столом у Фламенсбека – молодых ребят, едва разменявших третий десяток лет; один оказался студентом юридического факультета. Они пытались пробраться домой в Судетскую область и подтвердили, что Гитлер мертв, а Берлин капитулировал. Как обычно, Клемперер пытался вычислить, во что они верили:

«Студент заявлял: “Если бы кто-нибудь сказал мне такое хоть месяц назад, я бы пристрелил его, но теперь я ни во что больше не верю…” Раньше они хотели слишком многого, да, были зверства, то, как обращались с людьми в Польше и в России, бесчеловечно! “Но фюрер, по всей видимости, ничего об этом не знал…” Ни один не верил в “поворотный пункт” и в неминуемую войну между США и Россией, но на самом деле все же да – немножко».

Клемперер не сомневался: эти солдаты не в состоянии представить себе жизнь вне войны и при неминуемом поражении немцев. К тому времени Фламенсбек все чаще «говорил, будто гитлеризм по сути своей явление прусское, милитаристское, чуждое католичеству и баварцам». Клемпереру пришлось припомнить, что движение сложилось именно в Мюнхене. Все еще не спеша открывать еврейское происхождение перед жителями села, которых он считал традиционно антисемитами и католиками, Виктор мягко намекнул местному учителю и Фламенсбеку на то, что, «по всей вероятности, я смогу оказаться полезным… Одно время мое имя пользовалось уважением, а нацисты сняли меня с должности». А между тем село «кутило, пожирая мясо и сало и прочие излишки продовольствия»[1119].

6 мая немецкий главнокомандующий на западе Кессельринг сдал противнику так называемый Альпийский редут в Берхтесгадене, где, как очень опасались союзники, нацистские вожди решат сражаться до последнего. В тот же день Дёниц отправил Йодля в Реймс для переговоров о всеобщем перемирии на западе с Эйзенхауэром. В отличие от Монтгомери, Эйзенхауэр с порога отверг любые разговоры о сепаратном мире, требуя полной капитуляции, в противном случае угрожая возобновить бомбежки немецких городов. В 2:41 утра 7 мая Йодль поставил подпись под соответствующим документом. Позднее в тот же день сдались немецкие гарнизоны во французских портах Сен-Назер, Лорьян и Ла-Рошель. Только в Праге немецкие войска продолжали сражаться, отчасти в надежде пробиться через советский фронт и сдаться в плен американцам. Через шестнадцать минут после полного прекращения огня в полночь 8–9 мая церемония подписания Акта о капитуляции Германии повторилась в штабе Жукова в берлинском Карлсхорсте. На сей раз документ подписывали представители всех трех видов вооруженных сил вермахта и – что еще важнее – все союзники[1120]. Вечером, в обычное время – в 8 часов, – вермахт передавал по радиоволнам последнюю военную сводку из Фленсбурга:

«С полуночи оружие на всех фронтах смолкло. По приказу гросс-адмирала вермахт прекратил сопротивление по причине его безнадежности. Таким образом, героическая борьба, продлившаяся около шести лет, подошла к концу… Немецкий солдат, верный присяге и с величайшей самоотверженностью, совершил деяния, которые никогда не будут забыты. Внутренний фронт в тылу поддерживал его до самого конца всеми силами, несмотря на огромные жертвы. Уникальные достижения фронта и тыла найдут окончательное признание в будущем вердикте, который вынесет история»[1121].

На этот раз внутренний фронт действительно выдержал испытание – ноябрь 1918 г. не повторился. На ферме в Люнебургской пустоши Агнес Зайдель потратила день на сортировку и починку худшей из имевшейся у нее одежды, чтобы принять участие в вынужденном сборе нарядов для «инородцев, евреев и узников концентрационных лагерей». Помогая со сбором вещей, она немало удивилась качеству и количеству принесенного другими. Она не чувствовала в себе готовности хоть единым словом помянуть в дневнике получателей помощи. С начала британской оккупации на хуторе с населением из двадцати двух поляков и тридцати немцев, включая двадцать детей, царил худой мир. Бывшие трудовые невольники изъявляли все меньше готовности работать, а к концу апреля Агнес тряслась от ярости из-за обязанности намазывать им на хлеб сливочное масло. Но ничего похожего на вооруженные нападения и грабежи, упоминаемые в рассказах с соседних крестьянских хозяйств, все-таки не происходило. Как и в прочих местах, немцы быстро привыкли обращаться за гарантиями безопасности к завоевателям. 8 мая Агнес Зайдель впервые с начала оккупации повела детей на прогулку, и британские солдаты осыпали их шоколадом и другими сладостями. 14 мая старая учительница-нацистка набрала взаймы английских учебников, собираясь обучать школьников языку врагов Германии[1122].

Услышав о предстоящей отправке всех женщин в их рабочей бригаде из Силезии в СССР, 14-летняя Леони Баудиц и ее мать воспользовались помощью русских охранников и сбежали. Они вернулись в Бреслау, долго шли по разрушенным после двенадцати недель боев улицам, пока не добрались до здания, где жили раньше. Дом не просто уцелел, сохранились даже запасы текстиля и шерсти, припасенные на черный день отцом Леони. Несмотря на тяжкие переживания и опыт, девушка скоро подружилась с молодым советским офицером, пожелавшим выучить немецкий. Они сидели на лавочке, когда сияло солнце, а когда шел дождь, устраивались на лестнице, но в квартиру мужчину пускали только в присутствии матери Леони[1123].

Берлинцев сильно поразила скорость действий советских военных властей, которые стремительно восстановили подвоз продовольствия и приступили к расчистке улиц, ремонту трамваев и подземки; газоснабжение, подача воды и электричества тоже наладились удивительно быстро. Уже 3 мая Аннелизе Г. видела, как русские раздают «муку, картофель, хлеб и гуляш» немцам в «длинных очередях». Военный корреспондент Василий Гроссман по прибытии в Берлин обнаружил женщин метущими мостовые и расчищающими завалы мусора и обломков. Заметил он и продолжавшие лежать на дороге оторванные ноги девочки в туфлях и чулках. Театральный режиссер Густав Грюндгенс и музыкант Карла Хёккер помогали разбирать баррикады, воздвигнутые на улицах трудовыми невольниками всего несколькими неделями ранее. В тишине и солнечном сиянии раннего мая Хёккер отмечала «пошлость ситуации: мы, музыканты, художники и бюргеры… убираем баррикады как ненужные препятствия для уличного движения… а Азия торжествует!». К середине мая Герта фон Гебхардт больше уже не боялась днем ходить по улицам одна; сошли на нет и ночные визиты вламывавшихся в подвалы и квартиры советских солдат. Теперь если кто и терроризировал мирное население, то только «соотечественники» – немцы очутились перед лицом новой волны преступности, но на этот раз со стороны земляков. По впечатлению Гебхардт, «любой русский при желании легко обзаводился подружкой». «Многие разгуливают под ручку… В общем и целом, все очень довольны. Русские отличные ребята», – написала она не без иронии, равно как и не без удивления[1124].

Положение писательницы обеспечило Гебхардт привилегии в новом рационировании предметов потребления, установленном советским командованием в Берлине, и через сеть знакомств она нашла пустую квартиру в бывшей колонии художников. Вытащив бо́льшую часть имущества из прежнего жилища на Герольдштрассе и из подвала – украли только скрипку, – Герта и Рената сволокли было на новый адрес два плетеных стула, множество чемоданов и тонны торфяных брикетов и дров, а также рукописей и даже тома небольшой библиотеки, но, на беду, подверглись там грабежу со стороны немцев. Мать и дочь быстро привыкли обходить мертвую лошадь на Хайдельбергерплац и трупы советских и немецких солдат, по-прежнему лежавших на улицах. Женщины заметили много свежих могил в садах; погибших хоронили явно в спешке. Основные коммунальные услуги еще не оказывались, а в очереди за водой у колонки по новому указу приоритет принадлежал евреям и инородцам. «А народ за, – отмечала Гебхардт 12 мая. – Все же правильно! Бедные евреи! Вдруг оказывается, все им всегда сочувствовали. Вдруг оказывается, никто и нацистом-то не был!»[1125]

18 мая Клемпереры наконец-то покинули Унтербернбах, вооруженные желтой звездой Виктора, еврейским удостоверением личности и документом от местной американской администрации, подтверждавшим, что податель сего есть известный и подвергшийся гонениям профессор. Их подвезли в пригород Мюнхена, где творился куда больший хаос, чем полтора месяца назад. На фоне серого грозового неба второй половины дня субботы белые руины города навеяли Виктору сравнение с часом Страшного суда. Рев моторов американских грузовиков и джипов «довершает картину ада, делая ее полной; они ангелы суда», записал он. Задыхаясь от мусорной пыли, клубами поднимавшейся из-под колес машин, обливаясь по́том на летнем солнышке и изнывая под тяжестью чемоданов с зимними вещами, Клемпереры потихоньку тащились дальше в поисках какого-нибудь пристанища, еды и разрешения на проезд через новую границу в советскую оккупационную зону. Они надеялись вернуть дом под Дрезденом и профессорскую кафедру Виктора. Несмотря ни на что, им все удастся, но в тот момент, смутно чувствуя в себе остатки национализма, Виктор не без горечи отмечал, до какой степени освобождение кажется ему поражением: «Во мне странное противоречие: я ликую из-за отмщения Божия подручникам Третьего рейха… и в то же время мне отвратительно видеть победителей и мстителей разъезжающими по городу, который они столь дьявольски разрушили»[1126].

Заключение

Переход через пропасть

9 мая 1945 г. немцы проснулись побежденными. Тишина и спокойствие были поразительными. Ни взрывов снарядов и бомб, ни светомаскировки. Наступил мир, но не тот, которого столь страстно желали немцы. Не случилось, однако, и уничтожения, которого они с ужасом ожидали. Для понимания 16-летнего Вильгельма Кёрнера все происходившее оказалось слишком трудным, и он ничего не писал в дневнике целую неделю, взявшись за перо только ради желания дать выход терзавшей его душевной муке:

«9 мая, безусловно, войдет в немецкую историю как самый черный день. Капитуляция! Мы, сегодняшняя молодежь, вычеркнули это слово из нашего лексикона, и вот теперь мы вынуждены становиться свидетелями того, как немецкий народ после почти шестилетней битвы во вражеском окружении вынужден складывать оружие. И как же отважно несли и несут наши люди бремя нужды и лишений!»

«Теперь только от нас зависит не растерять тот дух, что вселен в нас, и помнить, что мы немцы, – продолжал он. – Если забудем об этом, станем предателями павших за наше лучшее отечество». Сын директора школы в Бремене, прошедший гитлерюгенд, службу в ПВО и в итоге в фольксштурме, Вильгельм был попросту еще слишком молод и верил в способность пронести военный патриотизм через реалии полного поражения[1127].

В последнем рапорте по состоянию морального духа населения в конце марта 1945 г. СД поднимала вопрос пораженчества – ширившейся в народе уверенности, что никакие военные усилия более не спасут Германию. Риск революционного подъема, так пугавшего нацистов все время, отсутствовал, вместо него они обнаружили «глубоко засевшее разочарование из-за обманутых надежд, чувство огорчения, отчаяния, горечи и нарастающей ярости, включая тех, на чей счет в этой войне не выпало ничего иного, кроме жертв и работы». Первой реакцией стал скорее не бунт, а острое желание пожалеть самих себя; осведомители доносили о высказываниях вроде следующего: «Мы не заслужили, чтобы нас привели к такой катастрофе». В подобных сантиментах больше ханжеского, чем антифашистского, ибо люди всех слоев общества «отпускали себе вину за то, какой оборот приняли события войны», утверждая, «будто не на них лежит ответственность за руководство войной и политикой». Тогда вопрос «вины» крутился вокруг главных злодеев, возглавлявших Германию на пути к величайшему крушению. И у тех, кто помнил еженедельные статьи Геббельса в Das Reich с призывами к германскому народу полагаться на нацистское руководство на протяжении всех кризисов войны, не оставалось сомнения в том, кто ответствен за поражение нации[1128].

Прислушиваясь к разговорам на улицах восточного пригорода Фридрихсхаген на исходе апреля, когда еще полыхали бои за центр Берлина, Лизелотта Гюнцель испытала неприятное удивление от того, сколь стремительно меняли люди политическую ориентацию, «проклиная Гитлера». «Заснули и проснулись. Вчера они все нацисты, а теперь уже враз коммунисты. Из коричневой шкуры в красную, – отметила в дневнике 17-летняя девушка, решительно заметив: – Я буду держаться подальше от всякого партийного восторга. В лучшем случае стану социал-демократом, как родители». Когда распространились известия о самоубийствах Гитлера и Геббельса, люди почувствовали себя брошенными руководством; их охватили ярость и возмущение, а заодно и ощущение, будто жизнь под пятой диктатуры освобождает любого от личной ответственности за все случившееся[1129].

Только первая встреча с победителями поставила немцев перед лицом вины иного рода. В середине октября 1944 г. вовсю шли бои за Ахен, а отдел психологической войны американской армии составил первые отчеты по данным с немецкой территории. Он выявил «латентное и, вероятно, глубоко затаенное чувство вины из-за нечеловеческих жестокостей, совершенных немецкими армиями в Европе, особенно на востоке и против евреев». «Немцы смирились с мыслью о возмездии и надеются единственно на то, что американцы сдержат ярость тех, кто придет покарать их. Но непонятно, какое наказание они готовы принять»[1130].

Более странной чертой личных встреч между победителями и побежденными в начале лета 1945 г. стали спорадические провокации нравственной расплаты. Писатель и издатель Герман Казак описывал одну такую встречу в июне 1945 г. на вилле в Потсдаме. Там советский офицер начал рассказывать о своей в то время несовершеннолетней сестре:

«Ее мучил и насиловал немецкий солдат; по его (офицера) словам, солдат имел “рыжие волосы и глаза как у быка”. Мы сидели, а грузинский офицер воскликнул в гневе, что даже мысли об этом вызывают в нем желание сворачивать людям головы. “Но, – добавил он после паузы, – вы-то хорошие, вы хорошие». И он cсылался на то, что умеет вести себя. И мы должны признать, он действительно умел. Возмущение из-за страданий его несчастной сестры кипело в нем и прорывалось наружу; и сколь часто в те дни и недели да и на самом деле на протяжении всех нацистских лет мы вновь и вновь чувствовали вину за то, что мы немцы. После периода его пребывания, продлившегося для нас невероятно долго, хотя на самом деле продолжавшегося не более полутора часов, он откланялся, пообещав вернуться на следующий день, и отбыл… Какой позор и какое унижение родиться среди немцев!»

Примечательно, что летом 1945 г. победителям зачастую приходилось вступать в диалоги с побежденным противником, заставляя отдельных немцев осознать чудовищность их деяний. В подвале, где пряталась Герта фон Гебхардт, один советский солдат часами беседовал с собравшимися там жильцами дома, то и дело стращая их казнью. В другом случае 29-летняя медсестра записала то, как офицер, который «всегда относился очень хорошо и дружелюбно» к ее детям, зашел как-то к ней в комнату, взял на руки самого маленького и, глядя на других, сказал: «“Красивые детки! У меня тоже были жена и ребенок, год всего! Немцы убили их обоих. Вот так!” И он жестом показал, будто вспарывает живот! “Эсэсовцы?” – спросила я. Он кивнул. (Он был евреем.)»[1131].

В то время как угроза насилия заставила немцев воспринимать себя коллективно виноватыми, данное обстоятельство создавало новые барьеры, мешая переосмыслению роли и ответственности каждого в отдельности. 12 апреля 1945 г., когда американцы и британцы уже перешли Рейн, а Красная армия сосредоточивалась для последнего прыжка на Одере, Урсула фон Кардорфф довольно откровенно писала о страхе и собственном чувстве вины: «И когда придут другие [союзники] с их безграничной ненавистью и ужасными обвинениями, нам придется сидеть и молчать, ибо правы они». Однако для многих немцев подобная открытость становилась кратким мигом и не длилась долго, улетучившись вскоре после поражения. Побывав в Германии в 1949 г., Ханна Арендт удивилась отсутствию у ее бывших соотечественников духовного побуждения и желания обсуждать случившееся. Когда Урсула фон Кардорфф готовила дневник к публикации в 1962 г., она тихонько удалила оттуда строки с признанием вины немцев[1132].

Даже в 1945 г. в Германии существовали два совершенно разных типа разговоров о вине. В одном случае все концентрировалось на проигрыше в войне – на том, кто виноват в постигшей немцев «катастрофе». Это выражение жалости к себе среди членов немецкой «народной общности» в последние недели войны зафиксировали сотрудники СД. В другом речь шла о военных преступлениях немцев и о нравственной расплате, которую, как они ожидали, от них потребуют победители союзники. Об этом предупреждал и Геринг в октябре 1943 г.: «Пусть никто не пребывает в иллюзиях и не думает, будто сможет выйти и сказать когда-либо потом: я всегда оставался добрым демократом при этих отвратительных наци»[1133].

Этот диссонирующий дуализм немецкой вины – совершенные против евреев преступления и проигранная война как еще большее преступление – в послевоенные годы не ослабевал, а лишь глубже укоренялся в народном сознании. Несмотря на отчетливо различные идеологические подходы у оккупационных властей разных зон к «переучиванию», к моменту образования трех государств – наследников Третьего рейха в 1949 г. во всех них чувство принесенной немцами жертвы затмевало собой любое чувство разделенной ответственности за мучения жертв Германии. Массовые смерти, отсутствие жилья, изгнание и голод делали поражение и первые годы оккупации куда худшими для многих гражданских немцев, чем пережитое в ходе самой войны. При этом не существовало великого национального дела, способного служить оправданием или компенсацией за перенесенные страдания.

Когда союзники верстали новые границы в послевоенной Европе, Советская Украина и Польша передвинулись в западном направлении, в процессе чего вагоны для скота вновь послужили незаменимым подспорьем при демографическом переделе Восточной Европы. Руководство Советского Союза переселило 810 415 поляков – многих из их исторических центров в Восточной Галиции, из Львова[1134] и Ровно. Со своей стороны, 482 880 украинцев переехали восточнее – на вновь расширившиеся территории Украинской ССР. В чрезвычайно «смешанном» польско-немецком регионе Верхней Силезии приток польских поселенцев с востока стал административным поводом для выселения этнических немцев вполне упорядоченным способом.

В других местах высылка приобретала больше черты наказания и символический смысл. В освобожденном чехословацком еврейском гетто Терезин (Терезиенштадт) поселились интернированные немцы, умолявшие местного русского коменданта не уезжать из страха в противном случае быть поголовно перебитыми чехами. Те заставляли немецких гражданских лиц, ожидавших подачи товарных составов для переезда в Германию, петь и плясать, ползать и выполнять гимнастические упражнения. 30 мая 1945 г. всех 30 000 немецких жителей Брно (или Брюнна, как они называли город) подняли с постелей и заставили выйти на улицу, после чего погнали пешком к лагерям на австрийской границе, избивая по пути. Около 1700 из них умерли в ходе этого прозванного немцами «Брюннского марша смерти». Леони Баудиц с семьей вышвырнули из Бреслау в январские снега 1946 г. Только через целых пять суток теплушка доставила их во Франкфурт-на-Одере.

К 1947 г. обглоданный остов Германии, состоявший из четырех союзнических оккупационных зон, вынужденно принял 10,096 миллиона немецких беженцев и изгнанников из Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии. Вдобавок по состоянию на 1946 г. свыше 3 миллионов эвакуированных во время войны проживали в сельской местности, не имея возможности или опасаясь вернуться в разрушенные города, оставленные два или три года назад, особенно если путешествие в родные места предполагало переход плотно охраняемых границ оккупационных зон[1135].

В мае 1945 г. наступил день свободы для 8 миллионов иностранцев в Германии. В первых встречах с союзническими солдатами немецкие крестьяне обычно просили трудовых невольников выступать посредниками между ними и военными. В считаные недели немецкое население стало обращаться к завоевателям за защитой от банд грабителей из иностранных рабочих, наведывавшихся на хутора по ночам с требованием еды, одежды, денег, а зачастую и с желанием отомстить за годы тягот и унижений. Число таких отрядов постоянно сокращалось по мере применения политики репатриации «перемещенных лиц» (вынужденных мигрантов). К началу 1947 г. в Германии оставалось не более миллиона инородцев, в основном на западе – 575 000 человек в американской и 275 000 человек в британской зонах. Их число росло из-за евреев, бежавших в западном направлении в страхе перед погромами, прокатившимися по послевоенной Польше; худшие эксцессы произошли в Кракове и Кельце, где в начале июля 1946 г. жертвами стали сорок два еврея из общины в двести человек. К октябрю 1946 г. приток евреев в западные области Германии составил 160 000 человек. Вразрез с общепринятой политикой репатриации из Германии всех восточных европейцев этой группе населения американское военное правительство разрешило миграцию в западном направлении. Особенность порядка в американской зоне состояла еще и в содержании евреев в отдельных лагерях. Во французской и британской зонах действовал очень опасный принцип государственной принадлежности, поскольку евреи оказывались бок о бок с бывшими немецкими коллаборационистами, имевшими собственные причины сопротивляться «репатриации»[1136].

Однако даже в американской зоне перемещенным лицам еврейской национальности жилось нелегко. Коль скоро на евреев приходилась значительная доля вынужденных мигрантов, стародавний образ еврея как архетипического мошенника приобрел новое измерение. 29 марта 1946 г. 180 немецких полицейских с собаками устроили рейд на еврейский лагерь на Рейнсбургштрассе в Штутгарте в поисках товаров для торговли на черном рынке. Хотя участники облавы нашли только несколько яиц, рейд вылился в самый настоящий бой с вынужденными мигрантами еврейской национальности. Погиб один из уцелевших узников концентрационного лагеря, совсем недавно воссоединившийся с женой и двумя детьми. Американские военные власти отреагировали немедленно, запретив немецкой полиции доступ в места содержания евреев[1137].

С крушением Третьего рейха черный рынок разросся до невиданных во время войны размеров, когда его обороты были изрядно скромнее. Немецкая экономика погрузилась в хаос, а производство в тяжелой промышленности практически остановилось. В Берлине центрами черного рынка сделались Александерплац и Тиргартен. Иглы для шитья, гвозди и шурупы считались предметами роскоши. Как в оккупированной Польше во время войны, так теперь в Германии заводы и фабрики перешли к практике частичной оплаты рабочим продуктами производства для последующего бартерного обмена. Детские игры моментально отреагировали на новые реалии: полицейских и грабителей в них сменили «угольный вор и машинист паровоза», поскольку детские банды воровали уголь из вагонов на запасных железнодорожных путях.

Западные союзники спорили о целесообразности превращения Германии в сельскохозяйственную страну в соответствии с «Планом Моргентау» с целью предотвращения в дальнейшем угрозы со стороны немцев; обсуждались и перспективы возрождения выпуска промышленной продукции в Рурском бассейне. В своей зоне Советский Союз демонтировал производственные мощности и увозил их на восток как часть репараций. Коль скоро денежная экономика развалилась, предприятия заключали между собой бартерные сделки, чем только сильнее осложняли положение и мешали восстановлению нормального рынка. Снабжение продовольствием находилось в критическом положении. Германия лишилась некоторых наиболее привлекательных с сельскохозяйственной точки зрения областей, отдав их Польше по условиям соглашений между союзниками в Потсдаме в 1945 г., где шел процесс проведения межгосударственных границ. На протяжении первых трех послевоенных лет, когда кризисы один за другим поражали нормальное функционирование транспорта, мешали распределению продовольствия, топлива и одежды, немцам пришлось познать уровень голода, незнакомый им во время войны, главным образом по причине проводимых тогда нацистами реквизиций продуктов, вследствие чего нужда перекладывалась на чужие плечи[1138].

В ходе службы в канун Нового, 1946 года в Кёльне кардинал Фрингс фактически благословил кражу необходимого для жизни, за что удостоился увековечения появлением в местном диалекте нового глагола fringsen как синонима «воровать». Какие-либо группы лиц, ответственные за возникновение черного рынка, по сути отсутствовали: причины его роста и процветания лежали в условиях, возникших в результате поражения и оккупации. Немецкая полиция и местные политики винили в рэкете и насилии, охвативших Германию в 1945–1948 гг., перемещенных лиц, как если бы те обладали экономической и институциональной властью самостоятельно заправлять черным рынком. Процент обвиненных в уголовных преступлениях не дает основания для заявлений о ярко выраженной криминализации именно чужаков, несмотря на то что дела рассматривались во все тех же дореформенных немецких судах, вовсе не отличавшихся мягкостью к доведенным до нищеты и истерзанным жизнью иностранцам[1139].

В наполовину беззаконной атмосфере четырех союзнических оккупационных зон главного государственного обвинителя Фрайбурга, профессора Карла Бадера, самым неприятным образом поражали два вида преступлений, ставших визитной карточкой того времени: грабежи и двоеженство. Коль скоро летом 1945 г. 8,7 миллиона немецких солдат сидели в лагерях для военнопленных, в Германии образовалась сильная диспропорция полов. В Саксонии-Анхальте, например, количество женщин в возрастной группе 20–30 лет превышало число мужчин втрое, тогда как у 30–40-летних – вдвое. Двоеженство наиболее широко встречалось у мужчин, вынужденно оказавшихся в других краях из-за войны и разделенных с семьями. Иногда они просто стремились узаконить родившихся во время войны детей. Но в иных случаях люди прибегали к двоеженству для сокрытия прошлого. Вооружившись поддельными документами, бывший нацистский бургомистр одного городка в Саксонии засвидетельствовал собственную смерть, после чего заново женился на своей же «овдовевшей» жене без страха оказаться привлеченным к ответственности за былую деятельность. Он даже неплохо устроился на теплом местечке в британском секторе, занимаясь торговлей между оккупационными зонами и богатея на взятках и сделках на черном рынке[1140].

В обществе, отчаянно нуждавшемся в нравственных якорях и респектабельности, особенно пугающим явлением делалось появление самозваных докторов и пасторов. Бывшие санитары вермахта пускались во все тяжкие, продвигая себя по медицинской линии – играя роли врачей, фельдшеров и акушеров, за счет чего получали доступ к наркотическим средствам вроде морфия для себя лично или для сбыта на черном рынке. Один бывший механик сумел убедить епископа Мекленбурга в своей клерикальной добропорядочности и до конца 1945 г. благополучно прослужил пастором в приходе около Шверина. Германию буквально наводнили предсказатели. Как утверждалось в июле 1947 г., «в Берлине на 1000 человек приходится один предсказатель. 99 % клиентуры – женщины, желающие узнать хоть что-то о судьбе родственников. Дневной доход одного медиума в Нойкёльне составлял 5000 марок, и ему пришлось нанять четырех помощников для удовлетворения потребностей клиентов в очереди, выстраивавшейся у дверей дома».

Осаждаемый ищущими поводыря, в 1946 г. один пастор при протестантской Миссии спасения в Берлине заметил: «Прежде такие люди всегда имели цель или по меньшей мере планы и желания. У этих людей нет ничего подобного. Они не могут найти почву под ногами, они больше ничего не хотят, у них нет никаких желаний, они просто больше ничего не помнят»[1141].

В Пфорцхайме родители Гельмута Паулюса не получали известий о нем с 1 ноября 1943 г. Его командир дважды сообщал Эрне и Эрнсту Арнольду Паулюсам письменно, что их старший сын пропал без вести. Едва вернувшись на фронт после побывки, он сразу угодил в засаду; оба поисковых отряда вернулись без всякого понятия о том, куда он подевался, а потому, возможно, попал в плен. В мае 1945 г. обе сестры Гельмута, Эльфрида и Ирмгард, приехали домой разом, вымотанные после ухода за ранеными в Хайльбронне на протяжении двенадцати суток боев за город. Младший брат Рудольф сумел сбежать из воинской части в Лайпхайме на Дунае в полученной от одного фермера гражданской одежде и пробраться в Пфорцхайм. Относительно Гельмута по-прежнему царила неизвестность. Его родители обращались в советский Красный Крест, к епископу Дибелиусу в Берлин и к бывшим товарищам сына, но все напрасно. Только в сентябре 1976 г. служба поиска немецкого Красного Креста наконец смогла достоверно установить, что Гельмут погиб в ноябре 1943 г.[1142].

В тюрингском Гёрмаре Хильдегард Пробст признавала 1 июля 1945 г.: «Я больше не хочу писать никуда и никому, ибо каждый день страстно жду твоего возвращения. Потому что солдаты возвращаются домой каждый день». Но она пока еще не чувствовала готовности перестать вести дневник, начатый после того, как ее муж Фриц оказался в списках пропавших без вести после Сталинграда. Местоположение сына Карла Хайнца тоже долго оставалось невыясненным, но он вернулся, а отец – нет[1143].

Семьи прикрепляли фотографии к доскам объявлений на железнодорожных вокзалах и станциях в надежде, что, может быть, кто-нибудь из возвращающихся домой товарищей принесет весть о канувших в неизвестность близких. Священнослужители публиковали молитвы за пропавших в приходских вестниках, а в сентябре 1947 г. протестантская Миссия спасения посвятила целую неделю молитвам за них. Службам предстояло начинаться словами книги пророка Иеремии (29:14):

«И буду Я найден вами, говорит Господь, и возвращу вас из плена и соберу вас из всех народов и из всех мест, куда Я изгнал вас, говорит Господь, и возвращу вас в то место, откуда переселил вас»[1144].

Некоторые священнослужители давали разрешение ставить надгробия над пустыми могилами не вернувшихся домой солдат, в том числе и тех, чей статус оставался невыясненным. Ожидая возвращения сына в Хильдесхайме, 2 сентября 1947 г. фрау Р. написала католическому священнику о своих разговорах с возвратившимися солдатами, что привело ее к мнению, будто условия содержания пленных в СССР «куда хуже», чем в «немецких концентрационных лагерях». Тогда как «невинные люди, всего лишь выполнявшие свой долг на фронте», вынуждены страдать длительное время, «людей в концентрационных лагерях быстро подвергали анестезии в газовых камерах», хотя, добавляла она, «ужасно и совсем нехорошо поступать с людьми подобным образом»[1145].

Большинство из 17,3 миллиона солдат вермахта служили на Восточном фронте, но только 3,06 миллиона человек попали в советский плен. Большинство частей смогли отойти и сдаться войскам западных держав в последние недели боевых действий: 3,1 миллиона военнопленных взяли американцы, 3,64 миллиона человек – британцы и 940 000 – французы. В Соединенных Штатах и Британии военнопленных использовали на сельскохозяйственных работах; во Франции и Советском Союзе – на восстановлении разрушенного хозяйства. Хотя подобная практика означала нарушение Женевской конвенции, победители не меняли подход в течение нескольких лет после войны. К концу 1948 г., однако, большинство бывших военнослужащих вермахта возвратились в Германию из плена на западе и в Советском Союзе[1146].

В декабре 1949 г. доктор Август Тёппервин освободился из лагеря в Польше и вернулся в Золинген. Дом его разбомбили, но Маргаретe и двое детей пережили войну. Тёппервин поступил в штат своей школы в должности гимназического преподавателя (Studienrat), кем был все четырнадцать лет до призыва в вермахт[1147].

Возвращавшиеся военнопленные часто становились пациентами медицинских работников, а немецкие психиатры вновь вспомнили термин «дистрофия» применительно к состоянию больных. Недоедание и бескрайние русские просторы приводили к возникновению апатии, депрессии и морально угнетенному состоянию. По всей видимости, у немецких военнопленных даже «природа и выражение лиц сделались русскими» и они «утратили значительную часть своих человеческих качеств». Психологи, совсем недавно певшие хвалу превосходству немецких мужчин, теперь опасались вероятной утраты немецкими военнопленными на востоке половых инстинктов. Но одно дело ставить диагнозы пострадавшим от войны, а другое – выслушивать их. Медицинские карты бывших солдат позволяют отчетливо выявить неизбывно терзавшие их душевную боль и чувство вины, часто связанные с погибшими товарищами. Если верить его врачу, Гельмута Г. «никогда не покидало сильнейшее чувство вины». Первый срок боевой службы Гельмута завершился в конце войны, когда в мае 1945 г. он с солдатами получил приказ отойти к Эльбе и сдаться американцам. 19-летний молодой командир чувствовал, что подвел подчиненных – совсем юнцов и «стариков» из мужчин старшего и среднего возраста. Он не дожидался отстающих в ходе крайне изматывающего форсированного марша и считал это нарушением первого правила армейского «товарищества»[1148].

Рудольфу Б. потребовалась психиатрическая помощь в 1949 г. В свое время он выбрал карьеру профессионального военного, а в начале 1943 г. получил ранение в плечевую часть руки. На госпитальной койке ему снились события, предшествовавшие ранению, и он выкрикивал во сне воинские команды. Навязчивые переживания фрагментарно прорывались в его беседах с психиатром, которому он признавался: «Поневоле я должен думать, что все кончилось. Мне что, все мерещится? Зачем все эти жертвы, эти потери? Все напрасно. Предательство, саботаж. Я не могу…» Буквально через секунду тон Рудольфа резко повысился, и он закричал в озлоблении: «Так, значит, все так. Все напрасно, да, да. Я псих или только схожу с ума?.. (Люди стали другими?) Люди, люди ничего не стоят. Поверьте мне, доктор, так все было, у нас действительно имелось тайное оружие». В конце концов он переключился с лозунгов Геббельса к десяти заповедям: «Да, да, сказано: не убий», а потом затих. Все, во что он прежде верил – ценность жертвенности, предательство заговорщиков офицеров, товарищество и наличие у Германии «тайного оружия», сулившего «окончательную победу», что оправдывало любые смерти и любую эскалацию, – никуда не делось и жило в нем спустя четыре года после окончания войны. В отличие от большинства представителей немецкого общества, Рудольф Б. оказался не в состоянии перестать твердить о том, во что верил и чем жил с 1939 г.[1149].

Вильм Хозенфельд угодил в плен 17 января 1945 г. В мае его отправили в лагерь для офицеров под Минск, где на протяжении следующих месяцев трижды допрашивали сотрудники НКВД. Поскольку Хозенфельд служил офицером в разведке штаба командования варшавского гарнизона, они считали его участником антисоветских операций германских разведслужб и не верили в роль всего лишь организатора спортивных и учебных мероприятий. За полгода одиночного заключения здоровье Хозенфельда сильно ухудшилось. В конце 1945 г., с возвращением на обычный режим вместе с прочими 2000 пленных в лагере, он смог регулярно писать семье. Здоровье поправилось, и его перевели в лагерь под Бобруйск.

Жена Вильма Аннеми обратилась к тем, кому помогал муж, обнаружив следы бывшего узника концентрационного лагеря, коммуниста Карла Хёрле, служившего под началом Хозенфельда с декабря 1943 г. и могущего засвидетельствовать его антифашистские политические взгляды, несмотря на членство в нацистской партии. В октябре 1947 г. Хёрле воспользовался своим положением председателя местного Союза жертв нацистских преследований для давления на новых правителей восточной части Германии с целью выйти с ходатайством к их советским покровителям по соответствующему вопросу. На установление контактов с теми, кому Хозенфельд помогал в Польше, потребовалось больше времени. В ноябре 1950 г. Леон Варм-Варшиньский – некогда спрятанный на стадионе в Варшаве еврей – во время визита на запад, желая лично поблагодарить своего спасителя, специально заехал в Талау. Пораженный известием о том, что Хозенфельд все еще в плену, Варм-Варшиньский написал Владиславу Шпильману, композитору и пианисту в послевоенной Варшаве. Шпильман не побоялся лично обратиться к грозному шефу польской тайной полиции Якубу Берману, но получил ответ: «Ничего нельзя сделать, поскольку он (Хозенфельд) у советских товарищей»[1150].

Советские спецслужбы относились к офицерам разведки вермахта вроде Хозенфельда так же, как к сотрудникам гестапо и СД. 27 мая 1950 г. военный трибунал провел административное рассмотрение – проверку дела Хозенфельда – и без слушаний приговорил его к двадцати пяти годам трудовых лагерей, главным образом за ведение допросов пленных в ходе Варшавского восстания. В июле 1947 г. Хозенфельд пережил обширный инсульт и, несмотря на своевременное и квалифицированное медицинское вмешательство, приведшее к улучшению состояния, страдал от скачков кровяного давления, головокружений, головных болей и перенес еще несколько микроинсультов. В августе 1950 г. его отправили отбывать срок в Сталинград, где 2000 немецких военнопленных жили в сложенных из камней хижинах и в землянках, помогая восстанавливать город и строить Волго-Донской канал. К июню 1952 г. руки у Хозенфельда дрожали настолько, что он лишь подписывал открытку, а текст надиктовывал. Последнее послание жене заканчивалось ободряюще: «Не беспокойся обо мне, со мной все в порядке, насколько позволяют обстоятельства. Шлю тебе все мою любовь, все самое лучшее! Твой Вильм». Хозенфельд умер 13 августа от разрыва аорты[1151].

26 октября 1950 г., когда новый западногерманский парламент проводил день памяти в честь немецких военнопленных на востоке, канцлер Конрад Аденауэр в официальном обращении задал вопрос: «Приговаривались ли когда-либо раньше в истории миллионы людей со столь леденящей кровь бессердечностью к несчастью и невзгодам?» Нет-нет, он говорил не об убийстве евреев, а о судьбе немецких военнопленных в Советском Союзе, пусть даже к тому времени их там оставалось всего 30 000 человек. Большинство из трех миллионов, плененных Красной армией во время войны, уже возвратились в Германию и в Австрию. Приблизительно 750 000 умерли от болезней и изнурения, в том числе почти все за исключением 5000 человек из 110 000 крайне измотанных военнослужащих, захваченных под Сталинградом. Когда в 1946–1947 гг. во многих областях Советского Союза свирепствовал голод, немецкие военнопленные очутились в таких же тяжелых условиях, как и само население. Но никто не отыгрывался на них за политику намеренного уморения голодом, проводившуюся вермахтом по отношению к 3,9 миллиона советских военнопленных в 1941 г., вследствие которой к началу 1942 г. из них умерли 2,8 миллиона. К концу 1953 г. из СССР в Германию отправили еще 20 000 немецких военнопленных, оставив только 10 000. Но с уменьшением их числа публичный ажиотаж по поводу освобождения оставшихся в советском плену немцев во вновь созданной Федеративной Республике Германии, напротив, нарастал. Минуты молчания останавливали дорожное движение и жизнь городов. Проводились бдения и марши, тем временем как в церквях о военнопленных и пропавших без вести возносились особые молитвы[1152].

Отчасти проблема состояла во вранье и неразберихе – на заключительной фазе войны вермахт сбился со счета собственных потерь. К лету 1944 г. в отчетах фигурировало явно заниженное число военного урона убитыми в 500 000 человек. Вследствие разгрома целых групп армий в летних отступлениях убитые и раненые оставались на контролируемой неприятелем территории, что осложняло точный подсчет. К декабрю внутренние подсчеты военных остановились на миллионе – очень приблизительная оценка. В первые четыре месяца 1945 г. положение стало хуже, и вермахт доносил о 200 000 убитых, хотя на деле их количество достигло 1,2 миллиона: ежемесячно в тот период погибали в среднем 300 000–400 000 немецких солдат, тогда как до июня 1944 г. пик составил 185 000 человек – в январе 1943 г. под Сталинградом. В результате вермахт записал в убитые только 3, а не 4,8 миллиона солдат и 300 000 военнослужащих войск СС. Поскольку многие погибли в течение последней фазы войны, особенно в боях на территории бывших восточных провинций, а полевая почта продолжала исправно функционировать до конца 1944 г., родственники и эксперты сильно преувеличивали фактическое количество военнопленных в советских лагерях. Когда на Московской конференции 1947 г. Советский Союз объявил о наличии у него всего 890 532 немецких военнопленных, многие в Германии испытали шок, поскольку данные никак не сходились с прикидками в минимум 2,5 миллиона. Подобные надежды подпитывали и мнения специалистов. В 1947 г. один статистик из Гессена опубликовал подсчеты, согласно которым в Советском Союзе находилось на 700 000 военнопленных больше, и его данные удачно увязывались с низким уровнем оценочных немецких потерь убитыми по сведениям вермахта в штатной западногерманской истории войны[1153].

Такая же статистическая ошибка привела к преувеличенным оценкам уровня смертности у гражданских лиц в ходе бегства и изгнания из восточных провинций. Основываясь на демографических сведениях, Управление статистики Федеративной Республики Германии в 1958 г. определяло число умерших немцев в 2 миллиона, включая 500 000 человек призванных служить мужчин. Только в 1999 г. разобрались, что погибли в действительности 1,4 миллиона немецких солдат из восточных территорий и провинций, вследствие чего вероятное количество убитых и умерших среди мирного населения составляло вовсе не 1,5 миллиона, а 600 000 жителей. Аналогично и ревизии подсчета урона в человеческих жизнях от союзнических бомбежек пришлось ждать до 1990-х гг., когда один уважаемый немецкий историк выдал заключение о гибели под бомбежками 370 000–390 000 немцев и еще 40 000–50 000 иностранных рабочих и военнопленных. Как и в случае военных, жизни большинства гражданских лиц унесла заключительная фаза боевых действий[1154].

В атмосфере «холодной войны» 1950-х гг. распространилось и окрепло убеждение в существовании секретных советских лагерей, где немецких военнопленных убивали или истязали до смерти непосильной работой. Изможденные лица, пустые глаза и обритые головы на рекламных афишах фильмов вроде «Тайга» и «Сталинградский доктор», выпущенных одновременно в 1958 г., или вышедшей на экраны в 1961 г. ленты «Дьявол играл на балалайке» – портреты вовсе не жертв нацистов, а немецких военнопленных. Словно с целью вытеснить из общественного сознании настоящие концентрационные лагеря, посещать которые в свое время американцы заставляли некоторых местных жителей, в Германии появились специальные передвижные выставки с моделями советских лагерей, позволявшие немцам прогуляться за оградами из колючей проволоки с вышками. Немецких мужчин и женщин сортировали, посылая одних налево, других направо, «трупы» валялись в импровизированных мертвецких. В то время как легенды о невероятных страданиях военнопленных в 1950-х гг. или мучениях немецких изгнанников скрупулезно собирались и публиковались в многотомных изданиях с подачи западногерманского правительства и широко обсуждались, мало кто из немцев заговаривал о геноциде евреев, ужасающие подробности которого потихоньку заимствовались в своих целях, перевирались и превращались в детали сказок о тяжкой участи немцев[1155].

Открывшееся 20 ноября 1945 г. в Нюрнберге заседание трибунала по главным военным преступникам получило неслыханное прежде международное паблисити. В тот день мать троих маленьких детей написала мужу, немецкому офицеру, в американский лагерь для военнопленных:

«Ни один народ – сколь бы свободным от вины он себя ни чувствовал (чего не бывает, ибо вина всегда на обеих сторонах!) – не имеет права предавать целый народ лишению всех его свобод просто по праву победителя. Горе побежденным! Ни раньше, ни потом я не чувствую себя виноватой в войне и во всех ужасах концентрационных лагерей, равно как и в постыдных деяниях, совершенных от нашего имени. Ты, мамочка, мои братья и многие-многие из нас столь же мало виновны. Поэтому я категорически отвергаю коллективную вину!»

Пожалуй, больше всего она сожалела о невозможности пройтись по улицам родного города с мужем после его производства в генеральское звание. Беззащитную беженку в эвакуации, теперь такая прогулка обрадовала бы ее и в каком-то смысле компенсировала утраченный статус. Но что более значимо, она верила: «Нация без армии безоружна, а это означает то же, что жить без чести»[1156].

Публичный ажиотаж против Нюрнбергского трибунала начался в западных оккупационных зонах при первых же признаках конфликта между британской и американской сторонами и Советами, который так уверенно предрекал Геббельс. На западе зашевелились немецкие церкви. В результате запрета союзниками нацистской партии и всех ее массовых организаций клирики получили неограниченное влияние на массы. Не прошло и двух недель после Фултонской речи о «железном занавесе» Черчилля в марте 1946 г., как католические епископы на западе воспользовались свободой для развертывания атаки на союзнические предписания по денацификации и на оккупационную политику. Кардинал Фрингс издал святительское послание с утверждением: «Приписывать целому народу коллективную вину и соответственно обращаться с ним есть узурпация власти Божьей». Мюнстерский журналист и автор дневника Паульхайнц Ванцен отметил непересыхающий ручеек новостей о смертях нацистских функционеров в союзнических «концентрационных лагерях», где с ними «обращались ничем не лучше, чем с заключенными концлагерей». Как писал он, «среди людей не по дням, а по часам растет сочувствие к “обвиненным” в Нюрнберге». В такой атмосфере улетучивающегося страха и непреодолимого бессилия церковь виделась немцам поборницей их прав. 4 июля 1946 г. кардинал Фрингс написал прямо в Нюрнбергский трибунал, принижая его значимость и бросая вызов утверждению, что «любого следует считать достойным наказания только на основании его членства в СА или других национал-социалистских организациях». На местном уровне представители именитого духовенства – как тот же генеральный викарий Кёльна – даже приводили довод о том, будто «правила мужского поведения СА были весьма совместимы с христианской философией и одобрены епископами»[1157].

Уже в июне 1945 г. епископ Мюнстера Гален вновь воздал дань уважения патриотическому примеру немецких солдат. «Мы хотим от всей души поблагодарить наших христианских воинов, – заявил он, – тех, кто с добрыми намерениями творить должное рисковали жизнями за нацию и отечество и кто в военной суете сердцем и руками сторонился ненависти, грабежа и неправедных насильственных деяний». Союзники взялись за очистку публичного пространства не только от откровенно нацистских эмблем Третьего рейха, но и от поддерживавшей его идеологию мемориальной культуры жертвенной смерти. Надписи «Германия должна жить, даже если нам придется умереть» исчезли с воинского кладбища под Лангемарком вместе с помпезными памятниками, сооруженными нацистами в честь героев Первой мировой.

Однако искоренить жертвенный символизм оказалось не так-то легко. В октябре 1945 г. Гален уже напоминал католическим конгрегациям о том, что «смерть солдата по чести и ценности стоит рядом со смертью мученика». В феврале 1946 г. папа Пий XII повысил национальный и международный статус Галена, Фрингса Кёльнского и Конрада фон Прейзинга Берлинского, включив их в состав коллегии кардиналов. В следующем месяце серьезно заболевший к тому времени Гален при въезде в Мюнстер удостоился встречи с арками из цветов и гирлянд; ничего подобного бывший журналист Паульхайнц Ванцен не наблюдал с визита фюрера. И снова изнемогающий от хвори кардинал произнес проповедь о жертвах, принесенных немецкими солдатами. Хотя, как заявил он, поражение Германии и стало результатом «внутренней нечистоты» национал-социализма, честь солдат остается незапятнанной: «Вместе с тем совершенное нашими воинами в верности выполнения долга останется навеки как героизм, как верность стране и приверженность совести, и мы глубоко уважаем и признаем это»[1158].

В сентябре 1946 г. кардинал Фрингс взошел на кафедру Вестминстерского собора, став первым немцем, выступившим перед послевоенной аудиторией в Лондоне. Фрингс воспользовался шансом и подчеркнул: «Мы, немецкие католики, не были национал-социалистами, но любили наше отечество. Мы любим его тем больше теперь, когда оно в великой нужде, и мы боремся за неотъемлемые права, которое оно сохраняет». Спустя считаные недели экуменическая делегация британского духовенства, включавшая епископа Чичестера, Белла, и римско-католического епископа Ноттингема, объезжала Рейнскую область и Вестфалию. Высокопоставленный клир считал целесообразным для союзников оказывать помощь церкви в строительстве новой Германии, потому что священнослужители «противились бесчеловечности [нацистского режима]». А между тем католические и протестантские лидеры, особенно люди вроде Мартина Нимёллера, который и сам сидел в нацистской тюрьме, сделались весьма популярными как ходатаи за осужденных за военные преступления[1159].

Чувствуя себя обязанным выступить в роли духовного пастыря, ведущий протестантский теолог Пауль Альтхаус опубликовал статью, посвященную «Вине». Как и другие, он не теряя времени в первых же послевоенных проповедях поспешил заклеймить нацистское руководство за «ужасные ошибки» и «серьезную несправедливость», но теперь искал доводы против суда над тем же самым руководством в Нюрнберге. Альтхаус сосредоточился не на военных преступлениях и их последствиях, но на порождающей их человеческой природе: «Любое зло, происходящее где-то в моем народе да и во всем человечестве, произрастает из тех же корней человеческой души, каковая одинакова всюду и во все времена». Удачно погрузив конкретные действия в пучину тумана абстрактной, универсальной и лишенной временных рамок человеческой греховности, становилось совсем просто прийти к заключению о том, будто только сам Господь может судить за такие злодеяния, ибо «этот круг вины во всей его глубине находится за пределами понимания и правосудия суда человеческого. Судьи суда человеческого не могут и не вправе говорить со мной об этом»[1160].

Как ведущий агитатор националистического протестантизма, Альтхаус предупреждал земляков-немцев после Первой мировой войны, что 1918 год означал больше, нежели обычное поражение. Все гораздо хуже – Бог испытал их и нашел недостойными. Если Бог, с именем которого он проповедовал после предыдущей войны, являл собою карающее божество из Ветхого Завета, после 1945 г. Альтхаус предпочел подчеркивать его «милостивую волю». «Мы не можем снискать искупления иначе, – писал он в 1946 г., – прежде чем мы, христиане Германии, смиренно вступим под сень Креста Христова, представляя весь наш народ с нашей нуждой и стыдом, за ужасные вещи, которые случились: “Христос, Ты агнец Божий, который принимает грехи мира, смилуйся над нами и сними проклятье, освободи от анафемы нашу землю”»[1161].

Вероятно, новое открытие Альтхаусом благодати питалось совершенно искренними импульсами – его дочери-инвалиду повезло не попасть в число пациентов психиатрических лечебниц для медицинского убийства. И все же на протяжении оставшегося 1945 г. богослов напоминал конгрегации о «кровавой жертве», принесенной «миллионами погибших немецких солдат», не произнеся ни слова о миллионах солдат и гражданских лиц, убитых немцами. Когда он проповедовал, заводя речь о «шести миллионах с востока», то имел в виду немецких беженцев, хотя приводимое им число совпадало с количеством замученных евреев. Говоря о польских «палачах», расстрелявших восемнадцать немцев в 1939 г. в Торуни, Альтхаус даже не заикнулся о миллионах уничтоженных немецкими оккупантами поляков. Подчеркивая «вину» американцев и британцев за бомбежки, он скромно умалчивал о немецких методах ведения войны. Американцы поручили Альтхаусу роль председателя трибунала по денацификации в Эрлангене; и хотя они прикрыли на время его деятельность на профессорской кафедре за неисполнение обязанностей, в 1948 г. его восстановили. На протяжении того непростого времени ни один из коллег не выступил и не обвинил Альтхауса как одного из главных авторов «арийского закона», по которому протестантская церковь изгоняла из своих рядов обращенных в христианство евреев. Никто не сигнализировал о том, что его «теология порядка» и «теология сотворения» служили законному оправданию нацизма и антисемитизма на интеллектуальном уровне. Напротив, Альтхаус оставался ключевой фигурой немецкого протестантизма еще долгое время после ухода с должности в 1956 г.[1162].

Когда в январе 1946 г. Мартин Нимёллер спросил у студенческой аудитории в Эрлангене, почему ни один клирик в Германии не возвысил святительский голос в отношении «ужасных страданий, которые мы, немцы, причинили народам; о том, что случилось в Польше; о повальном истреблении населения в России; и о более чем 5,6 миллиона замученных евреев», его освистали. Нимёллер оставался радикальным и весьма откровенным деятелем. В недрах Исповедующей церкви он был самым острым критиком религиозной политики нацистов; за это в июле 1937 г. его арестовали и отправили в Дахау. Вместе с тем Нимёллер являлся немецким националистом и с началом пожара Второй мировой добровольно вызвался служить в германском военно-морском флоте. После освобождения в 1945 г. Нимёллер признавал на пресс-конференции в Неаполе, что «никогда не ссорился с Гитлером в отношении политических вопросов, а лишь на чисто религиозных основаниях». В октябре 1945 г., однако, он убедил других десятерых членов Совета Евангелической церкви Германии подписать Штутгартскую декларацию вины, где говорилось:

«Через нас бесконечное зло было нанесено многим народам и странам. Это то, о чем мы часто свидетельствовали в нашей общине и теперь заявляем от имени всей церкви: мы на протяжении долгих лет воистину боролись именем Иисуса Христа против мышления, нашедшего свое чудовищное выражение в режиме насилия национал-социализма; но мы обвиняем себя в том, что не встали за наше верование с большей храбростью, за то, что не молились с большей беззаветностью, за то, что не верили с большей истовостью, и за то, что не любили с большей пылкостью».

Документ получился противоречивым, и поставить подписи под ним членам Совета пришлось под давлением представителей протестантизма из Нидерландов, Швейцарии, Франции, Британии и США; они присутствовали на собрании синода и пообещали восстановить связи с единоверцами из немецкой протестантской церкви только в случае принятия теми на себя моральной ответственности. Если не считать общего признания, в декларации тактично отсутствовали любые упоминания о войне, но даже в таком виде текст возмущал германских протестантов, которые приравнивали его к унизительным уступкам союзникам, как тот же пункт Версальского договора в 1919 г. о виновности немцев за развязывание войны. Только в 1950 г. синод все же сдался перед очевидным: «Через умолчание и тишину» германские протестанты «виновны перед милосердным Богом за беззакония, творимые против евреев представителями нашего народа». Понадобились десятилетия для более откровенного и искреннего признания[1163].

Хотя политические левые очутились на гребне волны народной поддержки как в восточной, так и в западных оккупационных зонах, даже в исконном пролетарском Руре, в Саксонии и в Берлине они опирались на совсем иной культурный фундамент, чем до 1933 г. Вступавшее в ряды социал-демократов, коммунистов и профсоюзников новое поколение весьма и весьма отличалось от старых вожаков, вернувшихся из изгнания или заключения. Молодежь прошла через гитлерюгенд, Союз немецких женщин, Имперскую службу труда и воевала в расчетах ПВО или даже в частях вермахта. Возродить прежнюю организационную жизнь левых не представлялось возможным, как и вернуться к прежним моральным ценностям[1164].

После того как в апреле 1945 г. американская армия оккупировала Дюссельдорф, Марианна Штраус вышла из подполья и тут же с головой окунулась в политическую деятельность. Она проводила вечера и выходные на собраниях и митингах, поглощенная желанием добиться трансформации немецкого общества, чего так ждали она и другие члены маленькой организации социалистов, помогавшей ей прятаться с августа 1943 г. Марианна пыталась искать рекрутов для союза, ради чего вступила в заново образованную коммунистическую партию и сделалась активисткой в Союзе свободной немецкой молодежи. В апреле 1946 г. она перешла на постоянную работу в качестве журналиста-искусствоведа в коммунистическую газету Freiheit и служила в немецкой редакции Би-би-си в британской оккупационной зоне. Однако скоро Марианна признала в письме к британским родичам: «Уже совершенно очевидно, насколько иллюзорны наши надежды на способность Германии к развитию и изменению. Порой я чувствую, что немцы ничему не научились». Не прошло и года с мая 1945 г., когда Марианна автоматически идентифицировала себя перед союзниками не как еврейку, а как немку, но она уже более не причисляла себя к немцам и начала подумывать об отъезде из Германии[1165].

Взгляды времен войны не канули в Лету вместе с нацистским правлением. В июне 1945 г. один католический священник в Мюнстере говорил следователям союзников о том, насколько распространено в его области мнение о бомбежках как о «мести мирового еврейства». В августе американская разведка в Германии доносила, что немцы только «русских ненавидят больше, чем американцев». Немцы еще соглашались признать факт вынужденного вступления в войну Британии и Франции – так уж сложилось, – но не понимали причин американского вмешательства. Похоже, никто уже не помнил, что именно Гитлер объявил войну Соединенным Штатам. Опросы давали сотрудникам разведки картину, в которой «еврейская война» служила ключевым объяснением действий американцев против Германии, а поражение немцев, по всей видимости, только подтверждало в глазах населения «могущество мирового еврейства». Очень немногие – можно сказать, вообще никто – не задумывались об ответственности немцев как народа в целом за страдания евреев, хотя 64 % респондентов соглашались, что гонения на них выступали решающим фактором поражения Германии в войне. И все же оставалось значительное число опрошенных, хотя и меньшинство, 37 %, которые даже в условиях союзнической оккупации демонстрировали готовность поддерживать мнение, будто «уничтожение евреев, поляков и прочих неарийцев» было необходимо для «безопасности немцев». Совершенно очевидно, немцы в массе своей продолжали пребывать в убеждении относительно законности их «оборонительной войны» ради сохранения нации[1166].

Вовсе не того ждали победители из стана союзников. Американцы в 1945 и 1946 гг. развернули наиболее масштабную политику переучивания и денацификации, устраивая для немцев перед получением продовольственных карточек принудительные экскурсии в концентрационные лагеря или, в иных случаях, просмотры снятых в Бухенвальде и Дахау документальных фильмов. Многие отворачивались – не хотели или не могли смотреть. Другие начинали обличать фильмы и фотографии как часть пропагандистской кампании союзников. Даже само слово «переучивание», с его коннотациями с отправкой юных правонарушителей в исправительные дома или «антиобщественного элемента» – в концентрационные лагеря, звучало в представлении немцев как агрессия. Американцы скоро обнаружили, сколь ничтожные плоды приносят их усилия. В результате одиннадцати опросов, проведенных в период с ноября 1945 г. и по декабрь 1946 г., они выяснили, что в среднем 47 % согласны с утверждением, будто национал-социализм представлял собой «плохо воплощенную в жизнь хорошую идею». В августе 1947 г. доля готовых подписаться под таким мнением достигла 55 %. Уровень поддержки среди возрастной группы до 30, среди людей с гимназическим образованием, среди протестантов, жителей Западного Берлина и Гессена оказался еще выше – до 60–68 %. И это во времена, когда открытая пропаганда национал-социализма по-прежнему могла повлечь за собой смертный приговор![1167]

В советской оккупационной зоне проводился совсем иной политический и идеологический курс. Там прежде изгнанные коммунистические вожди вроде Вильгельма Пика и Вальтера Ульбрихта вернулись из Советского Союза с твердым намерением трансформировать страну и предотвратить новый подъем фашизма за счет создания культа и насаждения норм, основанных на героическом примере коммунистических борцов-антифашистов. В апреле 1945 г. Пик подтвердил «глубокую причастность» немецкого народа к преступлениям нацистов. Мнение о том, что выпавшие на долю немцев страдания они навлекли на себя сами, зазвучало в Дрездене после демонстрации снятого в 1946 г. короткого документального фильма о бомбежках города. У нового руководства существовали твердые надежды на принятие германским народом героического примера «бойцов антифашистского сопротивления»; особый упор делался на усилия в области просвещения и пропаганды среди немецких военнопленных. Однако в попытках установить действенное правление в советской оккупационной зоне Пик, выступавший теперь за возвращение военнопленных, отказался считать ответственными целиком всех и прежде всего солдат, но ограничил круг виновных с немецкой стороны небольшим числом вожаков – «гитлеровской кликой». Уже в 1946 г. он начал уравнивать безвинные страдания «миллионов в германском народе», которых «гнало на смерть на полях сражений и в тылу правительство Гитлера», со страданиями «миллионов» – национальную или этническую принадлежность он не уточнял – «убитых или замученных до смерти в бесчеловечных условиях террора концентрационных лагерей»[1168].

В данном случае уход от «коллективной вины» произошел куда более гладко, чем на западе. С 1947 г. восточных немцев стали побуждать отдавать дань павшим в войне в Поминальное воскресенье как «жертвам фашизма», использованным в своих целях и посланным на погибель «гитлеровской шайкой». Социалистическая Германия[1169] рождалась из героического «антифашистского сопротивления». Помпезная пропаганда с подчеркиванием жертвенности, возрождения, оптимизма и коллективных усилий звучала зачастую очень похоже на нацистские призывы к «народной общности», хотя коммунистическая цель мирного строительства отличалась куда большей прозаичностью и достижимостью. К тому моменту на настоящих ветеранов «антифашистского сопротивления» вроде немецких евреев-коммунистов, сражавшихся еще в интернациональных бригадах в Испании, смотрели с подозрением, когда те при возвращении из изгнания в Британии выбирали для жительства Восточную Германию[1170].

В Австрии избрали еще более короткий путь для превращения граждан из преступников в жертвы. С подачи Московской декларации 1943 г., 27 апреля 1945 г. состоялось объявление о независимости Австрии от рейха; как подразумевалось при этом, аншлюс марта 1938 г. сделал Австрию «первой жертвой» национал-социалистической агрессии. Десять лет спустя состоялось подписание Австрийского государственного договора, по которому союзники официально признавали внеблоковую Вторую республику[1171], и первый же его пункт увековечивал миф о стране как жертве нацизма. Когда в 1978 г. в Австрии открыли постоянную выставку в концентрационном лагере Освенцим, страна вновь представила себя в образе чистой жертвы нацистов[1172].

Официальное создание двух германских государств в 1949 г. быстро отошло на второй план из-за вспышки в июне 1950 г. пожара корейской войны. Теперь Соединенные Штаты и Советский Союз заботились о перевооружении своих германских клиентов, ФРГ и ГДР соответственно. Правительственный голос на востоке зазвучал в совершенно иной тональности. В феврале 1949 г. газета Социалистической единой партии Германии Neues Deutschland посвятила половину воскресного приложения памяти разрушения четыре года назад Дрездена. Страницы издания запестрели фотографиями, превратившимися потом в символы: горы ожидающих погребения мертвых тел на площади Альтмаркт, душераздирающие рассказы очевидцев, статья бургомистра. Впервые британцев и американцев обвинили в зверской и ненужной бомбежке, задавая тон новой конфронтации в ходе «холодной войны», и снова зазвучали разговоры о «террористических налетах англоамериканцев»; из изначальной формулировки Геббельса исключили только определение «еврейские». В 1964 г. на кладбище в Дрезднер-Хайде, куда перенесли останки погибших в ходе авианалетов на Дрезден, торжественно открылся новый мемориал. Кольцо из четырнадцати обелисков придавало монументальную форму знаку равенства, поставленного Вильгельмом Пиком между жертвами нацистских репрессий и погибшими во время войны немцами. На семи колоннах красовались названия концентрационных лагерей, на других семи – подвергшихся бомбардировкам городов, не только в Германии, но и вообще в мире. Через открытый круг монументов Дрезден смотрел на Освенцим[1173].

На западе канцлер Аденауэр в 1951 г. отозвался на американские призывы начать перевооружение заявлением в бундестаге: «Честь германского вермахта не была нарушена». Депутаты парламента радостно приветствовали возможность провозгласить, что «теперь эра коллективной вины подошла к концу». Коль скоро новая демократия принялась заигрывать с корпусом унтер-офицеров и старших командиров, необходимых для строительства вооруженных сил, вновь всплыл на поверхность культ «жертвенности», «долга» и «чести». А между тем западногерманское государство открыло двери другим представителям старой профессиональной элиты.

В 1951–1953 гг. парламент Западной Германии гарантировал право на трудоустройство и пенсии бывшим гражданским и военным служащим, в том числе переведенным на службу в гестапо или войска СС. Хотя Ингеборг T. не довелось с удовольствием гулять по улицам Зоста с мужем в те немногие месяцы 1945 г., когда он носил форму генерала вермахта, однако соответствующую рангу пенсию он получил. Старые связи – сети профессиональной элиты – доказали свою силу и надежность. Скоро 43 % нового западногерманского дипломатического корпуса составляли бывшие эсэсовцы, а еще семнадцать – прежде верой и правдой трудились в СД или гестапо. В Баварии, где американцы предприняли больше усилий на ниве денацификации, чем в других западных зонах, 77 % чиновников Министерства финансов и 94 % судей и прокуроров приходилось на недавних нацистов.

Федеративная Республика Германии унаследовала союзнические указы с признанием фактов преследования политических узников и евреев, потому суды и административные органы – пусть и нехотя – стали отзываться на требования уцелевших о компенсациях. Марианна Штраус подала исковое заявление уже в сентябре 1945 г., однако оно, подвергаясь проверкам и переоценкам через призму разных законов и постановлений ФРГ, гуляло по инстанциям еще в 1970-х гг. Союзники не приняли никаких указов относительно цыган, свидетелей Иеговы или гомосексуалов. На протяжении десятилетий западногерманские суды отбивались от их претензий, поскольку те самые гражданские служащие и судьи, каравшие представителей этих групп как «антиобщественный элемент» или «пацифистов» в эпоху Третьего рейха, рассматривали их дела в новую эру вплоть до выхода на пенсию в конце 1950-х и на заре 1960-х гг. Особняком среди бывших политических узников стояли коммунисты, требования которых механически встречали отказ на том основании, будто они поддерживают «тоталитарный» режим.

«Холодная война» изменила статус претендентов на компенсации и в Восточной Германии. Мужа Фриды Римпль – свидетеля Иеговы по имени Йозеф – казнили в декабре 1939 г. за отказ служить в вермахте. Вдову признали «жертвой преследований национал-социалистов», и она стала получать пенсию от Управления социального обеспечения Саксонии; в ноябре 1950 г., однако, женщине прислали письмо с сообщением об «отзыве признания» и прекращении выплат[1174].

Несмотря на ожесточенную полемику времен «холодной войны», молодежь с обеих сторон оказалось не просто убедить вступить в ряды вооруженных сил, особенно в свете перспективы войны немцев с немцами. В Восточной Германии 950 000 членов движения коммунистической молодежи массово отказались от призыва в ряды новой Национальной народной армии, не желая отрекаться от идеалов «демократического пацифизма». Хотя большинство западных немцев по-прежнему смотрели на военную службу в вермахте положительно, перевооружение и введение обязательной воинской повинности в 1956 г. столкнулись с противодействием разномастной коалиции социал-демократов, христианских пацифистов и консерваторов. Некоторые – например Густав Хайнеман, подавший в знак протеста в отставку с государственного поста в правительстве Аденауэра, и Мартин Нимёллер – не хотели восстановления армии в Германии и видели страну нейтральной в надежде таким образом достичь национального воссоединения. Та же коалиция в ближайшие годы оказывала сопротивление присутствию на немецкой земле американского ядерного арсенала[1175].

Теперь, однако, роль вновь обострившегося, но лишенного пафоса воинственности культа «павших», каким бы националистическим и пригодным для провозглашения себя жертвой он ни был, не состояла больше в служении милитаризму. Когда-то давно, еще в феврале 1943 г., Геббельс поручил пропагандисту 6-й армии Хайнцу Шрётеру сделать подходящую подборку из писем сражавшихся под Сталинградом немецких солдат. Предвкушая создание «героической саги Сталинграда» как соперничающей с легендами о нибелунгах сказки, Геббельс резко свернул и положил под сукно весь проект, поскольку осознал, насколько отрицательно реагировала немецкая публика на подобную мифологизацию поражения. В 1950 г. Шрётер самостоятельно опубликовал в маленьком западногерманском издательстве сборник из тридцати девяти писем под названием «Последние письма из Сталинграда». Но, когда в 1954 г. подборку заметил «Бертельсман» с его книжными клубами, она сделалась достоянием широкой аудитории. В иных текстах, изначально и предложенных Шрётером Геббельсу, наличествовали явные признаки фальсификации: слишком универсально звучал авторский голос, чрезмерно выпирали неточности в фактах, явно доминировали душещипательные эпизоды. Тем не менее материал коллекции скоро признали подлинными рассказами обреченных воинов, их письма ценились за элегический, трагически героический тон – они идеально подходили для чтения вслух в ходе акций поминовения усопших, но служили не тем целям, которые преследовал Геббельс[1176].

Возникновения «Сталинградского синдрома» не произошло – не возникло никакого желания отомстить за поражение. Напротив, письма превратились в часть культуры примирения. Переведенные на множество языков, они преодолели «железный занавес» и появились в русских и восточногерманских коллекциях; они даже сделались частью обязательного чтения в японских школах. В тот же самый год, когда сборник Шрётера увидел свет, ветеран войны Генрих Бёлль представил на суд публики небольшой рассказ о тяжелораненом солдате, отправленном на операцию в импровизированный госпиталь, который, как постепенно понимает умирающий, оборудован в школьном здании. В конечном итоге он узнает свой почерк в написанной мелом на доске и незаконченной фразе из шиллеровской версии эпитафии Симонида 300 спартанцам: «Странник, весть отнеси всем гражданам Лаке…» Именно эта строка, приведенная Герингом в речи о сражавшихся в Сталинграде немцах, в то время чрезвычайно растрогала Бёлля. Критикуя истоки мифа, молодой автор обвинял гуманистическую гимназию во введении в заблуждение молодежи ложным понятием патриотизма, вторя Эриху Марии Ремарку и Уилфреду Оуэну, говорившим о том же еще после предыдущей войны. Немецкое слово «Opfer» ни в коем случае не утратило своей двойственной коннотации активной «жертвы», приносимой в акте самопожертвования, и пассивной – объекта жертвоприношения. Однако, хотя в слове «павшие» по-прежнему звучало эхо добровольной патриотической жертвенности, поминовение усопших – павших на войне – тяготело к созданию представления о солдатах как о невольных, пассивных и невинных жертвах. Тут просматривается определенная неизбежность: поражение разрушило все надежды и чаяния, вынашиваемые во время войны, оставив только страдания – более властные тени тщетного героизма, чем всеобщее послевоенное убеждение, будто война на востоке могла быть выиграна. Итак, после всех апокалиптических пророчеств немцы каким-то образом оказались не «внизу, в неизвестности» (Ungewisse), как у Гёльдерлина, не в пропасти. Они перешагнули ее, очутившись на другой стороне[1177].

В конце войны Лизелотта Пурпер была еще молода – вдова в свои 33. Когда в мае 1945 г. Красная армия заняла поместье Крумке, Лизелотта сидела тише воды ниже травы, опасаясь разоблачения как занятый в нацистской пропаганде фотограф, и работала помощницей зубного врача. В 1946 г. она переехала в Западный Берлин и вновь вернулась к профессиональной деятельности, впервые за всю карьеру воспользовавшись фамилией мужа – Оргель. В качестве ранних послевоенных тем для Лизелотты служили обитатели берлинского реабилитационного центра Оскар-Хелене-Хайм. Среди прочих она фотографировала и человека без кисти правой руки, учившегося обрабатывать напильником металлические заготовки. Ужасные раны войны выставлялись на первый план и раньше, например Эрнстом Фридрихом в бескомпромиссном антивоенном трактате 1924 г. «Война против войны», особенно ненавидимом нацистами из-за показанных автором жизненных трагедий. Теперь Лизелотта Оргель пользовалась наработанной в военные годы техникой резкого ракурса для подчеркивания значимости силы и целеустремленности человека, показывая зрителю, что простая работа руками не только способна помочь восстановлению разрушенного ландшафта Германии, но и укрепить искалеченные тела немцев[1178].

Удача не покидала Эрнста Гукинга. Пробыв всего несколько недель в роли военнопленного, он вернулся и нашел Ирен с двумя маленькими детьми невредимыми дома у ее родителей в Лаутербахе. Ее образование цветочницы и его крестьянское детство помогли им пережить нелегкие послевоенные годы; супруги начали выращивать цветы и овощи на участке земли рядом с домом. В 1949 г. Ирен воплотила в жизнь предвоенную мечту и открыла скромную цветочную лавку. Когда в 2003 г. ее спросили, рассказывали ли она и Эрнст детям о войне, Ирен ответила: «Наверное, нет. Нет, наверное, нет. Не припомню. Нет. Да мы ведь занимались с утра до ночи в огороде и в магазине». Она не вспоминала об их с Эрнстом переписке в начале 1942 г., где заходила речь о депортации евреев и об их участи на востоке или о ее беспокойстве по поводу способности Германии держаться на заре 1945 г. Если Ирен и испытывала желание говорить о чем-то, то о любви, и главным образом поэтому согласилась на архивацию и публикацию писем времен войны[1179].

Возвращаясь к личной жизни, вынужденно отложенной до лучших дней из-за войны, семьи вроде Гукингов выполняли одно из обещаний, данных друг другу в то время. В своей версии патриархальной семьи образца 1950-х гг., выступающей основой всего и вся, западные немцы стремились компенсировать длительную паузу в прерванном обычном бытии. Нельзя назвать нетипичным случай, когда, обеспечив наконец экономические основы семейной идиллии, родители вдруг обнаруживали, что не знают, о чем рассказать детям. Сами они могли и дальше верить в то, будто «всё было оправдано», однако во многих семьях между поколениями вырастали новые барьеры. В то время как молодежь задавалась вопросом, почему немцы ввергли весь мир в такое ужасное бедствие, старшее поколение по-прежнему оставалось в плену пережитой катастрофы.

Принятые сокращения

AEK – Historisches Archiv des Erzbistums Köln.

BA – Bundesarchiv, Berlin.

BA-MA – Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg.

DAZ – Deutsche Allgemeine Zeitung, Berlin, 1861–1945.

DHM – Deutsches Historisches Museum, Berlin.

DLA – Dokumentation lebensgeschichtliche Aufzeichungen, University of Vienna, Department of Economic and Social History.

DRZW – Militärgeschichtliches Forschungsamt (ed.). Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, 1–10, Stuttgart/Munich, 1979–2008.

DTA – Deutsches Tagebucharchiv, Emmendingen.

FZ – Frankfurter Zeitung, Frankfurt, 1856–1943.

Goebbels, Tgb – Die Tagebücher von Joseph Goebbels, ed. Elke Fröhlich and the Institut für Zeitgeschichte, Munich, 1987–2008.

IfZ-Archiv – Archiv //stitut für Zeitgeschichte, Munich.

IMT – Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945–1 October 1946, 1–42, Nuremberg, 1947–1949.

JZD – Jehovas Zeugen in Deutschland, Schreibabteilung-Archiv, 65617 Selters-Taunus.

KA – Kempowski-Archiv, formally at Nartum, now Akademie der Künste, Berlin.

LNRW.ARH – Landesarchiv Nordrhein-Westfelen, Abteilung Rheinland.

LNRW.AW – Landesarchiv Nordrhein-Westfelen, Abteilung Westfalen.

LWV–Landeswohlfehrtsverbandarchiv-Hessen, Kassel.

MadR Heinz – Boberach (ed.). Meldungen aus dem Reich, 1938–1945: Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS, 1–17, Herrsching, 1984.

MfK-FA – Museum für Kommunikation Berlin, Feldpost-Archiv.

RA – Wilhelm Roessler-Archiv //stitut für Geschichte und Biographie, Aussenstelle der Fernuniversität Hagen, Lüdenscheid.

RSHA – Reichssicherheitshauptamt (Reich Security Main Office).

Sopade – Klaus Behnken (ed.). Deutschlandberichte der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands (Sopade) 1934–1940, Frankfurt, 1980.

UVV SF/NL – Sammlung Frauennachlässe, University of Vienna, Department of History.

VB – Völkischer Beobachter, 1920–1945.

VfZ – Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte, Munich, 1953 – н. в.

YIVO Archives – YIVO Institute for Jewish Research, New York.

Библиография

Первичные источники

Althaus Paul. Pazifismus und Christentum: Eine kritische Studie // Neue Kirchliche Zeitschrift, 30 (1919), 429–478.

Althaus Paul. Die deutsche Stunde der Kirche, 3rd edn. Göttingen, 1934.

Althaus Paul. Gesetz und Evangelium: Predigten über die zehn Gebote. Gütersloh, 1947.

Andreas Friedrich Ruth. Der Schattenmann: Tagebuchaufzeichnungen 1938–1945. Frankfurt am Main, 1983.

Anon. Eine Frau in Berlin: Tagebuchaufzeichnungen. Geneva and Frankfurt am Main, 1959.

Auswärtiges Amt. 8. Weissbuch: Dokumente über die Alleinschuld Englands am Bombenkrieg gegen die Zivilbevölkerung. Berlin, 1943.

Behnken Klaus. Deutschlandberichte der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands (Sopade) 1934–1940. Frankfurt am Main, 1980.

Beutler Ernst. Von deutscher Baukunst: Goethes Hymnus auf Erwin von Steinbach, seine Entstehung und Wirkung. Munich, 1943.

Boberach Heinz (ed.). Berichte des SD und der Gestapo über Kirchen und Kirchenvolk in Deutschland 1934–1944. Mainz, 1971.

Boberach Heinz (ed.). Meldungen aus dem Reich: Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes des SS 1938–1945. Berlin, 1984, 1–17.

Bock Fedor von. Zwischen Pflicht und Verweigerung: Das Kriegstagebuch. Munich, 1995.

Boelcke Willi A. (ed.). Wollt ihr den totalen Krieg? Die geheimen Goebbels-Konferenzen, 1939–1943. Stuttgart, 1969.

Böll Heinrich. Briefe aus dem Krieg. Munich, 2003, 1.

Boor Lisa de. Tagebuchblätter aus den Jahren 1938–1945. Munich, 1963.

Boveri Margret. Tage des Überlebens: Berlin 1945. Munich, 1968.

Breloer Heinrich (ed.). Mein Tagebuch: Geschichten vom Überleben 1939–1947. Cologne, 1984.

Busse Hermann. Das Elsaß: Jahresband Oberrheinische Heimat. Freiburg, 1940.

Clausewitz Carl von. Historical and Political Writings. Peter Paret and Daniel Moran (eds.). Princeton, NJ, 1992.

Die verlorene Insel: das Gesicht des heutigen England. Berlin, 1941.

Dürkefälden Karl. ‘Schreiben wie es wirklich war!’ Aufzeichnungen Karl Dürkefäldens aus den Jahren 1933–1945. Herbert and Sibylle Obenaus (eds.). Hanover, 1985.

Ebert Jens (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, November 1942 bis Januar 1943. Göttingen, 2003.

Ebert Jens (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht durch Europa: Balkan, Ukraine, Stalingrad: Feldpostbriefe des Gefreiten Wilhelm Moldenhauer 1940–1943. Berlin, 2008.

Eiber Ludwig (ed.). ‘ “…Ein bisschen die Wahrheit”: Briefe eines Bremer Kaufmanns von seinem Einsatz beim Polizeibataillon 105 in der Sowjetunion 1941’, 1999: Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderte, I/91, 58–83.

Frank Hans. Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouvernors in Polen 1939–1945. Stuttgart, 1975.

Gelfand Wladimir. Deutschland-Tagebuch, 1945–1946: Aufzeichnungen eines Rotarmisten. Berlin, 2005.

Goebbels Joseph. Goebbels Reden 1932–1945. Helmut Heiber (ed.). Bindlach, 1991.

Goedecke Heinz and Wilhelm Krug. Wir beginnen das Wunschkonzert. Berlin, 1940.

Hahn Lili. Bis alles in Scherben fällt: Tagebuchblätter 1933–45. Hamburg, 2007.

Hammer Ingrid and Susanne zur Nieden (eds.). ‘Sehr selten habe ich geweint’: Briefe und Tagebücher aus dem Zweiten Weltkrieg von Menschen aus Berlin. Zurich, 1992.

Hassell Ulrich von. The von Hassell Diaries. New York, London, 1947.

Haydn Ludwig. Meter, immer nur Meter! Das Tagebuch eines Daheimgebliebenen. Vienna, 1946.

Hilberg Raul, Stanislaw Staron and Josef Kermisz (eds.). The Warsaw Diary of Adam Czerniakow. Chicago, 1999.

Himmler Heinrich. Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1941/42. Peter Witte (ed.). Hamburg, 1999.

Himmler Heinrich. Die Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen. Bradley F. Smith and Agnes F. Peterson (eds.). Frankfurt am Main, 1974.

Hlond Cardinal (ed.). The Persecution of the Catholic Church in German-occupied Poland. London, 1941.

Hohenstein Alexander. Wartheländisches Tagebuch aus den Jahren 1941/42. Stuttgart, 1961.

Hölderlin Friedrich. Hyperion oder Der Eremit in Griechenland. Frankfurt am Main, 1979.

Hosenfeld Wilm. ‘Ich versuche jeden zu retten’: Das Leben eines deutschen Offiziers in Briefen und Tagebüchern. Thomas Vogel (ed.). Munich, 2004.

Hubatsch Walter (ed.). Hitlers Weisungen für die Kriegführung 1939–1945: Dokumente des Oberkommandos der Wehrmacht. Munich, 1965.

Hürter Johannes (ed.). Ein deutscher General an der Ostfront: Die Briefe und Tagebücher des Gotthard Heinrici 1941/42. Erfurt, 2001.

Irrgang Astrid. Leutnant der Wehrmacht: Peter Stölten in seinen Feldpostbriefen: Vom richtigen Leben im Falschen. Rombach, 2007.

Jarausch Konrad H. and Klaus Arnold (eds.). ‘Das stille Sterben…’ Feldpostbriefe von Konrad Jarausch aus Polen und Russland 1939–1942. Paderborn, 2008.

Jochmann Werner (ed.). Monologe im Führer – Hauptquartier 1941–1944: Die Aufzeichnungen Heinrich Heims. Munich, 2000.

Jünger Ernst. Gärten und Straßen. Berlin, 1942.

Kasack Hermann. Dreizehn Wochen: Tage- und Nachtblätter: Aufzeichnungen aus dem Jahr 1945 über das Kriegsende in Potsdam. Berlin, 1996.

Katsh Abraham. The Diary of Chaim A. Kaplan. New York, 1965.

Kleindienst Jürgen (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Briefwechsel Irene und Ernst Guicking 1937–1945. Berlin, 2001.

Klemperer Victor. I Shall Bear Witness: The Diaries of Victor Klemperer, 1, 1933–1941. London, 1999.

Klemperer Victor. To the Bitter End: The Diaries of Victor Klemperer, 2, 1942–1945. London, 1999.

Klepper Jochen (ed.). In Tormentis Pinxit: Briefe und Bilder des Soldatenkönigs. Stuttgart, 1938.

Klepper Jochen. Der Vater: Der Roman des Soldatenkönigs. Stuttgart, 1937.

Klepper Jochen. Kyrie: Geistliche Lieder. Berlin, 1939.

Klepper Jochen. Unter dem Schatten deiner Flügel: Aus den Tagebüchern der Jahre 1932–1942. Stuttgart, 1955.

Klukowski Zygmunt. Diary from the Years of Occupation, 1939–44. Andrew Klukowski and Helen Klukowski May (eds.). Urbana, Il., 1993.

Kuby Erich. Nur noch rauchende Trümmer: Das Ende der Festung Brest: Tagebuch des Soldaten Erich Kuby. Hamburg, 1959.

Kuropka Joachim (ed.). Meldungen aus Münster 1924–1944: Geheime und vertrauliche Berichte von Polizei, Gestapo, NSDAP und ihren Gliederungen, staatlicher Verwaltung, Gerichtsbarkeit und Wehrmacht über die politische und gesellschaftliche Situation in Münster. Regensburg, 1992.

Löffler Peter (ed.). Bischof Clemens August Graf von Galen: Akten, Briefe und Predigten 1933–1946. Mainz, 1988, 1–2.

Nadler Fritz. Eine Stadt im Schatten Streichers: Bisher unveröffentlichte Tagebuchblätter, Dokumente und Bilder vom Kriegsjahr 1943. Nuremberg, 1969.

Orlowski Hubert and Thomas F. Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht! ‘ Als Offizier und Christ im Totalen Krieg: Das Kriegstagebuch des Dr August Töpperwien, 3. September 1939 bis 6. Mai 1945. Düsseldorf, 2006.

Redemann Karl (ed.). Zwischen Front und Heimat: Der Briefwechsel des münsterischen Ehepaares Agnes und Albert Neuhaus 1940–1944. Münster, 1996.

Reese Willy Peter. Mir selber seltsam fremd: Russland 1941–44. Stefan Schmitz (ed.). Berlin, 2004.

Ribbentrop Joachim von. Zwischen Moskau und London: Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Annelies von Ribbentrop (ed.). Leoni am Starnberger See, 1954.

Rilke Rainer Maria. Duineser Elegien. Leipzig, 1923.

Schieder Theodor (ed.). The Expulsion of the German Population from the Territories East of the Oder – Neisse Line. Bonn, 1956.

Shirer William. Berlin Diary: The Journal of a Foreign Correspondent. London, 1941.

Stasiewski Bernhard and Ludwig Volk (eds.). Akten deutschen Bischöfe über die Lage der Kirche 1933–1945. Mainz, 1985, 6.

Statistisches Jahrbuch für das Deutsche Reich 1924–1925. Berlin, 1925, 44.

Studnitz Hans-Georg von. While Berlin Burns: The Diary of Hans-Georg von Studnitz 1943–45, London, 1963.

Wantzen Paulheinz. Das Leben im Krieg 1939–1946: Ein Tagebuch: Aufgezeichnet in der damaligen Gegenwart. Bad Homburg, 2000.

Wehrmachtberichte 1939–1945. Munich, 1985, 1–3.

Wolff-Mönckeberg Mathilde. Briefe, die sie nicht erreichten: Briefe einer Mutter an ihre fernen Kinder in den Jahren 1940–1946. Hamburg, 1980.

Wrobel Hans (ed.). Strafjustiz im totalen Krieg: Aus den Akten des Sondergerichts Bremen 1940 bis 1945. Bremen, 1991, 1.

Zacharias-Langhans Heinrich. Hoffen auf den kommenden Christus: 20 Predigten 1927–1965. Heinrich Laible (ed.). Hamburg, 1983.

Вторичные источники

Abelshauser Werner. ‘Rüstungsschmiede der Nation? Der Kruppkonzern im Dritten Reich und in der Nachkriegszeit 1933 bis 1951’ // Lothar Gall (ed.). Krupp im 20. Jahrhundert: Die Geschichte des Unternehmens vom Ersten Weltkrieg bis zur Gründung der Stiftung. Berlin, 2002, 267–472.

Abrams Lynn. The Orphan Country. Edinburgh, 1998.

Absolon Rudolf. Die Wehrmacht im Dritten Reich: Aufbau, Gliederung, Recht, Verwaltung. Boppard, 1995.

Adam Christian. Lesen unter Hitler: Autoren, Bestseller, Leser im Dritten Reich. Berlin, 2010.

Adler Hans Günther. Theresienstadt, 1941–1945: Das Antlitz einer Zwangsgemeinschaft. Tübingen, 1960.

Adolph Walter. Kardinal Preysing und zwei Diktaturen: Sein Widerstand gegen die totalitäre Macht. Berlin, 1971.

Alexijewitsch Swetlana. Der Mensch zählt mehr als der Krieg // Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst (ed.). Mascha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee, 1941–1945. Berlin, 2003.

Aly Götz. ‘Final Solution’: Nazi Population Policy and the Murder of the European Jews. London, 1999.

Aly Götz. Die Deportation der Juden von Rhodos nach Auschwitz // Mittelweg 36, 12 (2003), 79–88.

Aly Götz. Hitlers Volksstaat: Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt am Main, 2005.

Aly Götz and Susanne Heim. Architects of Annihilation: Auschwitz and the Logic of Destruction. London, 2002.

Aly Götz. Die Belasteten: ‘Euthanasie’ 1939–1945: Eine Gesellschaftsgeschichte. Frankfurt am Main, 2013.

Arad Yitzhak. Belzec, Sobibor, Treblinka: The Operation Reinhard Death Camps. Bloomington, 1987.

Arbeitsgruppe Pädagogisches Museum (ed.). Heil Hitler, Herr Lehrer: Volksschule 1933–1945: Das Beispiel Berlin. Hamburg, 1983.

Arbeitsgruppe zur Erforschung der Geschichte der Karl-Bonhoeffer-Nervenklinik (ed.). Totgeschwiegen 1933–1945: Zur Geschichte der Wittenauer Heilstätten, seit 1957 Karl-Bonhoeffer-Nervenklinik. Berlin, 1989.

Arnold Klaus Jochen. Die Eroberung und Behandlung der Stadt Kiew durch die Wehrmacht im September 1941 // Militärgeschichtliche Mitteilungen, 58/1, 59 (1999), 23–63.

Arnold Jörg. “Once upon a time there was a lovely town…”: The Allied air war, urban reconstruction and nostalgia in Kassel (1943–2000) // German History, 29/3 (2011), 445–469.

Arnold Jörg. DietMar // Süß and Malte Thiessen (eds.). Luftkrieg: Erinnerungen in Deutschland und Europa. Göttingen, 2009.

Ausländer Fietje.“Zwölf Jahre Zuchthaus! Abzusitzen nach Kriegsende!” Zur Topographie des Strafgefangenenwesens der Deutschen Wehrmacht // Norbert Haase and Gerhard Paul (eds.). Die anderen Soldaten: Wehrkraftzersetzung, Gehorsamsverweigerung und Fahnenflucht im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main, 1995, 50–65.

Ayass Wolfgang. Das Arbeitshaus Breitenau: Bettler, Landstreicher, Prostituierte, Zuhälter und Fürsorgeempfänger in der Korrektions- und Landarmenanstalt Breitenau (1874–1949). Kassel, 1992.

Bader Karl S. Soziologie der deutschen Nachkriegskriminalität. Tübingen, 1949.

Baird Jay W. The Myth of Stalingrad // Journal of Contemporary History, 4 (1969), 187–204.

Baird Jay W. To Die for Germany: Heroes in the Nazi Pantheon. Bloomington, 1992.

Bajohr Frank. ‘Aryanisation’ in Hamburg: The Economic Exclusion of the Jews and the Confiscation of their Property in Nazi Germany. Oxford, 2002.

Bajohr Frank and Dieter Pohl. Der Holocaust als offenes Geheimnis: Die Deutschen, die NS-Führung und die Alliierten. Munich, 2006.

Bajohr Frank and Michael Wildt (eds.). Volksgemeinschaft: Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus. Frankfurt am Main, 2009.

Bajohr Stefan. Die Hälfte der Fabrik: Geschichte der Frauenarbeit in Deutschland 1914 bis 1945. Marburg, 1979.

Baldoli Claudia. Spring 1943: The FIAT strikes and the collapse of the Italian home front // History Workshop Journal, 72 (2011), 181–189.

Baldoli Claudia and Marco Fincardi. Italian society under Anglo-American bombs: Propaganda, experience and Legend, 1940–1945 // Historical Journal 52: 4 (2009), 1017–1038.

Baldoli Claudia and Andrew Knapp. Forgotten Blitzes: France and Italy under Allied Bombs, 1940–1945. London, 2011.

Baldoli Claudia, Andrew Knapp and Richard Overy (eds.). Bombing, States and Peoples in Western Europe 1940–1945. London, 2011.

Baldwin P. M. Clausewitz in Nazi Germany // Journal of Contemporary History, 16 (1981), 5–26.

Bandhauer-Schöffmann Irene and Ela Hornung. Vom “Dritten Reich” zur Zweiten Republik: Frauen im Wien der Nachkriegszeit // David F. Good, Margarete Grandner and Mary Jo Maynes (eds.). Frauen in Österreich: Beiträge zu ihrer Situation im 19. und 20. Jahrhundert. Vienna, 1994, 225–246.

Bankier David. The Germans and the Final Solution: Public Opinion under Nazism. Oxford, 1992.

Bankier David. German Public Awareness of the Final Solution // David Cesarani (ed.). The Final Solution: Origins and Implementation. London, 1994, 215–227.

Bartov Omer. The Eastern Front, 1941–45: German Troops and the Barbarisation of Warfare. Basingstoke, 1985.

Bartov Omer. Hitler’s Army: Soldiers, Nazis, and War in the Third Reich. Oxford, 1991.

Bathrick David. Making a national family with the radio: The Nazi Wunschkonzert // Modernism/Modernity, 4/1 (1997), 115–127.

Bauer Maja. Alltag im 2. Weltkrieg. Berlin, 1980.

Bauer Theresia. Nationalsozialistische Agrarpolitik und bäuerliches Verhalten im Zweiten Weltkrieg: Eine Regionalstudie zur ländlichen Gesellschaft in Bayern. Frankfurt am Main, 1996.

Baumann Ursula. Suizid im “Dritten Reich” – Facetten eines Themas // Michael Grüttner, Rüdiger Hachtmann and Heinz-Gerhard Haupt (eds.). Geschichte und Emanzipation: Festschrift für Reinhard Rürup. Frankfurt am Main, 1999, 482–516.

Baumgart Winfried. Zur Ansprache Hitlers vor den Führern der Wehrmacht am 22. August 1939 // VfZ, 16 (1968), 120–149.

Beauvoir Simone de. La Force de l’âge. Paris, 1960.

Beck Gad. An Underground Life: Memoirs of a Gay Jew in Nazi Berlin. Milwaukee, 2000.

Becker Franziska. Gewalt und Gedächtnis: Erinnerungen an die nationalsozialistische Verfolgung einer jüdischen Landgemeinde. Göttingen, 1994.

Becker Jörg. Elisabeth Noelle-Neumann: Demoskopin zwischen NS-Ideologie und Konservatismus. Paderborn, 2013.

Beer Matthias. Im Spannungsfeld von Politik und Zeitgeschichte: Das Grossforschungsprojekt “Dokumentation der Vertreibung der Deutschen aus Ost – Mitteleuropa” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 49 (1998), 345–389.

Beevor Antony. Stalingrad. London, 1998.

Beevor Antony. Berlin: The Downfall 1945. London, 2002.

Beevor Antony. D-Day: The Battle for Normandy. London, 2009.

Beevor Antony and Luba Vinogradova (eds.). A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army. Pimlico, 2006.

Behrenbeck Sabine. Der Kult um die toten Helden: Nationalsozialistische Mythen, Riten und Symbole 1923 bis 1945. Vierow bei Greifswald, 1996.

Bellmann Werner (ed.). Klassische deutsche Kurzgeschichten: Interpretationen. Stuttgart, 2004.

Bentley James. Martin Niemöller, 1892–1984. Oxford, 1984.

Benz Wolfgang. Judenvernichtung aus Notwehr? Die Legenden um Theodore N. Kaufman // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 29/4 (1981), 615–630.

Benz Wolfgang (ed.). Wie wurde man Parteigenosse? Die NSDAP und ihre Mitglieder. Frankfurt am Main, 2009.

Benzenhöfer Udo. ‘Kinderfachabteilungen’ und ‘NS-Kindereuthanasie’. Wetzlar, 2000.

Bergander Götz. Dresden im Luftkrieg: Vorgeschichte – Zerstörung – Folgen. Cologne, 1977.

Bergen Doris L. Twisted Cross: The German Christian Movement in the Third Reich. Chapel Hill, 1996.

Bergen Doris L. (ed.). The Sword of the Lord: Military Chaplains from the First to the Twenty-first Century. Notre Dame, 2004.

Bergen Doris L. ‘nstrumentalization of “Volksdeutschen” in German propaganda in 1939: Replacing/erasing Poles, Jews and other victims // German Studies Review, 31/2 (2008), 447–470.

Berger Andrea and Thomas Oelschläger. “Ich habe eines natürlichen Todes sterben lassen”: Das Krankenhaus im Kalmenhof und die Praxis der nationalsozialistischen Vernichtungsprogramme // Christian Schrapper and Dieter Sengling (eds.). Die Idee der Bildbarkeit: 100 Jahre sozialpädagogische Praxis in der Heilerziehungsanstalt Kalmenhof. Weinheim, 1988, 269–336.

Berkhoff Karel. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge, Mass., 2004.

Berth Christiane. Biografien und Netzwerke im Kaffeehandel zwischen Deutschland und Zentralamerika 1920–1959. Hamburg, 2014.

Bessel Richard. The Shock of Violence in 1945 and its Aftermath in Germany // Alf Lüdtke and Bernd Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence. 69–99.

Bessel Richard. Germany 1945. London/New York, 2009.

Bessel Richard and Claudia B. Haake (eds.). Removing Peoples: Forced Removal in the Modern World. Oxford, 2009.

Bessel Richard and Dirk Schumann (eds.). Life after Death: Approaches to a Cultural and Social History of Europe during the 1940s and 1950s. Cambridge, 2003.

Betts Paul and Greg Eghigian (eds.). Pain and Prosperity: Reconsidering Twentieth-Century German History. Stanford, Cal., 2003.

Beyschlag Karlmann. In Sachen Althaus/Elert: Einspruch gegen Berndt Hamm // Homiletisch-liturgisches Korrespondenzblatt, 8 (1990/91), 153–172.

Biallas Leonie. ‘Komm, Frau, raboti’: Ich war Kriegsbeute. Hürth, 2004.

Biernacki Stanislaw. Czeslaw Madajczyk and Blanka Meissner // Generalny plan wschodni: zbiór dokumentów. Warsaw, 1990.

Biess Frank. Survivors of Totalitarianism: Returning POWs and the Reconstruction of Masculine Citizenship in West Germany, 1945–1955 // Hanna Schissler (ed.). The Miracle Years: A Cultural History of West Germany, 1949–1968. Princeton, NJ, 2001, 57–82.

Biess Frank. Homecomings: Returning POW s and the Legacies of Defeat in Postwar Germany. Princeton, 2006.

Birkenfeld Wolfgang. Der synthetische Treibstoff 1933–1945: Ein Beitrag zur nationalsozialistischen Wirtschafts- und Rüstungspolitik. Göttingen, 1964.

Blaazer David. Finance and the end of appeasement: The Bank of England, the National Government and the Czech gold // Journal of Contemporary History, 40/1 (2005), 22–56.

Black Monica. Death in Berlin: From WeiMar. to Divided Germany. Cambridge, 2010.

Blank Ralf. Kriegsalltag und Luftkrieg an der “Heimatfront” // DRZW, 9/1 (2004), 357–461.

Blank Ralf. Ruhrschlacht: Das Ruhrgebiet im Kriegsjahr 1943. Essen, 2013.

Blet Pierre. Pius XII and the Second World War: According to the Archives of the Vatican. New York, 1999.

Bobet Jean. Le vélo à l’heure allemande. Paris, 2007.

Bock Gisela. Zwangssterilisation im Nationalsozialismus: Studien zur Rassenpolitik und Frauenpolitik. Opladen, 1986.

Boddenberg Werner. Die Kriegsgefangenenpost deutscher Soldaten in sowjetischem Gewahrsam und die Post von ihren Angehörigen während des II. Weltkrieges. Berlin, 1985.

Bode Sabine. Die vergessene Generation: Die Kriegskinder brechen ihr Schweigen. Stuttgart, 2004.

Böhler Jochen. Auftakt zum Vernichtungskrieg: Die Wehrmacht in Polen 1939. Frankfurt am Main, 2006.

Böhme Klaus and Uwe Lohalm (eds.). Wege in den Tod: Hamburgs Anstalt Langenborn und die Euthanasie in der Zeit des Nationalsozialismus. Hamburg, 1993.

Böhme Kurt W. Gesucht wird… Das dramatische Geschichte des Suchdienstes. Munich, 1965.

Bohn Robert. Reichskommissariat Norwegen: ‘Nationalsozialistische Neuordnung’ und Kriegswirtschaft. Munich, 2000.

Boll Bernd. “…das gesunde Volksempfinden auf das Gröbste verletzt”: Die Offenburger Strafjustiz und der “verbotene Umgang mit Kriegsgefangenen” während des 2. Weltkriegs // Die Ortenau, 71 (1991), 645–678.

Böll Heinrich. Brief an einen jungen Katholiken. Cologne, Berlin, 1961.

Böll Heinrich. Wanderer kommst Du nach Spa… // Heinrich Böll. Werke: Romane und Erzählungen, 1, 1947–1951. Cologne, 1977, 194–202.

Boltanski Christian and Bernhard Jussen (eds.). Signal. Göttingen, 2004.

Boog Horst. Die deutsche Luftwaffenführung 1935–1945. Stuttgart, 1982.

Boog Horst. Strategischer Luftkrieg in Europa und Reichsluftverteidigung 1943–1944 // DRZW, 7 (2001), 3–418.

Boog Horst. Die strategische Bomberoffensive der Alliierten gegen Deutschland und die Reichsluftverteidigung in der Schlußphase des Krieges // DRZW, 10/1 (2008), 777–885.

Borodziej Wlodzimierz. The Warsaw Uprising of 1944. Madison, Wis., 2006.

Brajovi-Djuro Petar. Yugoslavia in the Second World War. Belgrade, 1977.

Bramsted Ernest K. Goebbels and National Socialist Propaganda, 1925–1945. East Lansing, 1965.

Brandt Karl. Management of Agriculture and Food in the German-Occupied and Other Areas of Fortress Europe: A Study in Military Government. Stanford, Cal., 1953.

Brantzen Klaus. Pater Franz Reinisch – sein Lebensbild: Ein Mann steht zu seinem Gewissen. Neuwied, 1993.

Brodie Thomas. For Christ and Germany: German Catholicism and the Second World War. D. Phil. thesis. Oxford, 2013.

Broszat Martin. Nationalsozialistische Polenpolitik 1939–1945. Stuttgart, 1961.

Broszat Martin. Resistenz und Widerstand: Eine Zwischenbilanz des Forschungsprojekts // Martin Broszat, Elke Fröhlich and Atina Grossmann (eds.). Bayern in der NS-Zeit. 4, Munich, 1981, 691–709.

Broszat Martin et al. (eds.). Bayern in der NS-Zeit. 1–6, Munich, 1977–1983.

Broszat Martin. Klaus-DietMar. Henke and Hans Woller (eds.). Von Stalingrad zur Währungsreform: Zur Sozialgeschichte des Umbruchs in Deutschland. Munich, 1988.

Brown-Fleming Suzanne. The Holocaust and the Catholic Conscience: Cardinal Aloisius Muench and the Guilt Question in Germany. Notre Dame, 2006.

Browning Christopher. The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939 – March 1942. London, 2005.

Brunswig Hans. Feuersturm über Hamburg: Die Luftangriffe über Hamburg im 2. Weltkrieg und ihre Folgen. Stuttgart, 2003.

Buchbender Ortwin and Reinhold Sterz (eds.). Das andere Gesicht des Krieges: Deutsche Feldpostbriefe 1939–1945. Munich, 1983.

Bundesministerium für Vertriebene, Flüchtlinge und Kriegsgeschädigte (ed.). Dokumente deutscher Kriegsschäden: Evakuierte, Kriegssachgeschädigte, Währungsgeschädigte: Die geschichtliche und rechtliche Entwicklung. Bonn, 1958–1964, 1–5.

Bundesministerium für Vertriebene, Flüchtlinge und Kriegsgeschädigte (ed.). Die Vertreibung der deutschen Bevölkerung aus den Gebieten östlich der Oder – Neisse (reprinted). Augsburg, 1993, 1–3.

Burleigh Michael. Death and Deliverance: ‘Euthanasia’ in Germany, 1900–1945. Cambridge, 1994.

Bussmann Walter. Zur Entstehung und Überlieferung der Hossbach Niederschrift // VfZ, 16 (1968), 373–384.

Büttner Ursula.“Gomorrha” und die Folgen des Bombenkriegs // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich’. Göttingen, 2005, 612–632.

Carlton David. Churchill and the Soviet Union. Manchester, 2000.

Carter Erica. Dietrich’s Ghosts: The Sublime and the Beautiful in Third Reich Film. London, 2004.

Ceretti Adolfo. Come pensa il tribunale per i minorenni: una ricerca sul giudicato penale a Milano dal 1934 al 1990. Milan, 1996.

Cesarani David (ed.). The Final Solution: Origins and Implementation. London, 1994.

Cesarani David. Eichmann: His Life, Crimes and Legacy. London, 2004.

Chiari Bernhard. Alltag hinter der Front: Besatzung, Kollaboration und Widerstand in Weißrußland 1941–1944. Düsseldorf, 1998.

Chickering Roger and Stig Förster (eds.). The Shadows of Total War: Europe, East Asia, and the United States, 1919–1939. New York, 2003.

Chu Winson. The German Minority in Interwar Poland. Cambridge, 2012.

Clark Christopher. Johannes Blaskowitz: Der christliche General // Ronald Smelser and Enrico Syring (eds.). Die Militärelite des dritten Reiches. Berlin, 1995, 28–50.

Clark Christopher. The Politics of Conversion: Missionary Protestantism and the Jews in Prussia 1728–1941. Oxford, 1995.

Cointet Michèle. L’Eglise sous Vichy, 1940–1945. Paris, 1998.

Coldrey Barry. Child Migration under the Auspices of Dr Barnardo’s Homes, the Fairbridge Society and the Lady Northcote Trust. Thornbury, 1999.

Collingham Lizzie. The Taste of War: World War Two and the Battle for Food. London, 2011.

Confino Alon. Foundational Pasts: The Holocaust as Historical Understanding. Cambridge, 2012.

Confino Alon, Paul Betts and Dirk Schumann (eds.). Between Mass Death and Individual Loss: The Place of the Dead in Twentieth-century Germany. New York, 2008.

Conze Eckart, Norbert Frei, Peter Hayes and Moshe Zimmermann. Das Amt und die Vergangenheit: Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. Munich, 2010.

Corni Gustavo and Horst Gies. Brot – Butter – Kanonen: Die Ernährungswirtschaft in Deutschland under der Diktatur Hitlers. Berlin, 1997.

Cox Mary. Hunger games: Or how the Allied blockade in the First World War deprived German children of nutrition, and Allied food aid subsequently saved them // Economic History Review, Sept. 2014: doi: 10.1111/ehr.12070.

Daiber Hans. Schaufenster der Diktatur: Theater im Machtbereich. Stuttgart, 1995.

Dallin Alexander. German Rule in Russia, 1941–1945: A Study of Occupation Policies. 2nd rev. ed. Boulder, Col., 1981.

Daniel Ute. The War from Within: German Working-class Women in the First World War. Oxford, 1997.

Daniel Ute (ed.). Augenzeugen: Kriegsberichterstattung vom 18. bis zum 21. Jahrhundert. Göttingen, 2006.

Danimann Franz. Flüsterwitze und Spottgedichte unterm Hakenkreuz. Vienna, 1983.

Datner Szymon. Crimes committed by the Wehrmacht during the September Campaign and the period of military government (1 Sept. 1939–25 Oct. 1939) // Polish Western Affairs, 3 (1962), 294–328.

Davies Norman. Rising ‘44: ‘The Battle for Warsaw’. London, 2004.

Davies Norman and Roger Moorhouse. Microcosm: Portrait of a Central European City. London, 2002.

Davies R. W. and Steve Wheatcroft. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. Basingstoke, 2004.

Davies R. W., Oleg Khlevnyuk and Steve Wheatcroft. The Years of Progress: The Soviet Economy, 1934–1936. Basingstoke, 2014.

Deák István, Jan Gross and Tony Judt (eds.). The Politics of Retribution in Europe: World War II and its Aftermath. Princeton, NJ, 2000.

Dean Martin. Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine, 1941–44. Basingstoke and London, 2000.

Defalque R. J. and A. J. Wright. Methamphetamine for Hitler’s Germany, 1937 to 1945 // Bulletin of Anesthesia History, 29/2 (April 2011), 21–24.

Dennler Wilhelm. Die böhmische Passion. Freiburg im Breisgau, 1953.

DettMar Ute. Der Kampf gegen “ Schmutz und Schund” // Joachim Hopster (ed.). Die Kinder- und Jugendliteratur in der Zeit der Weimarer Republik. Frankfurt am Main, 2012, 565–586.

Dickinson Edward. The Politics of German Child Welfare from the Empire to the Federal Republic. Cambridge, Mass., 1996.

Dieckman Christoph. The War and the Killing of the Lithuanian Jews // Ulrich Herbert (ed.). National Socialist Extermination Policies. New York, Oxford, 2000, 240–275.

Diedrich Torsten. Paulus: Das Trauma von Stalingrad: Eine Biographie. Paderborn, 2008.

Diercks Herbert (ed.). Verschleppt nach Deutschland! Jugendliche Häftlinge des KZ Neuengamme aus der Sowjetunion erinnern sich. Bremen, 2000.

Diller Ansgar. Rundfunkpolitik im Dritten Reich. Munich, 1980.

Doenecke Justus and Mark Stoler. Debating Franklin D. Roosevelt’s Foreign Policies, 1933–1945. Oxford, 2005.

Dörner Bernward. ‘Heimtücke’: Das Gesetz als Waffe: Kontrolle, Abschreckung und Verfolgung in Deutschland 1933–1945. Paderborn, 1985.

Dörr Margarete. Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’: Frauenerfahrungen im Zweiten Weltkrieg und in den Jahren danach. Frankfurt am Main, 1998, 1–3.

Douglas Ray. Orderly and Humane: The Expulsion of the Germans after the Second World War. New Haven, 2012.

Dov Kulka Otto and Eberhard Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten 1933–1945. Düsseldorf, 2004.

Drewniak Boguslaw. Der deutsche Film 1938–1945. Düsseldorf, 1987.

Dröge Franz. Der zerredete Widerstand: Soziologie und Publizistik des Gerüchts im 2. Weltkrieg. Düsseldorf, 1970.

Drolshagen Ebba. Der freundliche Feind: Wehrmachtssoldaten im besetzten Europa. Munich, 2009.

Dunae Patrick. Gender, Generations and Social Class: The Fairbridge Society and British Child Migration to Canada, 1930–1960 // Jon Lawrence and Pat Starkey (eds.). Child Welfare and Social Action: International Perspectives. Liverpool, 2001, 82–100.

Dülmen Richard van. Theatre of Horror: Crime and Punishment in early modern Germany. Oxford, 1990.

Düringer Hermann and Jochen-Christoph Kaiser (eds.). Kirchliches Leben im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main, 2005.

Ebert Jens. Stalingrad: Eine deutsche Legende. Reinbek, 1992.

Eckel Jan. Hans Rothfels. Göttingen, 2005.

Emmerich Norbert. Die Wittenauer Heilstätten 1933–1945 // Arbeitsgruppe zur Erforschung der Geschichte der Karl-Bonhoeffer-Nervenklinik (ed.). Totgeschwiegen 1933–1945: Zur Geschichte der Wittenauer Heilstätten, seit 1957 Karl-Bonhoeffer-Nervenklinik. Berlin, 1989, 185–189.

Endlich Stefanie, Monica Geyler-von Bernus and Beate Rossié (eds.). Christenkreuz und Hakenkreuz: Kirchenbau und sakrale Kunst im Nationalsozialismus. Berlin, 2008.

Engel Gerhard. Heeresadjutant bei Hitler 1938–1943. Stuttgart, 1974.

Epstein Catherine. Model Nazi: Arthur Greiser and the Occupation of Western Poland. Oxford, 2010.

Ericksen Robert. Theologians under Hitler: Gerhard Kittel, Paul Althaus, and Emanuel Hirsch. New Haven, 1985.

Erickson John. The Road to Berlin: Stalin’s War with Germany. London, 1983, 2.

Ericsson Kjersti and Eva Simonsen (eds.). Children of World War II. Oxford, 2005.

Evans Jennifer V. Life among the Ruins: Cityscape and Sexuality in Cold War Berlin. Basingstoke, 2011.

Evans Richard J. Rituals of Retribution: Capital Punishment in Germany, 1600–1987. Oxford, 1996.

Evans Richard J. Telling Lies about Hitler: The Holocaust, History and the David Irving Trial. London, 2002.

Evans Richard J. The Coming of the Third Reich. London, 2003.

Evans Richard J. The Third Reich in Power, 1933–1939. London, 2005.

Evans Richard J. The Third Reich at War, 1939–1945. London, 2008.

Faulstich Heinz. Die Zahl der “Euthanasie”-Opfer // Andreas Frewer and Clemens Eickhoff (eds.). ‘Euthanasie’ und aktuelle Sterbehilfe-Debatte. Frankfurt am Main, 2000, 218–232.

Faulstich Heinz. Von der Irrenfürsorge zur ‘Euthanasie’: Geschichte der badischen Psychiatrie bis 1945. Freiburg, 1993.

Feingold Henry L. The Politics of Rescue: The Roosevelt Administration and the Holocaust, 1938–1945. New Brunswick, NJ, 1970.

Fenwick Luke. Religion in the Wake of “Total War”: Protestant and Catholic Communities in Thuringia and Saxony-Anhalt, 1945–9. D. Phil. thesis, Oxford, 2011.

Fieberg Gerhard, Ralph Angermund and Gertrud Sahler (eds.). Im Namen des deutschen Volkes: Justiz und Nationalsozialismus. Cologne, 1989.

Fisch Bernhard. Nemmersdorf, Oktober 1944: Was in Ostpreußen tatsächlich geschah. Berlin, 1997.

Fisch Bernhard. Nemmersdorf 1944 // Gerd R. Ueberschär (ed.). Orte des Grauens: Verbrechen im Zweiten Weltkrieg. Darmstadt, 2003, 155–167.

Fisch Bernhard. Nemmersdorf 1944 – ein bisher unbekanntes zeitnahes Zeugnis // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung, 56/1 (2007), 105–114.

Fishman Sarah. The Battle for Children: World War II Youth Crime, and Juvenile Justice in Twentieth-century France. Cambridge, Mass., 2002.

Fleischhauer Ingeborg. Die Chance des Sonderfriedens: Deutsch-sowjetische Geheimgespräche 1941–1945. Berlin, 1986.

Fleming Nicholas. August 1939: The Last Days of Peace. London, 1979.

Forsbach Ralf. Die medizinische Fakultät der Universität Bonn im ‘Dritten Reich’. Munich, 2006.

Förschler Andreas. Stuttgart 1945: Kriegsende und Neubeginn. Gudensberg-Gleichen, 2004.

Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich’. Göttingen, 2005.

Förster Jürgen. Hitler turns East: German War Policy in 1940 and 1941 // Bernd Wegner (ed.). From Peace to War: Germany, Soviet Russia and the World, 1939–1941. Oxford, 1997, 115–133.

Forstman Jack. Christian Faith in Dark Times: Theological Conflicts in the Shadow of Hitler. Louisville, 1992.

Forty George. Villers-Bocage. Stroud, 2004.

Fox Frank. Jewish victims of the Katyn Massacre // East European Jewish Affairs, 23: 1 (1993), 49–55.

Fox Jo. Film Propaganda in Britain and Nazi Germany: World War II Cinema. Oxford, 2007.

Franks Norman. The Air Battle of Dunkirk. London, 1983.

Frei Norbert (ed.). Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. Munich, 1991.

Frei Norbert. National Socialist Rule in Germany: The Führer State, 1933–1945. Oxford, 1993.

Frei Norbert (ed.). Karrieren im Zwielicht: Hitlers Eliten nach 1945. Frankfurt am Main, 2001.

Frei Norbert. Adenauer’s Germany and the Nazi Past: The Politics of Amnesty and Integration. New York, 2002.

Frei Norbert and Johannes Schmitz (eds.). Journalismus im Dritten Reich. Munich, 1989.

Frei Norbert, Sybille Steinbacher and Bernd Wagner (eds.). Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit. Munich, 2000.

Frewer Andreas and Clemens Eickhoff (eds.). ‘Euthanasie’ und aktuelle Sterbehilfe-Debatte. Frankfurt am Main, 2000.

Friedländer Saul. Kurt Gerstein: The Ambiguity of Good. New York, 1969.

Friedländer Saul. Nazi Germany and the Jews, 1, The Years of Persecution, 1933–39. London, 1997.

Friedländer Saul. The Years of Extermination: Nazi Germany and the Jews, 1939–1945. London, 2007, 2.

Friedrich Ernst. Krieg dem Kriege. Munich, 2004.

Friedrich Jörg. “Die Wohnungsschlüssel sind beim Hausverwalter abzugeben”: Die Ausschlachtung der jüdischen Hinterlassenschaft // Jörg Wollenberg (ed.). ‘Niemand war dabei und keiner hat’s gewußt’: Die deutsche Öffentlichkeit und die Judenverfolgung 1933–1945. Munich, 1989, 188–203.

Friedrich Jörg. Der Brand: Deutschland im Bombenkrieg 1940–1945. Munich, 2002.

Frieser Karl-Heinz. Zusammenbruch im Osten // DRZW, 8 (2007), 493–678.

Frieser Karl-Heinz. The Blitzkrieg Legend: The 1940 Campaign in the West. Annapolis, 2005.

Frings Josef Kardinal. Für die Menschen bestellt. Cologne, 1973.

Fritzsch Robert. Nürnberg im Krieg. Düsseldorf, 1984.

Fritzsche Peter. Volkstümliche Erinnerung und deutsche Identität nach dem Zweiten Weltkrieg // Konrad Jarausch and Martin Sabrow (eds.). Verletztes Gedächtnis: Erinnerungskultur und Zeitgeschichte im Konflikt. Frankfurt am Main, 2002, 75–97.

Fritzsche Peter. Life and Death in the Third Reich. Cambridge, Mass., 2008.

Fuchs Stephan. ‘Vom Segen des Krieges’: Katholische Gebildete im ersten Weltkrieg: Eine Studie zur Kriegsdeutung im akademischen Katholizismus. Stuttgart, 2004.

Gailus Manfred. Keine gute Performance // Manfred Gailus and Armin Nolzen (eds.). Zerstrittene ‘Volksgemeinschaft’: Glaube, Konfession und Religion im Nationalsozialismus. Göttingen, 2011, 96–121.

Gailus Manfred. Protestantismus und Nationalsozialismus: Studien zur nationalsozialistischen Durchdringung des protestantischen Sozialmilieus in Berlin. Cologne, 2001.

Gailus Manfred and Hartmut Lehmann (eds.). Nationalprotestantische Mentalitäten. Göttingen, 2005.

Gailus Manfred and Armin Nolzen (eds.). Zerstrittene ‘Volksgemeinschaft’: Glaube, Konfession und Religion im Nationalsozialismus. Göttingen, 2011.

Gall Lothar (ed.). Krupp im 20. Jahrhundert: Die Geschichte des Unternehmens vom Ersten Weltkrieg bis zur Gründung der Stiftung. Berlin, 2002.

Ganzenmüller Jörg. Das belagerte Leningrad 1941–1944: Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern. Paderborn, 2006.

Garbe Detlef. Between Resistance and Martyrdom: Jehovah’s Witnesses in the Third Reich. Madison, Wis., 2008.

Gardner W. J.R. The Evacuation from Dunkirk: ‘Operation Dynamo’, 26 May‐4 June 1940. London, 1949.

Gassert Philipp and Alan E. Steinweis (eds.). Coping with the Nazi Past: West German Debates on Nazism and Generational Conflict, 1955–1975. New York, 2006.

Gehrke Hans-Joachim. Die Thermopylenrede Hermann Görings zur Kapitulation Stalingrads: Antike Geschichtsbilder im Wandel von Heroenkult zum Europadiskurs // Bernd Martin (ed.). Der Zweite Weltkrieg in historischen Reflexionen. Freiburg, 2006, 13–29.

Gellately Robert. The Gestapo and German Society: Enforcing Racial Policy, 1933–1945. Oxford, 1990.

Gellately Robert. Backing Hitler: Consent and Coercion in Nazi Germany. Oxford, 2001.

Gepp Thomas (ed.). Essen im Luftkrieg. Essen, 2000.

Gerald Anthony Kirwin. Nazi Domestic Propaganda and Popular Response, 1943–45. Ph.D. thesis, Politics Department of the University of Reading. United Kingdom, 1979.

Gerlach Christian. Krieg, Ernährung, Völkermord: Forschungen zur deutschen Vernichtungspolitik im zweiten Weltkrieg. Hamburg, 1998.

Gerlach Christian. Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999.

Gerlach Wolfgang. And the Witnesses were Silent: The Confessing Church and the Persecution of the Jews. Lincoln, Nebr., 2000.

Gerwarth Robert. Hitler’s Hangman: The Life of Heydrich. New Haven, 2011.

Gève Thomas. Youth in Chains. Jerusalem, 1981.

Geyer Michael. Cold War Angst: The Case of West German Opposition to Rearmament and Nuclear Weapons // Hanna Schissler (ed.). The Miracle Years: A Cultural History of West Germany, 1949–1968. Princeton, 2001, 376–408.

Geyer Michael. Endkampf 1918 and 1945: German Nationalism, Annihilation and Self-destruction // Alf Lüdtke and Bernd Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence: Extreme Wars in the 20th Century. Göttingen, 2006, 35–67.

Gilbert Martin. The Holocaust: The Jewish Tragedy. London, 1986.

Gildea Robert. Marianne in Chains: Daily Life in the Heart of France during the German Occupation. London, 2002.

Gildea Robert, Oliver Wieviorka and Anette Warring (eds.). Surviving Hitler and Mussolini: Daily Life in Occupied Europe. Oxford, 2006.

Gillingham J. R. Industry and Politics in the Third Reich: Ruhr Coal, Hitler and Europe. London, 1985.

Giziowski Richard J. The Enigma of General Blaskowitz. London, 1997.

Glantz David. Barbarossa Derailed: The Battle for Smolensk, 10 July‐10 September 1941. Solihull, 2010.

Glantz David. When Titans Clashed: How the Red Army Stopped Hitler. Lawrence, Kan., 1995.

Gleiss Horst. Breslauer Apokalypse 1945. Wedel, 1986, 3.

Godau-Schüttke Klaus-Detlev. Ich habe nur dem Recht gedient: Die ‘Renazifizierung’ der schleswig-holsteinischen Justiz nach 1945. Baden-Baden, 1993.

Goeschel Christian. Suicide in Nazi Germany. Oxford, 2009.

Goltermann Svenja. Die Gesellschaft der Überlebenden: Deutsche Kriegsheimkehrer und ihre Gewalterfahrungen im Zweiten Weltkrieg. Munich, 2009.

Goltz Anna von der. Hindenburg: Power, Myth, and the Rise of the Nazis. Oxford, 2009.

Gordon Bertram. Ist Gott französisch? Germans, tourism and occupied France 1940–1944 // Modern and Contemporary France, 4/3 (1996), 287–298.

Gordon Sarah. Hitler, Germans and the ‘Jewish Question’. Princeton, 1984.

Görtemaker Heike. Ein deutsches Leben: Die Geschichte der Margret Boveri 1900–1975. Munich, 2005.

Goschler Constantin (ed.). Wiedergutmachung: Westdeutschland und die Verfolgten des Nationalsozialismus (1950–1954). Munich, 1992.

Gottwaldt Alfred. Norbert Kampe and Peter Klein (eds.). NS-Gewaltherrschaft: Beiträge zur historischen Forschung und juristischen Aufarbeitung. Berlin, 2005.

Graser Gerhard. Zwischen Kattegat und Kaukasus: Weg und Kämpfe der 198. Infanterie-Division 1939–1945. Tübingen, 1961.

Grass Günter. Im Krebsgang. Göttingen, 2002.

Gregor Neil. “Is he still alive, or long since dead?”: Loss, absence and remembrance in Nuremberg, 1945–1956 // German History, 21/2 (2003), 183–202.

Grenkevich Leonid D. The Soviet Partisan Movement, 1941–1944: A Critical Historiographical Analysis. London, 1999.

Gribaudi Gabriella. Guerra totale: Tra bombe alleate e violenze naziste: Napoli e il fronte meridionale 1940–1944. Turin, 2005.

Griech-Polelle Beth A. Bishop von Galen: German Catholicism and National Socialism. New York, 2002.

Grimm Barbara. Lynchmorde an alliierten Fliegern im Zweiten Weltkrieg // DietMar. Süß (ed.). Deutschland im Luftkrieg: Geschichte und Erinnerung. Munich, 2007, 71–84.

Groehler Olaf. Bombenkrieg gegen Deutschland. Berlin, 1990.

Gröschner Annett (ed.). ‘Ich schlug meiner Mutter die brennenden Funken ab’: Berliner Schulaufsätze aus dem Jahr 1946. Berlin, 1996.

Gross Jan. A Tangled Web: Confronting Stereotypes concerning Relations between Poles, Germans, Jews, and Communists // István Deák, Jan Gross, and Tony Judt (eds.). The Politics of Retribution in Europe: World War II and its Aftermath. Princeton, NJ, 2000, 74–129.

Gross Jan. Fear: Anti-Semitism in Poland after Auschwitz: An Essay in Historical Interpretation. Princeton, NJ, 2006.

Grossjohann Georg. Five Years, Four Fronts: A German Officer’s World War II Combat Memoir. New York, 2005.

Grossman Wassili Semjonowitsch and Ilja Ehrenburg (eds.). Das Schwarzbuch: Der Genozid an den sowjetischen Juden. Reinbek bei Hamburg, 1994.

Grossman Vasily. A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army, 1941–1945. Antony Beevor and Luba Vinogradova (eds.). London, 2005.

Gruchmann Lothar (ed.). Autobiographie eines Attentäters: Aussage zum Sprengstoffsanschlag im Bürgerbräukeller, München am 8. November 1939. Stuttgart, 1970.

Gruchmann Lothar. Justiz im Dritten Reich: Anpassung und Unterwerfung in der Ära Gürtner. Munich, 1990.

Gruchmann Lothar. Korruption im Dritten Reich: Zur “ Lebensmittelversorgung der NS-Führerschaft” // VfZ, 42 (1994), 571–593.

Gruner Wolf. Widerstand in der Rosenstrasse: Die Fabrik-Aktion und die Verfolgung der ‘Mischehen’ 1943. Frankfurt am Main, 2005.

Grüttner Michael. Rüdiger Hachtmann and Heinz-Gerhardt Haupt (eds.). Geschichte und Emanzipation: Festschrift für Reinhard Rürup. Frankfurt am Main, New York, 1999.

Guderian Heinz. Erinnerungen eines Soldaten. Heidelberg, 1951.

Gurfein M. J. and Morris Janowitz. Trends in Wehrmacht morale // Public Opinion Quarterly. Spring 1946, 78–84.

Gutteridge Richard. Open Thy Mouth for the Dumb! The German Evangelical Church and the Jews, 1879–1950. Oxford, 1976.

Haag Anna. Das Glück zu leben. Stuttgart, 1967.

Haase Norbert and Gerhard Paul (eds.). Die anderen Soldaten: Wehrkraftzersetzung, Gehorsamsverweigerung und Fahnenflucht im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main, 1995.

Haebich Anna. Between knowing and not knowing: Public knowledge of the stolen generations // Aboriginal History, 25 (2001), 70–90.

Hahnke Heinz. Luftkrieg und Zivilbevölkerung. Frankurt, 1991.

Haller Uli. Lieutenant General Karl Strecker: The Life and Thought of a German Military Man. Westport, Conn., 1994.

Hamm Berndt. Schuld und Verstrickung der Kirche // Wolfgang Stegemann (ed.). Kirche und Nationalsozialismus. Stuttgart, 1992, 13–49.

Hämmerle Christa. Oswald Überegger and Birgitta Bader Zaar (eds.). Gender and the First World War. Basingstoke, 2014.

Hansch-Singh Annegret. Rassismus und Fremdarbeitereinsatz im Zweiten Weltkrieg. Berlin, 1991.

Hansen Eckhard. Wohlfahrtspolititk im NS-Staat: Motivationen, Konflikte und Machtstrukturen im ‘Sozialismus der Tat’ des Dritten Reiches. Augsburg, 1991.

Hansen Lulu Anne. “Youth off the Rails”: Teenage Girls and German Soldiers – A Case Study in Occupied Denmark, 1940–1945 // DagMar. Herzog (ed.). Brutality and Desire: War and Sexuality in Europe’s Twentieth Century. Basingstoke, 2009, 135–167.

Harig Ludwig. Weh dem, der aus der Reihe tanzt. Frankfurt am Main, 1993.

Harris Victoria. Selling Sex in the Reich: Prostitutes in German Society, 1914–1945. Oxford, 2010.

Harten Hans-Christian. De-Kulturation und Germanisierung: Die nationalsozialistische Rassen- und Erziehungspolitik in Polen 1939–1945. Frankfurt am Main, 1996.

Hartmann Christian. Halder: Generalstabschef Hitlers 1938–1942. Paderborn, 1991.

Hartmann Christian. Wehrmacht im Ostkrieg: Front und militärisches Hinterland 1941–42. Munich, 2009.

Hartmann Christian and Johannes Hürter. Die letzten 100 Tage des Zweiten Weltkrieges. Munich, 2005.

Hartmann Christian, Johannes Hürter and Ulrike Jureit (eds.). Verbrechen der Wehrmacht: Bilanz einer Debatte. Munich, 2005.

Hartmann Grethe. The Girls they Left Behind. Copenhagen, 1946.

Harvey Elizabeth. Youth and the Welfare State in WeiMar. Germany. Oxford, 1993.

Harvey Elizabeth. Women and the Nazi East: Agents and Witnesses of Germanization. New Haven and London, 2003.

Harvey Elizabeth. “Ich war überall”: Die NS-P ropagandaphotographin Liselotte Purper // Sybille Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen: Frauen in der NS-Volksgemeinschaft. Constance, 2007, 138–153.

Harvey Elizabeth. Seeing the World: Photography, Photojournalism and Visual Pleasure in the Third Reich // Pamela Swett, Corey Ross and Fabrice d’Almeida (eds.). Pleasure and Power in Nazi Germany. Basingstoke, 2011, 177–204.

Haskins Victoria and Margaret Jacobs. Stolen Generations and Vanishing Indians: The Removal of Indigenous Children as a Weapon of War in the United States and Australia, 1870–1940 // James Alan Marten (ed.). Children and War: A Historical Anthology. New York and London, 2002, 227–241.

Hastings Max. Bomber Command. Basingstoke, 2010.

Hastings Max. Overlord: D-Day and the Battle for Normandy 1944. London, 1984.

Hauschild-Thiessen Renate (ed.). Die Hamburger Katastrophe vom Sommer 1943 in Augenzeugenberichten. Hamburg, 1993.

Havemann Nils. Fußball unterm Hakenkreuz: Der DFB zwischen Sport, Politik und Kommerz. Bonn, 2005.

Hayward Joel. Too little too late: An analysis of Hitler’s failure in 1942 to damage Soviet oil production // Journal of Strategic Studies, 18/4 (1995), 769–794.

Heer Hannes and Klaus Naumann (eds.). Vernichtungskrieg: Verbrechen der Wehrmacht 1941–1944. Hamburg, 1995.

Heidschmidt Janet. Das Zeitzeugeninterview als Erweiterung der Quelle Feldpostbrief am Beispiel des Briefwechsels zwischen Ernst und Irene Guicking 1937 bis 1945 // Diplomarbeit, Fachhochschule Potsdam, 2003.

Heineman Elizabeth. What Difference Does a Husband Make? Women and Marital Status in Nazi and Postwar Germany, Berkeley, 1999.

Henke Klaus-Dieter. Die amerikanische Besetzung Deutschlands. Munich, 1995.

Hensle Michael. Rundfunkverbrechen: Das Hören von ‘Feindsendern’ im Nationalsozialismus. Berlin, 2003.

Herbert Ulrich. Apartheid nebenan // Lutz Niethammer (ed.). ‘Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute hinsetzen soll’: Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet. Berlin, 1983, 233–266.

Herbert Ulrich. Best: Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernuft, 1903–1989. Bonn, 1996.

Herbert Ulrich. Hitler’s Foreign Workers: Enforced Foreign Labor in Germany under the Third Reich. Cambridge, 1997.

Herbert Ulrich (ed.). National Socialist Extermination Policies. New York, Oxford, 2000.

Herbert Ulrich. Echoes of the Volksgemeinschaft // Martina Steber and Bernhard Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives. Oxford, 2014, 60–72.

Hermle Siegfried. Die Bischöfe und die Schicksale “ nichtarischer” Christen // Manfred Gailus and Hartmut Lehmann (eds.). Nationalprotestantische Mentalitäten. Göttingen, 2005, 263–306.

Herrberger Marcus (ed.). Denn es steht geschrieben: ‘Du sollst nicht töten!’ Die Verfolgung religiöser Kriegsdienstverweigerer unter dem NS-Regime mit besonderer Berücksichtigung der Zeugen Jehovas (1939–1945). Vienna, 2005.

Herzog Dagmar. Desperately Seeking Normality: Sex and Marriage in the Wake of the War // Richard Bessel and Dirk Schumann (eds.). Life after Death: Approaches to a Cultural and Social History of Europe during the 1940s and 1950s. Cambridge, 2003, 161–192.

Herzog Dagmar. Sex after Fascism: Memory and Morality in Twentieth-century Germany. Princeton, 2005.

Herzog DagMar (ed.). Brutality and Desire: War and Sexuality in Europe’s Twentieth Century. Basingstoke, 2009.

Hetzer Tanja. ‘Deutsche Stunde’: Volksgemeinschaft und Antisemitismus in der politischen Theologie bei Paul Althaus. Munich, 2009.

Hilberg Raul (ed.). Documents of Destruction: Germany and Jewry, 1933–1945. Chicago, 1971.

Hilberg Raul. Die Vernichtung der europäischen Juden: Die Gesamtgeschichte des Holocaust. Berlin, 1982.

Hilberg Raul. Sonderzüge nach Auschwitz. Mainz, 1981.

Hilberg Raul. The Destruction of the European Jews. London, 1961.

Hilger Andreas. Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion: Kriegsgefangenenpolitik, Lageralltag und Erinnerung. Essen, 2000.

Hillgruber Andreas. Hitler, König Carol und Marschall Antonescu: Die deutschrumänischen Beziehungen 1938–1944. Wiesbaden, 1953.

Hillgruber Andreas. Hitlers Strategie: Politik und Kriegsführung 1940–1941. Frankfurt am Main, 1965.

Hillgruber Andreas (ed.). Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler: Vertrauliche Aufzeichnungen über Unterredungen mit Vertretern des Auslandes. Frankfurt am Main, 1967/1970, 1–2.

Hillgruber Andreas. Zweierlei Untergang: Die Zerschlagung des Deutschen Reiches und das Ende des europäischen Judentums. Berlin, 1986.

Hionidou Violetta. Famine and Death in Occupied Greece, 1941–1944. Cambridge, 2006.

Hippel Wolfgang von (ed.). Freiheit, Gleichheit, Brüderlichkeit? Die französische Revolution im deutschen Urteil von 1789 bis 1945. Munich, 1989.

Hirschfeld Gerhard (ed.). Nazi Rule and Dutch Collaboration. Oxford, 1988.

Hoch Anton. Der Luftangriff auf Freiburg am 10. Mai 1940 // VfZ, 4 (1956), 115–144.

Hochhuth Rolf. Eine Liebe in Deutschland. Reinbek, 1978.

Hockenos Matthew. A Church Divided: German Protestants Confront the Nazi Past. Bloomington Ind., 2004.

Hockerts Hans Günther. Integration der Gesellschaft: Gründungskrise und Sozialpolitik in der frühen Bundesrepublik // Zeitschrift für Sozialreform, 32 (1986), 25–41.

Hoeniger David. Symbolism and Pattern in Rilke’s Duino Elegies // German Life and Letters, 3/4 (July 1950), 271–283.

Hoffmann Joachim. Die Ostlegionen 1941–1943: Turkotataren, Kaukasier und Wolgafinnen im deutschen Heer. Freiburg, 1976.

Hoffmann Kay. Der Mythos der perfekten Propaganda: Zur Kriegsberichtserstattung der Wochenschau im Zweiten Weltkrieg // Ute Daniel (ed.). Augenzeugen: Kriegsberichterstattung vom 18. bis zum 21. Jahrhundert. Göttingen, 2006, 169–192.

Hoffmann Peter. The History of the German Resistance, 1933–1945. Montreal, 1996.

Hoffmann Peter. Stauffenberg: A Family History, 1905–1944. McGill, 2003.

Hoffmann Stefan-Ludwig. Besiegte, Besatzer, Beobachter: Das Kriegsende im Tagebuch // Daniel Fulda, DagMar. Herzog, Stefan-Ludwig Hoffmann and Till van Rahden (eds.). Demokratie im Schatten der Gewalt: Geschichten des Privaten im deutschen Nachkrieg. Göttingen, 2010, 25–55.

Hohkamp Michaela and Claudia Ulbrich (eds.). Der Staatsbürger als Spitzel: Denunziation während des 18. und 19. Jahrhunderts aus europäischer Perspektive. Leipzig, 2001.

Hooton E. R. Luftwaffe at War. Hersham, 2007.

Hopster Joachim (ed.). Die Kinder- und Jugendliteratur in der Zeit der Weimarer Republik. Frankfurt am Main, 2012.

Hrabar Roman, Zofia Tokarz and Jacek Wilczur. Kinder im Krieg – Krieg gegen Kinder: Die Geschichte der polnischen Kinder 1939–1945. Hamburg, 1981.

Huber Heinz and Artur Müller (eds.). Das Dritte Reich: Seine Geschichte in Texten, Bildern und Dokumenten. Munich, 1964.

Huber Wolfgang. Die Kirche vor der “Judenfrage” // Rolf Rentdorff and Ekkehard Stegemann (eds.). Auschwitz – Krise der christlichen Theologie. Munich, 1980, 60–81.

Hughes Michael. Shouldering the Burdens of Defeat: West Germany and the Reconstruction of Social Justice. Chapel Hill, NC, 1999.

Humburg Martin. Feldpostbriefe aus dem Zweiten Weltkrieg: Zur möglichen Bedeutung im aktuellen Meinungsstreit unter besonderer Berücksichtigung des Themas “Antisemitismus” // Militärgeschichtliche Mitteilungen, 58 (1999), 321–343.

Humburg Martin. ‘iegeshoffnungen und “Herbstkrise” im Jahre 1941: Anmerkungen zu Feldpostbriefen aus der Sowjetunion // Werkstattgeschichte, 8 (1999), 25–40.

Hummel Karl-Joseph and Christoph Kösters (eds.). Kirchen im Krieg: Europa 1939–1945. Paderborn, 2007.

Hürter Johannes. Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion, 1941/42. Munich, 2006.

Jackson Julian. France: The Dark Years, 1940–1944. Oxford, 2001.

Jackson Julian. The Fall of France: The Nazi Invasion of 1940. Oxford, 2004.

Jacobmeyer Wolfgang. Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer: Die Displaced Persons in Westdeutschland 1945–1951. Göttingen, 1985.

Jacobs Ingeborg. Freiwild: Das Schicksal deutscher Frauen 1945. Berlin, 2009.

Jacobsen Hans-Adolf and Werner Jochmann (eds.). Ausgewählte Dokumente zur Geschichte des Nationalsozialismus 1933 bis 1945. Bielefeld, 1961, 2.

Jansen Christian and Arno Weckbecker. Der ‘Volksdeutsche Selbstschutz’ in Polen 1939/40. Munich, 1992.

Jarausch Konrad and Martin Sabrow (eds.). Verletztes Gedächtnis: Erinnerungskultur und Zeitgeschichte im Konflikt. Frankfurt am Main, 2002.

Jarausch Konrad H. and Michael Geyer. Shattered Past: Reconstructing German Histories. Princeton, 2003.

Jatrzbski Włodzimierz. Der Bromberger Blutsonntag: Legende und Wirklichkeit. Poznań, 1990.

Jentsch Werner. Christliche Stimmen zur Wehrdienstfrage. Kassel, 1952.

Joel Tony. The Dresden Firebombing: Memory and the Politics of Commemorating Destruction. London, 2013.

Johe Werner. Strategisches Kalkül und Wirklichkeit: Das “Unternehmen Gomorrha”: Die Großangriffe der RAF gegen Hamburg im Sommer 1943 // Klaus-Jürgen Müller and David Dilks (eds.). Großbritannien und der deutsche Widerstand 1933–1944. Paderborn, 1994, 217–227.

Johnson Eric. The Nazi Terror: Gestapo, Jews and Ordinary Germans. London, 1999.

Jones Michael. Leningrad: State of Siege. London, 2008.

Jung Hermann. Die Ardennenoffensive 1944/45. Göttingen, 1971.

Jureit Ulrike. Zwischen Ehe und Männerbund: Emotionale und sexuelle Beziehungsmuster im Zweiten Weltkrieg // Werkstattgeschichte, 22, 61–73.

Justizbehörde Hamburg and Helge Grabitz (ed.). ‘Von Gewohnheitsverbrechern, Volksschädlingen und Asozialen’: Hamburger Justizurteile im Nationalsozialismus. Hamburg, 1995.

Kaienburg Hermann. Die Wirtschaft der SS. Berlin, 2003.

Kalmbach Peter. Wehrmachtjustiz. Berlin, 2012.

Kaminski Uwe. Zwangssterilisation und ‘Euthanasie’ im Rheinland: Evangelische Erziehungsanstalten sowie Heil- und Pflegeanstalten 1933–1945. Cologne, 1995.

Kaminsky Annette (ed.). Heimkehr 1948: Geschichte und Schicksale deutscher Kriegsgefangener. Munich, 1998.

Kaplan Marion. Between Dignity and Despair: Jewish Life in Nazi Germay. Oxford, 1998.

Kardorff Ursula von. Berliner Aufzeichnungen 1942 bis 1945. Peter Hartl (ed.). Munich, 1994.

Kaspi André. Les Juifs pendant l’occupation. Paris, 1991.

Kater Michael. The Nazi Party: A Social Profile of Members and Leaders, 1919–1945. Cambridge, Mass., 1983.

Kay Alex J. Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. New York, Oxford, 2006.

Kedward H. R. Resistance in Vichy France. Oxford, 1978.

Keil Wilhelm. Erlebnisse eines Sozialdemokraten. Stuttgart, 1947, 1–2.

Kershaw Ian. Popular Opinion and Political Dissent in the Third Reich: Bavaria, 1933–1945. Oxford, 1983.

Kershaw Ian. German Popular Opinion and the “Jewish Question”: Some Further Reflections // Arnold Paucker (ed.). Die Juden im nationalsozialistischen Deutschland. Tübingen, 1986, 365–386.

Kershaw Ian. The ‘Hitler Myth’: Image and Reality in the Third Reich. Oxford, 1989.

Kershaw Ian. Hitler. London, 1998–2000, 1–2.

Kershaw Ian. The End: Hitler’s Germany, 1944–45. London, 2011.

Kershaw Ian and Moshe Lewin (eds.). Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison. Cambridge, 1997.

Kershaw Robert. War without Garlands: Operation Barbarossa, 1941/42. Shepperton, 2000.

Kettenacker Lothar (ed.). Ein Volk von Opfern? Die neue Debatte um den Bombenkrieg 1940–45. Berlin, 2003.

Kirchner Klaus. Flugblattpropaganda im 2. Weltkrieg. Munich, 1972.

Klarsfeld Serge. Vichy – Auschwitz: Die ‘Endlösung der Judenfrage’ in Frankreich. Darmstadt, 2007.

Klausch Hans-Peter.“Erziehungsmänner” und “Wehrunwürdige”: Die Sonderund Bewährungseinheiten der Wehrmacht // Norbert Haase and Gerhard Paul (eds.). Die anderen Soldaten: Wehrkraftzersetzung, Gehorsamsverweigerung und Fahnenflucht im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main, 1995, 66–82.

Klee Ernst (ed.). Dokumente zur ‘Euthanasie’. Frankfurt am Main, 1985.

Klee Ernst. Was sie taten – was sie wurden: Ärzte, Juristen und andere Beteiligte am Kranken- oder Judenmord. Frankfurt am Main, 1986.

Klee Ernst. Die SA Jesu Christi: Die Kirchen im Banne Hitlers. Frankfurt am Main, 1989.

Klee Ernst, Willi Dressen and Volker Riess (eds.). ‘The Good Old Days’: The Holocaust as Seen by its Perpetrators and Bystanders. Old Saybrook, 1991.

Klee Katja. Im ‘Luftschutzkeller des Reiches’: Evakuierte in Bayern 1939–1953: Politik, soziale Lage, Erfahrungen. Munich, 1999.

Klemperer Victor. The Language of the Third Reich: LTI–Lingua Tertii Imperii: A Philologist’s Notebook. London, 2000.

Klönne Arno. Gegen den Strom: Bericht über den Jugendwiderstand im Dritten Reich. Frankfurt am Main, 1958.

Knesebeck Julia von dem. The Roma Struggle for Compensation in Post-war Germany. Hatfield, 2011.

Knoch Habbo. Die Tat as Bild: Fotografien des Holocaust in der deutschen Erinnerungskultur. Hamburg, 2001.

Knoll Harald, Peter Ruggenthaler and Barbara Stelzl-Marx. Zwangsarbeit bei der Lapp-Finze AG // Stefan Karner, Peter Ruggenthaler and Barbara Stelzl-Marx (eds.). NSZwangsarbeit in der Rüstungsindustrie: Die Lapp-Finze AG in Karlsdorf bei Graz 1939 bis 1945. Graz, 2004, 103–178.

Koch Hans-Jörg. Das Wunschkonzert im NS – Rundfunk. Cologne, 2003.

Koch Magnus. Fahnenfluchten: Deserteure der Wehrmacht im Zweiten Weltkrieg – Lebenswege und Entscheidungen. Paderborn, 2008.

Koch Manfred. ‘Rilke und Hölderlin – Hermeneutik des Leids’, Blätter der Rilke-Gesellschaft, 22 (1999), 91–102.

Kock Gerhard. ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’ Die Kinderlandverschickung im Zweiten Weltkrieg. Paderborn, 1997.

Kollmeier Kathrin. Ordnung und Ausgrenzung: Die Disziplinarpolitik der Hitler-Jugend. Göttingen, 2007.

Königseder Angelika and Juliane Wetzel. Lebensmut im Wartesaal: Die jüdischen DPs (Displaced Persons) im Nachkriegsdeutschland. Frankfurt am Main, 1994.

Körner Hans-Michael. Katholische Kirche und polnische Zwangsarbeiter 1939–1945 // Historisches Jahrbuch, 1 (1992), 128–142.

Kramarz Joachim. Claus Graf Stauffenberg, 15. November 1907–20. Juli 1944: Das Leben eines Offiziers. Frankfurt am Main, 1965.

Kramer Alan and John Horne. German Atrocities, 1914: A History of Denial. New Haven, 2001.

Kramer Nicole. Mobilisierung für die “Heimatfront”: Frauen im zivilen Luftschutz // Sybille Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen: Frauen in der NS-Volksgemeinschaft. Göttingen, 2007, 69–92.

Kramer Nicole. Volksgenossinnen an der Heimatfront: Mobilisierung, Verhalten, Erinnerung. Göttingen, 2011.

Krause Michael. Flucht vor dem Bombenkrieg: ‘Umquartierungen’ im Zweiten Weltkrieg und die Wiedereingliederung der Evakuierten in Deutschland 1943–1963. Düsseldorf, 1997.

Krausnick Helmut. Hans Buchheim, Martin Broszat, and Hans-Adolf Jacobsen (eds.). Anatomy of the SS State. London, 1968.

Krausnick Helmut and Hans-Heinrich Wilhelm. Die Truppe des Weltanschauungskrieges: Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942. Stuttgart, 1981.

Kreidler Eugen. Die Eisenbahnen im Machtbereich der Achsenmächte während des Zweiten Weltkrieges: Einsatz und Leistung für die Wehrmacht und Kriegswirtschaft. Göttingen, 1975.

Kriegsgefangene und Wehrmachtsvermißte aus Hessen: Vorläufiges Ergebnis der amtlichen Registrierung vom 20. – 30. Juni 1947 // Staat und Wirtschaft in Hessen: Statistische Mitteilungen, 2 (1947), 4, 110–112.

Kris Ernst and Hans Speier (eds.). German Radio Propaganda: Report on Home Broadcasts during the War. London, New York, 1944

Krone Andreas. Plauen 1945 bis 1949 – vom Dritten Reich zum Sozialismus. PhD diss., Technische Universität Chemnitz, 2001.

Krüger Norbert. Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet // Ulrich Borsdorf and Mathilde Jamin (eds.). Überleben im Krieg: Kriegserfahrungen in einer Industrieregion 1939–45. Reinbek, 1989, 88–100.

Krzoska Markus. Der “Bromberger Blutsonntag” 1939: Kontroversen und Forschungsergebnisse // VfZ, 60/2 (2012), 237–248.

Kuby Erich. The Russians and Berlin, 1945. London, 1968.

Kühl Stefan. The Nazi Connection: Eugenics, American Racism and German National Socialism. New York, 1994.

Kühne Thomas. Kameradschaft: Die Soldaten des nationalsozialistischen Krieges und das 20. Jahrhundert. Göttingen, 2006.

Kundrus Birthe and Patricia Szobar. Forbidden company: Romantic relationships between Germans and foreigners, 1939 to 1945 // Journal of the History of Sexuality, 11/1–2 (Jan./Apr. 2002), 201–222.

Kundrus Birthe. Totale Unterhaltung? Die kulturelle Kriegführung 1939 bis 1945 in Film, Rundfunk und Theater // DRZW, 9/2 (2005), 93–158.

Kundrus Birthe. Kriegerfrauen: Familienpolitik und Geschlechterverhältnisse im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Hamburg, 1995.

Kunz Andreas. Wehrmacht und Niederlage: Die bewaffnete Macht in der Endphase der nationalsozialistischen Herrschaft, 1944 bis 1945. Munich, 2005.

Kunz Norbert. Die Krim unter deutscher Herrschaft. Darmstadt, 2005.

Kunze Karl. Kriegsende in Franken und der Kampf um Nürnberg im April 1945. Nuremberg, 1995.

Kwiet Konrad. The ultimate refuge: Suicide in the Jewish community under the Nazis. Leo Baeck Institute Year Book, XXIX, 1984, 173–198.

Kwiet Konrad and Helmut Eschwege. Selbstverwaltung und Widerstand: Deutsche Juden im Kampf um Existenz und Menschenwürde 1939–1945. Hamburg, 1984.

Lacey Kate. Feminine Frequencies: Gender, German Radio, and the Public Sphere, 1923–1945. Ann Arbor, 1996.

Lagrou Pieter. The Legacy of Nazi Occupation in Western Europe: Patriotic Memory and National Recovery. Cambridge, 1999.

Lagrou Pieter. The Nationalization of Victimhood: Selective Violence and National Grief in Western Europe, 1940–1960 // Richard Bessel and Dirk Schumann (eds.). Life after Death: Approaches to a Cultural and Social History of Europe during the 1940s and 1950s. Cambridge, 2003, 243–258.

Lakowski Richard. Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung zwischen Ostsee und Karpaten // DRZW, 10/1 (2004), 461–679.

Landeswohlfahrtsverband Hessen and Bettina Winter (eds.). ‘Verlegt nach Hadamar’: Die Geschichte einer NS-’Euthanasie’-Anstalt. Kassel, 1994.

Lange Herta and Benedikt Burkard (eds.). ‘Abends wenn wir essen fehlt uns immer einer’: Kinder schreiben an die Väter 1939–1945. Hamburg, 2000.

Latour Conrad. Goebbels’ “Außerordentliche Rundfunkmaßnahmen” 1939–42 // VfZ, 11/4 (1963), 418–455.

Latzel Klaus. Tourismus und Gewalt: Kriegswahrnehmung in Feldpostbriefen // Hannes Heer and Klaus Neumann (eds.). Vernichtungskrieg: Verbrechen der Wehrmacht 1941–1944. Hamburg, 1995, 447–459.

Latzel Klaus. Deutsche Soldaten – nationalsozialistischer Krieg? Kriegserlebnis, Kriegserfahrung 1939–1945. Paderborn, 2000.

Lauber Heinz. Judenpogrom: ‘Reichskristallnacht’ November 1938 in Grossdeutschland. Gerlingen, 1981.

Lawrence Jon and Pat Starkey (eds.). Child Welfare and Social Action: International Perspectives. Liverpool, 2001.

Lee Smith Arthur. Die ‘vermißte Million’: Zum Schicksal deutscher Kriegsgefangener nach dem zweiten Weltkrieg. Munich, 1992.

Lehmann Hartmut. Religious Socialism, Peace, and Pacifism: The Case of Paul Tillich // Roger Chickering and Stig Förster (eds.). The Shadows of Total War: Europe, East Asia, and the United States, 1919–1939. New York, 2003, 85–89.

Lepre George. Himmler’s Bosnian Division: The Waffen-SS Handshar Division 1943–1944, Atglen, Pa., 1997.

Lichtenstein Heiner. Pünktlich an der Rampe: Der Horizont des deutschen Eisenbahners // Jörg Wollenberg (ed.). ‘Niemand war dabei und keiner hat’s gewußt’: Die deutsche Öffentlichkeit und die Judenverfolgung 1933–1945. Munich, 1989, 204–244.

Lichti James Irvin. Houses on the Sand? Pacifist Denominations in Nazi Germany. New York, 2008.

Lilienthal Georg. Der ‘Lebensborn e.V.’: Ein Instrument nationalsozialistischer Rassenpolitik. Frankfurt am Main, 1993.

Lipp Anne. Meinungslenkung im Krieg: Kriegserfahrung deutscher Soldaten und ihre Deutung 1914–1918. Göttingen, 2003.

Loeffel Robert. Soldiers and terror: Re-evaluating the complicity of the Wehrmacht in Nazi Germany // German History 27/4 (2009), 514–530.

Loeffel Robert. Family Punishment in Nazi Germany: Sippenhaft, Terror and Myth. Basingstoke, 2012.

Löffler Klara. Aufgehoben: Soldatenbriefe aus dem zweiten Weltkrieg: Eine Studie zur subjektiven Wirklichkeit des Krieges. Bamberg, 1992.

Longerich Peter. Politik der Vernichtung: Eine Gesamtdarstellung der nationalsozialistischen Judenverfolgung. Munich, 1998.

Longerich Peter. ‘Davon haben wir nichts gewusst! ‘: Die Deutschen und die Judenverfolgung 1933–1945. Berlin, 2006.

Longerich Peter. Holocaust: The Nazi Persecution and Murder of the Jews. Oxford, 2010.

Lorenz Hilke. Kriegskinder: Das Schicksal einer Generation Kinder. Munich, 2003.

Lowe Keith. Inferno: The Devastation of Hamburg, 1943. London, 2007.

Lower Wendy. Hitler’s Furies: German Women in the Nazi Killing Fields. London, 2013.

Lubbeck Wilhelm. At Leningrad’s Gates: The Combat Memoirs of a Soldier with Army Group North. Philadelphia, 2006.

Lüdtke Alf. Denunziation – Politik aus Liebe? // Michaela Hohkamp and Claudia Ulbrich (eds.). Der Staatsbürger als Spitzel: Denunziation während des 18. und 19. Jahrhunderts aus europäischer Perspektive. Leipzig, 2001, 397–407.

Lüdtke Alf and Bernd Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence: Extreme Wars in the 20th Century. Göttingen, 2006.

Lukas Richard C. Did the Children Cry? Hitler’s War against Jewish and Polish Children, 1939–1945. New York, 1994.

Lumans Valdis. Latvia in World War II. New York, 2006.

Luther-Jahrbuch: Organ der internationalen Lutherforschung: Festgabe für Paul Althaus, 25 (1958), Franz Lau (ed.) for the Luther – Gesellschaft, Göttingen.

Lutz Petr. Eine “reichlich einsichtslose Tochter”: Die Angehörigen einer in HadaMar. ermorderten Patientin // Uta George et al. (eds.). Hadamar: Heilstätte, Tötungsanstalt, Therapiezentrum. Marburg, 2006, 293–304.

Maas Michael. Freizeitgestaltung und kulturelles Leben in Nürnberg 1930–1945: Eine Studie zu Alltag und Herrschaftsausübung im Nationalsozialismus. Nuremberg, 1994.

MacDonald Charles B. United States Army in World War II: European Theater of Operations: The Last Offensive. Washington, DC, 1973.

McDougall Alan. Youth Politics in East Germany: The Free German Youth Movement, 1946–1968. Oxford, 2004.

McLellan Josie. Antifascism and Memory in East Germany: Remembering the International Brigades, 1945–1989. Oxford, 2004.

Madajczyk Czeslaw. Introduction to General Plan East. Polish Western Affairs, 3/2 (1962), 391–442.

Madajczyk Czeslaw. Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945. Cologne, 1988.

Mahood Linda. Policing Gender, Class and Family: Britain, 1850–1940. London, 1995.

Maislinger Andreas. Der Fall Franz Jägerstätter. Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes, Jahrbuch, 1991, 20–31.

Mallmann Klaus-Michael.“Volksjustiz gegen anglo-amerikanische Mörder”: Die Massaker an westalliierten Fliegern und Fallschirmspringern 1944/45 // Alfred Gottwaldt, Norbert Kampe and Peter Klein (eds.). NS-Gewaltherrschaft: Beiträge zur historischen Forschung und juristischen Aufarbeitung. Berlin, 2005, 202–213.

Mallmann Klaus-Michael, Jochen Böhler and Jürgen Matthäus (eds.). Einsatzgruppen in Polen. Darmstadt, 2008.

Mallmann Klaus-Michael and Bogdan Musial (eds.). Genesis des Genozids – Polen 1939–1941. Darmstadt, 2004.

Mann Klaus. Der Wendepunkt: Ein Lebensbericht. Hamburg, 2001.

Manoschek Walter (ed.). ‘Es gibt nur eines für das Judentum: Vernichtung’: Das Judenbild in deutschen Soldatenbriefen 1939–1944. Hamburg, 1995.

Marcuse Harold. Legacies of Dachau: The Uses and Abuses of a Concentration Camp, 1933–2001. Cambridge, 2001.

Margalit Gilad. Germany and its Gypsies: A Post-Auschwitz Ordeal. Madison, Wis., 2002.

Margalit Gilad. Dresden and Hamburg: Official Memory and Commemoration of the Victims of Allied Air Raids in the Two Germanies // Helmut Schmitz (ed.). A Nation of Victims? Representations of German Wartime Suffering from 1945 to the Present. Amsterdam, 2007, 125–140.

Margalit Gilad. Guilt, Suffering and Memory: Germany Remembers its Dead of World War II, Bloomington //d., 2010.

Mark James. Remembering rape: Divided social memory and the Red Army in Hungary 1944–1945 // Past and Present, 188 (2005), 133–161.

Marszolek Inge. “Ich möchte Dich zu gern mal in Uniform sehen”: Geschlechterkonstruktionen in Feldpostbriefen // Werkstatt-Geschichte, 22 (1999), 41–59.

Marten James Alan (ed.). Children and War: A Historical Anthology. New York and London, 2002.

Martens Erika. Zum Beispiel Das Reich: Zur Phänomenologie der Presse im totalitären Regime. Cologne, 1972.

Martin Bernd. Friedensinitiativen und Machtpolitik im Zweiten Weltkrieg 1939–1943. Düsseldorf, 1974.

Martin Bernd (ed.). Der Zweite Weltkrieg in historischen Reflexionen. Freiburg, 2006.

Marxen Klaus. Das Volk und sein Gerichtshof. Frankfurt am Main, 1994.

Mason Tim. Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft: Dokumente und Materialien zur deutschen Arbeiterpolitik 1936–1939. Opladen, 1975.

Mason Tim. Social Policy in the Third Reich, Jane Caplan (ed.). Oxford, 1993.

Matzerath Horst (ed.). ‘…Vergessen kann man die Zeit nicht, das ist nicht möglich…’ Kölner erinnern sich an die Jahre 1929–1945. Cologne, 1985.

Maubach Franka. Expansion weiblicher Hilfe: Zur Erfahrungsgeschichte von Frauen im Kriegsdienst // Sybille Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen: Frauen in der NSVolksgemeinschaft. Göttingen, 2007, 93–111.

Maubach Franka. Die Stellung halten: Kriegserfahrungen und Lebensgeschichten von Wehrmachthelferinnen. Göttingen, 2009.

Mausbach Hans and Barbara Bromberger. Kinder als Opfer der NS-Medizin, unter besonderer Berücksichtigung der Kinderfachabteilungen in der Psychiatrie // Christina Vanja and Martin Vogt (eds.). Euthanasie in Hadamar: Die nationalsozialistische Vernichtungspolitik in hessischen Anstalten. Kassel, 1991, 145–156.

Mazower Mark. Inside Hitler’s Greece: The Experience of Occupation, 1941–44. New Haven, 1993.

Mazower Mark. Salonica, City of Ghosts: Christians, Muslims and Jews, 1430–1950. London, 2005.

Mazower Mark. Hitler’s Empire: Nazi Rule in Occupied Europe. London, 2008.

Mechler Wolf-Dieter. Kriegsalltag an der ‘Heimatfront’: Das Sondergericht Hannover im Einsatz gegen ‘Rundfunkverbrecher’, ‘Schwarzschlachter’, ‘Volksschädlinge’ und andere ‘Straftäter’ 1939 bis 1945. Hanover, 1997.

Meinen Insa. Wehrmacht und Prostitution im besetzten Frankreich. Bremen, 2002.

Mennel Robert. Thorns and Thistles: Juvenile Delinquents in the United States, 1825–1940. Hanover, NH, 1973.

Merritt Anna and Richard Merritt (eds.). Public Opinion in Occupied Germany: The OMGUS Surveys, 1945–1949. Urbana, Ill., 1970.

Merritt Anna and Richard Merritt (eds.). Public Opinion in Semisovereign Germany: The HICOG Surveys, 1949–1955. Urbana, Ill., 1980.

Mertens Annette. Himmlers Klostersturm: Der Angriff auf katholische Einrichtungen im Zweiten Weltkrieg und die Wiedergutmachung nach 1945. Paderborn, 2006.

Mertens Annette. ‘NS-Kirchenpolitik im Krieg: Der Klostersturm und die Fremdnutzung katholischer Einrichtungen’ // Karl-Joseph Hummel and Christoph Kösters (eds.). Kirchen im Krieg: Europa 1939–1945. Paderborn, 2007, 245–264.

Messerschmidt Manfred. ‘Die Wehrmacht: Vom Realitätsverlust zum Selbstbetrug’ // Hans-Erich Volkmann (ed.). Ende des Dritten Reiches – Ende des Zweiten Weltkrieges. Munich, 1995, 223–257.

Messerschmidt Manfred. Wehrmachtjustiz 1933–1945. Paderborn, 2005.

Messerschmidt Manfred and Fritz Wüllner. Die Wehrmachtjustiz im Dienste des Nationalsozialismus – Zerstörung einer Legende. Baden-Baden, 1987.

Meyer Sibylle and Eva Schulze.“Als wir wieder zusammen waren, ging der Krieg im Kleinen weiter”: Frauen, Männer und Familien im Berlin der vierziger Jahre // Lutz Niethammer and Alexander von Plato (eds.). ‘Wir kriegen jetzt andere Zeiten’: Auf der Suche nach der Erfahrung des Volkes in nachfaschistischen Ländern. Bonn, 1985, 305–326.

Michel Henri. Paris allemand. Paris, 1981.

Middlebrook Martin. The Battle of Hamburg: Allied Bomber Forces against a German City in 1943. London, 1980.

Middlebrook Martin. The Berlin Raids: RAF Bomber Command Winter, 1943–44. London, 1988.

Moeller Robert. War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic of Germany. Berkeley, 2001.

Moeller Robert. The Politics of the Past in the 1950s: Rhetorics of Vicitimisation in East and West Germany // Bill Niven (ed.). Germans as Victims: Remembering the Past in Contemporary Germany. Basingstoke, 2006, 26–42.

Moorhouse Roger. Killing Hitler. London, 2006.

Moorhouse Roger. Berlin at War: Life and Death in Hitler’s Capital, 1939–45. London, 2010.

Morgan Dagmar. Weiblicher Arbeitsdienst in Deutschland. Mainz, 1978.

Motadel David. Islam and Nazi Germany’s War. Cambridge, Mass., 2014.

Mühlen Patrick. Zwischen Hakenkreuz und Sowjetstern: Der Nationalismus der sowjetischen Orientvölker im Zweiten Weltkrieg. Düsseldorf, 1971.

Mühlhäuser Regina. Eroberungen: Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion 1941, Hamburg, 2010 Müller, Klaus-Jürgen and David Dilks (eds.). Großbritannien und der deutsche Widerstand 1933–1944. Paderborn, 1994.

Müller Rolf-Dieter. Der letzte deutsche Krieg. Stuttgart, 2005.

Müller Rolf-Dieter. An der Seite der Wehrmacht: Hitlers ausländische Helfer beim ‘Kreuzzug gegen den Bolschewismus’ 1941–1945. Berlin, 2007.

Müller Rolf-Dieter. Nicole Schönherr and Thomas Widera (eds.). Die Zerstörung Dresdens am 13./15. Februar 1945: Gutachten und Ergebnisse der Dresdner Historikerkommission zur Ermittlung der Opferzahlen. Dresden, 2010.

Müller Rolf-Dieter and Hans-Erich Volkmann (eds.). Hitlers Wehrmacht: Mythos und Realität. Munich, 1999.

Müller-Hillebrand Burkhart. Das Heer: Zweifrontenkrieg. Darmstadt, 1969, 1–3.

Mulligan William. The Creation of the Modern German Army: General Walther Reinhardt and the WeiMar. Republic, 1914–1930. New York, 2004.

Naimark Norman. The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Cambridge, Mass., 1995.

Neander Joachim. Seife aus Judenfett: Zur Wirkungsgeschichte einer zeitgenössischen Sage // Fabula: Zeitschrift für Erzählforschung, 46 (2005), 241–256.

Nehring Holger. The Politics of Security: British and West German Protest Movements and the Early Cold War 1945–1970. Oxford, 2013.

Neugebauer Wolfgang. Opfer oder Täter. Vienna, 1994.

Neulen Hans Werner. An deutscher Seite: Internationale Freiwillige von Wehrmacht und Waffen-SS. Munich, 1992.

Neumann Joachim. Die 4. Panzerdivision 1938–1943: Bericht und Betrachtung zu zwei Blitzfeldzügen und zwei Jahren Krieg in Rußland. Bonn, 1989.

Nienhaus Ursula. Hitlers willige Komplizinnen: Weibliche Polizei im Nationalsozialismus 1937 bis 1945 // Michael Grüttner, Rüdiger Hachtmann and Heinz-Gerhardt Haupt (eds.). Geschichte und Emanzipation: Festschrift für Reinhard Rürup. Frankfurt am Main, New York, 1999, 517–539.

Niethammer Lutz (ed.). ‘Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute hinsetzen soll’: Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet. Berlin, 1983.

Niethammer Lutz. ‘Hinterher merkt man, dass es richtig war, dass es schiefgegangen ist’: Nachkriegserfahrungen im Ruhrgebiet. Berlin, 1983.

Niethammer Lutz (ed.). ‘Wir kriegen jetzt andere Zeiten’: Auf der Suche nach der Erfahrung des Volkes in nachfaschistischen Ländern. Berlin, 1985.

Niewyk Donald (ed.). Fresh Wounds: Early Narratives of Holocaust Survival. Chapel Hill, 1998.

Nissen Morgens. Danish Food Production in the German War Economy // Frank Trentmann and Flemming Just (eds.). Food and Conflict in Europe in the Age of the Two World Wars. Basingstoke, 2006, 172–192.

Niven Bill (ed.). Germans as Victims: Remembering the Past in Contemporary Germany. Basingstoke, 2013, 2006.

Noakes Jeremy (ed.). Nazism: A Documentary Reader. Exeter, 1998, 1–4.

Noakes Jeremy and Geoffrey Pridham (eds.). Nazism: A Documentary Reader. Exeter, 1983–1997, 1–3.

Noble Alastair. Nazi Rule and the Soviet Offensive in Eastern Germany, 1944–1945: The Darkest Hour. Portland, Oreg., 2009.

Noelle-Neumann Elisabeth. The spiral of silence: A theory of public opinion // Journal of Communication, 24/2 (1974), 43–51.

Nolte Ernst. Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945: Nationalsozialismus und Bolschewismus. Berlin, 1987.

Nolzen Armin. Die NSDAP, der Krieg und die deutsche Gesellschaft // DRZW, 9/1 (2004), 99–193.

Nowak Kurt. ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’. Göttingen, 1984.

Nowak Kurt. Widerstand, Zustimmung, Hinnahme: Das Verhalten der Bevölkerung zur “ Euthanasie” // Norbert Frei (ed.). Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. Munich, 1991, 235–251.

Offer Avner. The First World War: An Agrarian Interpretation. Oxford, 1989.

Orth Karin. Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager: Eine politische Organisationsgeschichte. Hamburg, 1999.

Osborn Patrick. Operation Pike: Britain versus the Soviet Union, 1939–1941. Westport, Conn., 2000.

Oswald Rudolf. ‘Fußball-Volksgemeinschaft’: Ideologie, Politik und Fanatismus im deutschen Fußball 1919–1964. Frankfurt am Main, 2008.

Otto Renate. Die Heilerziehungs- und Pflegeanstalt Scheuern // Klaus Böhme and Uwe Lohalm (eds.). Wege in den Tod: Hamburgs Anstalt Langenborn und die Euthanasie in der Zeit des Nationalsozialismus. Hamburg, 1993, 320–333.

Oven Wilfred von. Finale Furioso: Mit Goebbels bis zum Ende. Tübingen, 1974.

Overmans Rüdiger. Deutsche militärische Verluste im zweiten Weltkrieg. Munich, 1999.

Overy Richard. Goering: The ‘Iron Man’. London, 1984.

Overy Richard. Why the Allies Won. London, 1995.

Overy Richard. Russia’s War. London, 1998.

Overy Richard. The Bombing War: Europe 1939–45. London, 2013.

Padfield Peter. Himmler: Reichsführer SS. London, 1990.

Pahl Magnus. Fremde Heere Ost: Hitlers militärische Feindauf klärung. Munich, 2012.

Paucker Arnold (ed.). Die Juden im nationalsozialistischen Deutschland. Tübingen, 1986.

Paulsson Gunnar S. Secret City: The Hidden Jews of Warsaw, 1940–1945. New Haven and London, 2002.

Peter Karl Heinrich (ed.). Spiegelbild einer Verschwörung: Die Kaltenbrunner-Berichte an Bormann und Hitler über das Attentat vom 20. Juli 1944: Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt. Stuttgart, 1961.

Petö Andrea. Memory and the Narrative of Rape in Budapest and Vienna in 1945 // Richard Bessel and Dirk Schumann (eds.). Life after Death: Approaches to a Cultural and Social History of Europe during the 1940s and 1950s. Cambridge, 2003, 129–148.

Peuker Detlev. Inside Nazi Germany: Conformity, Opposition and Racism in Everyday Life. Harmondsworth, 1982.

Phayer Michael. The Catholic Church and the Holocaust, 1930–1965. Bloomington Ind., 2000.

Pick Daniel. The Pursuit of the Nazi Mind: Hitler, Hess and the Analysts. Oxford, 2012.

Plato Alexander von, Almut Leh and Christoph Thonfeld (eds.). Hitlers Sklaven: Lebensgeschichtliche Analysen zur Zwangsarbeit im internationalen Vergleich. Vienna, Cologne, 2008.

Pohl Dieter. Von der ‘Judenpolitik’ zum Judenmord: Der Distrikt Lublin des Generalgouvernements 1939–1944. Frankfurt am Main, 1993.

Pohl Dieter. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944: Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens. Munich, 1996.

Pohl Dieter. Die Herrschaft der Wehrmacht: Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. Munich, 2008.

Pospieszalski Karol Marian. Nazi attacks on German property: The Reichsführer’s plan of summer 1939 // Polish Western Affairs, 24/1 (1983), 98–137.

Powell Anton and Stephen Hodkinson (eds.). Sparta beyond the Mirage. London, 2002.

Przyrembel Alexandra. ‘Rassenschande’: Reinheitsmythos und Vernichtungslegitimation im Nationalsozialismus. Göttingen, 2003.

Quinkert Babette. Propaganda und Terror in Weißrußland 1941–1944: Die deutsche ‘geistige’ Kriegführung gegen Zivilbevölkerung und Partisanen. Paderborn, 2009.

Raschhofer Hermann. Der Fall Oberländer: Eine vergleichende Rechtsanalyse der Verfahren in Pankow und Bonn. Tübingen, 1962.

Rebenich Stefan. From Thermopylae to Stalingrad: The Myth of Sparta in German Historiography // Anton Powell and Stephen Hodkinson (eds.). Sparta beyond the Mirage. London, 2002, 323–349.

Reid J. H. Heinrich Böll, “Wanderer, kommst du nach Spa…” // Werner Bellmann (ed.). Klassische deutsche Kurzgeschichten: Interpretationen. Stuttgart, 2004, 96–106.

Reifahrth Dieter and Viktoria Schmidt-Linsenhoff. Die Kamera der Täter // Hannes Heer and Klaus Naumann (eds.). Vernichtungskrieg: Verbrechen der Wehrmacht 1941–1944. Hamburg, 1995, 475–503.

Reimann Aribert. Der große Krieg der Sprachen: Untersuchungen zur historischen Semantik in Deutschland und England zur Zeit des Ersten Weltkrieges. Essen, 2000.

Reinhardt Klaus. Moscow – the Turning Point: The Failure of Hitler’s Strategy in the Winter of 1941–42. Oxford, 1992.

Reisert Karl. O Deutschland hoch in Ehren – das deutsche Trutzlied: Sein Dichter und Komponist, seine Entstehung und Überlieferung. Würzburg, 1917.

Rentdorff Rolf and Ekkehard Stegemann (eds.). Auschwitz – Krise der christlichen Theologie. Munich, 1980.

Richarz Bernhard. Heilen, Pflegen, Töten: Zur Alltagsgeschichte einer Heil- und Pflegeanstalt bis zum Ende des Nationalsozialismus. Göttingen, 1987.

Richie Alexandra. Faust’s Metropolis: A History of Berlin. New York, 1998.

Riding Alan. And the Show Went On: Cultural Life in Nazi-occupied Paris. London, 2011.

Riedesser Peter and Axel Verderber. ‘Maschinengewehre hinter der Front’: Zur Geschichte der deutschen Militärpsychologie. Frankfurt am Main, 1996.

Rieß Volker. Zentrale und dezentrale Radikalisierung: Die Tötungen “unwerten Lebens” in den annektierten west- und nordpolnischen Gebieten 1939–1941 // Klaus-Michael Mallmann and Bogdan Musial (eds.). Genesis den Genozids – Polen 1939–1941. Darmstadt, 2004, 127–144.

Roer Dorothee and Dieter Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus: Die Anstalt HadaMar. 1933–1945. Bonn, 1986.

Rohde Horst. Hitlers erster “ Blitzkrieg” und seine Auswirkungen auf Nordosteuropa // DRZW, 2 (1979), 79–159.

Rohland Walter. Bewegte Zeiten: Erinnerungen eines Eisenhüttenmannes. Stuttgart, 1978.

Röhm Eberhard. Sterben für den Frieden: Spurensicherung: Hermann Stöhr (1898–1940) und die ökumenische Friedensbewegung. Stuttgart, 1980.

Römer Felix. Der Kommissarbefehl: Wehrmacht und NS-Verbrechen an der Ostfront 1941/42. Paderborn, 2008.

Roseman Mark. Recasting the Ruhr, 1945–1958: Manpower, Economic Recovery and Labour Relations. New York, 1992.

Roseman Mark. The Past in Hiding. London, 2000.

Roseman Mark. The Villa, the Lake, the Meeting: Wannsee and the Final Solution. London, 2003.

Roseman Mark. Gerettete Geschichte: Der Bund, Gemeinschaft für sozialistisches Leben im Dritten Reich // Mittelweg 36, 16/1 (2007), 100–121.

Rosenstrauch Hazel (ed.). Aus Nachbarn wurden Juden: Ausgrenzung und Selbstbehauptung 1933–1942. Berlin, 1988.

Ross Corey. Media and the Making of Modern Germany: Mass Communications, Society and Politics from the Empire to the Third Reich. Oxford, 2008.

Rossino Alexander. Hitler Strikes Poland: Blitzkrieg, Ideology and Atrocity. Lawrence, Kans., 2003.

Rössler Mechtild and Sabine Schleiermacher (eds.). Der Generalplan Ost: Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993.

Rost Karl Ludwig. Sterilisation und Euthanasie im Film des ‘Dritten Reiches’: Nationalsozialistische Propaganda in ihrer Beziehung zu rassenhygienischen Massnahmen des NS-Staates. Husum, 1987.

Rubinstein William D. The Myth of Rescue. London, 1997.

Runzheimer Jürgen. Der Überfall auf den Sender Gleiwitz im Jahre 1939 // VfZ, 10 (1964), 408–426.

Rüther Martin (ed.). KLV: erweiterte Kinderlandverschickung 1940–1945. Cologne, 2000.

Rüther Martin. Köln im Zweiten Weltkrieg: Alltag und Erfahrungen zwischen 1939 und 1945. Cologne, 2005.

Rutz Rainer. Signal: Eine deutsche Auslandsillustrierte als Propagandainstrument im Zweiten Weltkrieg. Essen, 2007.

Sachse Carola. Siemens, der Nationalsozialismus und die moderne Familie: Eine Untersuchung zur sozialen Rationalisierung in Deutschland im 20. Jahrhundert. Hamburg, 1990.

Sander Elke and Barbara Johr (eds.). BeFreier und Befreite: Krieg, Vergewaltigungen, Kinder. Munich, 1992.

Sandner Peter. Verwaltung des Krankenmordes: Der Bezirksverband Nassau im Nationalsozialismus. Giessen, 2003.

Sandkühler Thomas. ‘Endlösung’ in Galizien: Der Judenmord in Ostpolen und die Rettungsinitiativen von Berthold Beitz 1941–1944. Bonn, 1996.

Sauer Ernst. Grundlehre des Völkerrechts. Cologne, 1955.

Scheck Rafael. Hitler’s African Victims: The German Army Massacres of Black French Soldiers in 1940. Cambridge, 2006.

Schiller Kay. Gelehrte Gegenwelten: Über humanistische Leitbilder im 20. Jahrhundert. Frankfurt am Main, 2000.

Schissler Hanna (ed.). The Miracle Years: A Cultural History of West Germany, 1949–1968. Princeton, NJ, 2001.

Schlüter Holger. Die Urteilspraxis des Volksgerichtshofs. Berlin, 1995.

Schmidt Gerhard. Selektion in der Heilanstalt 1939–1945. Frankfurt am Main, 1983.

Schmidt Paul. Statist auf diplomatischer Bühne. Bonn, 1953.

Schmidt Ulf. Reassessing the beginning of the “Euthanasia” programme // German History, 17/4 (1999), 543–550.

Schmitz Helmut (ed.). A Nation of Victims? Representations of German Wartime Suffering from 1945 to the Present. Amsterdam, 2007.

Schmitz Markus and Bernd Haunfelder (eds.). Humanität und Diplomatie: Die Schweiz in Köln 1940–1949. Münster, 2001.

Schmuhl Hans-Walter. Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie: Von der Verhütung zur Vernichtung ‘lebensunwerten Lebens’ 1890–1945. Göttingen, 1987.

Schneider Karl. Zwischen allen Stühlen: Der Bremer Kaufmann Hans Hespe im Reserve-Polizeibataillon 105. Bremen, 2007.

Schneider Karl. ‘Auswärts eingesetzt’: Bremer Polizeibataillone und der Holocaust. Essen, 2011.

Schneider Michael. Unterm Hakenkreuz: Arbeiter und Arbeiterbewegung 1933 bis 1939. Bonn, 1999.

Schneider Tobias. Bestseller im Dritten Reich // VfZ, 52/1 (2004), 77–98.

Scholl Inge. Die weiße Rose. Frankfurt am Main, 1952.

Scholz Susanne and Reinhard Singer. Die Kinder in Hadamar // Dorothee Roer and Dieter Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus: Die Anstalt HadaMar. 1933–1945. Bonn, 1986, 214–236.

Schön Hein. Pommern auf der Flucht 1945: Rettung über die Ostsee aus den Pommernhäfen Rügenwalde, Stolpmünde, Kolberg, Stettin, Swinemünde, Greifswald, Stralsund und Saßnitz. Berlin, 2013.

Schottländer Rudolf. Trotz allem ein Deutscher. Freiburg, 1986

Schrapper Christian and Dieter Sengling (eds.). Die Idee der Bildbarkeit: 100 Jahre sozialpädagogische Praxis in der Heilerziehungsanstalt Kalmenhof. Weinheim, 1988.

Schreiber Gerhard. Die italienischen Militärinternierten im deutschen Machtbereich 1943–1945: Verraten – verachtet – vergessen. Munich, 1990.

Schröder Hans Joachim. Die gestohlenen Jahre: Erzählgeschichten und Geschichtserzählung im Interview: Der Zweite Weltkrieg aus der Sicht ehemaliger Mannschaftssoldaten. Tübingen, 1992.

Schubert Jochen. Heinrich Böll: Schriftsteller. Duisburg, 2007.

Schuhmacher Jacques. Nazi Germany and the Morality of War. D. Phil. thesis, Oxford, 2015.

Schüler Klaus. Logistik im Rußlandfeldzug: Die Rolle der Eisenbahn bei Planung, Vorbereitung und Durchführung des deutschen Angriffes auf die Sowjetunion bis zur Krise vor Moskau im Winter 1941–42. Frankfurt am Main, 1987.

Schulte Jan. Zwangsarbeit und Vernichtung: Das Wirtschaftsimperium der SS. Paderborn, 2001.

Schultheis Herbert. Juden in Mainfranken 1933–1945. Bad Neustadt, 1980.

Schulz Hermann. Hartmut Radebold and Jürgen Reulecke, Söhne ohne Väter: Erfahrungen der Kriegsgeneration. Berlin, 2004.

Schüssler Werner. Paul Tillich. Münster, 1997.

Schwartz Paula. The politics of food and gender in occupied Paris // Modern and Contemporary France, 7/1 (1999), 35–45.

Schumann Wolfgang and Olaf Groehler with assistance of Wolfgang Bleyer (eds.). Deutschland im Zweiten Weltkrieg, 6, Die Zerschlagung des Hitlerfaschismus und die Befreiung des deutschen Volkes (Juni 1944 bis zum 8. Mai 1945). Berlin, 1985.

Sefton Delmer Denis. Black Boomerang: An Autobiography. London, 1962, 2.

Seitz Hanns. Verlorene Jahre. Lübeck, 1974.

Service Hugo. Germans to Poles: Communism, Nationalism and Ethnic Cleansing after the Second World War. Cambridge, 2013.

Seydelmann Gertrud. Gefährdete Balance: Ein Leben in Hamburg 1936–1945. Hamburg, 1996.

Shephard Ben. War of Nerves: Soldiers and Psychiatrists, 1914–1994. London, 2000.

Shephard Ben. The Long Road Home: The Aftermath of the Second World War. London, 2010.

Shils Edward and Morris Janowitz. Cohesion and disintegration in the Wehrmacht in World War II // Public Opinion Quarterly, 12/2 (1948), 280–315.

Shirer William. This is Berlin: A Narrative History. London, 1999.

Sick Dorothea. ‘Euthanasie’ im Nationalsozialismus am Beispiel des Kalmenhofs in Idstein im Taunus. Frankfurt am Main, 1983.

Sielemann Jürgen (ed.). Hamburger jüdische Opfer des Nationalsozialismus. Hamburg, 1995.

Smelser Ronald. Robert Ley: Hitler’s Labor Front Leader. Oxford, NY, 1988.

Sollbach Gerhard. Heimat Ade! Kinderlandverschickung in Hagen 1941–1945. Hagen, 1998.

Sontheimer Kurt. Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik: Die politischen Ideen des deutschen Nationalismus zwischen 1918 und 1933. Munich, 1994.

Speer Albert. Spandau: The Secret Diaries. New York, 1976.

Spoerer Mark. Zwangsarbeit unter dem Hakenkreuz: Ausländische Zivilarbeiter, Kriegs- gefangene und Häftlinge im Deutschen Reich und im besetzten Europa 1938–1945. Stuttgart, Munich, 2001.

Stahel David. Operation Typhoon: Hitler’s March on Moscow, October 1941. Cambridge, 2013.

Stargardt Nicholas. The German Idea of Militarism: Radical and Socialist Critics, 1866–1914. Cambridge, 1994.

Stargardt Nicholas. Witnesses of War: Children’s Lives under the Nazis. London, 2005.

Stargardt Nicholas. Speaking in Public about the Murder of the Jews: What Did the Holocaust Mean to the Germans? // Christian Wiese and Paul Betts (eds.). Years of Persecution, Years of Extermination: Saul Friedländer and the Future of Holocaust Studies. London, 2010, 133–155.

Stargardt Nicholas. The troubled patriot: German Innerlichkeit in World War II // German History, 28/3 (2010), 326–342.

Stargardt Nicholas. Beyond “consent” or “terror”: Wartime crises in Nazi Germany // History Workshop Journal, 72 (2011), 190–204.

Statistisches Bundesamt. Die deutschen Vertreibungsverluste. Wiesbaden, 1958.

Stayer James M. Martin Luther, German Saviour: German Evangelical Theological Factions and the Interpretation of Luther, 1917–1933. Montreal, 2000.

Steber Martina. Ethnische Gewissheiten: Die Ordnung des Regionalen im bayerischen Schwaben vom Kaiserreich bis zum NS-Regime. Göttingen, 2010.

Steber Martina and Bernhard Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives. Oxford, 2014.

Stegemann Wolfgang (ed.). Kirche und Nationalsozialismus. Stuttgart, 1992.

Steinbacher Sibylle. ‘Musterstadt’ Auschwitz: Germanisierungspolitik und Judenmord in Ostoberschlesien. Munich, 2000.

Steinbacher Sybille (ed.). Volksgenossinnen: Frauen in der NS-Volksgemeinschaft. Göttingen, 2007.

Steinert Marlis. Hitlers Krieg und die Deutschen: Stimmung und Haltung der deutschen Bevölkerung im Zweiten Weltkrieg. Düsseldorf, 1970.

Steinhoff Johannes, Peter Pechel and Dennis Showalter. Voices from the Third Reich: An Oral History. London, 1991.

Stelzl-Marx Barbara (ed.). Unter den Verschollenen: Erinnerungen von Dmitrij irov an das Kriegsgefangenenlager Krems-Gneixendorf 1941 bis 1945. Waidhofen, Thaya, 2003.

Stelzl-Marx Barbara. Zwischen Fiktion und Zeitzeugenschaft: Amerikanische und sowjetische Kriegsgefangene im Stalag XVIIB Krems-Gneixendorf. Tübingen, 2003.

Stephenson Jill. “Emancipation” and its problems: War and society in Württemberg, 1939–45 // European History Quarterly, 17 (1987), 345–365.

Stephenson Jill. Hitler’s Home Front: Württemberg under the Nazis. London, 2006

Stern Frank. Antagonistic Memories // Luisa Passerini (ed.). Memory and Totalitarianism: International Yearbook of Oral History. Oxford, 1992, 21–43.

Stern Frank. The Whitewashing of the Yellow Badge: Antisemitism and Philosemitism in Postwar Germany. Oxford, 1992.

Stoltzfuss Nathan. Resistance of the Heart: Intermarriage and the Rosenstrasse Protest in Nazi Germany. New York, 1996.

Stone Dan. Histories of the Holocaust. Oxford, 2010.

Strachan Hew. Clausewitz and the Dialectics of War // Hew Strachan and Andreas Herberg-Rothe (eds.). Clausewitz in the Twenty-first Century. Oxford, 2007, 14–44.

Strachan Hew and Andreas Herberg-Rothe (eds.). Clausewitz in the Twenty-first Century. Oxford, 2007.

Strauss Herbert. Jewish emigration from Germany, Part I // Leo Baeck Institute Year Book, 25 (1980), 313–361.

Strebel Berhard. Celle April 1945 Revisited. Bielefeld, 2008.

Streit Christian. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Stuttgart, 1978.

Strobl Gerwin. The Germanic Isle: Nazi Perceptions of Britain. Cambridge, 2000.

Strobl Gerwin. The Swastika and the Stage: German Theatre and Society, 1933–1945. Cambridge, 2007.

Strobl Gerwin. Bomben auf Oberdonau: Luftkrieg und Lynchmorde an alliierten Fliegern im ‘Heimatgau des Führers’. Linz, 2014.

Strzelecki Andrzej. Endphase des KL Auschwitz: Evakuierung, Liquidierung und Befreiung des Lagers. Oświçim-Brzezinka, 1995.

Süß DietMar (ed.). Deutschland im Luftkrieg: Geschichte und Erinnerung. Munich, 2007.

Süß Dietmar. Death from the Skies: How the British and Germans Survived Bombing in World War II. Oxford, 2014.

Süß Winfried. Der ‘Volkskörper’ im Krieg: Gesundheitspolitik, Gesundheitsverhältnisse und Krankenmord im nationalsozialistischen Deutschland 1939–1945. Munich, 2003.

Süß Winfried. Antagonistische Kooperationen: Katholische Kirche und nationalsozialistische Gesundheitspolitik // Karl-Josef Hummel and Christoph Kösters (eds.). Kirchen im Krieg 1939–1945. Paderborn, 2007, 317–341.

Sywottek Jutta. Mobilmachung für den totalen Krieg: Die propagandistische Vorbereitung der deutschen Bevölkerung auf den Zweiten Weltkrieg. Opladen, 1976.

Szarota Tomasz. Warschau unter dem Hakenkreuz: Leben und Alltag im besetzten Warschau, 1.10.1939 bis 31.7.1944. Paderborn, 1985.

Szepansky Gerda (ed.). Blitzmädel, Heldenmutter, Kriegerwitwe: Frauenleben im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main, 1986.

Szodrzynski Joachim. Die “Heimatfront” zwischen Stalingrad und Kriegsende // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich’. Göttingen, 2005, 633–685.

The Task of the Churches in Germany: Being a Report from a Delegation of British Churchmen after a Visit to the British Zone October 16th‐30th, 1946, Presented to the Control Office for Germany and Austria. London, 1947.

Taylor Frederick. Dresden: Tuesday, 13 February 1945. London, 2004.

Tessin Georg. Verbände und Truppen der deutschen Wehrmacht und Waffen SS im Zweiten Weltkrieg 1939–1945. Die Landstreitkräfte, Osnabrück, 1973, 2.

Thalmann Rita. Jochen Klepper: Ein Leben zwischen Idyllen und Katastrophen, Gütersloh, 1997.

Theweleit Klaus. Male Fantasies. Cambridge, 1987–1989, 1–2.

Thießen Malte. Eingebrannt ins Gedächtnis: Hamburgs Gedenken an Luftkrieg und Kriegsende 1943 bis 2005. Munich, 2007.

Thomas Martin. After Mers-el-Kébir: The armed neutrality of the Vichy French Navy, 1940–43 // English Historical Review, 112/447 (1997), 643–670.

Tooze Adam. The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London, 2006.

Toppe Andreas. Militär und Kriegsvölkerrecht: Rechtsnorm, Fachdiskurs und Kriegspraxis in Deutschland 1899–1940. Munich, 2008.

Torrie Julia. ‘For Their Own Good’: Civilian Evacuations in Germany and France, 1939–1945. New York, Oxford, 2010.

Torrie Julia. “Our rear area probably lived too well”: Tourism and the German occupation of France, 1940–1944 // Journal of Tourism History, 3/3 (Nov. 2011), 309–330.

Trapp Joachim. Kölner Schulen in der NS-Zeit. Cologne, 1994.

Trevor-Roper Hugh (ed.). Hitler’s Table Talk, 1941–1944. London, 1953.

Trevor-Roper Hugh. The Last Days of Hitler. London, 1995.

Trimmel Gerald. Heimkehr: Strategien eines nationalsozialistischen Films. Vienna, 1998.

Troll Hildebrand. Aktionen zur Kriegsbeendigung im Frühjahr 1945 // Martin Broszat, Elke Fröhlich and Anton Grossmann (eds.). Bayern in der NS-Zeit. Munich, 1981, 4, 645–690.

Trümpi Fritz. Politisierte Orchester: Die Wiener Philharmoniker und das Berliner Philharmonische Orchester im Nationalsozialismus. Vienna, 2011.

Ueberschär Gerd R. (ed.). Der 20. Juli 1944: Bewertung und Rezeption des deutschen Widerstandes gegen das NS-Regime. Cologne, 1994.

Ueberschär Gerd R. (ed.). Orte des Grauens: Verbrechen im Zweiten Weltkrieg. Darmstadt, 2003.

Ueberschär Gerd R. and Lev A. Bezymenskij (eds.). Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion 1941: Die Kontroverse um die Präventivkriegsthese. Darmstadt, 1998.

Ueberschär Gerd R. and Wolfram Wette (eds.). Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion: ‘Unternehmen Barbarossa’ 1941. Frankfurt am Main, 1991.

Umbreit Hans. Deutsche Militärverwaltung 1938/39: Die militärische Besetzung der Tschechoslowakei und Polens. Stuttgart, 1977.

United States Strategic Bombing Survey, 1, The Effects of Strategic Bombing on German Morale. Washington DC, 1947.

Usbourne Cornelie. The Politics of the Body in WeiMar. Germany. New York, 1992.

Vaizey Hester. Surviving Hitler’s War: Family Life in Germany, 1939–48. Basingstoke, 2010.

Vanja Christina and Martin Vogt (eds.). Euthanasie in Hadamar: Die nationalsozialistische Vernichtungspolitik in hessischen Anstalten. Kassel, 1991.

Verhey Jeffrey. The Spirit of 1914: Militarism, Myth, and Mobilization in Germany. Cambridge, 2000.

Virgili Fabrice. Shorn Women: Gender and Punishment in Liberation France. Oxford, 2002.

Virgili Fabrice. Naître ennemi: Les enfants de couples franco-allemands nés pendant la Seconde Guerre mondiale. Paris, 2009.

Vogel Detlef and Wolfram Wette (eds.). Andere Helme – andere Menschen? Heimaterfahrung und Frontalltag im Zweiten Weltkrieg: Ein internationaler Vergleich. Essen, 1995.

Volkmann Hans-Erich (ed.). Ende des Dritten Reiches – Ende des Zweiten Weltkrieges. Munich, 1995.

Vollnhals Clemens. Evangelische Kirche und Entnazifizierung 1945–1949. Munich, 1989.

Wachsmann Nikolaus. “Annihilation through Labor”: The killing of state prisoners in the Third Reich // Journal of Modern History, 71 (1999), 624–659.

Wachsmann Nikolaus. Hitler’s Prisons: Legal Terror in Nazi Germany. New Haven, 2004.

Wachsmann Nikolaus and Jane Caplan (eds.). Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories. London, 2010.

Wagner Bernd. Gerüchte, Wissen, Verdrängung: Die IG Auschwitz und das Vernichtungslager Birkenau // Norbert Frei, Sybille Steinbacher and Bernd Wagner (eds.). Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit. Munich, 2000, 231–248.

Wagner Bernd. IG Auschwitz: Zwangsarbeit und Vernichtung von Häftlingen des Lagers Monowitz 1941–1945. Munich, 2000.

Wagner Patrick. Volksgemeinschaft ohne Verbrecher: Konzeption und Praxis der Kriminalpolizei in der Zeit der Weimarer Republik und des Nationalsozialismus. Hamburg, 1996.

Wagner Ray (ed). The Soviet Air Force in World War II. Newton Abbot, 1974.

Waite Robert G. Teenage sexuality in Nazi Germany // Journal of the History of Sexuality, 8/3 (Jan. 1998), 434–476.

Wallach Jehuda. The Dogma of the Battle of Annihilation: The Theories of Clausewitz and Schlieffen and their Impact on the German Conduct of Two World Wars. Westport, Conn., 1986.

Walser Smith Helmut. The Butcher’s Tale: Murder and Anti-Semitism in a German Town. New York, 2002.

Warring Anette. Tyskerpiger: Under besoettelse og retsopgør. Copenhagen, 1994

Wecht Martin. Jochen Klepper: Ein Christlicher Schriftsteller im jüdischen Schicksal. Düsseldorf, 1998.

Wegner Bernd. Hitlers “zweiter Feldzug” // DRZW, 6 (1990), 761–815.

Wegner Bernd. Hitlers Strategie zwischen Pearl Harbor und Stalingrad // DRZW, 6 (1990), 97–126.

Wegner Bernd (ed.). From Peace to War: Germany, Soviet Russia and the World, 1939–1941. Oxford, 1997.

Weinberg Gerhard L. A World at Arms: A Global History of World War II. Cambridge, 1994.

Weindling Paul. Health, Race, and German Politics between National Unification and Nazism, 1870–1945. Cambridge, 1989.

Welch David. Propaganda and the German Cinema, 1933–1945. Oxford, 1983.

Welch Steven R. “Harsh but just”? German military justice in the Second World War: A comparative study of the court-martialling of German and US deserters // German History, 17/3 (1999), 369–389.

Werner Wolfgang Franz. ‘Bleib übrig’: Deutsche Arbeiter in der nationalsozialistischen Kriegswirtschaft. Düsseldorf, 1983.

Westenrieder Norbert. Deutsche Frauen und Mädchen! Vom Alltagsleben 1933–1945. Düsseldorf, 1984.

Wette Wolfram. Die propagandistische Begleitmusik zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941 // Gerd R. Ueberschär and Wolfram Wette (eds.). Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion: ‘Unternehmen Barbarossa’ 1941. Frankfurt am Main, 1991, 45–66.

Wette Wolfram. Massensterben als “Heldenepos”: Stalingrad in der NS-P ropaganda // Wolfram Wette and Gerd R. Ueberschär (eds.). Stalingrad: Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. Frankfurt am Main, 1992, 43–60.

Wette Wolfram, Ricarda Bremer and Detlef Vogel (eds.). Das letzte halbe Jahr: Stimmungsberichte der Wehrmachtpropaganda 1944/45. Essen, 2001.

Wierling Dorothee. “Kriegskinder”: Westdeutsch, bürgerlich, männlich? // Lu Seegers and Jürgen Reulecke (eds.). Die ‘Generation der Kriegskinder’: Historische Hintergründe und Deutungen. Giessen, 2009, 141–155.

Wiese Christian and Paul Betts (eds.). Years of Persecution, Years of Extermination: Saul Friedländer and the Future of Holocaust Studies. London, 2010.

Wildt Michael. Gewalt gegen Juden in Deutschland 1933 bis 1939 // Werkstatt Geschichte, 18 (1997), 59–80.

Wildt Michael. Generation des Unbedingten: Das Führerkorps des Reichsicherheitshauptamtes. Hamburg, 2002.

Wildt Michael. Volksgemeinschaft als Selbstermächtigung: Gewalt gegen Juden in der deutschen Provinz 1919–1939. Hamburg, 2007.

Wildt Michael. Volksgemeinschaft: A Modern Perspective on National Socialist Society // Martina Steber and Bernhard Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives. Oxford, 2014, 43–59.

Wilhelm Hans-Heinrich. Rassenpolitik und Kriegsführung. Passau, 1991.

Williams Thomas. Remaking the Franco-German Borderlands: Historical claims and commemorative practices in the Upper Rhine, 1940–49. D. Phil. thesis, Oxford, 2010.

Winkler Dörte. Frauenarbeit versus Frauenideologie: Probleme der weiblichen Erwerbstätigkeit in Deutschland 1930–1945 // Archiv für Sozialgeschichte 17 (1977), 99–126.

Winter Jay and Jean-Louis Robert (eds.). Capital Cities at War: Paris, London, Berlin 1914–1919. Cambridge, 1997.

Wiśniewska Anna and Czeslaw Rajca. Majdanek: The Concentration Camp of Lublin. Lublin, 1997.

Wöhlert Meike. Der politische Witz in der NS-Zeit am Beispiel ausgesuchter SD-Berichte und Gestapo-Akten. Frankfurt, 1997.

Wohlfuss Joshua. Memorial Book of Rawa Ruska. Tel Aviv, 1973.

Wolf Gerhard. Ideologie und Herrschaftsrationalität: Nationalsozialistische Germanisierungspolitik in Polen. Hamburg, 2012.

Wolf Gerhard. Exporting Volksgemeinschaft: The Deutsche Volksliste in Annexed Upper Silesia // Martina Steber and Bernhard Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives. Oxford, 2014, 129–145.

Wolters Rita. Verrat für die Volksgemeinschaft: Denunziantinnen im Dritten Reich. Pfaffenweiler, 1996.

Yelton David K. Hitler’s Volkssturm: The Nazi Militia and the Fall of Germany, 1944–1945. Lawrence, Kan., 2002.

Zagovec Rafael A. Gespräche mit der “Volksgemeinschaft”: Die deutsche Kriegsgesellschaft im Spiegel westallierter Frontverhöre // DRZW, 9/2 (2005), 289–381.

Zahn Gordon. German Catholics and Hitler’s Wars: A Study in Social Control. London, New York, 1963.

Zayas Alfred Maurice de. Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle: Unveröffentliche Akten über alliierte Völkerrechtsverletzungen im Zweiten Weltkrieg. Berlin, 1979.

Zeidler Manfred. Kriegsende im Osten: Die Rote Armee und die Besetzung Deutschlands östlich von Oder und Neiße 1944/45. Munich, 1996.

Zeller Bernhard and Friedrich Brüggemann (eds.). Klassiker in finsteren Zeiten 1933–1945: Eine Ausstellung des Deutschen Literaturarchivs im Schiller-Nationalmuseum, Marbach am Neckar. Marbach, 1983, 2.

Ziemann Benjamin. Fluchten aus dem Konsens zum Durchhalten: Ergebnisse, Probleme und Perspektiven der Erforschung soldatischer Verweigerungsformen in der Wehrmacht 1939–1945 // Rolf-Dieter Müller and Hans-Erich Volkmann (eds.). Hitlers Wehrmacht: Mythos und Realität. Munich, 1999, 589–613.

Ziemann Benjamin. Gewalt im Ersten Weltkrieg: Töten – überleben – verweigern. Essen, 2013.

Zierenberg Malte. Stadt der Schieber: Der Berliner Schwarzmarkt 1939–1950. Göttingen, 2008.

Zimmermann John. Die Eroberung und Besetzung des deutschen Reiches // DRZW, 10/1 (2008), 277–435.

Фотоматериалы

Ирен Райц и Эрнст Гукинг

© Estate of Irene and Ernst Guicking, reproduced courtesy of Bernhild Breithaupt

Август и Карл Христоф Тёппервин

© Estate of August Töpperwien, reproduced courtesy of Lorenz Töpperwien

Вильм и Гельмут Хозенфельд

© Estate of Wilm Hosenfeld, reproduced courtesy of Detlev Hosenfeld

Казимера Мика с сестрой, убитой немецким летчиком

© Julien Bryan/United States Holocaust Memorial Museum #50897

Вид из носового кока бомбардировщика «Хейнкель» He 111P

© Bundesarchiv Bild 183-S52911

Бракосочетание Фриды и Йозефа Римпля

© Jehovas Zeugen in Deutschland

Эрнст Гукинг во Франции

© estate of Irene and Ernst Guicking, reproduced courtesy of Bernhild Breithaupt

Учения ПВО в Берлине, 1939 г.

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30013762

Лизелотта Пурпер со своим «Роллейфлексом»

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 2001 г. 4683

Евреи переходят из одной части гетто Лодзи в другую

© Deutsches Historisches Museum, Orgel-Köhne 4762/12

Этнические немцы из Румынии садятся на пароход на Дунае

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30017520

Кафе в Кракове

© National Digital Archives Warsaw.2-4291

Кафе в Париже

© Deutsches Historisches Museum, GG 334/20

Немецкие солдаты заходят в синагогу, приспособленную под бордель в Бресте (Франция)

© Bundesarchiv Bild 101II-MW‐1019-07

Немка с ее возлюбленным-поляком, привязанные к позорному столбу в Айзенахе, 15 ноября 1940 г.

© Stadtarchiv Eisenach

Фриц Пробст, Рождество 1939 г.

© Museum für Kommunikation, Berlin

Курт Оргель, январь 1945 г.

© Estate of Liselotte Orgel-Purper

Женщины-военнослужащие Красной армии в плену у немцев в августе 1941 г.

© Bundesarchiv Bild 183-L19872

Пленные красноармейцы в Маутхаузене в 1941 г.

© Bundesarchiv Bild 192–051

Пленные красноармейцы в Маутхаузене в 1944 г.

© Bundesarchiv Bild 192–208

Разрушенный мост через Днепр в Киеве, 1941 г.

© Museum für Kommunikation, Berlin

Восстановленный мост через Днепр, 1941 г.

© Museum für Kommunikation, Berlin

Немцы во время прогулки на фоне развалин Киева, 1942 г.

© Deutsches Historisches Museum, Orgel-Köhne 6183/2

Солдаты наблюдают за казнью в Орле зимой 1941/42 г.

© Bundesarchiv Bild 101I‐287-0872-28A

Зимнее отступление, 1941–1942 гг.: убитые советские солдаты и лошадь

© Estate of Irene and Ernst Guicking, reproduced courtesy of Bernhild Breithaupt

Летнее наступление, 1942 г.

© Estate of Wilhelm Moldenhauer, reproduced courtesy of Heide Moldenhauer

Депортация евреев из Китцингена, 24 марта 1942 г.

© Staatsarchiv Würzburg

Почтовое удостоверение Марианны Штраус во время войны

© University of Southampton, Special Collections

Немцы делают ставки на аукционной распродаже еврейского имущества в Ханау

© Medienzentrum Hanau, sign. MZHU 011 °C 3

Лизелотта Пурпер занимается постановкой сцен для фотографий на аэродроме во Львове

© Estate of Liselotte Orgel-Purper

Санитара в роли раненого солдата выносят из транспортника «Ju‐52»

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30028369

Очередь перед кассой кинотеатра в Берлине

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30021415

Зенитчики во время отдыха после службы играют дуэтом в бункере на Анхальтском вокзале Берлина

© Deutsches Historisches Museum, Orgel-Köhne 4055/1

Сара Леандер в фильме «Великая любовь», 1942 г.

© Deutsche Kinemathek

Бракосочетание Лизелотты Пурпер и Курта Оргеля, сентябрь 1943 г.

© Estate of Liselotte Orgel-Purper

Спасение уцелевшего добра из разрушенного дома в Кёльне, 1943 г.

© NS-Dokumentationszentrum der Stadt Köln, Bilddatei Bp7607

В бомбоубежище на Репербане, июль 1943 г.

© Staatsarchiv Hamburg

Узник концентрационного лагеря за сбором фрагментов останков, август 1943 г.

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30011911

Прощание на Хагенском железнодорожном вокзале, июль 1943 г.

© Сourtesy of Gerhard Sollbach

Девушки из Хагена на побережье Балтийского моря

© Сourtesy of Gerhard Sollbach

Женский расчет ПВО за ремонтом зенитного прожектора

© Bundesarchiv Bild 101I‐674-7798-04

Дань памяти мертвым после огненной бури в Гамбурге

© Staatsarchiv Hamburg

Бегство из Восточной Пруссии по Балтийской косе, январь – февраль 1945 г.

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 00012112

Мертвые узники концентрационных лагерей в эшелоне, апрель 1945 г.

© United States Holocaust Memorial Museum 06531

Солдаты-подростки сдаются в Феккерхагене

© Bundesarchiv Bild 146-1971-053-21

Ева и Виктор Клемперер рядом с домом в Дёльцшене (Саксония), около 1940 г.

© DDP Images

Лейтенант Красной армии Владимир Гельфанд и его берлинская подружка

© Courtesy of Vitaly Gelfand

Берлинцы купаются около развалин бункера в зоопарке, 1945 г.

© Bundesarchiv Bild 146-1982-028-14

Черный рынок в Берлине

© Deutsches Historisches Museum, GG 72/20

Плакат с объявлениями о потерянных детях и родителях

© Bildagentur der Stiftung Preußischer Kulturbesitz 30008096

Подвальное коммунальное жилье на две семьи в Гамбурге, июль 1947 г.

© Reproduced from Victor Gollancz. In Darkest Germany, 1947

Потерявший руку на войне пытается вернуться к трудовой жизни

© Deutsches Historisches Museum, Orgel-Köhne 11269/4

Действующие лица. В преддверии: Ирен Райц и Эрнст Гукинг

Отцы и дети: Август и Карл Христоф Тёппервины

Отцы и дети: Вильм и Гельмут Хозенфельды. Польша, сентябрь 1939 г.

Польша, сентябрь 1939 г. Взгляд с польской стороны: 10-летняя Казимера Мика и ее старшая сестра, убитая под Варшавой немецким летчиком во время выкапывания картошки

Взгляд с немецкой стороны: через носовой кок бомбардировщика «Хейнкель» He 111P

За и против. Свадьба Фриды и Йозефа Римпля: в декабре 1939 г. он подвергся казни за отказ от несения воинской службы по религиозным соображениям

Эрнст Гукинг за чтением Das Reich во Франции

Война Лизелотты Пурпер. На учениях ПВО. Берлин, 1939 г.

Лизелотта Пурпер со своим «Роллейфлексом»

Евреи переходят из одной части гетто Лодзи в другую

«Репатриация»: этнические немцы из Румынии поднимаются на борт парохода на Дунае

Близкие отношения. Кафе в Кракове

Кафе в Париже

Немецкие солдаты заходят в синагогу, приспособленную под бордель в Бресте (Франция)

Законы расовой сегрегации в тылу: немка и ее польский сожитель у позорного столба в Айзенахе, 15 ноября 1940 г.

Среди товарищей. Фриц Пробст (крайний справа) на Рождество 1939 г.

Курт Оргель (второй справа) в январе 1945 г.

Немецкий крестовый поход 1941–1942 гг. Пленные девушки-красноармейцы в августе 1941 г., многие были казнены

Пленные красноармейцы в Маутхаузене в 1941 г.

Пленные красноармейцы в Маутхаузене в 1944 г.

Взгляд с немецкой стороны. Фотография Фрица Пробста из инженерно-саперных войск: разрушенный мост через Днепр в Киеве, 1941 г.

Фотография Фрица Пробста: восстановленный мост через Днепр, 1941 г.

Фотография Лизелотты Пурпер: немцы во время прогулки на фоне развалин Киева, 1942 г.

Туристы по местам казней: солдаты в Орле, зима 1941/42 г.

Фотография Эрнста Гукинга: зимнее отступление; убитые советские солдаты и лошадь

Фотография Вильгельма Мольденхауера: летнее наступление, 1942 г.

Депортация евреев из Германии. Китцинген, 24 марта 1942 г.

Уход в подполье: почтовый пропуск Марианны Штраус во время войны

Немцы делают ставки на аукционной распродаже еврейского имущества в Ханау

Съемка доставки раненых из Сталинграда по воздушному мосту, январь 1943 г. Лизелотта Пурпер во время постановочной фотосъемки на аэродроме во Львове

Фотография Лизелотты Пурпер: санитара в роли раненого солдата выносят из транспортника «Юнкерс» Ju-52

Сплочение морального духа. Фотография Лизелотты Пурпер: зенитчики во время отдыха после вахты играют дуэт в бункере на Анхальтском вокзале Берлина

Очередь перед кассой кинотеатра в Берлине. Надписи над кассой: «На сегодня все продано», «Только предварительная продажа»

Сара Леандер поет «От одного лишь этого – нет, не наступит конец света»; кадр из фильма «Великая любовь» (1942 г.)

Свадьба во время войны: Лизелотта Пурпер и Курт Оргель, сентябрь 1943 г.

Бомбежки. Спасение уцелевшего имущества из разрушенного дома в Кёльне, 1943 г.

Эвакуация: прощание на Хагенском железнодорожном вокзале, июль 1943 г.

Огненная буря в Гамбурге: мертвые. Узник концентрационного лагеря за сбором фрагментов человеческих останков, август 1943 г.

Эвакуация: прощание на Хагенском железнодорожном вокзале, июль 1943 г.

Девушки из Хагена на побережье Балтийского моря

Дань памяти мертвым после огненной бури в Гамбурге 21 ноября 1943 г.

Женский расчет ПВО во время техобслуживания зенитного прожектора

Заключительный этап. Бегство из Восточной Пруссии по Балтийской косе, январь – февраль 1945 г.

Поезд смерти в Дахау: трупы узников концентрационных лагерей в эшелоне, апрель 1945 г.

Поражение и освобождение. Солдаты-подростки сдаются американцам в Фекерхагене

Ева и Виктор Клемперер рядом с домом в Дёльцшене (Саксония), примерно в 1940 г.

Освобождение и поражение. Лейтенант Красной армии Владимир Гельфанд с берлинской подружкой

Берлинцы купаются около полуразвалившегося бомбоубежища в зоопарке, 1945 г.

Черный рынок в Берлине

Плакат с объявлениями о потерянных детях и родителях

Подвальное коммунальное жилье на две семьи в Гамбурге, июль 1947 г.

Фотография Лизелотты Пурпер: возвращение инвалида войны к трудовой жизни

Примечания

1

Переосмысление последней фазы войны: Kershaw, The End; Geyer, ‘Endkampf 1918 and 1945’ // Lüdtke and Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence, 35–67; Bessel, ‘The shock of violence’ in ibid., No Man’s Land of Violence, 69–99, and Bessel, Germany in 1945.

2

О бомбежках см.: Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland; Friedrich, Der Brand; об изнасилованиях: Sander and Johr (eds.). Befreier und Befreite; Beevor, Berlin; Jacobs, Freiwild; опыт и переживания женщин во время войны: Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’ 1–3; бегство: Grass, Im Krebsgang; e. g. Schön, Pommern auf der Flucht 1945; беседы с немецкими детьми: Lorenz, Kriegskinder; Bode, Die vergessene Generation; Schulz et al., Söhne ohne Väter; критические обсуждения: Kettenacker (ed.). Ein Volk von Opfern?; Wierling, ‘“Kriegskinder” // Seegers and Reulecke (eds.). Die ‘Generation der Kriegskinder’, 141–155; Stargardt, Witnesses of War: introduction; Niven (ed.). Germans as Victims; Fritzsche, ‘Volkstümliche Erinnerung’ // Jarausch and Sabrow (eds.). Verletztes Gedächtnis, 75–97.

3

Joel, The Dresden Firebombing; Niven, Germans as Victims //troduction; о 1950-х гг.: Moeller, War Stories; Schissler (ed.). The Miracle Years; Gassert and Steinweis (eds.). Coping with the Nazi Past; 1995 Wehrmacht exhibition and debate, Heer and Naumann (eds.). Vernichtungskrieg; Hartmann et al., Verbrechen der Wehrmacht; историческое исследование: Streit, Keine Kameraden (1978); Römer, Der Kommissarbefehl (2008).

4

Hauschild-Thiessen (ed.). Die Hamburger Katastrophe vom Sommer 1943, 230: Lothar de la Camp, циркулярное письмо, 28 July 1943; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3693, SD Außenstelle Schweinfurt, o.D. [1944] and 3661, NSDAP Kreisschulungsamt Rothenburg/T, 22 Oct. 1943; Stargardt, ‘Speaking in public about the murder of the Jews’ // Wiese and Betts (eds.). Years of Persecution, 133–155.

5

Kershaw, ‘German popular opinion’ // Paucker (ed.). Die Juden im nationalsozialistischen Deutschland, 365–386; Bankier, The Germans and the Final Solution; Himmler, Die Geheimreden, 171: речь в Познани, 6 Oct. 1943; Confino, Foundational Pasts.

6

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 247: 18 Nov. 1943.

7

Ibid., 338: 17 Mar. 1945.

8

MadR, 5571, 5578–9 and 5583: 5 and 9 Aug. 1943; Stargardt, ‘Beyond “Consent” or “Terror”‘, 190–204.

9

Kershaw, ‘Hitler Myth’; Kershaw, Hitler, I–II; Wilhelm II, ‘An das deutsche Volk’, 6 Aug. 1914 // Der Krieg in amtlichen Depeschen 1914/1915, 17–18; Verhey, The Spirit of 1914; Reimann, Der grosse Krieg der Sprachen.

10

Наиболее важный вклад в эту интерпретацию в целом: Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen; Martin Broszat, ‘Einleitung’ // Broszat, Henke and Woller (eds.). Von Stalingrad zur Währungsreform; Joachim Szodrzynski, ‘Die „Heimatfront“‘ // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich 633–885; из последних работ, Schneider // der Kriegsgesellschaft, 802–834. По смертной казни, Evans, Rituals of Retribution, 689–696.

11

Kater, The Nazi Party; Benz (ed.). Wie wurde man Parteigenosse?; Nolzen, ‘Die NSDAP’, 99–111.

12

Peukert //side Nazi Germany; Gellately, Backing Hitler; Wachsmann, Hitler’s Prisons; Caplan and Wachsmann (eds.). Concentration Camps; Evans, The Third Reich in Power, chapter 1.

13

От нем. Gau (область) и Leiter (руководитель); глава областной партийной организации в Третьем рейхе. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

14

Oswald, Fußball-Volksgemeinschaft, 282–285; Havemann, Fußball unterm Hakenkreuz.

15

Sopade 3, 836: 3 July 1936; Schneider, Unterm Hakenkreuz.

16

Sontheimer, Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik; Wildt, ‘Volksgemeinschaft’ // Steber and Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany, 43–59; Schiller, Gelehrte Gegenwelten; Eckel, Hans Rothfels.

17

Ericksen, Theologians under Hitler; Hetzer, ‘Deutsche Stunde’; Stayer, Martin Luther; Schüssler, Paul Tillich.

18

Фрайкор (Freikorps – «свободный корпус») – наименование полувоенных патриотических формирований, существовавших в Германии и Австрии в XVIII–XX вв. – Прим. науч. ред.

19

Strobl, The Swastika and the Stage, 58–64, 104, 134–137.

20

Ibid., 187.

21

То есть подобный высказываниям римских пап. – Прим. науч. ред.

22

Martina Steber and Bernhard Gotto, ‘Introduction’, and Lutz Raphael, ‘Pluralities of National Socialist ideology’, both in Steber and Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany, 1–25 and 73–86; Noakes, Nazism, 4, The German Home Front, 355–359.

23

Bentley, Martin Niemöller; Gailus, ‘Keine gute Performance’ // Gailus and Nolzen (eds.). Zerstrittene ‘Volksgemeinschaft’ 96–121.

24

Программный документ Исповеднической церкви, принятый на ее первом синоде в мае 1934 г. и направленный против профашистского движения «немецких христиан». – Прим. науч. ред.

25

Althaus, Die deutsche Stunde der Kirche, 3rd edn, 5; Gailus, Protestantismus und Nationalsozialismus, 637–666.

26

Brodie, ‘For Christ and Germany’, D. Phil., Oxford, 2013.

27

От лат. «милосердие». Национальные благотворительные католические организации, возникшие на рубеже XIX–XX вв. – Прим. науч. ред.

28

О конфликте см.: Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 185–223; Stephenson, Hitler’s Home Front, 229–264; антагонистическое сотрудничество: Süß, ‘Antagonistische Kooperationen’ // Hummel and Kösters (eds.). Kirchen im Krieg, 317–342; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimattfront; Brodie, ‘For Christ and Germany’, chapter 3.

29

Stargardt, ‘The Troubled Patriot’, 326–342.

30

Германия сама объявила войну России 1 августа 1914 г., и только через две с половиной недели после этого началось наступление российских войск; по плану Шлиффена немцы рассчитывали на медлительность России и надеялись за время проведения той мобилизации покончить с французами.

31

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 6 Oct. 1939; см. также: Latzel, Deutsche Soldaten; Goltz, Hindenburg.

32

Latzel, Deutsche Soldaten, 323 and 331–332; Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 235–236: Петер Штёльтен к Доротее Эренсбергер, 21/22 Dec. 1944.

33

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt, Эрнст к Ирен, 25 Aug. 1939: все ссылки на их письма только по датам, поскольку переписка содержится на компакт-диске, приложенном к опубликованным выдержкам.

34

Breloer (ed.). Mein Tagebuch, 32: Gerhard M., 26 Aug. 1939; Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, ed. Vögel, 242–243: 27 and 30 Aug. 1939.

35

Breloer (ed.). Mein Tagebuch, 32–33: Gerhard M., 27 Aug. 1939.

36

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 797 and 792–794: 1 Sept., 26 and 27 Aug. 1939; Wecht, Jochen Klepper, 52 and 222–225.

37

Kershaw, Hitler, 2, 200–203; Chu, The German Minority in Interwar Poland.

38

Blaazer, ‘Finance and the End of Appeasement’, 25–39.

39

Kershaw, The ‘Hitler Myth’, 139–140; Kershaw, Hitler, 2, 173.

40

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту, 3 Sept. 1939.

41

Sopade, 6, 561, 818 and 693: May and July 1939.

42

Baumgart, ‘Zur Ansprache Hitlers vor den Führern der Werhmacht am 22. Aug. 1939’; ‘Hossbach Niederschrift’; Bussmann, ‘Zur Entstehung und Überlieferung der Hossbach Niederschrift’, 373–384.

43

Schmidt, Statist auf diplomatischer Bühne, 469; Kershaw, Hitler, 2, 220–221 and 208.

44

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 796: 1 Sept. 1939; Domarus (ed.). Hitler, 1 307–318; Kershaw, Hitler, 2, 222.

45

Pospieszalski, ‘Nazi attacks on German property’, 98–137; Runzheimer, ‘Der Überlall auf den Sender Gleiwitz’, 408–426; Sywottek, Mobilmachung für den totalen Krieg, 219–232.

46

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 245–246: к Гельмуту, 1 Sept. 1939.

47

Ibid. 245–246: к Гельмуту, 1 Sept. 1939, 245; Verhey, The Spirit of 1914; Stenographische Berichte des Reichstages, 13. Legislaturperiode, 306/2. Session 1914, 1–12: Wilhelm II to the Reichstag, 4 Aug. 1914.

48

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 792–793 and 798: 26 and 27 Aug. and 3 Sept. 1939; Klepper, Der Vater; Klepper, Kyrie; Endlich et al. (eds.). Christenkreuz und Hakenkreuz.

49

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 794 and 797: 27 Aug. and 1 Sept. 1939; Shirer, Berlin Diary, 154: 31 Aug. 1939; DAZ, 1 Sept. 1939; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 84–87.

50

MfK-FA 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 4 Sept. 1939.

51

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 797: 2 Sept. 1939; Klemperer, I Shall Bear Witness, 1, 374 and 377: 3, 10 and 13 Sept. 1939.

52

Breloer, Mein Tagebuch, 33: Gerhard M., 3 Sept. 1939.

53

Ibid., 33–35: Gerhard M., 4–5 Sept. 1939.

54

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’ //troduction and 37–38: 3–5 Sept. 1939; Ericksen, Theologians under Hitler; Forstman, Christian Faith in Dark Times.

55

Evangelisches Zentralarchiv Berlin, 2877, Doc. 1, Gesetzblatt der Deutschen Evangelischen Kirche, 6 Sept. 1939; on Meiser in 1934, Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 156–184.

56

По 1914 г. см.: Fuchs, ‘Vom Segen des Krieges’; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 37–51; Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 747; MadR, 467–468 and 555–556: 17 Nov. and 11 Dec. 1939.

57

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст Гукинг к Ирен Райц, 5 Sept. 1939; Ирен к Эрнсту, 3 Sept. 1939.

58

Kershaw, The ‘Hitler Myth’, 142.

59

Ibid., 123–124; Hitler, ‘Rede vor der deutschen Presse’, VfZ, 2 (1958), 181–191; Domarus (ed.). Hitler, 1217; Kershaw, Hitler, 2, 197.

60

Breloer (ed.). Mein Tagebuch, 35–36: Gerhard M., 7 Sept. 1939.

61

Ibid., 36–38: Gerhard M., 10 Sept. 1939.

62

Ibid., 38–40: 11 Sept. 1939; в отношении его местонахождения: http://www.lexikon-der-wehrmacht.de/Gliederungen/Infanterieregimenter/IR 26-R.ht.

63

Rohde, ‘Hitlers erster «Blitzkrieg»‘, DRZW, 2, 79–126.

64

Польское правительство сначала бежало из Варшавы, а уже потом восточную границу страны перешли советские войска. Мосцицкий бежал в Румынию в ночь с 16 на 17 сентября, то есть до вступления Красной армии на территорию Польши.

65

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 247–248: 14 Sept. 1939.

66

Ibid., 250: 16 Sept. 1939.

67

Baumgart, ‘Zur Ansprache Hitlers vor den Führern der Wehrmacht am 22. August 1939’; Akten zur deutschen Auswärtigen Politik 1918–1945, Serie D, 7, Baden-Baden and Göttingen, 1956, no. 193.

68

Böhler, Auftakt zum Vernichtungskrieg, 56–57 and 60–61; Toppe, Militär und Kriegsvölkerrecht, 417.

69

См. Strachan, ‘Clausewitz and the dialectics of war’ // Strachan and Herberg-Rothe (eds.). Clausewitz in the Twenty-First Century, 14–44; DAZ, 8 Sept. 1939; FZ, 7 Sept. 1939; Shirer, Berlin Diary 166: 9 Sept. 1939; Böhler, Auftakt zum Vernichtungskrieg, 147–153; Datner, ‘Crimes committed by the Wehrmacht’; Umbreit, Deutsche Militärverwaltungen, 197–199; Rossino, Hitler Strikes Poland, 174–175 and 263.

70

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 247–248 and 256: 14 and 30 Sept. 1939; Bergen, ‘Instrumentalization of „Volksdeutschen“‘.

71

Jarausch and Arnold (eds.). ‘Das stille Sterben…’ 100–101: к семье, 16 Sept. 1939; Krzoska, ‘Der «Bromberger Blutsonntag» 1939’; Jatrzebski, Der Bromberger Blutsonntag.

72

Krausnick and Wilhelm, Die Truppe des Weltanschauungskrieges, 36; Mallmann et al., Einsatzgruppen in Polen; Rossino, Hitler Strikes Poland.

73

Smith, The Butcher’s Tale, 214–215.

74

Jansen and Weckbecker, Der ‘Volksdeutsche Selbstschutz’ 116–117 and 135–138; Lukas, Did the Children Cry?, 17.

75

Wachsmann and Caplan (eds.). Concentration Camps in Nazi Germany; Rieß, ‘Zentrale und dezentrale Radikalisierung,’ in Mallmann and Musial (eds.). Genesis den Genozids, 127–144.

76

Longerich, Politik der Vernichtung, 245–247; Jansen and Weckbecker, Der ‘Volksdeutsche Selbstschutz’, 127–129 and 212ff; Wildt, Generation des Unbedingten, 419–485.

77

Jansen and Weckbecker, Der ‘Volksdeutsche Selbstschutz’, 83–93.

78

Ibid., 117–119.

79

В то время главнокомандующий сухопутными войсками.

80

Ibid., 83–85: Oberstabsarzt Dr Wilhelm Möller to Hitler, 9 Oct. 1939; Engel, Heeresadjutant bei Hitler, 68: 18 Nov. 1939, также в Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 41; Blaskowitz, сноски к речам командующих вермахта 15 фев. 1940 г. в Jacobsen and Jochmann (eds.). Ausgewählte Dokumente zur Geschichte des Nationalsozialismus, II; Clark, ‘Johannes Blaskowitz’ // Smelser and Syring (eds.). Die Militärelite des dritten Reiches, 28–50; Giziowski, Enigma of General Blaskowitz; Hürter, Hitlers Heerführer, 184ff; оккупационные войска, см. Madajczyk, Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen, 239–240.

81

Hlond (ed.). The Persecution of the Catholic Church in German-occupied Poland; Blet, Pius XII and the Second World War, 89–90; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 47–51; MadR, 555–556: 11 Dec. 1939; Körner, ‘Katholische Kirche und polnische Zwangsarbeiter’, 131–132.

82

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’ 286: 10 Nov. 1939.

83

Ibid.

84

Böll, Briefe aus dem Krieg, 1, 78–79, and 62: к родителям и сестрам, 16 July and 2 May 1940; Defalque and Wright, ‘Methamphetamine for Hitler’s Germany’.

85

VB, 13 and 18 Aug. 1939; on the Wehrmacht Untersuchungsstelle, см. готовящуюся к публикации в Оксфорде диссертацию: Jacques Schuhmacher, ‘Nazi Germany and the Morality of War’; de Zayas, Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle, совершенно некритичная и тенденциозная подборка из этого источника.

86

Bergen, ‘Instrumentalization of «Volksdeutschen» in German propaganda in 1939’.

87

Auswärtiges Amt (ed.). Dokumente polnischer Grausamkeit, Berlin, 1939 and (2nd edn) 1940, 7; VB, 11 and 16 Feb. 1940; MadR, 5145: 19 April 1943; Schuhmacher, ‘Nazi Germany’, chapter 1.

88

Der Feldzug in Polen, 1940; Feuertaufe – Der Film vom Einsatz unserer Luftwaffe in Polen, 1940; Feinde, Viktor Tourjansky, 1940; Heimkehr, Gustav Ucicky, 1941; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 125; Trimmel, Heimkehr; Fox, Film Propaganda in Britain and Nazi Germany.

89

Evangelisches Zentralarchiv Berlin, 2877, Gesetzblatt der Deutschen Evangelischen Kirche, Berlin, 28 Sept. and 9 Nov. 1939.

90

Sopade 1939, 6, 980.

91

Shirer, Berlin Diary, 185–186: 6 Oct. 1939; Kershaw, Hitler, 2, 238–239; 265–266; Domarus (ed.). Hitler, 1377–1394.

92

В данном случае цитируется книга: Shirer, William L. Berlin Diary. Rosetta Books, 2011. На русском языке издано другое сочинение: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха: В 2 т. Т. 1–2. М.: Военное издательство, 1991. — Прим. науч. ред.

93

Shirer, Berlin Diary 185–186: 6 Oct. 1939.

94

MadR, 339–340 and 347–348: 11 and 13 Oct. 1939; Shirer, Berlin Diary 189: 15 Oct. 1939.

95

MadR, 382: 23 Oct 1939.

96

Цит. по: Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939–1942 гг. В 3 т. М.: Воениздат, 1968–1971. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.) / Сокр. пер. с нем. А. Артемова, И. Глаголева и Л. Киселева под ред. и с пред. В. Дашичева. М., 1968. С. 16.

97

Hartmann, Halder, 162; Martin, Friedensinitiativen und Machtpolitik im Zweiten Weltkrieg, 82ff

98

Strobl, The Swastika and the Stage, 170–198; Goebbels, выступление на радио, 1 April 1933 // Hippel (ed.). Freiheit, Gleichheit, Brüderlichkeit? 344–345. Среди исполнителей: Bernhard Minetti (Robespierre), Gustav Knuth (Danton), Gründgens (St Just), Marianne Hoppe (Lucile Duplessis), Kitty Stengel (Julie Danton) and Maria Koppenhöfer (Marion); декорации Traugott Müller. Рецензии: Hermann Pirich, Der Angriff, 11 Dec. 1939; Bruno Werner, DAZ, 9 Dec. 1939; Franz Köppen, Berliner Börsenzeitung, 11 Dec. 1939; также Strobl, The Swastika and the Stage, 192.

99

Здесь и далее цит. в пер. А. Карельского по изд.: Бюхнер Р. Пьесы. Проза. Письма. Перев. А. Карельский, Э. Венгерова, Е. Михелевич, О. Михеева, Ю. Архипов. М.: Художественная литература. 1972.

100

Georg Büchner, Dantons Tod, Act III, sc. ix: Danton; Act IV, sc. ix: Lucile Duplessis.

101

Strobl, The Swastika and the Stage, 192.

102

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 38–39: 5 Sept. 1939; Lange and Burkard (eds.). ‘Abends wenn wir essen fehlt uns immer einer’, 22–23; письма, 13 and 22 Sept. 1939.

103

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Бернард Гукинг к Эрнсту, 12 Sept. and 18 Dec. 1939; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 272: Bishop of Fulda, 12 Oct. 1939; MadR, 438–441: 8 Nov. 1939.

104

Wildt, ‘Volksgemeinschaft’, and Herbert, ‘Echoes of the Volksgemeinschaft’, both in Steber and Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany 43–69.

105

Winter and Robert (eds.). Capital Cities at War, 487–523; Offer, The First World War; Cox, ‘Hunger Games’, Economic History Review, Sept. 2014: doi: 10.1111/ ehr. 12070; Collingham, The Taste of War, 1, 8–32.

106

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту, 5 and 28 Sept. 1939.

107

Werner, ‘Bleib übrig’, 51–54; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен Райц к Эрнсту Гукингу, 24 Sept. 1939.

108

MadR, 377–379: 20 Oct. 1939; Berth, Biografien und Netzwerke im Kaffeehandel.

109

Tooze, The Wages of Destruction, 353–354; Corni and Gies, Brot – Butter – Kanonen, 556–557; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 31 Oct. 1939.

110

MadR, 353–354, 370, 378–379, and 436: 13, 18 and 20 Oct. 1939 and 8 Nov. 1939; Keil, Erlebnisse eines Sozialdemokraten, 2, 558.

111

Werner, ‘Bleib übrig’, 129; Sopade, 1939, 6, 978; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 110–121; MadR, 580–581: 15 Dec. 1939.

112

Sopade, 1939, 6, 979–980: Гроэ был гауляйтером Кельна и Ахена с 1931 по 1945 г. MadR, 421: 6 Nov. 1939.

113

Strauss, ‘Jewish emigration from Germany’, 317–318 and 326–327; Kaplan, Between Dignity and Despair, 118, 132 and 150–155; Rosenstrauch (ed.). Aus Nachbarn wurden Juden, 118; Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 794–795: 28 Aug. 1939; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 88–94.

114

Corni and Gies, Brot – Butter – Kanonen, 555–557; Werner, ‘Bleib übrig’, 126–127, 134 and 198–199; MadR, 2, 354 and 424: 13 Oct. and 6 Nov. 1939; Kundrus, Kriegerfrauen, 279–281 – по поводу пособий семьям военнослужащих и убежденности Министерства внутренних дел в том, что государственные субсидии не должны заменять частных заработков.

115

Werner, ‘Bleib übrig’, 128–136.

116

Ibid., 127–128.

117

MadR, 363 and 384: 16 and 23 Oct. 1939; Mason, Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft, 980–1234; Mason, Social Policy in the Third Reich, ed. Caplan, 345–346.

118

Werner, ‘Bleib übrig’, 53–54; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 120; Shirer, Berlin Diary, 219: 9 and 11 Jan. 1940; в то же самое время он высказал мнение, что накал кризиса начинает снижаться: Shirer, This is Berlin, 182–183.

119

Werner, ‘Bleib übrig’, 54–55 and 129: Гесс эту практику запретил, 17 Feb. 1940.

120

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 121; MadR, 357: 16 Oct. 1939; Sopade, 1939, 6, 983: данные с юго-запада Германии.

121

MadR, 416: 3 Nov. 1939.

122

Bock, Zwangssterilisation im Nationalsozialismus; Weindling, Health, Race, and German Politics; Usbourne, The Politics of the Body in WeiMar. Germany; Kühl, The Nazi Connection. Для сравнения см.: Mahood, Policing Gender, Class and Family; Abrams, Orphan Country, Fishman, The Battie for Children; Mennel, Thorns and Thistles; Ceretti, Come pensa il Tribunale per i minorenni; Wachsmann, Hitler’s Prisons, 364–369. По приютам Барнардо и миграции в Австралию и Канаду см.: Coldrey, Child Migration; Dunae, ‘Gender, generations and social class’ // Lawrence and Starkey (eds.). Child Welfare and Social Action; по расистской политике в Австралии и Соединенных Штатах см.: Haskins and Jacobs, ‘Stolen generations and vanishing Indians’ // Marten (ed.). Children and War, 227–241; Haebich, ‘Between knowing and not knowing’, 70–90.

123

См.: Stargardt, Witnesses of War, chapter 2; Dickinson, The Politics of German Child Welfare, 213–214; Hansen, Wohlfahrtspolititk im NS-Staat, 245.

124

Ayass, Das Arbeitshaus Breitenau, 162–169.

125

LW V 2/8253 Ronald H., WeiMar. Amtsgericht, 10 Mar. 1942.

126

LWV 2/8868, Anni N., 8–9, Kriminalpolizeibericht, 31 July 1940; Jugendamt Apolda, 13 Oct. 1941.

127

LWV 2/8868, Anni N., 30: Direktor Breitenau to Jugendamt Apolda, 24 Feb. 1942; LWV 2/9565, Liselotte W., Hausstrafen, 3; LWV 2/9009, Waltraud P., d. 12 Sept. 1942: 57–58; LWV 2/8029, Ruth F., d. 23 Oct. 1942; LWV 2/9163, Maria S., d. 7 Nov. 1943: 30 and 32; Liselotte S. in LWV Bücherei 1988/323, Ulla Fricke and Petra Zimmermann, ‘Weibliche Fürsorgeerziehung während des Faschismus – am Beispiel Breitenau’, MS, 86–87.

128

LWV 2/9189, Лизелотта Ш., 16–19: письмо матери, 14 Jan. 1940.

129

Winkler, ‘Frauenarbeit versus Frauenideologie’, 99–126; Westenrieder, Deutsche Frauen und Mädchen!; Bajohr, Die Hälfte der Fabrik; Sachse, Siemens, der Nationalsozialismus und die moderne Familie; Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat’, 9–37 and 81–99; Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 297–302; Noakes (ed.). Nazism, 4, 313–325 and 335–338.

130

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц П. к семье: 13 Sept. 1939.

131

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц П. к семье: 30 Nov. 1939.

132

В ориг. a strict upbringing is good for character-building (дословно «строгое воспитание хорошо для формирования характера»). – Прим. науч. ред.

133

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц П. к семье: 29 Sept. 1939.

134

Ross, Media and the Making of Modern Germany, 355–356; MadR, 334: 9 Oct. 1939.

135

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 203–204 and 328: 4 Feb. 1940.

136

Ross, Media and the Making of Modern Germany, 331–337; Goebbels, Goebbels Reden, ed. Heiber, 94–95: 25 Mar. 1933.

137

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 13 Oct. 1939.

138

Goedecke and Krug, Wir beginnen das Wunschkonzert, 36 and 39; Bathrick, ‘Making a national family with the radio’. См. также Noakes, Nazism, 4, 502–503, 551–552 and 558–565.

139

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту, 15 Oct. 1939.

140

Ibid.: Ирен к Эрнсту, 29 Oct. 1939; Паула Райц к Ирен, 27 Nov. 1939 и к Эрнсту Гукингу, 27 Nov. 1939; Эрнст к Герману Райцу, 29 Nov. 1939; Герман и Паула Райц к Эрнсту Гукингу, 6 Dec. 1939; Эрнст к Ирен, 29 Nov. 1939.

141

Ibid.: Анна Гукинг к Ирен Райц, 10 Dec. 1939.

142

Goedecke and Krug, Wir beginnen das Wunschkonzert, 43–45 and 128; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 134.

143

Koch, Das Wunschkonzert im NS-Rundfunk, 221; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 138; рапорт СД, April 1940, со ссылкой на Diller, Rundfunkpolitik im Dritten Reich, 343.

144

См. прекрасный анализ: Bathrick, ‘Making a national family with the radio’.

145

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц П. к семье: 6 Oct. 1939.

146

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц П. к семье: 7 Oct. 1939; Latzel, Deutsche Soldaten.

147

JZD, Карл Кюнель к семье, 23 Oct. 1939, и в военкомат во Фрайберге, 1 Jan. 1937; также Herrberger (ed.). Denn es steht geschrieben, 300.

148

В 2017 г. Верховный суд Российской Федерации признал Общество свидетелей Иеговы экстремистской организацией и запретил ее деятельность на территории страны. – Прим. ред.

149

JZD, Йозеф Римпль, Руперт Заузенг, Карл Эндштрассер к семьям, 14 Dec. 1939; Herrberger (ed.). Denn es steht geschrieben, 296–302.

150

Garbe, Between Resistance and Martyrdom, 410–412; VB, 16 Sept. 1939.

151

Gerwarth, Hitler’s Hangman; Godau-Schüttke, Ich habe nur dem Recht gedient, 188–189; Welch, ‘„Harsh but just“?’, 378; данные по Первой мировой войне см.: Ziemann, Gewalt im Ersten Weltkrieg.

152

Garbe, Between Resistance and Martyrdom, 349–361 and 379–382; Kalmbach, Wehrmachtjustiz; Messerschmidt, Wehrmachtjustiz 1933–1945; Klausch, ‘„Erziehungsmänner“ und „Wehrunwürdige“‘ // Haase and Paul (eds.). Die anderen Soldaten, 66–82; Ausländer, ‘„Zwölf Jahre Zuchthaus!“‘ // ibid., 50–65.

153

JZD, Бернард Гримм к родителям и брату, 20–21 Aug. 1942; казнен 21 Aug. 1942; Herrberger (ed.). Denn es steht geschrieben, 265–272; Garbe, Between Resistance and Martyrdom, 378–379.

154

Lichti, Houses on the Sand? 1–3, 46–47, 65; Röhm, Sterben für den Frieden; Brantzen, Pater Franz Reinisch; Maislinger, ‘Der Fall Franz Jägerstätter’, Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes, Jahrbuch, 1991. Штёр подвергся казни 21 июня 1940 г.; Райниш – 22 августа 1942 г.; Егерштёттер – 9 августа 1943 г.; Jentsch, Christliche Stimmen zur Wehrdienstfrage, 17–84.

155

Garbe, Between Resistance and Martyrdom, 229–230, 370.

156

Ibid., 361–362: Fromm, 17 Oct. 1939; Keitel, 1 Dec. 1939; BA-MA, RH 53–6/76, Bl. 168.

157

Riedesser and Verderber, ‘Maschinengewehre hinter der Front’, 104–105; Kalinowsky, ‘Problems of war neuroses in the light of experiences in other countries’, American Journal of Psychiatry, 107/5 (1950), 340–346, со ссылкой на Shephard, War of Nerves, 303.

158

Forsbach, Die medizinische Fakultät der Universität Bonn im ‘Dritten Reich’, 213–216; Emmerich, ‘Die Wittenauer Heilstätten’ // Arbeitsgruppe zur Erforschung der Geschichte der Karl-Bonhoeffer-Nervenklinik (ed.). Totgeschwiegen 1933–1945, 82; Richarz, Heilen, Pflegen, Töten, 134–135.

159

Riedesser and Verderber, ‘Maschinengewehre hinter der Front’, 112, 116–121 and 126–129.

160

Althaus, ‘Pazifismus und Christentum’, 456; Ericksen, Theologians under Hitler; Hetzer, ‘Deutsche Stunde’; Forstman, Christian Faith in Dark Times.

161

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 16–26, 38 and 52: 5 Sept. and 22 Nov. 1939.

162

Sontheimer, Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik; Hetzer, ‘Deutsche Stunde’, 171–204; Stayer, Martin Luther, 86–90.

163

Fieberg et al. (eds.). Im Namen des deutschen Volkes, 149–150; Evans, Rituals of Retribution, 690; Peukert //side Nazi Germany; Gellately, Backing Hitler; Wachsmann, Hitler’s Prisons.

164

Gellately, Backing Hitler, 78–79; Evans, Rituals of Retribution, 696–700; Wachsmann, ‘“Annihilation through labor”‘.

165

Johnson, Nazi Terror, 310; Stephenson, Hitler’s Home Front; 206; Wöhlert, Der politische Witz in der NS-Zeit; Kershaw and Lewin (eds.). Stalinism and Nazism.

166

Shirer, Berlin Diary, 209: 21 Dec. 1939; MadR, 358, 366 and 421–422: 18 and 16 Oct. and 6 Nov. 1939; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 144–147; Latour, ‘Goebbels’ ‘Außerordentliche Rundfunkmaßnahmen’; Michael Hensle, Rundfunkverbrechen; Mechler, Kriegsalltag an der ‘Heimatfront’.

167

Reissner in Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’ // Borsdorf and Jamin (eds.). Kriegserfahrungen in einer Industrieregion, 92; RAF in Weinberg, A World at Arms, 68–69; Overy, Why the Allies Won, 107–108; Strobl, The Germanic Isle; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 243: Ley, 24 Mar. 1940, ‘der Lügen-Lord’; Löns song: MadR, 384: 23 Oct. 1939.

168

Johnson, Nazi Terror, 329–332; Maas, Freizeitgestaltung, 240.

169

Evans, Rituals of Retribution, 690; Wrobel (ed.). Strafjustiz im totalen Krieg, 1, 46–49; Gruchmann, Justiz im Dritten Reich, 910–911; Dörner, Erziehung durch Strafe, 199–215 and 257–264; Wagner, Volksgemeinschaft ohne Verbrecher, 1, 31.

170

Wachsmann, Hitler’s Prisons, 204–206, 223–226, 276–283 and 364–369; Orth, Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager, 97–106.

171

Faulstich, ‘Die Zahl der „Euthanasie“-Opfer’ // Frewer and Eickhoff (eds.). ‘Euthanasie’ und aktuelle Sterbehilfe-Debatte, 223–227.

172

Schmidt, ‘Reassessing the beginning of the „Euthanasia“ programme’, 543–550; Burleigh, Death and Deliverance, 93–101; Sander, Verwaltung des Krankenmordes, 532–533; Mausbach and Bromberger, ‘Kinder als Opfer der NS-Medizin’ // Vanja and Vogt (eds.). Euthanasie in Hadamar, 145–156; Richarz, Heilen, Pflegen, Töten, 177–189; Berger and Oelschläger, ‘„Ich habe eines natürlichen Todes sterben lassen“‘ // Schrapper and Sengling (eds.). Die Idee der Bildbarkeit, 310–331 [269–336]; Sick, ‘Euthanasie’ im Nationalsozialismus, 57–59; Roer and Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus, 216–218; Benzenhöfer, ‘Kinderfachabteilungen ‘und ‘NS-Kindereuthanasie’.

173

Forsbach, Die medizinische Fakultät, 493–517.

174

Riedesser and Verderber, ‘Maschinengewehre hinter der Front’, 109 and 113–114; Klee (ed.). Dokumente zur ‘Euthanasie’, 70–71; Klee, Was sie taten – Was sie wurden; Burleigh, Death and Deliverance, 130–132; о Веймарской республике: Weindling, Health, Race, and German Politics, 381–383, 444 and 578; Usbourne, The Politics of the Body in WeiMar. Germany, 134–139; Harvey, Youth and the Weifare State in WeiMar. Germany 253–254.

175

Burleigh, Death and Deliverance, 11–53; death in First World War: Faulstich, Von der Irrenfürsorge zur ‘Euthanasie’, 77.

176

Sick, ‘Euthanasie’ im Nationalsozialismus, 73; Schmidt, Selektion in der Heilanstalt, 118–119.

177

Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 138–148.

178

Burleigh, Death and Deliverance, 166–171; Süß, Der ‘Volkskörper’ im Krieg; Aly, Die Belasteten, 78–81.

179

Hetzer, ‘Deutsche Stunde’ 189–191 and 232.

180

Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich ‘, 138–148; Scholz and Singer, ‘Die Kinder in Hadamar’ // Roer and Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus, 228–229; Otto, ‘Die Heilerziehungs- und Pflegeanstalt Scheuern’ // Böhme and Lohalm (eds.). Wege in den Tod, 320–333; Sandner, Verwaltung des Krankenmordes, 458–459; Kaminski, Zwangssterilisation und ‘Euthanasie’ im Rheinland, 420–422; Winter, ‘Verlegt nach Hadamar’, 116; Burleigh, Death and Deliverance, 163–164.

181

Gruchmann (ed.). Autobiographie eines Attentäters; Kershaw, Hitler, 2, 271–273; MadR, 441: 10 Nov. 1939.

182

Lauber, Judenpogrom: ‘Reichskristallnacht’, 123–124; Friedländer, Nazi Germany and the Jews, 1, Years of Persecution, 275–276; Wildt, ‘Gewalt gegen Juden in Deutschland’.

183

Kaplan, Between Dignity and Despair, 150–155; Gève, Youth in Chains, 21.

184

Wantzen, Das Leben im Krieg, 73.

185

Ibid., 71–75: 10 May 1940.

186

Shirer, Berlin Diary, 263–264: 10–11 May 1940; MadR, 1128: 14 May 1940; Hoch, ‘Der Luftangriff auf Freiburg am 10. Mai 1940’.

187

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 11 May 1940; Эрна к Гельмуту Паулюсу: 12 May 1940.

188

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’ 344–345: 10 May 1940.

189

MadR, 1127: 14 May 1940.

190

Die Wehrmachtberichte 1939–1945, 1, 144–145.

191

Frieser, The Blitzkrieg Legend, 241–243.

192

Jackson, The Fall of France, 25–39; Frieser, The Blitzkrieg Legend, 245–246.

193

Hartmann, Halder, 172–174 and 191–196.

194

Frieser, The Blitzkrieg Legend, 154–161; Jackson, Air War over France.

195

Frieser, The Blitzkrieg Legend, 258; Jackson, Fall of France, 42–47.

196

MadR, 1127, 1139 and 1151: 16, 14 and 20 May 1940.

197

Frieser, The Blitzkrieg Legend, 1, 79–239.

198

Разновидности метамфетамина – синтетического наркотического соединения на основе амфетамина, запрещенного на территории Российской Федерации. – Прим. ред.

199

Hooton, Luftwaffe at War, 2, 67; Frieser, The Blitzkrieg Legend, 252–290; Pieper (ed.). Nazis on Speed.

200

MadR, 1153–1154, 1162–1166: 20 and 23 May 1940.

201

Эдуар Даладье (1884–1970) – премьер-министр Франции в 1933, 1934 и 1938–1940 гг.

202

«Хороший немец» и «О Франция! Какое несчастье!» (фр.).

203

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 28 May, 9, 2, 7, 15, 21, 24 and 15 June 1940.

204

MfK-FA, 3.2002.0211, Ганс Альбринг к Ойгену Альтрогге, 21–22 Mar., [n.d.] May 1940; MfK-FA, 3.2002.210, Ойген Альтрогге к Гансу Альбрингу, 21 April 1940; Роберт Гроше, генеральный викарий Кёльна, также восхищался Ньюманом: Grosche, письмо от 10 июля 1941 г. в AEK, Nachlaß Grosche, 36, 285.

205

MfK-FA, 3.2002.210, Ойген Альтрогге к Гансу Альбрингу, 16, 23 and 1 May 1940; Kreuzer, Verdi and the Germans.

206

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 3 June, 17 July 1940; также 15, 19, 22, 26, 28 May, 19 and 24 June 1940.

207

Hofmann, ‘Der Mythos der perfekten Propaganda’ // Daniel (ed.). Augenzeugen, 169–192; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 102–103; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 151–152: 19 June 1940; MadR, 1166–1168 and 1221–1223: 23 May and 6 June 1940; Ross, Media and the Making of Modern Germany 343.

208

Gardner, The Evacuation from Dunkirk; Franks, The Air Battie of Dunkirk.

209

MfK-FA, 3.2002.0211, Ганс Альбринг к Ойгену Альтрогге, Whitsun [12] May and 2 June 1940.

210

MadR, 1, 266–267: 17 June 1940; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 23 June 1940.

211

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 3 June, 17 July 1940; также 15, 19, 22, 26, 28 May, 19 and 24 June 1940.

212

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 51–54; 357–360: письма к жене и сыну, 11, 14 and 16 June 1940.

213

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 17 June 1940; стрельба по мишеням, Гельмут Паулюс к родителям, 16 April 1940; KA, 3931/2, Dierk S., ‘Auszüge’, 5–6 and 12–15: 1 July, 25–26 Sept., 29 Nov. and 21 Dec. 1940; Kershaw, ‘Hitler Myth’, 156.

214

Прозвище солдат Вооруженных сил Великобритании. – Прим. науч. ред.

215

MadR, 1167 and 1283: 23 May and 20 June 1940; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 234; Die Deutsche Wochenschau, No. 511, 20 June 1940.

216

MadR, 1221–1222: 6 June 1940; MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 22 May 1940; Scheck, Hitler’s African Victims; для плаката, Theweleit, Male Fantasies, 1, 94.

217

Shirer, Berlin Diary, 328–336: 21–23 June 1940; Die Deutsche Wochenschau, No. 512, 27 June 1940; MadR, 1306–1307: 27 June 1940.

218

MadR, 1284: 20 June 1940, а также 829–830, and 4, 978–979, 1179–1180 and 1221–1223: 1 Mar., 10 Apr., 27 May and 6 June 1940; посещаемость кинозалов см.: Welch, Propaganda and the German Cinema, 196; Carter, Dietrich ‘s Ghosts, chapter 7; Regierungspräsident of Swabia, 9 July 1940 и отчеты по Wochenschau, со ссылкой на Kershaw, ‘Hitler Myth ‘, 155 and 158–159.

219

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht! 73 and 70: 21 June and 15 May 1940; Evangelisches Zentralarchiv Berlin, 1/2877: Ansprache von Landesbischof D Meiser bei der 49 Tagung des bayerischen Pfarrervereins, 26 June 1940.

220

Gildea, Marianne in Chains, 72, со ссылкой на Sturmmarsch zur Loire: Ein Infanteriekorps stürmt, siegt und verfolgt. Erinnerungsbuch des VIII. Armeekorps vom Feldzug über Somme, Seine und Loire, Berlin, 1941, 142; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 30 June 1940.

221

Официальные данные Германии по убитым среди военных во время Первой мировой войны составляют 1 885 245 человек плюс к тому 170 000 военнослужащих числятся пропавшими без вести, предположительно погибшими: Statistisches Jahrbuch für das Deutsche Reich 1924–1925, 44, Berlin, 1925, 25. В 1944 г., по данным вермахта, за польскую кампанию погибли 15 500 солдат, а оценки по погибшим во Франции поднялись с 26 500 до 46 000 человек: Overmans, Deutsche militärische Verluste im zweiten Weltkrieg, 304.

222

Shirer, Berlin Diary, 354–355: 18 July 1940; Richie, Faust’s Metropolis, 492–493.

223

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 388; Shirer, Berlin Diary, 360: 22 July 1940; Hitler, Reden und Proklamationen, 1540–1559: 19 July 1940.

224

MadR, 1412 and 1402: 25 and 22 July 1940; Kershaw, Hitler, 2, 298; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту, 23 June 1940; Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 362 and 260: 26 and 16 June 1940.

225

Churchill, BBC, 14 July 1940: http://www.winstonchurchill.org/learn/spee- ches/speeches-of-winston-churchill/1 26-war-of-the-unknown-warriors; Thomas, ‘ After Mers-el- Kebir’, 112–447, 643–670; Osborn, Operation Pike, 198–199.

226

Overy, Bombing War, 60–66 and 237; Shirer, Berlin Diary, 263–264: 10–11 May 1940; Hoch, ‘Der Luftangriff auf Freiburg am 10. Mai 1940’; Hahnke, Luftkrieg und Zivilbevölkerung, 187–190; Werner Jochmann (ed.). Monologe im Führer-Hauptquartier, 394: 6 Sept. 1942; Auswärtiges Amt, 8. Weissbuch. Dokumente über die Alleinschuld Englands am Bombenkrieg gegen die Zivilbevölkerung, Berlin, 1943.

227

MadR, 1309, 1424 and 1441: 27 June, 29 July and 5 Aug. 1940; Overy, Bombing War, 84; Shirer, Berlin Diary, 364: 4 Aug. 1940.

228

MadR, 1293, 1307, 1362–1323, 1402 and 1412: 27 and 24 June, 11, 25 and 22 July 1940; Kershaw, Hitler, 2, 298; Goebbels, Tgb, I/8, 202: 3 July 1940.

229

Hubatsch (ed.). Hitlers Weisungen, 46–49 and 71–76; Förster, ‘ Hitler turns East’ // Wegner (ed.). From Peace to War, 117–124; Shirer, Berlin Diary, 366: 11 Aug. 1940.

230

Overy, Bombing War, 81–83; Göring, VB, 4 Aug. 1940; Shirer, Berlin Diary 365: 5 Aug. 1940.

231

MadR, 1525: 2 Sept. 1940. В отношении Геринга см.: Fleming, August 1939, 171; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 172 and 366–367; Klemperer, The Language of the Third Reich, 128 and 278.

232

Hitler, Reden und Proklamationen, 1574–1583: 4 Sept. 1940; Shirer, Berlin Diary, 388–389: 5 Sept. 1940.

233

Shirer, Berlin Diary, 385–386: 31 Aug. 1940.

234

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 399; Shirer, Berlin Diary 391–392: 7–8 Sept. 1940; Overy, Bombing War, 86–88.

235

Shirer, Berlin Diary, 391 and 394: 11 and 7 Sept. 1940.

236

Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 238–254; Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg an der „Heimatfront“‘, 401–406; Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’ // Borsdorf and Jamin (eds.). Überleben im Krieg, 93.

237

Wantzen, Das Leben im Krieg, 163: 10 July 1940.

238

Kock, ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 71–81.

239

Ibid., 120–122.

240

Отношение родителей и слухи см.: MadR, 1648: 7 Oct. 1940; численность эвакуированных детей см.: Kock, ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 136–138.

241

Rüther (ed.). KLV, Cologne, 2000, только на электронных ресурсах: Аннелизе Майер, письма к домашним, 28 and 30 Jan. 1941; Gisela Eckmann (Henn), Bericht.

242

Sollbach, Heimat Ade! 14.

243

Ibid., 136–137: RudolfLenz: 19 Feb. 1997.

244

KA 2073, Ilse-W. Pfofe, KLV-Tagebuch, 27.4. – 18.11.1941, MS, 7 May, 3 and 13 June, 29 July, 18 and 25 Aug., and 19 Oct. 1941.

245

KA 2073, Ilse-W. Pfofe, KLV-Tagebuch, 1, 3, 4, 5, 11, 25 and 28 May, 2, 16, 22 and 29 June, 6 and 20 July, 8 and 14 Aug. 1941.

246

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 400.

247

Ibid., 64–65, 394 and 398–401: 7–12 Sept. 1940.

248

MadR, 1526 and 1530: 2 Sept. 1940.

249

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 393: 15 Aug. 1940; MadR, 1527 and 1583: 2 and 19 Sept. 1940.

250

MadR, 1646–1647: 7 Oct. 1940; также, 1608, 1619, 1633: 19 Sept. – 3 Oct. 1940. ‘Die lügen und wir lügen auch’.

251

Strobl, The Germanic Isle, 141–160 and 175–189; Die verlorene Insel: Das Gesicht des heutigen England, Berlin, 1941; Sopade 1939, 6, 843: 6 July 1939; MadR, 1526 and 1530: 2 Sept. 1940.

252

Wantzen, Das Leben im Krieg, 164: 10 July 1940; Strobl, The Germanic Isle, 188–193; Strobl, The Swastika and the Stage, 153 and 192; Jochmann (ed.). Monologe im Führer-Hauptquartier, 45: 22–23 July 1941.

253

Ohm Krüger, 1941, режиссер Hans Steinhof:, Karl Anton and Herbert Maisch, with Emil Jannings.

254

Hitler со ссылкой на Halder, Kriegstagebuch, 98–100: 14 Sept. 1940; Maier, ‘Luftschlacht um England’ // Maier et al. (eds.). Das deutsche Reich und der zweite Weltkrieg, 2, 390–391; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 66–67 and 401–402; Overy, The Bombing War, 98; MadR, 1595: 23 Sept. 1940.

255

Goebbels, Tgb, I/8, 410: 24 Nov. 1940; MadR, 1834 and 1916: 5 Dec. 1940 and 20 Jan. 1941.

256

Overy, Bombing War, 98, 108 and 113–115; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 398: fig. XXIX ‘Frequency of stereotypes during the Battle of Britain’.

257

Wantzen, Das Leben im Krieg, 164–165 and 256; Eggert, Der Krieg frißt eine Schule, 92–93; Reissner // Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’, 92–93; Gève, Youth in Chains, 17; Middlebrook and Everitt, Bomber Command War Diaries, 31–38 and 56–130; statistics in Groehler, ‘ Bomber über Berlin’, 113; Overy, Bombing War, 113.

258

DHM, Do2 96/1861, ‘Tagebuch von Liselotte Purper aus dem Zeitraum Sept. 1940 bis Jan. 1943’: 17 Oct. 1940 and 25 July 1941; Reissner // Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’, 92; Wantzen, Das Leben im Krieg, 321–322: 29 Dec. 1940; снижение численности см.: Kock, ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 137.

259

Jureit, ‘Zwischen Ehe und Männerbund’, 61–73: Роберт к Миа, 13 Aug., 5 Oct. and 7 Sept. 1940.

260

Jureit, ‘Zwischen Ehe und Männerbund’, 66: Роберт к Миа, 12 Sept. 1940.

261

Jureit, ‘Zwischen Ehe und Männerbund’, 66: Миа к Роберту, 1 Oct. 1940.

262

Ute Dettmar, ‘Der Kampf gegen «Schmutz und Schund»‘ // Neuhaus (ed.). Die Kinder- und Jugendliteratur in der Zeit der Weimarer Republik, 565–586; Adam, Lesen unter Hitler; Herzog, Sex after Fascism.

263

См. Marszolek, ‘«Ich möchte Dich zu gern mal in Uniform sehen“‘, 41–59; here 51; Latzel, Deutsche Soldaten, 332 and 337–338.

264

Jureit, ‘Zwischen Ehe und Männerbund’, 68–69.

265

Латцель обнаружил, что ни один из его корреспондентов в ту или другую мировую войну эту тему не обсуждал: Latzel, Deutsche Soldaten, 339; Meinen, Wehrmacht und Prostitution im besetzten Frankreich; Gildea, Marianne in Chains, 49, 77; Virgili, Naître ennemi, 40, 55 and 59.

266

Gildea, Marianne in Chains, 49, 60 and 76.

267

Ibid., 73; также Morin, Les Allemands en Touraine, 196; равно как и у Simone de Beauvoir в рассказе о прибывавших в Париж немцах: Virgili, Naître ennemi, 18, 60–63; de Beauvoir, La Force de l’age, 457.

268

Gildea, Marianne in Chains, 88; Virgili, Naître ennemi, 57–59.

269

Lulu Anne Hansen, ‘«Youth off the rails»‘ in Herzog (ed.). Brutality and Desire, 145–146 and 158: Borge Hebo, report of 2 Aug. 1940; Hartmann, The Girls They Left Behind, 61: как она обнаружила, 51 % опрошенных сказали, что предпочитают немцев датчанам, при этом 19,1 % высказывались о хороших манерах немцев; 5–6 % считали немцев лучшими любовниками. Критический анализ ее исследований см.: Warring, Tyskerpiger, 31ff and 131.

270

Hansen, ‘«Youth off the Rails»‘, 150–157.

271

Maren Röger, Kriegsbeziehungen: Intimität, Gewalt und Prostitution im besetzten Polen 1939 bis 1945, Frankfurt am Main, 2015, especially Ch. 2.

272

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 2, 7 and 13 Aug., 3 and 7 Sept. 1940.

273

KA 3931/2, Dierk S., ‘Auszüge aus dem Tagebuch’, 5–6: 21 July and 28 Sept. 1940; Dennler, Die böhmische Passion, 31; Aly, Hitlers Volksstaat, 117–118.

274

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 11 and 24 Nov., 6 and 17 Dec. 1940.

275

Tooze, Wages of Destruction, 353–356.

276

Michel, Paris allemand, 298; Aly, Hitlers Volksstaat, 114–132.

277

Aly, Hitlers Volksstaat, 115, 131–132: переписка таможенников Нюрнберга, 3 Sept. 1943.

278

Ibid., 114, 118–119 and 128; Böll, Briefe aus dem Krieg, 1, 90, 101, 108, 111: 5 and 21 Aug., 4 and 7 Sept. 1940.

279

MfK-FA, 3.2002.0211, Ганс Альбринг к Ойгену Альтрогге, n. d. [July 1940]; Gordon, ‘Ist Gott Französisch?’, 287–298; Torrie, ‘“Our rear area probably lived too well”‘, 309–330.

280

MfK-FA, 3.2002.0211, Ганс Альбринг к Ойгену Альтрогге, 16 Aug. 1940 and n. d. [Aug.] 1940.

281

MfK-FA, 3.2002.210, Ойген Альтрогге к Гансу Альбрингу, 12 Aug. 1940; J.W. von Goethe, Von deutscher Baukunst, Darmstadt, 1989 [1772]; Jantzen, ‘Das Straßburger Münster’ // Busse, Das Elsaß, 271; Beutler, Von deutscher Baukunst; Williams, ‘Remaking the Franco-German borderlands’.

282

DHM, Do2 96/1861, ‘Tagebuch von Liselotte Purper’, 17–19 Sept. 1940; также 8, 14 and 16 May 1940.

283

Ibid., 2 Oct. 1940; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands, 261–262; Aly, ‘Final Solution’, 45–47; Adelson and Lapides (ed/), Łódź Ghetto, 30–41.

284

Harvey, ‘Seeing the world’ // Swett et al. (eds.). Pleasure and Power in Nazi Germany 177–204; Hugo Jaeger sold his collection to Life magazine, which has placed them online: http://life.time.com/history/world-war-ii-color-photos-from-nazi-occupied-poland‐1939–1940/#1.

285

Epstein, Model Nazi; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands, 407–408 and Table 15. Еще 367 592 поляка подверглись выселению – преимущественно из сельских районов центральной Польши вблизи границы генерал-губернаторства с СССР, где строились военные и эсэсовские лагеря подготовки. См.: Tadeusz Norwid, Kraj bez Quislinga, Rome, 1945, 30–32; Oskar Rosenfeld in Adelson and Lapides (eds.). Łódź Ghetto, 27; Hrabar et al., Kinder im Krieg – Krieg gegen Kinder, 82–83; Pohl, Von der ‘Judenpolitik’ zum Judenmord, 52.

286

DHM, Do2 96/1 861, ‘Tagebuch von Liselotte Purper’, 2 Oct. 1940.

287

Ibid., 1 Nov. – 6. Dec. 1940; Harvey, ‘„Ich war überall“‘ // Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen, 138–153.

288

DHM, Do2 96/1861, ‘Tagebuch von Liselotte Purper’, 2 Oct. 1940. См.: Harvey, Women and the Nazi East, 155–156.

289

Epstein, Model Nazi; Wolf, Ideologie und Herrschaftsrationalität; Wolf, ‘Exporting Volksgemeinschaft’ // Steber and Gotto (eds.). Visions of Community in Nazi Germany, 129–145.

290

Hohenstein, Wartheländisches Tagebuch, 293: 10 July 1942; Harten, De-Kulturation und Germanisierung, 192–196.

291

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands, 245–249; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 61–64 and 86–96.

292

Бидермейер – течение в немецком и австрийском искусстве в период после победы над Наполеоном и до революции 1848 г. Стиль характеризуется упором на уют и функциональность предметов, в том числе мебели в домашнем интерьере.

293

Hämmerle et al. (eds.). Gender and the First World War, 1–15; Daniel, The War from Within; Nienhaus, ‘Hitlers willige Komplizinnen’ // Grüttner et al. (eds.). Geschichte und Emanzipation, 517–539; Maubach, ‘Expansion weiblicher Hilfe’ // Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen; Maubach, Die Stellung halten.

294

Theweleit, Male Fantasies, 1, 70–79; со ссылкой на Rothmaler, ‘Fall 29’ // Justizbehörde Hamburg (ed.). ‘Von Gewohnheitsverbrechern’, 372. Przyrembel, ‘Rassenschande’.

295

Со ссылкой на Hansch-Singh, Rassismus und Fremdarbeitereinsatz, 138; Kundrus and Szobar, ‘Forbidden company’.

296

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 132; Gellately, Backing Hitler, 172–173 and 176.

297

Lüdtke, ‘Denunziation-Politik aus Liebe?’ // Hohkamp and Ulbrich (eds.). Der Staatsbürger als Spitzel, 397–407; Przyrembel, ‘Rassenschande’, 65–84; Gellately, Backing Hitler, 134–140 and 155–166; Gordon, Hitler, Germans and the ‘Jewish Question ‘, 241.

298

Virgili, Naître ennemi, 88–89.

299

Gellately, The Gestapo and German Society, 243; Gellately, Backing Hitler, 169–170 and 179–180; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 129.

300

Gellately, The Gestapo and German Society, 242; van Dülmen, Theatre of Horror; Evans, Rituals of Retribution, chapter 2.

301

Gellately, Backing Hitler, 179: SD Bayreuth, 17 Aug. 1942; Fenwick, ‘Religion in the Wake of “Total War”.

302

Kundrus and Stobar, ‘Forbidden company’, 210; приводится также в Hochhuth, Eine Liebe in Deutschland, 63; Gellately, The Gestapo and German Society 238–239.

303

Gellately, Backing Hitler, 180 and 160: Düsseldorf Oct. 1942; Schweinfurt, Aug. 1941.

304

Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 158–163; Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 874–883; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 103; со ссылкой на LNRW.AW, NSDAP Kreis- und Ortsgruppenleitungen, 125, 11 Sept 1941; LNRW.ARH, RW 35/08, 17.

305

Sick, ‘Euthanasie’ im Nationalsozialismus, 73; Gerhard Schmidt, Selektion in der Heilanstalt, 8–19; Sandner, Verwaltung des Krankenmordes, 457, 488–505, 595–596 and 642–643; Burleigh, Death and Deliverance, 163–164.

306

Noakes, Nazism, 3, 431; Trevor-Roper (ed.). Hitler’s Table Talk, 555: 4 July 1942; Goebbels, Tgb, II/2, 27 and 29 Sept., 5 Nov. and 14 Dec. 1941.

307

Праздник Христа Царя установлен папой Пием XI 11 декабря 1925 г. и первоначально отмечался в последнее воскресенье октября. С 1969 г. передвинут на последнее воскресенье перед началом Адвента – времени ожидания Рождества Христова. Первый день Адвента – четвертое воскресенье перед Рождеством, поэтому обычно праздник Христа Царя выпадает на конец ноября. – Прим. науч. ред.

308

Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 168–170; Adolph, Kardinal Preysing und zwei Diktaturen, 168–170: Preysing, 2 Nov. 1941.

309

Burleigh, Death and Deliverance, 183–219; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 103–108; Joachim Kuropka (ed.). Meldungen aus Münster, 539.

310

MadR, 31, 75–78: 15 Jan. 1942; Rost, Sterilisation und Euthanasie, 208–213; Nowak, ‘Widerstand, Zustimmung, Hinnahme’ // Frei (ed.). Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit, 235–251.

311

Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie, 210 and 437; Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 138–148, 152–157, 164 and 171.

312

Mertens, Himmlers Klostersturm, 21 and 388; Süß, Der Volkskörper im Krieg, 127–151; Griech-Polelle, Bishop von Galen, 78–79; Stephenson, Hitler’s Home Front, 236 and 257; Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 332–333.

313

Zahn, German Catholics and Hitler’s Wars, 83–87; Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 173.

314

Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 341–355.

315

Ibid., 349–357.

316

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 108–117, со ссылкой на LNRW.AW Politische Polizei im III. Reich, 408, рапорт СД, 20 Aug. 1941; Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 530–531: 17–19 Sept. 1941; MfK-FA, 3.2002.0211, Ганс Альбринг к Ойгену Альтрогге, 14 Sept. 1941.

317

Kuropka (ed.). Meldungen aus Münster, 545; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 114–121, со ссылкой на LNRW.AW, ‘NSDAP Kreis- und Ortsgruppenleitungen, 125’, 15 Aug. and 14 Nov. 1941; LNRW.AW, ‘Gauleitung Westfalen-Nord, Hauptleitung’, 11 Nov. 1941; Winter, ‘Verlegt nach Hadamar’, 159; Redemann (ed.). Zwischen Front und Heimat, 295.

318

Kershaw, Hitler, 2, 428; Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 173–174; Süß, Volkskörper im Krieg, 311–314.

319

Faulstich, ‘Die Zahl der „Euthanasie“-Opfer’; Burleigh, Death and Deliverance, 242; Sandner, Verwaltung des Krankenmordes, 607–625; Winter, ‘Verlegt nach Hadamar’, 118–154; Roer and Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus, 58–120.

320

В России лекарственные формы препарата таблетки по 0,25 и 0,5 г признаны психотропными веществами Списка III Перечня наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров в феврале 2013 г. – Прим. ред.

321

В России морфин и его производные (морфина гидрохлорид, морфина сульфат) внесены в Список II наркотических средств и психотропных веществ, оборот которых в Российской Федерации ограничен и в отношении которых устанавливаются меры контроля. Ряд производных морфина внесены в Список I наркотических средств, оборот которых в Российской Федерации запрещен. Сочетание морфина и скополамина, принадлежащего к группе амфетаминов, используется для наркоза при операциях. – Прим. ред.

322

Sick, ‘Euthanasie’ im Nationalsozialismus, 73; Schmidt, Selektion in der Heilanstalt; 118–119; Sandner, Verwaltung des Krankenmordes, 457, 488–505, 595–596 and 642–643.

323

Schmidt von Blittersdorf et al., ‘Die Geschichte der Anstalt Hadamar’ // Roer and Henkel (eds.). Psychiatrie im Faschismus, 58–120, here 112.

324

Среди прочих уничтожению газом подверглась и троюродная сестра Адольфа Гитлера Алоизия Фейт (Veit), о чем говорится в книге Гидо Кноппа «Тайны Третьего рейха» (Geheimnisse des dritten Reichs).

325

Lutz, ‘Eine „reichlich einsichtslose Tochter“‘; in George et al. (eds.). Hadamar, 293–304; случай Марии M., LWV-Archiv, Kassel, K12/2581.

326

Lutz, ‘Eine «reichlich einsichtslose Tochter»‘; касаемо детей, см.: Stargardt, Witnesses of War, chapter 3.

327

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 27 June 1942; и дневник, 24 June 1941.

328

MfK-FA, 3.2002.7209, дневник Гельмута Паулюса, 24 June 1941; DRZW, 4 (1983), 470–476; Graser, Zwischen Kattegat und Kaukasus; о товариществе и малых группах см. Shils and Janowitz, ‘Cohesion and disintegration’, 12/2, 280–315; Kühne, Kameradschaft.

329

Цит. по: http://hrono.ru/dokum/194_dok/1941gitler.php.

330

Overy, The Bombing War, 1, 10–11, 70, Domarus (ed.). Hitler, 1, 726–732; Kershaw, Hitler, 2, 386–387; Wette, ‘ Die propagandistische Begleitmusik’ // Ueberschär and Wette (eds.). Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion, 111–129.

331

Klemperer, I Shall Bear Witness, 1, 475–476: 22 June 1941.

332

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна и Ирмгард к Гельмуту Паулюсу, 21 and 29 June, 30 July and 9 Aug. 1941.

333

MadR, 2426–2428: 23 June 1941; Wantzen, Das Leben im Krieg, 407: 22–23 June 1941.

334

Wantzen, Das Leben im Krieg, 400–405: 20–21 June 1941; Goebbels, Tgb, I/9, 336–337 and 387: 12 and 19 June 1941; Kershaw, Hitler, 2, 386.

335

См. Ueberschär and Bezymenskij (eds.). Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion 1941.

336

Wilhelm Düwell, Vorwärts, 28 Aug. 1914; со ссылкой на Goltz, Hindenburg, 16; Stargardt, The German Idea of Militarism.

337

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 113 and 123–124; Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 356; хотя СД являлась одним из самых активных участников конфликта, см. также ее оценки: MadR, 2517–2519, and 2822–2824: 14 July and 29 Sept. 1941; Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 850–851, 863, 883 and 901–902: 13 and 20 July, 3 Aug. and 14 Sept. 1941.

338

MadR, 2472–2474, 2507 and 2704: 3, 7 and 14 July 1941. ‘Wilden’, ‘Untermenschen’, ‘Zuchthäusler’.

339

Krausnick et al. (eds.). Anatomy of the SS State, 512–513; Schuhmacher, ‘Nazi Germany and the morality of war’, со ссылкой на BA-MA, RW 2/148, 335–381.

340

MfK-FA, 3.2008.2195, Манфред фон Плото к жене: 30 June 1941.

341

Schuhmacher, ‘Nazi Germany and the morality of war’; VB, 5 and 8 July 1941; DAZ, 5 July 1941; Westdeutscher Beobachter, 7 and 14 July 1941.

342

Raschhofer, Der Fall Oberländer, 66; Deutsche Wochenschau no. 567 (16 July 1941); MadR, 7, 2564: 24 July 1941.

343

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 8 July 1941.

344

Н. Старгардт не указывает, где именно служил в то время Ганс Альбринг. Вероятно, речь идет об окрестностях Львова/Лемберга, на эту мысль наводит упоминание описанной выше советской тюрьмы. Область Львова вошла в состав СССР лишь в 1939 г., а до этого времени была частью Польши (с 1919 г.), Западноукраинской народной республики (в 1918 г.), империи Габсбургов (с 1772 г.) и Речи Посполитой / Польши (с 1349 г.), так что «двадцать четыре года страданий», скорее всего, – преувеличение. – Прим. науч. ред.

345

Ibid., Альбринг к Альтрогге, 5, 8, 12 July and 4 Aug. 1941; Bistumsarchiv Münster, Abt. 101 Sekretariat des Generalvikars, A 101–1, 92–93, пасторское послание прихожанам, 15 Oct. 1941.

346

Ср. выше описание немецких представлений о том, что выстрелы в затылок – «способ уничтожения, считавшийся визитной карточкой “еврейско-большевистского террора”». – Прим. науч. ред.

347

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 30–31 Aug. 1941.

348

BA-MA, MSg 2/1 3904: Friedrich Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch des Hauptmanns der Reserve Friedrich Farnbacher, Panzer-Artillerie-Regiment 103 (seit 12. Jan. 1945 Kommandeur II./Pz. Art. Rgt. 103), für die Zeit vom 22. Juni 1941 bis 8. Mai 1945’: 20 July 1941, 470.

349

Römer, Der Kommissarbefehl; Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 20 July 1941, 471–476.

350

Ibid.; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 20 July 1941, 471–476.

351

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 2 July and 13 Aug. 1941, 681, 2349–2350; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 259.

352

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 28 Oct. 1941.

353

Относительно нехватки военных священников для удовлетворения духовных потребностей военнослужащих см.: Bergen (ed.). The Sword of the Lord; Böll, Brief an einen jungen Katholiken; MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 1 Jan. and 21 Mar. 1942.

354

Фотоаппараты, выпускаемые немецкой компанией Leica Camera AG и широко использовавшиеся в годы Второй мировой войны благодаря своей компактности и простоте управления. – Прим. ред.

355

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 20–22, 136.

356

Eiber (ed.). ‘„…Ein bisschen die Wahrheit“: Briefe eines Bremer Kaufmanns’: Nr 9 HG to Hannah, 7 Sept. 1941, 4–5 July and 7 Aug. 1941; Schneider, ‘‘Auswärts eingesetzt’

357

Eiber (ed.). ‘„…Ein bisschen die Wahrheit“‘, 79–81: 8 Oct. 1941.

358

Ibid., 76, 7 Sept. 1941, Nr 9; Deutsche Wochenschau, No. 567 (16 July 1941); MadR, 7, 2564: 24 July 1941.

359

Eiber (ed.). ‘„…Ein bisschen die Wahrheit“‘, 74, 81–83: 22 Aug. 1941, 25 Oct. and 18 Nov. 1941.

360

Самая знаменитая подборка писем, использованная для показа того, что немецкие солдаты одобряли убийство евреев: ‘Es gibt nur eines für das Judentum: Vernichtung’, Manoschek (ed.). Там содержится 103 антисемитских письма и примерно в 20 % из них упоминается убийство евреев. Широко цитируется в издании: Friedländer, The Years of Extermination. Они взяты из «Sterz Collection» в Bibliothek für Zeitgeschichte в Штутгарте, в которой тогда хранилось 50 тысяч солдатских писем. Одной из главных сложностей в работе с этой коллекцией является факт ее организации не по корреспондентам, а по датам, поэтому крайне сложно оценить развитие взглядов на ту или иную проблему в переписке: Humburg, ‘Feldpostbriefe aus dem Zweiten Weltkrieg’; Latzel, Deutsche Soldaten, 201–204; Müller, Deutsche Soldaten und ihre Feinde, 194–229; MfK-FA, 3.2002.7209, Паулюс к родителям, 4 Sept. 1942 and 28 June 1941.

361

Latzel, ‘Tourismus und Gewalt’ // Heer and Neumann (eds.). Vernichtungskrieg, 447–459; Haydn, Meter, immer nur Meter! 123–125: 19 Dec. 1942; Hilberg, Sonderzüge nach Auschwitz, 1 88; Diewerge (ed.). Feldpostbriefe aus dem Osten, 38, со ссылкой на Weinberg, A World at Arms, 473.

362

Hürter, Ein deutscher General, 62: письмо, 21 June 1941.

363

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 271–278.

364

Jefim Gechtman, ‘Riga’ // Grossman and Ehrenburg (eds.). Das Schwarzbuch, 684; Mühlhäuser, Eroberungen, 74–86.

365

Longerich, Holocaust, 179–205; Wildt, Generation des Unbedingten, 578–591; Dieckman, ‘The war and the killing of the Lithuanian Jews’ // Herbert, National Socialist Extermination Policies, 242–246; Klee et al. (eds.). ‘The Good Old Days’, 27–37 and 46–58.

366

Longerich, Holocaust, 206–239; Klee et al. (eds.). ‘The Good Old Days’, 54–57.

367

Chiari, Alltag hinter der Front; Dean, Collaboration in the Holocaust, 2000; по поводу прецедента Первой мировой войны см.: Kramer and Horne, German Atrocities, 1914; Hartmann, Halder, 160–172.

368

Klee et al. (eds.). ‘The Good Old Days’, 138–154.

369

Noakes and Pridham (eds.). Nazism, 3, 495.

370

Hürter, Hitlers Heerführer, 579, and Pohl, Die Herrschaft der Wehrmacht, 261; Ueberschär and Wette, Unternehmen Barbarossa, 339ff. Гудериан издал приказ по 2-й танковой армии 6 ноября 1941 г., и понадобилось от пяти до семи суток для прохождения его к дивизиям: Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 10 and 316.

371

Glantz, Barbarossa Derailed; Glantz, When Titans Clashed, 293.

372

Надо заметить, что именно под Ельней в итоге немцы понесли первое тактическое поражение на суше, и, как считают некоторые, на этом, собственно, и закончился блицкриг. Данный момент наглядно разобран в книге «Операция Барбаросса» (Operation Barbarossa) Роберта Кирхубеля, который замечает: «Результатом (столкновения под Ельней) стало первое оперативное отступление сухопутных войск Германии в ходе Второй мировой войны».

373

Reinhardt, Moscow, 41–42.

374

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 255: 22 Aug. 1941; Hartmann, Halder, 281–284; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 285; Hürter, Hitlers Heerführer, 302–310; Wallach, The Dogma of the Battie of Annihilation, 1986, 265–281.

375

Hammer and Nieden (eds.). ‘Sehr selten habe ich geweint,’ 242–244: дневник Роберта Р., 21 Aug. 1941.

376

Hammer and Nieden (eds.). ‘Sehr selten habe ich geweint’, 242–244: дневник Роберта Р., 21 Aug. 1941.

377

Ibid., 246–247: дневник Роберта Р., 28 Aug. 1941.

378

Ibid., 244–245: Роберт Р. к Марии, 23 Aug. 1941.

379

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 159–160: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 14 Sept. 1941.

380

Ibid., 161–162: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 17 Sept. 1941.

381

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 289–291.

382

Ibid., 289–291: IfZ-Archiv, MA 1589: 4. Pz. Div., Stab, Gefechtsbericht für den 22.9.1941; Kühne, Kameradschaft, 147; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 22 Sept. 1941.

383

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 279–297: дневник Райнерта, 19 and 21 Sept. 1941; численность в DRZW, 4 (1983), 751; Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 163–165: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 19 and 20 Sept. 1941.

384

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 25 Sept., 5 and 8 Oct. 1941, Feldpostbrief-Archiv, Museum für Komunikation, Berlin, Sig. 3.2002.0306.

385

Arnold, ‘Die Eroberung und Behandlung der Stadt Kiew’; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 299–301: дневник Райнерта, 24 and 26 Sept. 1941; Bibliothek für Zeitgeschichte, Sammlung Sterz, 04650, L.B., 29 Sept. 1941.

386

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 299: Bibliothek für Zeitgeschichte, Sammlung Sterz, 04650, L.B., 28 Sept. 1941; Klee et al. (eds.). ‘The Good Old Days’, 63–68; Hamburg Institute for Social Research, Johannes Hähle, Propagandakompanie (PK) 637, 6th Army: http://www.deathcamps.org/occupation/byalbum/list01.html.

387

Berkhoff, Harvest of Despair, 147, 153, 155–156.

388

Ibid., 173 and 169–172.

389

Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord; Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945–1 October 1946, Nuremberg, 1947–1949, v. 31, 84: 2718-PS, and v. 36, 135–157.

390

Hubatsch (ed.). Hitlers Weisungen, 148; Ueberschär and Wette, ‘Unternehmen Barbarossa’, 333; Halder, Kriegstagebuch, 3, 53: 8 July 1941; Reinhardt, Moscow, 96.

391

Автор обыгрывает название, искаженное немецкое Schlüsselburg, что значит букв. «ключ-город».

392

Ziegelmayer in Aly, Hitlers Volksstaat, 198; Ziegelmayer, Rohstoff-Fragen der deutschen Volksnährung; Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad 1941–1944, 42–52, со ссылкой на KTB der Oberquartiermeisterabteilung der 18 Armee, 11, 14 and 18 Sept. 1941; Вагнер к домашним: 9 Sept. 1941; Goebbels, Tgb, II/1, 359 and 392: 5 and 10 Sept. 1941; Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, 20–53 and 73–76.

393

Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, 53–64; Jones, Leningrad, 42–43 and 127; Biernacki et al., Generalny plan wschodni, 82–110: summary by RSHA (27 April 1942); Hans-Joachim Riecke, ‘Aufgaben der Landwirtschaft im Osten’ // Probleme des Ostraumes. Sonderveröffentlichung der Bücherei des Ostraumes, Berlin, 1942; Herbert Backe, Um die Nahrungsfreiheit Europas: Weltwirtschaft oder Grossraum, Leipzig, 1943.

394

Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, 69–73; Jones, Leningrad, 129 and 131; Kershaw, War without Garlands; Lubbeck, At Leningrad’s Gates.

395

Reinhardt, Moscow, 95–96 and 182–185.

396

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 167: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 3 Oct. 1941; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 307–308.

397

Stahel, Operation Typhoon, 100–102.

398

Streit, Keine Kameraden; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 516–634.

399

Jarausch and Arnold (eds.). ‘Das stille Sterben…’, 329 and 343: 25 Nov. and 25 Oct. 1941.

400

Ibid., 325–326 and 336: 7 Nov. and 12 Oct. 1941.

401

Ibid., Arnold //troduction, 86, 335, 345 and 346: 6, 7, 28 and 25 Nov. 1941.

402

Ibid., 339: 14 Nov. 1941.

403

Guderian, Erinnerungen eines Soldaten, 231; Seitz, Verlorene Jahre, 104.

404

Grossman, A Writer at War; Wagner (ed.). Soviet Air Force in World War II, 68ff; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 313.

405

Reinhardt, Moscow, 367–370; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 255–256.

406

Reinhardt, Moscow, 92–94 and 148–149.

407

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 313; Neumann, Die 4. Panzerdivision, 299 and 314; Schüler, Logistik im Rußlandfeldzug.

408

Humburg, ‘Siegeshofnungen und „Herbstkrise“ im Jahre 1941’, со ссылкой на Bumke, 28 Sept. 1941; BA-MA, RH 20–2/1091–1095, Tätigkeitsberichte der Feldpostprüfstelle beim AOK2 1 Aug. – 1 Dec. 1941; моральный дух по-настоящему упал только в ноябре: BA-MA, RH 20–2/1095, Tätigkeitsbericht der Feldpostprüfstelle beim AOK2 für den Monat November 1941.

409

MfK-FA, 3.2002.7209, Dr Эрнст Арнольд к Гельмуту Паулюсу, 5 Nov. 1941 and Гельмут Паулюс к родителям, 11 Nov. 23 and 31 Oct. 1941.

410

DTA, 148, Albert Joos, ‘Kriegstagebuch, 28.8.1939–1.3.1945’, Virwort and 28 Aug., 1 and 18 Sept., 24 Oct. and 26 Nov. 1939 and 15 Oct. 1941.

411

DTA, 148, Joos, ‘Kriegstagebuch’, 3–13, 15, 16, 20, 21 and 23 Dec. 1941.

412

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 312–314 and 347.

413

Первая строчка песни, которую можно перевести как «И был товарищ у меня»; имеется в виду Людвиг Уланд, представитель поздних романтиков, автор первой половины XIX в.

414

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 1, 20, 21 and 23 Nov. 1941; Kühne, Kameradschaft, 166–169.

415

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 317 and 733: пункты для обращения к офицерам, 17 Nov. 1941.

416

Hammer and Nieden (eds.). ‘Sehr selten habe ich geweint’, 255–257: дневник Роберта Р., 27 Oct. 1941.

417

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 17 Nov. 1941. Hartmann; Wehrmacht im Ostkrieg, 2–3 and 10.

418

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 733: BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 9, 13, 24, 25 and 30 Nov. 1941; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 317–319.

419

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 27 Oct. 1941; Kühne, Kameradschaft, 151–152; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 351; Seitz, Verlorene Jahre, 105; Guderian, Erinnerungen, 231.

420

Hitler, Reden und Proklamationen, 1771–1181: 8 Nov. 1941.

421

Goebbels, ‘Die Juden sind schuld!’, Das Reich, 16 Nov. 1941.

422

Hammer and Nieden (eds.). ‘Sehr selten habe ich geweint’, 258–264: дневник Роберта Р., 28 and 9–11 Nov. 1941.

423

Ibid., 260: Роберт Р. в письме к Марии, 18 Nov. 1941.

424

Ibid., 265, 267: Роберт Р. в письме к Марии, 30 Nov. 1941.

425

Reinhardt, Moscow, 224–226; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 350–352; Лютвиц к жене, 1 Dec. 1941; Guderian, Erinnerungen, 233ff and 257; также Overy, Russia’s War, 124.

426

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 353–354.

427

Ibid., 361–363: Reinert, Tagebuch, 9 Dec. 1941.

428

Приводится в Reinhardt, Moscow, 288–289.

429

Reinhardt, Moscow, 293: Kriegstagebuch, Panzer-Gruppe 3, 14 Dec. 1941.

430

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 20 Dec. 1941; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 354–357.

431

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 363–366: журнал 296-й пехотной дивизии, 21 Dec. 1941; Reinert, 20 and 22 Dec. 1941.

432

Погодные обстоятельства в целом одинаково влияют на всех участников боевых действий. Холода в декабре 1941 г. не играли на руку советским войскам, поскольку красноармейцы точно так же, как и немцы, страдали от обморожений, техника не заводилась, а оружие отказывало в силу простых законов физики.

433

Reinhardt, Moscow, 310: Heeresgruppe Mitte, Kriegstagebuch, 19 Dec. 1941.

434

Reinhardt, Moscow, 291–295, 320–324 and 349.

435

Ibid., 297–298; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 370–371.

436

Имеется в виду одноименная сказка братьев Гримм «Гензель и Гретель», где брат с сестрой находят дорогу домой из леса по оставленным камушкам. – Прим. науч. ред.

437

Reinhardt, Moscow, 298; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 370–371 and 374–379.

438

Hürter (ed.). Ein deutscher General, 128–129: Heinrici, 16 Dec. 1941; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 6 Dec. 1941.

439

Jarausch and Arnold (eds.). ‘Das stille Sterben…’, 359–367: 1, 4, 5, 8, 10 and 11 Jan. 1942.

440

Ibid., 366–367: 13 Jan. 1942; уровень потерь убитыми см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, 820ff; Streit, Keine Kameraden.

441

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 765 n.2: 1 7 Dec. 1941.

442

Rass, ‘Menschenmaterial’, 88–134 and 378–380; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 7, 9 and 30 Dec. 1941 and 5 Jan. 1942; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 357–358.

443

Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 356–357 and 382: BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 21 Dec. 1941; Seitz, Verlorene Jahre, 116; Reese, Mir selber seltsam fremd, 57–66 and 92–93.

444

DTA, 148, Joos, ‘Kriegstagebuch’, 3–13, 15, 16, 20, 21 and 23 Dec. 1941 and 1 Jan. 1942.

445

Автор намеренно приводит оригинальное немецкое roh, служащее в том числе и корнем для Verrohung. Слово roh означает «грубый, жестокий».

446

DTA, 148, Joos, ‘Kriegstagebuch’, 4, 6, 12, 20, 22, 24 and 26 Jan., 5, 10–11, 14–18 and 22 Feb., 5, 6 and 11 Mar. 1942.

447

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 1, 21 Mar. and 13 April 1942.

448

Koch, Fahnenfluchten, 325–351.

449

Ibid., 325 and 351.

450

Rass, ‘Menschenmaterial’, 169–204.

451

Koch, Fahnenfluchten, 1, 91 n. 49.

452

Ibid., 198; неприятие Ромбаха его семьей, 131–134; Ziemann, ‘Fluchten aus dem Konsens zum Durchhalten’ // Müller and Volkmann (eds.). Hitlers Wehrmacht, 589–613; Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 310–311.

453

BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 26 and 27 Dec. 1941; Seitz, Verlorene Jahre, 115; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, 356 and 421; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 272–273, and Reinhardt, Moscow, 365–366, со ссылкой на Oehmichen’s report; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 27 Dec. 1941.

454

MfK-FA, 3.2002.7209, Паулюс к родителям, 27 Oct., 13 Dec. 1941 and 7 Mar. 1942; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 14 Aug, 22 Sept., 3 Oct., 10 and 21 Dec. 1941, 15 Jan. and 7 Feb. 1942; Kühne, Kameradschaft, 149–151.

455

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрнст к Гельмуту Паулюсу, 3 and 8 Mar. and 7 Jan. 1942; Гельмут Паулюс к родителям, 17 Mar. 1942.

456

Во время двух мировых войн немецкие солдаты, особенно те, кто «понюхал пороху», часто называли друг друга «ландзер»; этимология слова не вполне ясна; скорее всего, оно происходит от Landsmann (земляк) или, что тоже вероятно, от Landsknecht, обозначавшего солдата, зачастую наемника, со времен позднего средневековья; форма мн. ч. такая же, как ед. ч.

457

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 27 Oct. and 13 Dec. 1941, 7 Mar. and 15 Sept. 1942.

458

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 12 Mar. 1942.

459

MfK-FA, 3.2002.7209, родители к Гельмуту Паулюсу, 5 Nov. 1941, 17 Dec. 1941 and 6 April 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу, 5 Jan. 1942; Гельмут к родителям, 11 Nov. 1941; Reinhardt, Moscow, 365: Oehmichen report.

460

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна к Гельмуту Паулюсу, 23 Oct. 1941; Гельмут к родителям, 11 Nov. 1941.

461

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут к родителям, 11 Nov. 1941.

462

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 25 Dec. 1941; Helmut Paulus, Tagebuch, 2 Jan. 1942.

463

MfK-FA, 3.2002.7209, Эльфрида и Эрна к Гельмуту Паулюсу, 27–28 Dec. 1941; Гельмут Паулюс к родителям, 1-е письмо от 12 марта 1942 г.; Эрна к Гельмуту Паулюсу, 15 Mar. 1942; Эрнст к Гельмуту Паулюсу, 22 Mar. 1942.

464

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна к Гельмуту Паулюсу, 8 and 1 Feb. 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу, 25 Jan. 1942.

465

Rohland, Bewegte Zeiten, 77–78; Goebbels, Tgb, II/1, 260–263: 19 Aug. 1941; Kershaw, Hitler, 2, 440–441; Tooze, Wages of Destruction, 507–508.

466

Hitler, Reden und Proklamationen, 1793–1811: 11 Dec. 1941; Goebbels, Tgb, II/2, 498ff: 13 Dec. 1941; Frank, Das Diensttagebuch, 457–458: 16 Dec. 1941.

467

Ribbentrop, Zwischen Moskau und London, ed. von Ribbentrop, 261; Tooze, The Wages of Destruction, 349–353; 508–509.

468

Goebbels, Tgb, II/3, 154–155: 20 Jan. 1942.

469

В приказе речь шла о запрете дальнейшего отступления исключительно войск группы армий «Север» после занятия рубежа по реке Волхов. См.: Военно-исторический журнал. 1960. № 12. С. 75–76. — Прим. науч. ред.

470

MadR, 3193–3196: 22 Jan. 1942; 2489 and 2704: 14 July and 29 Aug. 1941; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 267 and 272.

471

Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 149; Goebbels, Tgb, II/2, 483: 12 Dec. 1941; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 273: ‘Mitteilungen für die Truppe’, 11 Mar. 1942.

472

Hitler, ‘Rede vor der deutschen Presse’, VfZ, 2 (1958), 181–191.

473

Domarus (ed.)., Hitler, 1826–1834.

474

Reimann, Der große Krieg der Sprachen, 39–44; Lipp, Meinungslenkung im Krieg; MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна к Гельмуту Паулюсу, 3 Feb. 1942.

475

Goebbels, Tgb, II/2, 554: 21 Dec. 1941; Hitler, Reden und Proklamationen, 1813–1815; Szarota, Warschau unter dem Hakenkreuz, 147–148.

476

Bramsted, Goebbels and National Socialist Propaganda, 250; Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 276; MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна к Гельмуту Паулюсу, 24 Dec. 1941 and 9, 18 and 19 Jan. 1942; MfK-FA 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 11 Jan. 1942.

477

MfK-FA 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 21 Jan. 1942.

478

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 197–198: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 11 Feb. 1942; MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 12 Feb. 1942.

479

Reinhardt, Moscow, 128: Гитлер к Чиано, 25 Oct. 1941; Hillgruber (ed.). Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler, 47: к Антонеску, 11 Feb. 1942.

480

Hillgruber (ed.). Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler, 1, 657; Jochmann (ed.). Monologe in Führer-Hauptquartier, 239: 27 Jan. 1942; ibid., 260: 27 Jan. 1942.

481

Hirtenwort zum Sonntag dem 15. März 1942, Kirchliches Amtsblatt für die Diözese Münster, 2 Mar. 1942.

482

Hitler, Reden und Proklamationen, 1848–1851; MadR, 3486–3488: 19 Mar. 1942; Kershaw, Hitler, 2, 505–506.

483

MadR, 3487: 19 Mar. 1942; Latzel, Deutsche Soldaten, 331; MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна к Гельмуту Паулюсу, 3 Feb. 1942.

484

Browning, Origins of the Final Solution; Roseman, The Villa, the Lake, the Meeting.

485

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 11 July 1941, 15 April, 8 May and 4 June 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу, 23 and 30 Oct. and 30 Nov. 1941; Ирмгард к Гельмуту Паулюсу, 24 Mar. 1942, и Эрнст Арнольд к Гельмуту Паулюсу, 11 July 1942; Reifahrth and Schmidt-Linsenhoff, ‘Die Kamera der Täter’, в Heer and Naumann (eds.). Vernichtungskrieg, 475–503; Knoch, Die Tat as Bild, 50–122.

486

Jarausch and Arnold (eds.). ‘Das stille Sterben…’, 339: 14 Nov. 1941; MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 21 Mar. 1942; Eiber, ‘«…Ein bisschen die Wahrheit»‘, ГГ к Ганне, 7 Aug. 1941; Schneider, ‘Auswärts eingesetzt’; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 3 and 22 Feb. 1942.

487

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 1941–1944, 138–175. Sandkühler, ‘Endlösung’ in Galizien, 148–165; Longerich, Holocaust, 286; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3388: SD Außenstelle Minden, 12 Dec. 1941. (Полный набор материала на CD, поэтому ссылки на номера документов, а не страницы.)

488

Bankier, The Germans and the Final Solution, 131; Adler, Theresienstadt, 720–722: n. 46b: Heydrich, 10 Oct. 1941.

489

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3388: SD Außenstelle Minden, 1 2 Dec. 1941.

490

Bankier, The Germans and the Final Solution, 128.

491

Sauer, Grundlehre des Völkerrechts, 407.

492

Doenecke and Stoler, Debating Franklin D. Roosevelt’s Foreign Policies, 130–136; Longerich, ‘Davon haben wir nicht gewußt!’, 167–169; Benz, ‘Judenvernichtung aus Notwehr?’, 618; Goebbels, Tgb, II/1, 116–117: 24 July 1941.

493

Wiener Library, London: Nazi Party Slogan of the Week, 7 Sept. 1941; Kershaw, Hitler, 2, fig. 45.

494

Longerich, Holocaust, 266–267.

495

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3387: SD Außenstelle Minden, 6 Dec. 1941.

496

Adler, Verwaltete Mensch, 354–437; Longerich, The Holocaust, 287; Friedländer, The Years of Extermination, 306–307.

497

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3475: Landrat Bad Neustadt/Saale, 23 April 1942; Schultheis, Juden in Mainfranken, 467; Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 253–257; Wildt, Volksgemeinschaft; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 219.

498

Roseman, The Past in Hiding, 152–155.

499

Roseman, The Villa, the Lake, the Meeting, 113: Heydrich at Wannsee Conference, 20 Jan. 1942; Longerich, Holocaust, 321.

500

Roseman, The Past in Hiding, 195–230.

501

Bajohr, ‘Aryanisation’ in Hamburg, 277–282 and 279–280; Becker, Gewalt und Gedächtnis, 77–140; Seydelmann, Gefährdete Balance, 105–106; Sielemann (ed.). Hamburger jüdische Opfer des Nationalsozialismus, xviii: Karl Kaufmann to Hermann Göring, 4 Sept. 1942; National Archives Washington, Misc. German Record Collection, T84/7; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 199.

502

Klemperer, I Shall Bear Witness, 524–525: 1 5 Sept. 1941; Goeschel, Suicide in the Third Reich, 106–110; Kwiet, ‘The ultimate refuge’, 173–198; Baumann, ‘Suizid im „Dritten Reich“‘ // Rürup (ed.). Geschichte und Emanzipation, 500; Speer, Spandau, 287; Bankier, The Germans and the Final Solution, 125–127; также Goebbels, Tgb., II/2, 194–195: 28 Oct. 1941; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 181–185.

503

Goebbels, ‘Die Juden sind schuld!’, Das Reich, 16 Nov. 1941 // Martens, Zum Beispiel Das Reich, 61–64.

504

Wilhelm, Rassenpolitik und Kriegsführung, 131–132: Rosenberg, 18 Nov. 1941; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 201; Domarus (ed.). Hitler, 1821, 1828–1829, 1844, 1920, 1937: 30 Jan., 24 Feb., 30 Sept. and 8 Nov. 1942; Kershaw, ‘Hitler Myth’, 243; Münchener Neuesten Nachrichten, 16 Mar. 1942.

505

Vertrauliche Informationen der Parteikanzlei, 9 Oct. 1942, напечатано в Huber and Müller (eds.). Das Dritte Reich, 2, 110.

506

Longerich, Holocaust, 320–369; Friedländer, The Years of Extermination, 359–360; Paulsson, Secret City, 73–78.

507

Numbers, Noakes and Pridham (eds.). Nazism, 3, 629; см. Latzel, Deutsche Soldaten, 203–205; Friedrich, ‘„Die Wohnungsschlüssel sind beim Hausverwalter abzugeben“‘ // Wollenberg (ed.). ‘Niemand war dabei und keiner hat’s gewußt’, 188–203, and Lichtenstein, ‘Pünktlich an der Rampe’, ibid., 204–223.

508

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 202–203 and 211–217: Goebbels, Tgb, II/5, 505, 15 Sept. 1942.

509

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 205–206.

510

Noelle-Neumann, ‘The spiral of silence: A theory of public opinion’; также Becker, Elisabeth Noelle-Neumann.

511

Dürkefälden, ‘Schreiben wie es wirklich war!’, 107ff: Feb. 1942; также 109, 114, 115, 117, 125, 126 and 129; Kershaw, ‘German popular opinion’ // Paucker (ed.). Die Juden im nationalsozialistischen Deutschland, [365–386] 379; Bankier, The Germans and the Final Solution, 108; Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 265.

512

Friedländer, The Years of Extermination, 303, со ссылкой на Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 910–911.

513

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 227; также Friedländer, The Years of Extermination, 303 and 515–516; Phayer, The Catholic Church and the Holocaust, 70–71.

514

Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’, 151; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 140–144 and 162: со ссылкой на LNRW.ARH, RW 58, 3741, 120.

515

Сарра (Сара) – жена Авраама, первая из четырех прародительниц еврейского народа, мать Исаака. – Прим. науч. ред.

516

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3508: SD-Außenstelle Detmold, 31 July 1942; Stephenson, Hitler’s Home Front, 145–148; Wantzen, Das Leben im Krieg, 30 July 1942; LNRW.ARH, RW34/03, 17: из рапорта СД Кёльна, 7 July 1943.

517

Bankier, The Germans and the Final Solution; on BBC coverage, 113.

518

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 256–261 and 267: Goebbels, Tgb, II/7, 651 and 675, and II/8, 42: 27 and 31 Mar. and 3 April 1943; Rubinstein, The Myth of Rescue, 131.

519

Arad, Belzec, Sobibor, Treblinka; Friedländer, Kurt Gerstein, 100–129; Pfannstiel in Klee et al. (eds.). ‘The Good Old Days’, 238–244.

520

Friedländer, Kurt Gerstein, 100–129.

521

Friedländer, The Years of Extermination, 539–540.

522

Дневник Вильгельма Корнидеса, 31 Aug. 1942 // ‘Observations about the «Resettlement of Jews» in the General Government’ // Hilberg (ed.). Documents of Destruction, 208 ff; Friedländer, The Years of Extermination, 399–400.

523

Bankier, The Germans and the Final Solution, 110.

524

Klukowski, Diary from the Years of Occupation, 8 April 1942; тот же слух циркулировал на местном уровне среди еврейского населения: Bankier, The Germans and the Final Solution, 109 and 179, n. 51, со ссылкой на свидетельство Wohlfuss, Memorial Book of Rawa Ruska, 238.

525

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 628, 630–631, 640–641, 650, 653–655, 658: дневник и письма к семье, 25 and 29 July, 13 Aug., 1 and 26 Sept. 1942.

526

Wagner, ‘Gerüchte, Wissen, Verdrängung’ // Frei et al. (eds.). Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit, 231–248; Steinbacher, ‘Musterstadt’Auschwitz, 246–252 and 318–320; Bankier, The Germans and the Final Solution, 111–114: Ludwig Haydn, 1942; Salazar Soriano, June 1942; Fermin Lopez Robertz, Mar. 1943; Hahn, Bis alles in Scherben fällt, 338: 30 Nov. 1941; Andreas-Friedrich, Der Schattenmann, 96: 22 Dec. 1942; 111 and 125–128: 10 Aug. 1943 and 4 Feb. 1944.

527

Bankier, The Germans and the Final Solution, 109; Herbert, Best, 313; Niewyk (ed.). Fresh Wounds, 176; Liselotte G. in Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 278–279: 31 Aug. 1943.

528

Yakov Grojanowski, свидетельство по лагерю в Хелмно, 6–19 Jan. 1942 // Gilbert, The Holocaust, 252–279; Katsh, Diary of Chaim A. Kaplan, 360, 369–372 and 379: 25 June, 10–12 and 22 July 1942; Hilberg et al. (eds.). Warsaw Diary of Adam Czerniakow, ‘introduction’, 62; Adelson, The Diary of Dawid Sierakowiak, 142, 161–162 and 258: 19 Oct. 1941, 1–2 May 1942 and 15 Mar. 1943; Corni, Hitler’s Ghettos, 179–182; о неведении и знании внутри гетто в период с марта по август 1942 см.: Arad, Belzec, Sobibor, Treblinka, 241–244.

529

Haydn, Meter immer nur Meter, 6, 9–11, 53, 123–124 and 129–131: 29 June, 31 July, 19 and 24 Dec. 1942.

530

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 259; Hassell, The von Hassell Diaries, 272: 15 May 1943; Andreas-Friedrich, Der Schattenmann, 125–126: 4 Feb. 1944; Scholl, Die weiße Rose, 91–93: второе заявление: 300 тысяч убитых евреев; Haydn, Meter immer nur Meter, 51: 30 July 1942; Aly, ‘Die Deportation der Juden von Rhodos nach Auschwitz’, 79–88.

531

Stuttgart NS-Kurier, 4 Oct. 1941; Bankier, The Germans and the Final Solution, 130; Haag, Das Glück zu leben, 164: 5 Oct. 1942; Wantzen, Das Leben im Krieg, 610: 5 Nov. 1941.

532

Orlowski and Schneider, ‘Erschießen will ich nicht!’, 247: 18 Nov. 1943.

533

Klemperer, To the Bitter End, 141–142: 21 Sept. 1942.

534

Stargardt, ‘Speaking in public about the murder of the Jews’ // Wiese and Betts (eds.). Years of Persecution, Years of Extermination, 133–155.

535

Heiber, Reichsführer! 169; on Wise’s information, Feingold, Politics of Rescue, 170; Himmler, Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1941/42, ed. Witte, 619 n. 43; Friedländer, The Years of Extermination, 462–463; Hilberg, The Destruction of the European Jews, 623–624; Neander, ‘Seife aus Judenfett’ // Fabula: Zeitschrift für Erzählforschung, 46 (2005), 241–256; Harig, Weh dem, der aus der Reihe tanzt, 203.

536

Bankier, The Germans and the Final Solution, 122–123; больше информации по ее истории в Kaplan, Between Dignity and Despair, 223–228.

537

Klee, Die SA Jesu Christi, 148; Goebbels, Tgb, II/2, 362–363: 25 Nov. 1941; Wurm in Gerlach, And the Witnesses Were Silent, 204; Hermle, ‘Die Bischöfe und die Schicksale „nichtarischer“ Christen’ // Gailus and Lehmann (eds.). Nationalprotestantische Mentalitäten, 263–306; Gailus and Nolzen (eds.). Zerstrittene ‘Volksgemeinschaft’.

538

Gutteridge, Open thy Mouth for the Dumb! 231–232; Gerlach, And the Witnesses Were Silent, 194: Church Chancellery, open letter to all provincial churches, 23 Dec. 1941; Düringer and Kaiser (eds.). Kirchliches Leben im Zweiten Weltkrieg, 82–83; Bergen, Twisted Cross.

539

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 1008–1009: 25 Dec. 1941; также Wecht, Jochen Klepper, 292–320.

540

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 1041, 1043, 1127–1132: 10 and 15 Mar. and 5–8 Dec. 1942; Klepper (ed.). In Tormentis Pinxit.

541

Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel, 1132–1133: 9–10 Dec. 1942.

542

Gruner, Widerstand in der Rosenstrasse; Stoltzfuss, Resistance of the Heart.

543

Kaplan, Between Dignity and Despair, 217–220.

544

Ibid., 203 and 228; Kwiet and Eschwege, Selbstverwaltung und Widerstand, 150; Beck, An Underground Life.

545

Roseman, The Past in Hiding, 306–392; Roseman, ‘Gerettete Geschichte’, 100–121.

546

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 630–631, 640–641, 650, 653–655, 658: дневник и письма к семье, 25 and 29 July, 13 Aug., 1 and 26 Sept. 1942.

547

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 657–658: diary, 26 Sept. 1942; Paulsson, Secret City, 79, и дальнейшие подробности в его ‘Hiding in Warsaw,’ DPhil. Thesis, Oxford, 1998, 278; штурмбаннфюрер СС, доктор Герхард Штрабенов, род. 26 янв. 1906 г. в Галле, имел докторскую степень по философии и в области права, в 1950 г. он был жив и мог давать интервью: Der Spiegel, 31 Aug. 1950, 35/1950. Он написал две небольшие книги: Das Ostreparationen: Ein Inaugural-Dissertation, n. p., 1930; Die Olympiaberichterstattung in der Deutschen Presse unter besonderer Berücksichtigung der Provinzpresse und die Entwicklung der Sportberichterstattung in der Provinzpresse 1936 bis 1940, Mitteldt. National-Verlag, 1941.

548

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 637, 641–643, 659 and 660: дневник, 1 Oct. and 7 and 18 Aug. 1942; письмо к Гельмуту, 5 Oct. 1942.

549

Ibid., 250: 16 Sept. 1939, and 81–83.

550

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 44: 20 Nov. 1942: этот инцидент вполне может быть послевоенным дополнением; в ее карманном дневнике ничего такого нет.

551

Ibid., 52, n. 3 and 59: 31 Dec. 1942 and 12 Jan. 1943, дилемма развернуто драматизирована.

552

По поводу Sonderaktion 1005, см. Arad, Belzec, Sobibor, Treblinka, 170–178, 370–376; Hilberg, Destruction of the European Jews, 3, 976–977; Kulka and Jäckel, Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 3652, SD Außenstelle Bad Neustadt, 15 Oct. 1943.

553

Tooze, Wages of Destruction, 639–640; также Overy, Why the Allies Won, 1–24.

554

См.: Можейко И. В. Западный ветер – ясная погода. Юго-Восточная Азия во Второй мировой войне. М.: Наука – Главная редакция восточной литературы, 1984 (переиздания: М.: АСТ, 2001; Астрель, 2012). – Прим. науч. ред.

555

Kershaw, Hitler, 2, 442–446.

556

Далеко не все дивизии, участвовавшие в обороне Москвы, были дальневосточными, и, несмотря на пассивность Японии, СССР все равно приходилось держать на границе заметные по численности силы. Но Япония хорошо помнила 1939 г. В Европе разгром на Халхин-Голе «не заметили», поскольку как раз тогда началась Вторая мировая война. Японцы внимательно следили за блицкригом и уже летом 1941 г. стали осознавать, что кампания развивается хотя и успешно, но все же не так гладко, как рассчитывали немцы.

557

В 1917 г. Россия после Февральской революции фактически вышла из войны. – Прим. науч. ред.

558

Wegner, ‘Hitlers Strategie zwischen Pearl Harbor und Stalingrad’.

559

Tooze, Wages of Destruction, 513–515; Mazower, Hitler’s Empire, 259–572.

560

Tooze, Wages of Destruction, 380–393, 402–415.

561

Gildea et al.(eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 46–47.

562

Gillingham //dustry and Politics in the Third Reich; Gildea et al. (eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 50.

563

Tooze, Wages of Destruction, 513–551.

564

Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord; Kay, Exploitation, Resettlement, Mass Murder.

565

IMT, 39, doc. 170-USSR, 384–412; Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord, 175; Tooze, Wages of Destruction, 546–547; Герлах и Туз приняли это заявление за провозглашение политики; в качестве одной из главных причин Холокоста они называют потребности Германии в продовольствии. Против подобной интерпретации говорит, однако, тот факт, что депортация европейских евреев в лагеря смерти началась за несколько недель до этой встречи в верхах. Критику см.: Stone, Histories of the Holocaust, 140–142.

566

Berkhoff, Harvest of Despair, 122; Brandt, Management of Agriculture, 610 and 614.

567

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 167–204; Gildea et al. (eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 62–70.

568

Berkhoff, Harvest of Despair, 259–264; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 192–198; Tooze, Wages of Destruction, 517–518.

569

Davies and Wheatcroft, The Years of Hunger; Davies et al., The Years of Progress.

570

Berkhoff, Harvest of Despair, 135.

571

Ibid., 134 and 208–212; Chiari, Alltag hinter der Front; Gerlach, Kalkulierte Morde, 11; Mazower, Hitler’s Empire, 282–284.

572

Chiari, Alltag hinter der Front, 36–48 and 268; Berkhof, Harvest of Despair.

573

Gildea, Marianne in Chains, 126.

574

Ibid., 111, 126–132.

575

Ibid., 83–85; Schwartz, ‘The politics of food and gender in occupied Paris’, 35–45.

576

Gildea, Marianne in Chains, 116–118, 148–149; 27; Reg Langlois (Jersey) and Daphne Breton (Guernsey): bbc.co.uk/ww2peopleswar archive of stories, A3403946 and A4014091.

577

Nissen, ‘Danish food production in the German war economy’ // Trentmann and Just (eds.). Food and Conflict in Europe in the Age of the Two World Wars; Brandt, Management of Agriculture, 300–311; Collingham, The Taste of War, 174–176.

578

Aly, Hitlers Volksstaat, 123, со ссылкой на VR der RKK, 1 July 1942, BA R 29/3, Nl. 223f; Bohn, Reichskommissariat Norwegen; Voglis, ‘Surviving hunger’ // Gildea et al. (eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 21–22, and Gildea, Luyten and Fürst, ‘ To work or not to work?’ // ibid., 50.

579

Voglis, ‘Surviving hunger’ // Gildea et al. (eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 23–24, 29–30; Mazower //side Hitler’s Greece, 23–52; Hionidou, Famine and Death in Occupied Greece; Mazower, Hitler’s Empire, 280.

580

Friedländer, The Years of Extermination, 414–416; Kaspi, Les Juifs pendant l’occupation, 222–227.

581

Bobet, Le vélo à l’heure allemande, 105–135.

582

Нидерландская народная песня, букв. «Выше оранжевый (цвет)!» или «Оранский наверху»: оранжевый – цвет королевского дома Нидерландов Оранских.

583

Klarsfeld, Vichy – Auschwitz; Friedländer, The Years of Extermination, 123–124, 178–179, 410–411 and 545–547; Longerich, The Holocaust, 397–399; Gildea et al. (eds.). Surviving Hitler and Mussolini, 45 and 64–69.

584

Cointet, L’Eglise sous Vichy, 291.

585

Цитаты из дневника Л. Нартовой даны по публикации: Беркгоф, Карел. Голод в Киеве: город нищих // Аргумент. Наша история. 24. 07. 2013. — Прим. науч. ред.

586

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands, 427 и дополнение 29A, 317–320; Berkhoff, Harvest of Despair, 183, 184.

587

MadR, 3613 and 3639: 13 and 20 April 1942; Boelcke, Wollt ihr den totalen Krieg? 295: 1 April 1942; MfK-FA, 3.2002.7209, Эрнст Арнольд к Гельмуту Паулюсу: 6 and 7 April 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу: 12 April 1942.

588

Corni and Gies, Brot – Butter – Kanonen, 562–563, and Werner, Bleib übrig! 194–196; жалобы, MadR, 3613: 13 April 1942.

589

Werner, Bleib übrig, 196; Stephenson, Hitler’s Home Front, 184.

590

Werner, Bleib übrig, 204: 22 Aug. 1942.

591

Ibid., 202–203 and 303–311.

592

Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’, 2, 24–26; Franz Ruhm, Kochen im Krieg. Eine Sammlung einfacher und dennoch schmackhafter Gerichte für den Mittags- und Abendtisch, Vienna, 1940.

593

MadR 38/9–22, 3882, 3917–3920, 3923–3924 and 4006: 4 and 29 June, 8, 9 and 27 July 1942; Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’, 2, 13; MfK-FA, 3.2002.7209, Эрнст Арнольд к Гельмуту Паулюсу: 9 June 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу: 17 July 1942; DLA, Helga F., ‘Bericht eines zehnjährigen Kindes zur Zeit des 2. Weltkrieges’, 2 and 9; DLA, Friedl H., 10.

594

Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’, 2, 18, 20; Zierenberg, Stadt der Schieber, 116–118.

595

Zierenberg, Stadt der Schieber, 135–151.

596

Ibid., 86–90.

597

Harris, Selling Sex in the Reich, 98–113.

598

Рождественский гусь – традиционное блюдо для немецкой семьи, как тот же кролик на Пасху.

599

Stephenson, Hitler’s Home Front, 204.

600

Ibid., 206, 210–211.

601

Ibid., 213–215: 24 Nov. 1942.

602

Ibid., 211.

603

Bauer, Nationalsozialistische Agrarpolitik und bäuerliches Verhalten im Zweiten Weltkrieg, 93–96; Stephenson, Hitler’s Home Front, 202.

604

Szarota, Warschau unter dem Hakenkreuz, 123–125; Aly, Hitlers Volkstaat, 123.

605

Mellin in Bauer, Alltag im 2. Weltkrieg, 14; Michel, Paris allemand, 298; Aly, Hitlers Volksstaat, 114–124; Drolshagen, Der freundliche Feind.

606

Gerlach, Kalkulierte Morde, 679–683; Hilberg, Die Vernichtung der europäischen Juden, 378, n. 324; Chiari, Alltag hinter der Front, 245 and 257–263; Hohenstein, Wartheländisches Tagebuch aus den Jahren 1941/42, 251; Gross, ‘A tangled web’ // Deak et al. (eds.). The Politics of Retribution in Europe, 88–91; Aly, Hitlers Volksstaat, 134–138.

607

Aly, Hitlers Volksstaat, 138; Wantzen, Das Leben im Krieg, 324: 2 Jan. 1941.

608

Domarus (ed.). Hitler, 187–188: 23 and 30 May 1942; Goebbels, Tgb, II/4, 354–364: 24 May 1942.

609

Madajczyk, ‘ Introduction to General Plan East’, 391–442; Rössler and Schleiermacher (eds.). Der Generalplan Ost; Aly and Heim, Architects of Annihilation; Harvey, Women and the Nazi East, 241–244 and 255.

610

Lower, Hitler’s Furies, 131–133.

611

Hans Grimm, Volk ohne Raum, Munich, 1926: продано в количестве 220 тысяч экземпляров к 1933 г. и еще 330 тысяч – в период 1933–1944 гг.: Schneider, ‘Bestseller im Dritten Reich’, 85; Lilienthal, Der ‘Lebensborn e.V.’, 219–221.

612

MadR, 5639–5643: 17 Aug. 1943; Kundrus, ‘Forbidden Company’.

613

MadR, 3320–3323: 16 Feb. 1942; Spoerer, Zwangsarbeit unter dem Hakenkreuz; Plato et al. (eds.). Hitlers Sklaven.

614

Virgili, Naître ennemi, 52–53.

615

Ibid., 84–87; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 129–130; Boll, ‘«…das gesunde Völksempfinden auf das Gröbste verletzt»‘, 661; Gellately, Backing Hitler, 169–170.

616

Aly, Hitlers Volksstaat, 120; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 127.

617

Waite, ‘Teenage sexuality in Nazi Germany’, 456.

618

Knoll at al., ‘Zwangsarbeit bei der Lapp-Finze AG’ // Karner et al. (eds.). NS-Zwangsarbeit in der Rüstungsindustrie, 111–114: со ссылкой на беседы 2001 и 2002 гг.

619

Ibid., 45, 126–156.

620

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 228; другой анализ той же тенденции: MadR, 4305–4306: 8 Oct. 1942.

621

Abelshauser, ‘Rüstungsschmiede der Nation?’ // Gall (ed.). Krupp im 20. Jahrhundert, 412.

622

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 175.

623

Kaienburg, Die Wirtschaft der SS, 114–138 and 434–435; Schulte, Zwangsarbeit und Vernichtung; Wagner, IG Auschwitz; Tooze, Wages of Destruction, 519–523.

624

Tooze, Wages of Destruction, 530–533.

625

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 172; MadR, 3715–3717: 7 May 1942.

626

Живот Геринга служил мишенью карикатуристов в течение всей войны. Геббельс обладал астеническим телосложением. – Прим. науч. ред.

627

Goebbels, ‘Offene Aussprache’, Das Reich, 29 Mar. 1942; Gruchmann, ‘Korruption im Dritten Reich’, 578; Corni and Gies, Brot – Butter – Kanonen, 558–560: edicts of 21 Mar. 1942 and 10 May 1943; MadR, 3688: 30 Apr. 1942; Sefton Delmer, Black Boomerang; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 281; Bormann, 5 June 1942 // Partei-Kanzlei (ed.). Verfügungen, Anordnungen, Bekanntgaben, 640.

628

Gruchmann, ‘Korruption im Dritten Reich’.

629

Ibid.; Goebbels, Tgb, II/8, 326: 19 May 1943.

630

Boelcke, Wollt Ihr den totalen Krieg, 377: 4–5 Oct. 1942; Goebbels, Tgb, II/6, 72, 127: 4 and 15 Oct. 1942; Göring, 4 Oct. 1942 // Longerich, ‘Davon habe wir nichts gewußt!’, 203–204; Aly, Hitlers Volksstaat, 202.

631

MadR, 4291–4292 and 4309–4311: 8 and 12 Oct. 1942.

632

Wegner, ‘Hitlers Strategie zwischen Pearl Harbor und Stalingrad’.

633

Kershaw, Hitler, 2, 514–517; Domarus (ed.). Hitler, 1887–1888: 23 May 1942; Goebbels, Tgb, II/4, 362–364: 24 May 1942.

634

Wegner, ‘Hitlers «zweiter Feldzug»‘; Pahl, Fremde Heere Ost.

635

MfK-FA, 3.2002.201, Вильгельм Абель, письма к домашним: 21, 24, 28 April, 5 and 31 May 1942.

636

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 1 July and 29 June 1942; Ирмгард и Эрна к Гельмуту Паулюсу, 1 July 1942.

637

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к семье, 6 July 1942; Эльфрида к Гельмуту Паулюсу, 6 July 1942.

638

MfK-FA, 3.2002.7209, Helmut Paulus, 14 July 1942; Grossjohann, Five Years, Four Fronts, 50–54.

639

MfK-FA, 3.2002.7209, Helmut Paulus, n. d. [21–22 July 1942].

640

MfK-FA, 3.2002.7209, Helmut Paulus, 20, 26 and 27 July 1942.

641

Знаменитый приказ № 227, или «Ни шагу назад!», появился именно тогда, в конце июля 1942 г.

642

MfK-FA, 3.2002.7209, Helmut Paulus, 27, 29 and 31 July 1942.

643

Большинство «добровольцев» происходили из СССР, включая присоединенные до 1941 г. территории, но не обязательно являлись русскими; в состав власовской РОА к 1945 г. входили всего три дивизии, причем третья не была полностью сформирована, о чем рассказывается в книге С. Швеенберга «Власов: Предатель или патриот?» (Wlassow, Verräter oder Patriot? Cologne: Verlag Wissenschaft und Politik, 1968).

644

Dallin, German Rule in Russia, 534–538; Neulen, An deutscher Seite.

645

Gerlach, Kalkulierte Morde, 1082–1085; Quinkert, Propaganda und Terror in Weißrußland.

646

Hoffimann, Die Ostlegionen 1941–1943; Müller, An der Seite der Wehrmacht; Lepre, Himmler’s Bosnian Division.

647

Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 150–166 and 225–226; Kunz, Die Krim unter deutscher Herrschaft.

648

Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 302–303.

649

Даджжаль («Обманщик») – в исламской традиции лжемессия, аналог Антихриста в христианстве. Его появление считается одним из признаков приближающегося конца света. – Прим. науч. ред.

650

Hoffimann, Die Ostlegionen, 111–112; Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 52–72, 88–89, 306; Ernst Kaltenbrunner to Heinrich Himmler, 6 Dec. 1943: BA, NS 19/3544.

651

Rutz, Signal; Boltanski and Jussen (eds.). Signal; Riding, And the Show Went On; Rembrandt, 1942, Ufa/dir. Hans Steinhofl; Kedward, Resistance in Vichy France; Jackson, France: The Dark Years; Hirschfeld (ed.). Nazi Rule and Dutch Collaboration; Mazower, Hitler’s Empire, 455–460.

652

Kunz, Die Krim unter deutscher Herrschaft, 187–194; Mühlen, Zwischen Hakenkreuz und Sowjetstern, 49–51; Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 171–172.

653

Motadel, Islam and Nazi Germany’s War, 308; MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 30 June 1942; то же, 12 April 1942.

654

У использованного автором слова commercial есть и оттенок «торгашеский». – Прим. науч. ред.

655

MfK-FA, 3.2002.210, Альтрогге к Альбрингу, 28 Oct. 1942; MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 25 May 1942.

656

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 15, 25 May and 17 June 1942; MfK-FA, 3.2002.210, Альтрогге к Альбрингу, 18 Sept. 1941, 29 Sept. 1942; MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 4 Sept. 1942; Jünger, Gärten und Straßen.

657

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 5 Jan. 1942.

658

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Карл-Хайнцу П., 16 Feb. 1940; 11 Feb. 1942.

659

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 18 Feb., 15 May and 15 Feb. 1942.

660

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 23, 18, 20, 26 July 1942; Эльфрида, 13 July 1942; Эрна к Гельмуту Паулюсу, 5, 22 and 12 July 1942.

661

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 17 Mar. and 27 June 1942; Эрнст Арнольд Паулюс, 16 June, 3 and 11 July 1942; призывает Гельмута заняться изучением медицины: 7 Jan., 9 June 1942; Эльфрида решает сделать это: 21 Jan. 1942; Эрна по поводу медицины, 15 June 1942.

662

MfK-FA, 3.2002.210, Altrogge, 4 and 31. Aug., 5 Dec. and 14 Oct. 1942.

663

Wegner, ‘Hitlers «zweiter Feldzug»‘.

664

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 20 Aug. 1942.

665

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к родителям, 23 and 30 Aug. 1942; к тетке Кэте Вурстер, 28 Aug. 1942.

666

MfK-FA, 3.2002.7209, родители к Гельмуту Паулюсу, 11, 15, 16, 20 and 24 Sept. 1942.

667

MfK-FA, 3.2002.7209, Гельмут Паулюс к тетке Кэте Вурстер, 28 Aug. 1942; к родителям, 23 Aug., 2, 11 and 23 Sept. 1942.

668

MfK-FA, 3.2002.210, Альтрогге к Альбрингу, 4 and 31 Aug. 1942.

669

MfK-FA, 3.2002.201, Абель к домашним, 11 Jan. and 17 June 1942; MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 29 April 1942.

670

Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 267; MfK-FA, 3.2002.201, Абель к домашним, 8 Jan. 1942; BA-MA, MSg 2/13904, Farnbacher, ‘Persönliches Kriegstagebuch’, 1, 20 and 23 Nov. 1941; Kühne, Kameradschaft, 166–169.

671

MfK-FA, 3.2002.0211, Альбринг к Альтрогге, 1 Sept. 1942.

672

Hayward, ‘Too little too late’; Wegner, ‘Hitlers «zweiter Feldzug»‘.

673

До 1925 г. он назывался Царицын, а с 1961 г. именуется Волгоград. – Прим. науч. ред.

674

Beevor, Stalingrad.

675

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 30 Aug. 1942.

676

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 13 and 26 Aug. 1942.

677

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 30 Aug. 1942.

678

‘Es geht alles vorüber, es geht alles vorbei’: Lale Andersen, conducted by Bruno Seidler-Winkler, Electrola 1942. Source: http://www.youtube.com/watch?v=fy6BQgERi6E.

679

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 3 Sept. 1942.

680

Domarus (ed.). Hitler, 1913–1924: 30 Sept. 1942; Kershaw, Hitler, 2, 536–541.

681

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 15 Nov. 1942.

682

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 269: Вильгельм к Эрике Мольденхауер, 20 Nov. 1942; Beevor, Stalingrad, 239–265.

683

Wegner, ‘Hitlers „zweiter Feldzug“‘; Kershaw, Hitler, 2, 543–545; Overy, Goering, 218–219.

684

DHM, Do2 96/1861, ‘Tagebuch von Liselotte Purper’, 12–13 Jan. 1943.

685

Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, Moldenhauer, 269–273: 20 Nov. – 16 Dec. 1943.

686

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 17 and 22 Dec. 1943.

687

Glantz, When Titans Clashed, 140; Beevor, Stalingrad, 291–310.

688

Ein feste Burg ist unser Gott, / ein gute Wehr und Waffen – дословно «Наш Бог – твердый оплот, прочная оборона и оружие». В переводе название дано согласно традиции евангелическо-лютеранской церкви Ингрии. Сама песнь восходит к 46-му псалму по масоретской (иудейской) нумерации. И. С. Бах написал кантату на песню Лютера «Господь – твердыня наша» (BWV 80). Третий стих гимна в переводе евангелическо-лютеранской церкви Ингрии гласит: «Будь вражьих сил земля полна, / Их ярость нас не сгубит, / И не поглотит нас она, / Пока Господь нас любит. / Хоть стрелы сатаны / На нас обращены, / Но нам не грозен он, / Над ним уж суд свершен, / Свершен единым словом!» См. также: Лютер М. 95 тезисов / Сост., вступ. ст., примеч. и коммент. И. Фокина. СПб.: Роза мира, 2002. С. 118–120. — Прим. науч. ред.

689

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 138.

690

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 25 Dec. 1943; Ebert (ed.). Im Funkwagen der Wehrmacht, 277 and 280; 30 Dec. 1942 and 4 Jan. 1943.

691

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 64: 6 Feb. 1943.

692

MfK-FA, 3.2002.210, Альтрогге к Альбрингу, 29 Dec. 1942; В. Эрнст к Гертруд и Гансу Зальмену, n. d. and 12 May 1943; M. Альтрогге к Дельмер, 30 Sept. 1949.

693

Ebert (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, 341–342; Goebbels, ‘ Totaler Krieg’, Das Reich, 17 Jan. 1943; Wette, ‘Massensterben als „Heldenepos“‘ // Wette and Ueberschär (eds.). Stalingrad, 43–60.

694

Deutsches Rundfunkarchiv, Frankfurt a.M., Nr. 52/8920: Göring, 30 Jan. 1943, также Göring, ‘Stalingrad-Thermopylä: Aus dem Appell des Reichsmarschalls an die Wehrmacht am 30. Januar 1943’ // Vacano (ed.). Sparta, 2nd edn, 1942 (sic), 120; со ссылкой на Ebert (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, 345; Domarus (ed.). Hitler, 1974–1976.

695

Deutsches Rundfunkarchiv, Frankfurt a.M., Nr. 52/8920: Göring, 30 Jan. 1943; Rebenich, ‘From Thermopylae to Stalingrad’ // Powell and Hodkinson (eds.). Sparta beyond the Mirage, 323–349, а также, Gehrke, ‘Die Thermopylenrede Hermann Görings zur Kapitulation Stalingrads’ // Martin (ed.). Der Zweite Weltkrieg, 13–29. Эпитафия Симонида переведена на многие языки и зачастую использовалась для воспевания героической смерти. Немцы обычно использовали перевод Шиллера.

696

Behrenbeck, Der Kult um die toten Helden; Obergefreiter F. B., 24 Jan. 1943 // Buchbender and Sterz, Das andere Gesicht des Krieges, Nr 304, 151.

697

Buchbender and Sterz, Das andere Gesicht des Krieges, 105; Brajovic-Djuro, Yugoslavia in the Second World War, 109–114; Schubert, Heinrich Böll: Schriftsteller, 599: Генрих Бёлль к Анне Мари Бёлль, 29 Jan. 1943.

698

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 153: Петер Штёльтен к родителям, 5 Mar. 1943.

699

Kershaw, Hitler, 2, 548–550; Diedrich, Paulus.

700

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 341; Ebert (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, 346–348; VB, 3 Feb. 1943.

701

Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 970; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 157–163.

702

Нельзя не заметить, что примерно половина из сдавшихся в Тунисе 250 тысяч солдат стран оси приходилась на итальянцев, то есть там в мае 1943 г. Германия потеряла пленными около 125 тысяч человек, а не четверть миллиона.

703

Nadler, Eine Stadt im Schatten Streichers, 73–76; MadR, 4720, 4750–4751 and 4760–4761: 28 Jan., 4 and 8 Feb. 1943; Goebbels, Tgb, II/7, 266: 5 Feb. 1943; Domarus (ed.). Hitler, 1999–2001: 21 Mar. 1943; Kershaw, Hitler, 2, 551–556; Ebert (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, 349.

704

Boelcke, Wollt Ihr den totalen Krieg, 417–418: 6 Jan. 1943.

705

Здесь и далее речь Геббельса цит. в пер. Габора Денеша.

706

Noakes (ed.). Nazism, 4, 490–494, в основе – оригинальная стенограмма радиопередачи; Bramsted, Goebbels and National Socialist Propaganda.

707

Goebbels, Tgb, II/7, 378–380, 440, 444–445, 450–459, 554–557: 20 and 28 Feb., 1, 2, 12 and 16 Mar. 1943; MadR, 4832–4833, 4843–4845, 4902–4903: 22 and 25 Feb., 8 Mar. 1943; Overy, Goering, 216–223; Kershaw, Hitler, 2, 561–564.

708

Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg an der “Heimatfront’”, 391; Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 208: 9 April 1943.

709

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’; Carter, Dietrich’s Ghosts, 196–197; MadR, 4870: 1 Mar. 1943; Zwei glückliche Menschen, 1942, Vienna, with Magda Schneider and Wolf Albach-Retty; Hab mich lieb! 1942, Ufa/Harald Braun, music Franz Grothe, with Marika Rökk and Viktor Staal; Die grosse Nummer, 1942, Karl Anton/Tobis, Berlin, with Rudolf Prack and Leny Marenbach; Die große Liebe, 1942, dir. Rolf Hansen; Leiser, Nazi Cinema, 61.

710

Baird, ‘Myth of Stalingrad’; Goebbels, ‘Vom Reden und vom Schweigen’, Das Reich, 20 June 1943; радиовещание от 19 июня 1943 г.: Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 45; перепечатано в Joseph Goebbels, Der steile Aufstieg. Reden und Aufstätze aus den Jahren 1942/43, Munich, 1944, 331–338.

711

Wantzen, Das Leben im Krieg, 1176: 15 Sept. 1943.

712

MadR, 4751, 4760–4762, 4784: 4, 8 and 11 Feb. 1943; Baird, ‘The Myth of Stalingrad’, 201–202: из Кобленца в Министерство пропаганды, 11 Feb. 1943; Борман ко всем рейхсляйтерам, к гау- и крайсляйтерам, 28 May 1943.

713

MfK-FA, 3.2002.0306, Фриц к Хильдегард П., 25 Dec. 1942; дневник Хильдегард П., 1 April, 3 and 29 May 1943; Ebert, Stalingrad, 56ff

714

Biess, Homecomings, 19–28; BA-MA, RH 15/310 11 and BA-MA RH 15/310 114, Франц фон Папен к фрау Пёпзель, 20 Aug. 1943.

715

Studnitz, While Berlin Burns, 7–8: 2 Feb. 1943; BA-MA, RH 15/340, 6: ‘Bericht über die Stimmung bei den Angehörigen der Stalingrad-Kämpfer’, 8 Dec. 1943; Gerald Anthony Kirwin, Nazi Domestic Propaganda and Popular Response, 1943–45, Ph.D. thesis, Politics Department of the University of Reading, United Kingdom, 1979; Gellately, Backing Hitler, 185–186; Biess, Homecomings, 26; Stephenson, Hitler’s Home Front, 187–189.

716

Оба случая в Biess, Homecomings, 26–27; BA-MA, RH 15/340, 6: ‘Bericht über die Stimmung bei den Angehörigen der Stalingrad-Kämpfer’, 8 Dec. 1943.

717

Biess, Homecomings, 28; Haller, Lieutenant General Karl Strecker, 105; BA-MA, RH 15/310, 150: Oberkommando der Wehrmacht to Abwicklungsstab der 6. Armee und H. Gr.-Afrika, 8 July 1944; Boddenberg, Die Kriegsgefangenenpost deutscher Soldaten in sowjetischem Gewahrsam, 44.

718

DTA, Luise дневник Штибера, 10 Feb. 1944.

719

Jarausch and Geyer, Shattered Past, 216; Biess, Homecomings, 22 and 30–31 относительно конкретизированного взгляда; DTA, дневник Штибера, 2 and 22 Feb. 1944; см. также MfK-FA, 3.2002.0369, Auguste Rath, 1 and 10 Feb. and 10 April 1943.

720

MfK-FA, 3.2002.0306, дневник Хильдегард П., 1 April, 3, 14, 17 and 20 May, 8 Sept., 31 Dec. 1943.

721

Вряд ли все 250 000 солдат сочиняли письма немкам в санаторных условиях плена западных союзников, поскольку среди капитулировавших в Африке войск оси на немцев приходилась максимум половина; к тому же их, как и служивших в Африканском корпусе итальянцев, американцы расстреливали в массовом порядке в Африке и на Сицилии, о чем говорится, в частности, у Стенли Хиршсона в книге «Генерал Паттон: Жизнь солдата» (General Patton: A Soldier’s Life. New York, NY: HarperCollins, 2002), поскольку именно Дж. Паттон эти расстрелы неофициально и санкционировал.

722

MfK-FA, 3.2002.0306, дневник Хильдегард П., 13 June, 17 and 19 Aug. 1943.

723

Flugabwehrkanone (иначе Fliegerabwehrkanone) – типичный немецкий акроним, букв. орудие ПВО, то есть зенитка; соответственно Flakhelfer – помощник в расчете зенитного орудия.

724

См.: Noakes (ed.). Nazism, 4, The German Home Front, 409–412; Klönne, Gegen den Strom, 143–144; KA 1997, Werner K., ‘20 Monate Luftwaffenhelfer: Tagebücher 5. Jan. 1944–1920. August 1945’, 1–20; Trapp, Kölner Schulen in der NS-Zeit, 138–139: основано на 1985 свидетельствах в Matzerath (ed.). ‘…Vergessen kann man die Zeit nicht…’, 247 and 249: свидетельство ‘Z27’.

725

KA 4709/2, Klaus S., b. 1926, ‘Gomorrha. Bericht über die Luftangriffe auf Hamburg Juli/August 1943’, MS. Hamburg, 1993, основано на дневнике и письмах к его матери; Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 260–261: Ганс к Рудольфу Хасу и Рудольф к Гансу Хасу, 9 and 23 Feb. 1943.

726

Ганс Иоахим M., род. в 1930 г., цитируется в Arbeitsgruppe Pädagogisches Museum (ed.). Heil Hitler, Herr Lehrer, 180; Koch in Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’ // Borsdorf and Jamin (eds.). Überleben im Krieg, 95; Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 93–103; Blank, ‘ Kriegsalltag und Luftkrieg’, 366 and 421; Reissner in Gepp (ed.). Essen im Luftkrieg, 36; Blank, Ruhrschlacht.

727

Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 93–103; Süß, Death from the Skies, 300–303.

728

Оценки по вместимости бомбоубежищ, Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 238–254; Müller, Der Bombenkrieg 1939–1945, 135; Friedrich Panse, Angst und Schreck, Stuttgart, 1952, 39, со ссылкой на Krüger, ‘Die Bombenangriffe auf das Ruhrgebiet’, 96; см. chapter 2 above on Panse; Gröschner (ed.). Ich schlug meiner Mutter die Brennenden Funken ab, 35; RA, Berufschule M2/6, 1, 16 yrs, essay, 21 Jan. 1956; RA Burg-Gymnasium Essen, UII/519, 18 yrs., 24 Feb. 1956, 1.

729

Reissner in Gepp (ed.). Essen im Luftkrieg, 36; Blank, Ruhrschlacht.

730

На самом деле с высоты три с лишним километра, а именно с 10 000 футов, по ночам бомбили британцы (американцы днем и с 20 000) – собор в сочетании с изгибами реки, мостом и крышей вокзала рядом действительно может служить хорошим ориентиром; несмотря на это, и по Кёльну продолжали промахиваться, причем даже на позднем этапе войны при всем качественно выросшем навигационном оборудовании.

731

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 167–168, 256–257 and 276: Weiss, 3 Mar. 1943; Anna Schmitz, 28 Feb. 1943; Heinz Pettenberg, 28 Feb. 1943; Rosalie Schüttler, 26 May 1943.

732

Ibid., 277: Rosalie Schüttler, 26 May 1943; Weiss, 26 May 1943.

733

Institut für Geschichte und Biographie, Aussenstelle der Fernuniversität Hagen, Lüdenscheid, Lothar C., diary, 30 May and 3 June 1943; Friedrich, Der Brand, 13–20.

734

MadR, 5356: 17 June 1943; Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 277: Rosalie Schüttler, 31 May 1943.

735

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 277–279: Weiss, 10 and 15 June 1943; Schüttler, 9 June 1943; Annemarie Hastenplug, 18 June 1943; MadR, 5216: 6 May 1943.

736

Goebbels, Tgb, II/8, 117–118, 279–280 and 379–380: 17 April, 12 and 28 May 1943; Boberach //troduction, MadR, 36 and 5217: 6 May 1943; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 361–363.

737

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 256: Weiss, 3 Mar. 1943.

738

Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 391–394 and 434; DAZ, 6 June 1943; VB, 6 June 1943: Heiber (ed.). Goebbels Reden 1932–1945, 225–228.

739

MadR, 5426 and 5432; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3614, RHSA, Amt III (SD), Bericht Berlin, 2 July 1943.

740

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 165–166 and 188–189; со ссылкой на Frings: AEK, DA Lenne 164, ‘Hirtenwort zum Herz-Jesu-Zeit’: AEK, CR II 25.18, 1, 227; Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 983–985.

741

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 22–25, 151–155, 168, 172 and 184: со ссылкой на LNRW.ARH, RW 35/09, 49 and 44 and 184–185.

742

Ibid., 179–180 and 183–186: со ссылкой на LNRW.ARH, RW 35/09, 28.

743

Ibid., 173–174; Sister M. Irmtrudis Fiederling, ‘Adolf Kolping and the Kolping Society of the United States’, MA Dissertation, Catholic University of America, Washington, DC, 30 July 1941; Gailus, Protestantismus und Nationalsozialismus; Gailus and Nolzen (eds.). Zerstrittene ‘Volksgemeinschaft’.

744

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 178–185: со ссылкой на LNRW.ARH, RW 35/09, 128, 147 and 182–184; MadR, 5886: 18 Oct. 1943.

745

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 279: Weiss, 18–22 June 1943; позднее слухи, MadR, 5833: 4 Oct. 1943.

746

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 282–283: Chronik der Volksschule Immendorf.

747

Ibid., 283–289: Anneliese Hastenplug, 29 and 30 June 1943, и отчет Вайса в Берн, 30 June and 5 July 1943.

748

Ibid., 290: Anna Schmitz, 5 July 1943; Anneliese Hastenplug, 6 July 1943.

749

Ibid., 284 and 305–308.

750

Ibid., 294; Behrenbeck, Kult um die toten Helden, 469.

751

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 292 and 294; MadR, 5515–5518: 22 July 1943; BA, R 22/3374, 102ff, Lagebericht des Oberlandesgerichtspräsident, 30 July 1943.

752

Скорее всего, это распространенная библейская цитата. См. Книгу Исайи (13:9): «Вот приходит день Господа лютый»; Книгу пророка Иеремии (30:3): «Ибо близок день, так! близок день Господа»; Книгу пророка Иоиля (3:14): «Ибо близок день Господень к долине суда!» – или Книгу пророка Малахии (4:1): «Ибо вот, придет день, пылающий как печь». – Прим. науч. ред.

753

MadR, 5515–5518: 22 July 1943; Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 291–293 and 842–855: 22 and 25 July 1943; LNRW.ARH, RW35/09, 187: 10 July 1943.

754

Rüther, Köln im Zweiten Weltkrieg, 294: 12 July 1943.

755

Ibid., 290–291 and 697–708: письмо Кристы Лемахер к брату: 18–19 July 1943.

756

Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 435: 22 июня 1943 г. гауляйтер Северной Вестфалии Альфред Майер на кладбище в Марле после налета американских ВВС на Буна-Верке; MadR, 5428: 2 July 1943; Goebbels in Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 45; Boog, DRZW, 7, 383ff.

757

По поводу Черчилля см.: Hastings, Bomber Command, 46–47; Overy, The Bombing War, 257–259; MadR, 5446: 8 July 1943.

758

MadR, 5515: 22 July 1943; Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 380–381: дневник Вилли Рёмера: 6 July 1943.

759

BA-MA, Tätigkeitsbericht der Feldpostprüfstelle beim Oberkommando der 1. Panzerarmee für Juni 1943, Uffz. FPNr. 31 682. Tessin, Verbände und Truppen, Bd. 2: Die Landstreitkräfte, 1–5, 9.

760

Дэмбастер – разрушитель плотин. «Дэмбастерз», «Сокрушители плотин», – 617-я эскадрилья ВВС Великобритании, осуществлявшая в годы Второй мировой войны бомбежку плотин в промышленных районах Германии. – Прим. науч. ред.

761

Goebbels, Tgb, II/8, 337: 21 May 1943; MadR, 5277, 5285 and 5290: 23 and 30 May 1943; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3595, NSDAP Parteikanzlei II B 4, Bericht Munich, 23–29 May 1943; ‘окончательный подсчет’ опубликован в Hagener Zeitung, 1 June 1943, со ссылкой на Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 367.

762

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3595, NSDAP Parteikanzlei II B 4, Bericht Munich, 23–29 May 1943.

763

Noakes (ed.). Nazism, 4, 491, в основе – оригинальная стенограмма радиопередачи; о слушателях евреях в Friedländer, The Years of Extermination, 473–474.

764

Существуют довольно убедительные версии, согласно которым ни НКВД, ни РККА не имели к злодеянию никакого отношения.

765

Fox, ‘Der Fall Katyn und die Propaganda des NS-Regimes’, 462–499.

766

В 6-й главе книги Н. Старгардт приводил данные о том, что так же расстреливали немцы. А в 9-й главе автор рассказал о том, как Эрна Петри убила выстрелами в затылок подобранных ею во Львове детей. Так что выстрелы в затылок практиковали не только сотрудники НКВД. – Прим. науч. ред.

767

Goebbels, Tgb, II/8, 2, 104: 14 April 1943; Im Wald von Katyn: Dokumentarische Bildstreifen (1943): https://archive.org/details/1943-Im-Wald-von-Katyn.

768

Цитата из стихотворения Ф. Шиллера «Отречение» 1786 г.: Die Weltgeschichte ist das Weltgericht – «Всемирная история есть всемирный суд». В переводе Н. Чуковского строка звучит как «История и есть всемирный суд». Цитируя Шиллера, Гегель в «Энциклопедии философских наук» (§ 548) отмечал, что определенный дух народа «входит во всемирную историю, события которой являют собой диалектику отдельных народных духов – всемирный суд» (курсив Гегеля). Цит. по: Гегель Г. В.Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. С. 365. — Прим. науч. ред.

769

VB, 15 April 1943; Baird, The Mythical World of Nazi War Propaganda, 198; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 267–281; Fox, ‘Jewish victims of the Katyn massacre’, 49–55; Goebbels in Das Reich, 9 May 1943.

770

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 278–280; Sennholz, Johann von Leers; Klemperer, To the Bitter End, 223: 29 May 1943.

771

Goebbels, Tgb, II/8, 287–290: 13 May 1943, and VB, 6 June 1943: речь 5 июня 1943 г.; со ссылкой на Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt! ‘, 274 and 281.

772

Официальное заявление польского правительства от 17 апреля 1943 г: http://web.archive.org/web/20080616072503/http://www.electronicmuseum.ca/Poland- WW2/katyn_memorial_wall/kmw_statement.html; Carlton, Churchill and the Soviet Union, 105; and Benjamin B. Fischer, ‘The Katyn controversy: Stalin’s killing field’, Studies in Intelligence, Winter 1999–2000: posted 14 April 2007 on CIA website: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/csi-publications/csi-studies/studies/winter99–00/art6.html; Goebbels, Tgb, II/8, 331–332, 341, 377–378, 416 and 484–485: 20, 22, 28 May, 4 and 17 June 1943; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 276.

773

MadR, 1073–1074 and 5145: 29 April 1940 and 19 April 1943; возражения против бесчеловечности нацистов со стороны как католиков, так и протестантов см.: Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3604, NSDAP Parteikanzlei II B 4, Report, 6–12 June 1943, Munich; #3571, SD Außenstelle Bad Brückenau III A 4, 22 April 1943; #3567, 3568, 3570, 3574, 3589.

774

KA 4709/2, Klaus S., b. 1926, ‘Gomorrha. Bericht über die Luftangriffe auf Hamburg Juli/August 1943’, MS. Hamburg, 1993, основано на дневнике и его письмах к матери: 25 July 1943. По статистическим данным и подоплеке событий см.: Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 106–121; также Middlebrook, Battle of Hamburg; Friedrich, Der Brand, 192–195.

775

KA 2020, письма родителей к Ингеборг Шмидт, урожденной Хай, 26–27 July 1943; Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 106–121; Lowe //ferno, 185–232.

776

KA 4709/2, Клаус С. к матери, 1 Aug. 1943.

777

KA 4709/2, Клаус С. к матери, 30, 28 July, 10 Aug., 31 July and 1 Aug. 1943.

778

Szodrzynski, ‘Die “Heimatfront”‘ // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich’, 656; Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 46–51 and 38–39; Johe, ‘Strategisches Kalkül und Wirklichkeit’ // Müller and Dilks (eds.). Großbritannien und der deutsche Widerstand 1933–1944, 222.

779

Brunswig, Feuersturm über Hamburg, 286–288; Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 383–386; Kramer, Volksgenossinnen; Büttner, ‘„Gomorrha“‘ // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.). Hamburg im ‘Dritten Reich ‘, 627–628.

780

Pavel Vasilievich Pavlenko // Diercks (ed.). Verschleppt nach Deutschland! 97; Brunswig, Feuersturm über Hamburg, 275; Police President of Hamburg // Noakes, Nazism, 4, 554–557; Schröder, Die gestohlenen Jahre, 756–769; Gräff, Tod im Luftangriff, 111 and 116.

781

Цитаты из Книги Бытия (19:24–26, 17). – Прим. науч. ред.

782

Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 36–38 and 73.

783

Brunswig, Feuersturm über Hamburg, 295; Dröge, Der zerredete Widerstand, 130; KA 4709/2, Клаус С. к матери, 10 Aug. 1943.

784

Büttner, ‘„Gomorrha“‘, 627; Szodrzynski, ‘Die „Heimatfront“‘, 647–658; Wolf-Mönckeberg, Briefe, die sie nicht erreichten, 160ff; Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 46–51.

785

Bajohr, ‘Hamburg – der Zerfall der „Volksgemeinschaft“‘ // Herbert and Schildt (eds.). Kriegsende in Europa, 323–325; Büttner, ‘„Gomorrha“‘, 629–630.

786

Seydelmann, Gefährdete Balance, 105–106; Bajohr, ‘Aryanisation’ in Hamburg, 277–282 and 284 n. 34: оперативное донесение Западного управления, 8 Aug. 1944; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3624, Oberlandesgericht Bamberg, Report 2 Aug. 1943; #3680, Stimmungs- und Gerüchteerfassung, Bericht, Frankfürt/M, 11 Dec. 1943; MadR, 5815, 5821: 27 Sept. 1943.

787

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3644, SD Außenstelle Kitzingen, Report, 13 Sept. 1943; #3646, SD Abschnitt Linz III A 4, 24 Sept. 1943; #3648, SD Hauptaußenstelle Würzburg III A 4, 7 Sept. 1943.

788

MadR, 5569–5570 and 5619–5621: 5 and 16 Aug. 1943: 5 Aug. 1943; Nossack, 7–8 Aug. 1943 // Szodrzynski, ‘Die „Heimatfront“‘, 655; Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 45 n. 59; Allied leaflets, Kirchner, Flugblattpropaganda im 2. Weltkrieg: Europa, 5, 184, 196–199, 210–217, 233–236. Слова «июль 1943-го» или «Гамбург» использовались как символ угрозы полного уничтожения; Goebbels, Tgb, II/10, 360, 26 Nov. 1943.

789

Szodrzynski, ‘Die «Heimatfront»‘, 656; Thiessen, Eingebrannt ins Gedächtnis, 46–51; MadR, 5560–5569, 5573–5574 and 5620–5621: 2, 5 and 16 Aug. 1943.

790

MadR, 5560–5569, 5573–5574 and 5620–5621: 2, 5 and 16 Aug. 1943.

791

Overy, Bombing War, 120; Goebbels, Tgb, II/9, 226: 6 Aug. 1943.

792

Lothar de la Camp, циркулярное письмо, 15 Aug. 1943 // Hauschild-Thiessen (ed.). Die Hamburger Katastrophe, 230.

793

См. Bankier, The Germans and the Final Solution, 148; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3592, Regierungspräsident Schwaben, Bericht für Mai 1943 (‘Monatsbericht (Lagebericht)’), Augsburg, 10 June 1943; #3571, SD Außenstelle Bad Brückenau, 22 April 1943; #3647, SD Außenstelle Schweinfurt, 6 Sept. 1943; #3661, NSDAP Kreisschulungsamt Rothenburg/T., 22 Oct. 1943; #3693, SD Außenstelle Schweinfurt, [1944]; #3573, SD Außenstelle Schweinfurt, 16 April 1943; #3648, SD Hauptaußenstelle Würzburg, 7 Sept. 1943; #3708, SD Außenstelle Bad Brückenau, [2?] April 1944; #3628, SD Außenstelle Würzburg, 3 Aug. 1943; #3718, SD Außenstelle Lohr III, 15 May 1944. Иную интерпретацию этих источников как выражения морального безразличия см.: Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 369; and Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 284–287.

794

Wildt, ‘Gewalt gegen Juden in Deutschland 1933 bis 1939’, 59–80; Wildt, Volksgemeinschaft als Selbstermächtigung; Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg, 404; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 189; MadR, 5449; LNRW.ARH, RW 35/09, 191: Aachen, 26 July 1943; Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS- Stimmungsberichten, #3722, SD-Außenstelle [Bad Brückenau] III A 4, [?] June 1944.

795

Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 368–369; MadR, 4983: 22 Mar. 1943; Beck, Under the Bombs, 59; Goebbels, Tgb, II/7, 491 and 570, II/8, 358: 7 and 18 Mar. and 25 May 1943.

796

Goebbels, Tgb, II/7, 454, 2 Mar. 1943; Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 263–267.

797

Bankier, ‘German public awareness of the final solution’ // Cesarani (ed.). The Final Solution, 222; Steinert, Hitlers Krieg, 143–144; 288, 305; Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 369; Trommler, ‘„Deutschlands Sieg oder Untergang“‘ // Koebner et al. (eds.). Deutschland nach Hitler, 214–228.

798

MadR, Boberach, ‘Einleitung’, 36.

799

Hermann Hirsch in Stuttgarter NS-Kurier, 2 Sept. 1943; Der Führer, 3 Sept. 1943; также Klaus Schickert, ‘Kriegsschauplatz Israel’ в печатном органе гитлерюгенд Wille und Macht за сент./окт. 1943 г. Joseph Goebbels, ‘30 Kriegsartikel für das deutsche Volk’, Das Reich, 26 Sept. 1943, Art. 8; перепечатано в Goebbels, Der steile Aufstieg, 464–473.

800

Kris and Speier (eds.). German Radio Propaganda, 210: 6 Oct. 1943; Marxen, Das Volk und sein Gerichtshof, 36 and 42–43; Schlüter, Die Urteilspraxis des Volksgerichtshofs, 175–182; Dörner, ‘Heimtücke’, 33, 144–145 and 233–240; Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent, 367; Himmler, Die Geheimreden, 170–172: речь перед рейхсляйтерами и гауляйтерами в Познани 6 окт. 1943 г.

801

Schmitz and Haunfelder (eds.). Humanität und Diplomatie, 208.

802

Schreiber, Die italienischen Militärinternierten im deutschen Machtbereich 1943–1945; реакция на перемирие в Германии среди немцев и иностранных рабочих, см. MadR, 5745–5746 and 5764–5749: 13 Sept. 1943.

803

См.: Thiessen, Eingebrandt ins Gedächtnis, 61–66.

804

Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg’, 383–384; Thiessen, Eingebrandt ins Gedächtnis, 67–69.

805

Black, Death in Berlin, 112–122.

806

MadR, 4875: 1 March 1943; Black, Death in Berlin, 102–103.

807

Dörr, ‘Wer die Zeit nicht miterlebt hat…’, 2, 219–221: беседа с Гертруд Л. (р. 1910), ‘Gedächtnisgottesdienst von Karl K.’ (без даты).

808

MadR, 4875: 1 Mar. 1943; Black, Death in Berlin, 102–106; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 196–207 and 223–241 в отношении неудачи с религиозным возрождением в католической Рейнской области.

809

Thiessen, Eingebrandt ins Gedächtnis, 77–78 and 85; Büttner, ‘„Gomorrha“‘, 32; Zacharias-Langhans, Hoffen auf den kommenden Christus, 38–40.

810

Goebbels, Tgb, II/11, 527, and II/12, 355: 22 Mar. and 25 May 1944; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 223; со ссылкой на LNRW.ARH, RW 34/03, 23.

811

Brodie, ‘For Christ and Germany’, 183–184 and 221.

812

Goebbels, Tgb, II/10, 360: 26 Nov. 1943; Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 183; Vassiltchikov, Berlin Diaries, 1940–1945, 105–109: 23 Nov. 1943; Kirchner, Flugblattpropaganda im 2. Weltkrieg, 196–199, 210–217, 233–236 and 273–281.

813

Handelsanstalt Berlin-Wedding, со ссылкой на Arbeitsgruppe Pädagogisches Museum (ed.). Heil Hitler, Herr Lehrer, 206–207.

814

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю и Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 23 Nov. 1943.

815

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 25 Nov. 1943 and 11 Mar. 1944.

816

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 10 Dec. 1943.

817

Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 183; Middlebrook, The Berlin Raids; Moorhouse, Berlin at War, 321–325.

818

Kardorff Berliner Aufzeichnungen, 129–134: 25–27 Nov. 1943. О ее работе журналисткой и редактировании фельетона в DAZ см.: Frei and Schmitz, Journalismus im Dritten Reich, 150–154. Kardorf; Berliner Aufzeichnungen, 155–159: 1 Feb. 1944.

819

Ibid., 160–162 and 181: 3 and 10 Feb. and 20 April 1944.

820

MfK-FA, 3.2002.0279, Liselotte Purper, 4 and 16 Dec. 1943; Kurt Orgel, 4 Dec. 1944.

821

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта к Курту Оргелю, 14 and 24 Mar. 1944.

822

Ibid.

823

Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 190–195; Webster and Frankland, The Strategic Air Offensive against Germany, 2, 198–211, and 3, 9–41; Middlebrook and Everitt (eds.). The Bomber Command War Diaries, Dec. 1943 – Jan. 1944.

824

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 25 Feb. 1944.

825

Overy, Why the Allies Won, 90–97 and 129; Müller, Der Bombenkrieg, 140–145; Hastings, Bomber Command, 308 and 348.

826

Автором идеи «площадных бомбардировок» жилых кварталов немецких городов считается главный научный консультант британского правительства профессор Фредерик Линдеман, введенный Черчиллем в Военный кабинет. Большие потери у англичан (средний уровень которых составлял около 5 %) весной 1944 г. объясняются успешным применением немецкими зенитчиками радиолокационных станций.

827

Overy, Bombing War, 338–355; Webster and Frankland, The Strategic Air Offensive against Germany 2, 190 and 196: Харрис к Черчиллю, 3 Nov. 1943; Hastings, Bomber Command, 258–261; Overy, Bombing War, 338–341.

828

Overy, Bombing War, 357–377; Hastings, Bomber Command, 341–348 and 356; Webster and Frankland, The Strategic Air Offensive against Germany, 2, 193.

829

Görtemaker, Ein deutsches Leben, 199–203; Goebbels, ‘Das Leben geht weiter’, Das Reich, 16 April 1944; Rudolf Sparing, ‘Ich lebe in Berlin. Ein Bericht’, Das Reich, 30 July 1944; Frei and Schmitz, Journalismus im Dritten Reich, 110.

830

Baldoli, ‘Spring 1943’, History Workshop Journal, 72 (2011), 181–189; Baldoli and Fincardi, ‘Italian society under Anglo-American bombs’, Historical Journal 52: 4 (2009); Baldoli et al. (eds.). Bombing, States andPeoples in Western Europe 1940–1945; Baldoli and Knapp, Forgotten Blitzes; Gribaudi, Guerra totale.

831

Kramer, ‘Mobilisierung für die “Heimatfront’” // Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen, 69–92; Maubach, ‘Expansion weiblicher Hilfe’ // Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen, 93–111; более пессимистичный взгляд см.: Stephenson, Hitler’s Home Front, 225. Она стала первой из женщин вспомогательных сил, получившей награду за боевые заслуги.

832

Lacey, Feminine Frequencies, 205–206; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront.

833

Süß, Death from the Skies, 362–367.

834

Kock, ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 213–225 and 253–255; Süß, Der ‘Völkskörper’ im Krieg, 279; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimattfront, 259–280; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 103–104.

835

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 283–286; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 182; в отношении более старых оценок по 5 миллионам эвакуированных, Bundesministerium für Vertriebene, Flüchtlinge und Kriegsgeschädigte (ed.). Dokumente deutscher Kriegsschäden: Evakuierte, Kriegssachgeschädigte, Währungsgeschädigte, Bonn, 1958, 1, 103–105; United States Strategic Bombing Survey: The Effects of Strategic Bombing on German Morale, 1, Washington DC, 1947, 10.

836

MadR, 5643–5646: 19 Aug. 1943; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 282: инцидент июня 1943 г.

837

United States Strategic Bombing Survey 2, 72; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 282–284; MadR, 5828: 30 Sept. 1943; Kock, ‘‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 213–225 and 253–255; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 244–247: сообщение Альберта Ленне, 28 July 1943; Sollbach, Heimat Ade! 30.

838

KA 2808/1, Renate S., b. 1931, ‘Ein Schloß voll kleiner Mädchen: Erinnerungen an die Kinderlandverschickung 1943–1945’, MS, 2–16.

839

KA 1997, Werner K., 26 and 29 Nov. 1943.

840

Klee, Im ‘Luftschutzkeller des Reiches’, 117–121; Mertens, ‘NS-Kirchenpolitik im Krieg’ // Hummel and Kösters (eds.). Kirchen im Krieg, 245–246; Sollbach, Heimat Ade! 52 n. 180.

841

Erwin Ebeling //ge Reininghaus and Gisela Schwartz (nee Vedder), testimony in Sollbach, Heimat Ade! 13, 41, 135, 144–145 and 154–159; MadR, 5643–5646: 19 Aug. 1943.

842

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 290; Sollbach, Heimat Ade! 52 n. 180, со ссылкой на сообщение школьного директора из Хагена, 16 Sept. 1943, StadtA HA, 11319.

843

Sollbach, Heimat Ade! 13 and 135 по рассказу Инге Райнингхаус, 2 April 1997; Kundrus, Kriegerfrauen, 261 and 271; Stephenson ‘„Emancipation“ and its problems’, 358–360; Szepansky (ed.). Blitzmädel, Heldenmutter, Kriegerwitwe; визиты представителей католической церкви Кёльна в райхсгау Нижний Дунай [Niederdonau] летом 1944 г. и в Бухен [Баден-Вюртемберг] (июнь 1945 г.) // Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 291 and 293–295; MadR, 5475–5481 and 5907–5914: 15 July 1943 and 21 Oct. 1943.

844

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 290–291, рассказ о поездке к женщинам и детям из Рейнской области в Вюртемберг, 29 окт. 1943 г., и в Баден, рассказ от 4 авг. 1945 г. ‘Schwierigkeiten, Bitterkeiten, Lieblosigkeiten und Verständnislosigkeiten auf beiden Seiten auszuräumen.’ Помощница душеприказчика, Оденвальд, рассказ от фев. 1944 г. в Brodie, ‘For Christ and Germany’, 244–276.

845

Hanna R. in Kramer, Volksgenossinnen an der Heimattfront, 303–304; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 244–276.

846

MadR, 5720–5724: 6 Sept. 1943; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 287–289; Stephenson,’ „Emancipation“ and its problems’, 358–360.

847

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 288–289; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 128–130; Kreidler, Die Eisenbahnen im Machtbereich der Achsenmächte, 191–213.

848

Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 117; Stuttgarter NS-Kurier, 22 Aug. 1944; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 118–121.

849

Kundrus, Kriegerfrauen, 245–321.

850

Kock, ‘Der Führer sorgt für unsere Kinder…’, 218–219, 223–225, 242–244 and 255; Sollbach, Heimat Ade! 11–12; MadR, 5827: 30 Sept. 1943; Christa G. Nauen // Gröschner (ed.). Ich schlug meiner Mutter die brennenden Funken ab, 353–354; количество возвращавшихся, Goebbels, Tgb, II/10, 506–519: 20 Dec. 1943.

851

MadR, 6029–6031: 18 Nov. 1943; Sollbach, Heimat Ade! 29.

852

Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 125–126; Klee, Im ‘Luftschutzkeller des Reiches’, 304; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 279 and 283.

853

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 273; Werner, ‘Bleib übrig’, 126–127, 198–199 and 268–274; Torrie, ‘For their own Good’, 94–127.

854

Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 128–129: BA, R 22/2328, ‘Bericht des Gauleiters Josef Grohe über die Luftangriffe der letzten Wochen’; Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 273.

855

Kreidler, Die Eisenbahnen im Machtbereich der Achsenmächte, 316; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg, 132–134, 177–178.

856

‘Aktuelle Fragen des Filmtheaterbesuchs’, Film-Kurier, 25 July 1944, со ссылкой на Ross, Media and the Making of Modern Germany, 371.

857

Trümpi, Politisierte Orchester, 255–259. http://www.wienerphilharmoniker.at/new-years-concert/history: в 2013 г. руководство оркестра Венской филармонии назначило специальную комиссию (в составе: Fritz Trümpi, Oliver Rathkolb и Bernadette Mayrhofer) для разбора обстоятельств истории коллектива в годы Третьего рейха.

858

De Boor, Tagebuchblätter, 179: 28 April 1944; Ross, Media and the Making of Modern Germany 371–372; MadR, 5726–5727: 9 Sept. 1943; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 106–107.

859

MadR, 4766–4767: 8 Feb. 1943; Strobl, The Swastika and the Stage, 212–215.

860

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 183: 29 April 1944; Strobl, The Swastika and the Stage, 195–196.

861

Strobl, The Swastika and the Stage, 188–190; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 147; Daiber, Schaufenster der Diktatur, 243.

862

Strobl, The Swastika and the Stage, 189–190.

863

Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 13–14.

864

Rilke, Duineser Elegien; Hoeniger, ‘Symbolism and pattern in Rilke’s Duino Elegies’, 271–283; Koch, ‘Rilke und Hölderlin’, 91–102; Zeller and Brüggemann (eds.). Klassiker in finsteren Zeiten, 62, 92–93: Георг Зайдлер переработал текст для представления, основываясь на двух более поздних отрывочных версиях.

865

Пер. В. Микушевича. Ср.: Гёльдерлин Ф. Гиперион. Стихи. Письма. Сюзетта Гонтар. Письма Диотимы / Изд. подгот. Н. Т. Беляева. М.: Наука, 1988 (Литературные памятники). С. 288. Есть еще перевод Д. Смирнова-Садовского. – Прим. науч. ред.

866

Friedrich Hölderlin, 1798, в аранжировке Иоганнеса Брамса (1833–1897), ‘Hyperions Schicksalslied’, op. 54 (1868), опубликовано в 1871 г.; Trans. Emily Ezust as ‘Hyperion’s song of Fate’ © 1995, перепечатано с разрешения на сайте: http://www.recmusic.org/lieder/get_text.html? TextId=8134; Brahms, ‘Hyperions Schicksalslied’, op. 54; Zeller and Brüggemann (eds.). Klassiker in finsteren Zeiten, 2, Marbach, 1983, 99: Günther Dahms to Wolfgang Hermann, 10 June 1943.

867

De Boor, Tagebuchblätter, 144: mid-June 1943; Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 186–187: 10 May 1944; Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 297.

868

Daughter in prison, de Boor, Tagebuchblätter, 164–166, 167, 170–173, 178–181, 151, 161, 160, 154, 158, 170, 189, 175, 159, 163, 175, 145, 192 and 167: 22 Dec. 1943 – early Jan. 1944; 16–18 Jan., 20 Feb., 25–29 Feb., 26–28 April and 7–8 May 1944; 9–11 Aug., 13 Dec., 21 Nov., end Oct. 1943, 15–16 Feb., 20 Feb. and 14–19 July 1944; 2 April 1944 and 1 Nov. 1943; 18 Dec. 1943 and 19 Mar. 1944; 22 June 1943 and 7 Aug. 1944 (депортации евреев); 8–15 Jan. 1944 (Юнгер); Hofann, Stauffenberg, esp. chapters 2 and 8; Jens (ed.). Hans Scholl, Sophie Scholl, 251–253: Софи Шоль к Фрицу Хартнагелю, 28 Oct. 1942.

869

Цит. по: Юнгер Э. Борьба как внутреннее переживание. Глава 2. «Кровь».

870

Jünger, Der Kampf als inneres Erlebnis, rev. edn, 1933, 11 and 8; см. также Weisbrod, ‘Military violence and male fundamentalism’, 69–94.

871

Reese, Mir selber seltsam fremd, 103.

872

Ibid., 135–136.

873

Ibid., 129–132.

874

Ibid., 147, 148–149; также 232–233.

875

Weisbrod, ‘Military violence and male fundamentalism’, 77; Stern, Ernst Jünger, 26; Reese, Mir selber seltsam fremd, 221 and 242–243; другой перевод см.: Fritzsche, Life and Death in the Third Reich, 275.

876

Reese, Mir selber seltsam fremd, 209–210, 217, 245 and 247; Weisbrod, ‘Military violence and male fundamentalism’, 84.

877

См.: Klemperer, To the Bitter End, 289 and 291: 12 and 19 Mar. 1944, and his The Language of the Third Reich, 172–181; Stern, ‘Antagonistic memories’ // Passerini (ed.). Memory and Totalitarianism, 26; Schottländer, Trotz allem ein Deutscher, 48ff.

878

Kulka and Jäckel, Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, #3582, NSDAP Ortsgruppe Nürnberg-Maxfeld, 9 April 1943; #3719, SD Außenstelle Würzburg III C 4, 8 May 1944; BA, R 55, 571/46: Kurt L., 18 May 1944; R 55, 571/145: 4 June 1944, Irma J.; BA, R 55, 571/123–6, Georg R., 1 June 1944; BA, R 55, 571/240: K. von N; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 260–261.

879

Reese, Mir selber seltsam fremd, ed. Schmitz, 7, 9, 196, 197, 211.

880

У командования РККА отсутствовали физические возможности для подобного бездумного растрачивания сил, что, однако, не исключало фактов самоубийственных лобовых атак.

881

Weinberg, A World at Arms, 667–668; Erickson, The Road to Berlin, 2, 225.

882

MadR, 6523: 11 May 1944; Danimann, Flüsterwitze und Spottgedichte unterm Hakenkreuz, 84–86.

883

MadR, 6419–6422, 6511, 6521–6525, 6535–6537, 6551–6553, 6563–6564, 6571–6572: 16 Mar., 4, 11, 18 and 25 May, 1 and 8 June 1944; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 447–452.

884

MadR, 6481–6488: 13 April 1944.

885

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт к Лизелотте, 26 Nov. 1944; Лизелотта к Курту, 11 Nov. 1944; MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 31 Mar. 1944.

886

Kramer, Volksgenossinnen an der Heimatfront, 291, со ссылкой на данные об эвакуированных церквях Кёльна и Фрайбурга; MadR, 6025–6026 and 6481–6488: 18 Nov. 1943 and 13 April 1944.

887

Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 202–222: Хайнц Б. к Гизеле, 27 Oct. 1943. Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 205–206: Хайнц Б. к Гизеле, 4 Jan. 1944.

888

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 1 May 1944.

889

Inge Marszolek, ‘«Ich möchte Dich zu gern mal in Uniform sehen“‘, 56–58.

890

UV, SF/NL 75 II, Ганс Г. к Марии Кундера, 6 Feb. and 16 Jan. 1944.

891

UV, SF/NL 75 II, Мария Кундера к Гансу Г., 31 July 1944.

892

Ibid, Ганс Г. к Марии Кундера, 13 April 1944; Мария к Гансу, 6 Aug. 1944; Heribert Artinger, ‘Auswertung der Feldpostbriefe des Jahres 1944 von Hans H. an Maria Kundera sowie von Maria Kundera an Hans H.’, University of Vienna, Geschichte, 2009, 9–10 and 18–19.

893

UV, SF/NL 75 II, Ганс Г. к Марии Кундера, 16 Jan., 23 July and 28 Mar. 1944; Ганс Г. к Марии Кундера, 7 and 28 Mar., 13 and 19 April, 31 Jan., 19 Mar., 30 and 31 May, 1, 2, 4, 5 and 7 June 1944.

894

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 173: письмо к семье, n. d.; Gordon, ‘Ist Gott Französisch?’; Torrie, ‘“Our rear area probably lived too well”‘.

895

Reese, Mir selber seltsam fremd, 230.

896

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 173: Штёльтен к родителям, 17 May 1944.

897

Weinberg, A World at Arms, 676–689; Beevor, D-Day: The Battle for Normandy.

898

Hastings, Overlord; Forty, Villers-Bocage.

899

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 178, n. 54: Вильгельм Штёльтен к Виктору Майер-Экхардту, 9 July 1944.

900

Обыгрывается un bourgeois / un-bourgeois; по-французски un bourgeois – горожанин, где «un» неопределенный артикль мужского рода; в немецком «un» отрицательная приставка «не» (как часто и в английском), но пишется слитно.

901

Ibid., письмо к семье, 2 July 1944; Weinberg, A World at Arms, 682–695.

902

Ibid., 179–180: к родителям, 8 July 1944.

903

Ibid., 180: к Доротее Эренсбергер, 12 Aug. 1944.

904

Ibid., 180–183: к Доротее Эренсбергер, n. d. (early-mid-Aug. 1944), 24 and 26 July 1944.

905

Цитата из Книги Исайи (55:9). – Прим. науч. ред.

906

Ibid., 182–192.

907

«Гиперион» – роман Гёльдерлина (1797); под «Эмпедоклом» здесь понимается, вероятно, лирическое стихотворение того же автора «Смерть Эмпедокла».

908

Цит. по: Гёльдерлин Ф. Гиперион. Стихи. Письма… С. 243.

909

Hölderlin, Hyperion, 185; Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 218: к Доротее Эренсбергер, 12 Aug. 1944; Latzel, Deutsche Soldaten; Baird, To Die for Germany; Behrenbeck, Der Kult um die toten Helden.

910

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 189.

911

Glantz and House, When Titans Clashed, 201–210; Grenkevich, The Soviet Partisan Movement, 257–262; Gerlach, Kalkulierte Morde, 1010–1035 and 1085–1099; Frieser, ‘Zusammenbruch im Osten’; Weinberg, A World at Arms, 703–709.

912

Цит. по: Гроссман В. С. Годы войны. М.: Правда, 1989. Глава «Добро сильнее зла».

913

Beevor and Vinogradova (eds.). A Writer at War, 273.

914

Reese, Mir selber seltsam fremd, 249; потери: Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 152–153; Overmans, Deutsche militärische Verluste, 277–279.

915

Беседа Светланы Алексиевич с военнослужащей, ‘Der Mensch zählt mehr als der Krieg’, 45.

916

Borodziej, The Warsaw Uprising; Davies, Rising’, 44.

917

Варшаву советское командование планировало взять как крупный авто- и железнодорожный узел, но с ходу не получилось; когда же немцы приступили к планомерному подавлению восстания, бросать в город силы стало бы поистине самоубийственно для РККА, во многом из-за того, что «лондонские» поляки сами признавались (в частности, генерал Андерс в диалоге с Паттоном), что не будут знать, в кого стрелять, в немцев или в красных.

918

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 822–824: письма к жене и детям, 4 and 6 Aug. 1944.

919

Borodziej, The Warsaw Uprising of 1944, 79–82; Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 824: дневник, 8 Aug. 1944.

920

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 824–827: письма и дневник Хозенфельда, 8–9 Aug. 1944.

921

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 192 n. 109 and n. 204: Петер к Доротее Эренсбергер, n. d. (late July 1944), 15 and 21 Aug. 1944; ‘Gespräch’, Le Mans, July 1944; ibid., 205: Штёльтен к родителям, 7 Sept. 1944.

922

Ibid., 211–212: Штёльтен к отцу, 30 Aug. 1944.

923

Borodziej, The Warsaw Uprising of 1944, 78–80 and 97–98; Bishop, SS: Hitler’s Foreign Divisions.

924

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 210–214.

925

Ibid., 210: Штёльтен к Доротее Эренсбергер, 28–29 Sept. 1944.

926

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 824–834: письма и дневник Хозенфельда, 8–12 and 23 Aug. 1944.

927

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 207–209: Штёльтен к Доротее Эренсбергер, 16 Sept. and 30 Aug. 1944; Satire, 2–3, and to family 1 Sept.

928

Borodziej, The Warsaw Uprising of 1944, 107–128; Davies, Rising’, 44, 400 and 427.

929

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 856–857: 5 Oct. 1944.

930

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 216–221 and 230: Петер Штёльтен к Доротее Эренсбергер, 5 and 6 Oct. and 12 Aug. 1944; 18 Oct. 1944.

931

Ахен упомянут тут не случайно. Союзники взяли его в то же время, когда немцы обороняли «крепость» Варшаву.

932

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 862–863: 22 Oct. 1944.

933

Ibid., 849 and 856–873: 20 Sept., 5 Oct. – 17 Nov. 1944; Szpilman, The Pianist, 177–182.

934

Weinberg, A World at Arms, 690–693; Beevor, D-Day.

935

UV, SF/NL 75 II, Ганс Г. к Марии Кундера, 16 Aug. 1944; Kuby, Nur noch rauchende Trümmer.

936

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: фрагменты из дневника Гукинга, 15–24 Aug. 1944.

937

Eisenhower, Crusade in Europe, 279; Weinberg, A World at Arms, 694–695.

938

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: фрагменты из дневника Эрнста Гукинга, 26 Aug. – 2 Sept. 1944.

939

Ibid., фрагменты из дневника Эрнста Гукинга, 13 Sept. 1944.

940

Schumann et al., Deutschland im Zweiten Weltkrieg, 6, 105–112.

941

Kershaw, The End, 61–62 and 72–73: BA, R 55/601, 104, Еженедельные отчеты пропагандистов: 4 Sept. 1944.

942

Ibid., 62–74; MadR, 6697–6698: 10 Aug. 1944; BA, R 55/623, 56–59: Wochenübersicht über Zuschriften zum totalen Kriegseinsatz, 28 Aug. 1944.

943

Kershaw, The End, 69–70.

944

Kershaw, The End, 88–90; Schumann et al., Deutschland im Zweiten Weltkrieg, 6, 236; Nolzen, ‘Die NSDAP, der Krieg und die deutsche Gesellschaft’, DRZW, 9/1 (2004), 182; Strobl, The Swastika and the Stage, 220–225.

945

Hubatsch (ed.). Hitlers Weisungen, 243–250: 8 Mar. 1944.

946

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 1 and 7 Sept. 1944.

947

Hoffmann, The History of the German Resistance, 1933–1945; Moorhouse, Killing Hitler; Ueberschär (ed.). Der 20. Juli 1944.

948

Kramarz, Claus Graf Stauffenberg, 201; Hoffmann, Staufenberg, 243; Kershaw, Hitler, 2, 655–684.

949

Здесь и далее цит. по: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. В 2 т. М.: Военное издательство, 1991. Т. 2. Глава 29. «Вторжение союзников в Западную Европу и покушение на Гитлера».

950

Hitler, Reden und Proklamationen, 2127–2129: 21 July 1944; Manchester Guardian, 21 July 1944.

951

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 82: Вильгельм к Петеру Штёльтену и дневник Вильгельма Штёльтена: 21 July 1944; Oberlandesgericht-Präsident Nürnberg, 1 Aug. 1944 // Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 477; рапорт СД от 21 июля 1944 г.: Spiegelbild einer Verschwörung, 1–11: 21–24 July 1944.

952

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 476–482; Kershaw, The End, 29–34; Breloer (ed.). Mein Tagebuch, 334; Feldpostprüfstelle of Panzer AOK. 3, 2 Sept. 1944 // Buchbender and Sterz (eds.). Das andere Gesicht des Krieges, 20–23; BA, R 55/601, 54–63 and 69–70, еженедельные отчеты для Министерства пропаганды, 24 July and 7 Aug. 1944; Gurfein and Janowitz, ‘Trends in Wehrmacht morale’, 81.

953

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 482–483; Kershaw, Hitler, 2, 687–688; Ley, Der Angriff, 23 July 1944; Smelser, Robert Ley, 291; Oven, Finale Furioso, 505; Messerschmidt, ‘Die Wehrmacht’ // Volkmann (ed.). Ende des Dritten Reiches – Ende des Zweiten Weltkrieges, 240–241; Conze et al., Das Amt und die Vergangenheit, 305–309.

954

Kershaw, The End, 33–34 and 44–51; Clark, ‘Johannes Blaskowitz’ // Smelser and Syring (eds.). Die Militärelite des Dritten Reiches, 28–49.

955

Lumans, Latvia in World War II, 252–258; Loeffel, ‘Soldiers and terror’, 514–530; Loeffel, Family Punishment in Nazi Germany.

956

Loeffel, ‘Soldiers and terror’; IFZ-Archiv Munich, NOKW‐535.

957

Kershaw, The End, 20–26 and 35–43.

958

Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 156–189; рекрутирование женщин: Absolon, Die Wehrmacht im Dritten Reich, 6, 28; Morgan, Weiblicher Arbeitsdienst, 423; Nolzen, ‘Die NSDAP, der Krieg und die deutsche Gesellschaft’; Kershaw, The End, 20–26 and 35–44; дискуссии в 1920-е гг. см.: Mulligan, The Creation of the Modern German Army.

959

Yelton, Hitler’s Volkssturm, 120–121, 105–118.

960

Maubach, ‘Expansion weiblicher Hilfe’ // Steinbacher (ed.). Volksgenossinnen, 93–111; Müller, Der Bombenkrieg, 140.

961

BA, NS 19/4015: Гиммлер к командующим военными округами и комендантам училищ, 21 Sept. 1944 // Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 167; Geyer, ‘Endkampf 1918 and 1945’ // Lüdtke and Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence, 35–67.

962

Stehkämper in Steinhoffet al., Voices from the Third Reich, 362; BA, R 55/601, 160: рапорт в Министерство пропаганды от 9 окт. 1944 г.; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 506; Klönne, Gegen den Strom, 143–144; Beevor, Berlin: The Downfall, 181; также KA 1997, Werner K., ‘20 Monate Luftwaffenhelfer’, 144–145 and 150: 21 and 30 Jan. 1945; такие же перемены в KA 920, Walter S., ‘Mein Tagebuch’, 15 Sept. and 3 Nov. 1944.

963

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 50, 318 and 321: 26 Oct. 1939, 6 Oct. and 6 Nov. 1944.

964

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 233: Петер к Маргарете Штёльтен, 19 Nov., и к Доротее Эренсбергер, 24 Nov. 1944.

965

BA, NS 19/4017, Heinrich Himmler, 3 Nov. 1944, со ссылкой на Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 143; Lakowski, ‘Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung zwischen Ostsee und Karpaten’, 496–501; Noble, Nazi Rule and the Soviet Offensive in Eastern Germany, 152.

966

Weinberg, A World at Arms, 690–702; 760–763.

967

Yelton, Hitler’s Volkssturm, 120–121; Müller, Der letzte deutsche Krieg, 285.

968

Zagovec, ‘Gespräche mit der „Volksgemeinschaft“‘, 334–337.

969

Ibid., 347–349, and 289, со ссылкой на Mann, Der Wendepunkt, 649; Kershaw, The End, 70–71; по поводу Дикса см.: Pick, The Pursuit of the Nazi Mind, 2012.

970

Overmans, Deutsche militärische Verluste, 238–243 and 277–283.

971

Kershaw, The End, 76–88.

972

Verdict, Duisburg Provincial Court, 14 June 1950 in Justiz und NS-Verbrechen, 6, no. 219; со ссылкой на Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 362; Kardoff, Berliner Aufzeichnungen, 264–265: 30 Nov. 1944.

973

MfK-FA, 3.2002.0279, Liselotte Purper, ‘Berlin bleibt Berlin’, 26 Sept. 1944; MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта к Курту, 23 May 1944.

974

Joachim Fernau, ‘Das Geheimnis der letzten Kriegsphase’, VB, 30 Aug. 1944; Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 233: 5 Sept. 1944; Klemperer, To the Bitter End, 2, 337: 1 Sept. 1944.

975

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 30 July and 30 Sept. 1944; Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 14 Oct. 1944.

976

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 228–231: Петер Штёльтен к Доротее Эренсбергер и к родителям, 18, 20/23 and 25 Oct., 11 Nov. and 16 Sept. 1944.

977

Ibid., 235–236: Штёльтен, 19 Dec. 1944; 1 Jan. 1945; к Доротее, 21/22 Dec. 1944; к Удо, 1 Jan. 1945.

978

Boor, Tagebuchblätter, 202, 204–205 and 208: 1 Nov., 29 and 14 Oct., 25 Nov. 1944.

979

Boor, Tagebuchblätter, 209 and 217: 25 Nov. and 28 Dec. 1944.

980

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 1 Aug. 1944; 7, 8 and 13 Dec. 1944.

981

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 327: 12 Dec. 1944, цитируется письмо от Гретель от 21 ноября 1944 г.; 328: 25 Dec. 1944.

982

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 8 Dec. 1944.

983

Friedrich, Der Brand, 334–340.

984

Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 378–381.

985

Ibid., 316–320, оценки смертей от бомбежек основаны на пересмотре в сторону увеличения численности, представленной полицией непосредственно сразу после события и в сравнении с принятыми как образец случаями. Любая статистика подобных вещей всегда примерна и по сей день остается источником политических противоречий.

986

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 524 and 526: рапорт в Министерство пропаганды от 21 нояб. 1944 г.; Oberlandesgerichts-Präsident Düsseldorf, 29 Nov. 1944; Darmstadt, 1 Dec. 1944; рапорт в Министерство пропаганды от 5 дек. 1944 г; Dabrowski, Lippisch P13a and Experimental DM‐1; Birkenfeld, Der synthetische Treibstoff; Boog, ‘Strategische Luftkrieg in Europa und Reichsluftverteidigung’; Boog, Die deutsche Luftwaffennführung 1935–1945, 30.

987

Fisch, Nemmersdorf, Oktober 1944; Fisch, ‘Nemmersdorf 1944’ // Ueberschär (ed.). Orte des Grauens, 155–167; Fisch, ‘Nemmersdorf 1944’, 105–114.

988

Дневник Вернера Крайпе, 23 Oct. 1944, со ссылкой на Jung, Die Ardennenoffensive 1944/45, 227; VB, 1 Nov. 1944; Die Deutsche Wochenschau, Nr. 739, 2 Nov. 1944; Fisch, Nemmersdorf; Zeidler, Kriegsende im Osten, 150.

989

Kershaw, The End, 119, со ссылкой на дневник Рейнхардта, 26 Oct. 1944; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 523.

990

Kulka and Jäckel (eds.). Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 546: SD Stuttgart, 6 Nov. 1944; Noakes (ed.). Nazism, 4, 652.

991

Semmler, Goebbels, 163–164, дневник 2 Nov. 1944; Noakes (ed.). Nazism, 4, 496, 640 and 652, со ссылкой на СД Штутгарта, 6 Nov. 1944; Wette et al. (eds.). Das letzte halbe Jahr, 164: Sondereinsatz Berlin, 20–26 Nov. 1944.

992

Erickson, Road to Berlin, 238–239; Wiśniewska and Rajca, Majdanek; Noakes and Pridham (eds.). Nazism, 3, 599–600; Bankier, The Germans and the Final Solution, 114.

993

Zeidler, Kriegsende im Osten, 139–140: Юрий Успенский, 24 Jan. 1945.

994

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 272: 27 Dec. 1944; Vrba and Wetzler – изложение в Dawidowicz, A Holocaust Reader, 110–119.

995

Bankier, ‘German public awareness of the final solution’ // Cesarani (ed.). The Final Solution, 114, 215–227.

996

BA, R 55/578, BI 210, Ганс Гумель Геббельсу, 25 Oct. 1944; BA, R 55/577, 3 Dec. 1944: Parteigenosse, Dr A. D.B., Hamburg. Похожие примеры: BA, R 55/577, 35–38, Friedrich Schauer, Rechtsanwalt am Landgericht, Freiburg im Breisgau, к Геббельсу, 10 Nov. and 15 Dec. 1944; BA, R 55/577, 89, Аноним от 24 нояб. 1944 г.

997

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 511–527; Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 250–253, донесения о боевом духе; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 15 and 17 Dec. 1944; Эрнст к Ирен, 29 Dec. 1944.

998

Kershaw, The End, 159; Goebbels, Tgb, II/14, 429, 433, 438–439, 445 and 450: 17–20 Dec. 1944; Oven, Finale Furioso, 526–529: 17 and 20 Dec. 1944; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 527–531 and 575; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 316–317.

999

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер: 18 Dec. 1944; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 21 Dec. 1944; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 529–530.

1000

Kershaw, Hitler, 2, 741–743; Weinberg, A World at Arms, 765–771.

1001

Schumann et al., Deutschland im Zweiten Weltkrieg, 6, 133 and 137; Kunz, Wehrmacht und Niederlage, 71; Speer, Erinnerungen, 425; Kershaw, The End, 160.

1002

Kershaw, The End, 128–139 and 155–161; Speer, Erinnerungen, 423; Schumann et al., Deutschland im Zweiten Weltkrieg, 6, 125.

1003

Kershaw, The End, 159–160; Goebbels, Tgb, II/14, 486: 29 Dec. 1944; Wette et al. (eds.). Das letzte halbe Jahr, 183–184: 18–24 Dec. 1944; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 316–317.

1004

Clausewitz, Historical and Political Writings, 290; 1944 reading, Baldwin, ‘Clausewitz in Nazi Germany’, 10.

1005

Hitler, Reden und Proklamationen, 2180–2184: 31 Dec. 1944; Kershaw, Hitler, 2, 746; Oven, Finale Furioso, 537–538; Reisert, ‘O Deutschland hoch in Ehren’, песня, написанная Людвигом Бауэром (1859).

1006

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 1 Jan. 1945; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 532–533.

1007

Boor, Tagebuchblätter, 218.

1008

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 22 Dec. 1944; дневник, 26 and 31 Dec. 1945.

1009

Елизавета Петровна умерла 25 декабря 1761 г. по старому стилю (5 января 1762 г. по новому стилю). В российской учебной литературе принята датировка по старому стилю, которым Россия пользовалась до 1 февраля 1918 г., когда на территории Российской Республики был введен западноевропейский григорианский календарь. – Прим. науч. ред.

1010

Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands; Zimmermann, ‘Die Eroberung und Besetzung des deutschen Reiches’, DRZW, 10/1 (2008), 277–435; Boog, ‘Die Strategische Bomberoffensive der Alliierten’; Kunz, Wehrmacht und Niederlage; Kershaw, Hitler, 2, 768, 776 and 791–792; Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, 87–89.

1011

Overmans, Deutsche militärische Verluste, 238–243 and 279.

1012

Автор придерживается мнения, согласно которому, если бы союзники не сумели форсировать Рейн, немцы могли бы еще обороняться, даже потеряв Берлин. Б. Л. Монтгомери, разворачивая в сентябре операцию «Маркет-Гарден», тоже тешил себя надеждой, что до холодов будет в Берлине, но его заблуждения дорого обошлись британцам, а сам он вошел в историю как «Тихоход Монти». Однако, если бы союзники продолжали оставаться к западу от Рейна после падения Берлина, от их репутации ничего бы не осталось.

1013

Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 885–888: 26, 27 and 30 Dec. 1944 and 7 Jan. 1945.

1014

14 января 1945 г. началась Варшавско-Познаньская наступательная операция Висло-Одерской стратегической операции. – Прим. науч. ред.

1015

Тексты по военной кампании: Lakowski, ‘Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung’; Erickson, The Road to Berlin, 450, 457–458, 462, 471–472; Glantz and House, When Titans Clashed, 241–247; Beevor, Berlin, 11–23; Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 108–111; 887–888: 7 and 12 Jan. 1945; Szpilman, The Pianist, 183–187.

1016

Strzelecki, Endphase des KL Auschwitz, 141–218.

1017

Gève, Youth in Chains, 190–191.

1018

KA 359, Jürgen Illmer, b. 1935, memoir; Gève, Youth in Chains, 190–191; Strzelecki, Endphase des KL Auschwitz, 144–147 and 169–170.

1019

Davies and Moorehouse, Microcosm, 15–29; Schlesische Tageszeitung, 22 Jan. 1945.

1020

Leonie Biallas in Jacobs, Freiwild, 15–35; Biallas, ‘Komm, Frau, raboti’.

1021

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 235–237; к Доротее, 23 Dec. 1944.

1022

Glantz and House, When Titans Clashed, 247–248; Beevor, Berlin, 24–26; Erickson, The Road to Berlin, 463–470.

1023

Irrgang, Leutnant der Wehrmacht, 238–241.

1024

Lakowski, ‘Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung’, 538–542.

1025

Schieder (ed.). The Expulsion of the German Population, 135–143: doc. 23, Lore Ehrich: 1946–1947.

1026

Erickson, The Road to Berlin, 463–470; Schieder (ed.). The Expulsion of the German Population, 33.

1027

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 21 and 22 Jan. 1945.

1028

MfK-FA, 3.2002.0279, Курт Оргель к Лизелотте Пурпер, 12, 13 and 14 Feb. 1945; Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 22 Feb. 1945.

1029

Цитата из «Фауста», часть вторая, действие пятое (перевод Н. А. Холодковского). В переводе Б. Пастернака звучит иначе: «Лишь тот, кем бой за жизнь изведан, / Жизнь и свободу заслужил». – Прим. науч. ред.

1030

MfK-FA, 3.2002.0279, Лизелотта Пурпер к Курту Оргелю, 13 and 28 Nov. 1944.

1031

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 287: 3 Feb. 1945; Görtemaker, Ein deutsches Leben, 201–210; MadR, 6740: конец марта 1945 г.; Werner, ‘Bleib übrig’, 341; Wette et al. (eds.). Das letzte halbe Jahr, 236, 254, 259, 264–265.

1032

Taylor, Dresden; Bergander, Dresden im Luftkrieg, 148–195, 208–209, 247–274 and 290–292; Müller et al. (eds.). Die Zerstörung Dresdens am 13./15. Februar 1945; Klemperer, To the Bitter End, 387–396: 13–24 Feb. 1945; RA, Anon., Burg Gymnasium UII/522, 2.

1033

Boor, Tagebuchblätter, 228–230 and 235: 17–25 Feb., 2 and 11 Mar. 1945; Associated Press dispatch from Stockholm, переиздано как ‘Berlin, Nerves Racked By Air Raids, Fears Russian Army Most’, Oakland Tribune, 23 Feb. 1945.

1034

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна Паулюс к сестре Марте Рётер, 24/25 and 26 Feb. 1945; Friedrich, Der Brand, 109–116.

1035

Taylor, Dresden, 427–428.

1036

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна Паулюс к дочерям, 27 Mar. 1945.

1037

MfK-FA, 3.2002.7209, Катарина Вурстер к Эрне Паулюс, 15 Mar. 1945; Wette, Das letzte halbe Jahr, 142, 332; 172 and 209.

1038

Titanic, dir. Werner Klingler and Herbert Selpin, 1943; Strobl, The Germanic Isle, 150–152.

1039

Kolberg, dir. Veit Harlan, 1945; Welch, Propaganda and the German Cinema, 221–237; Noakes (ed.). Nazism, 4, 494.

1040

Ohm Krüger, Hinkel for RMVP, 29 Jan 1945, со ссылкой на Drewniak, Der deutsche Film, 340; ‘Der Tod von Dresden: Ein Leuchtzeichen des Widerstands’, Das Reich, 4 Mar. 1945; Taylor, Dresden, 412–426; Boor, Tagebuchblätter, 237: 19–21 Mar. 1945; MfK-FA, 3.2002.7209, Кэт Вурстер к Марте Рётер и Эрне Паулюс, 15 Mar. 1945.

1041

Evans, Telling Lies about Hitler, 170–187.

1042

Bergander, Dresden im Luftkrieg, 224–226; Evans, Telling Lies about Hitler, chapter 5; Taylor, Dresden, 412–426 and 478–486.

1043

Taylor, Dresden, 412–419 and 429–431.

1044

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу: 20 Jan., 10 and 12 Feb. 1945; Эрнст к Ирен, 19 Feb. 1945.

1045

Ibid., Ирен к Эрнсту Гукингу: 12 Feb. 1945; Goebbels, ‘Ein Volk in Verteidigungsstellung (In der härtesten Probe)’, Das Reich, 11 Feb. 1945.

1046

См.: Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands; Zimmermann, ‘Die Eroberung und Besetzung des deutschen Reiches’; MacDonald, United States Army in World War II, 116–132.

1047

Noakes, Nazism, 4, 654; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 172 and 841.

1048

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 558–560 and 564–566; Gellately, Backing Hitler, 230; Kershaw, Hitler, 2, 778; Goebbels, Tgb, II/15, 471: 11 Mar. 1945.

1049

Goebbels, Tgb, II/15, 405: 3 Mar. 1945; Kershaw, The End, 262–264; Loeffel, ‘Soldiers and terror’, 526: IfZ-Archiv, NOKW‐535; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 844–846.

1050

Grimm, ‘Lynchmorde an alliierten Fliegern’ // Süß (ed.). Deutschland im Luftkrieg, 71–84; Mallmann, ‘„Volksjustiz gegen anglo-amerikanische Mörder“‘ // Gottwaldt et al. (eds.). NS-Gewaltherrschaft, 202–213; Strobl, Bomben auf Oberdonau, 231–311.

1051

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 541–543 and 558–560; Zagovec, ‘ Gespräche mit der „Volksgemeinschaft“‘, 319–320, со ссылкой на DAZ, 12 Jan. 1945; Gellately, Backing Hitler, 230; Kershaw, The End, 268–272.

1052

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 557; Klemperer, To the Bitter End, 407–408: 1 Mar. 1945; Goebbels, ‘Deutschlands Kraft im Daseinskampf – Der Lagebericht von Dr Goebbels’, Hamburger Zeitung, 1 Mar. 1945.

1053

Goebbels, Tgb, II/15, 422: 5 Mar. 1945; Kershaw, The End, 254–255; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 343–364 and 377–390.

1054

Kershaw, The End, 268–269.

1055

Ibid., 288–291; Kershaw, Hitler, 2, 781; Domarus (ed.). Hitler, 2203–2206: 24 Feb. 1945; MadR, 6733–6734: 28 Mar. 1945.

1056

BA, R 55, 577, 221–237: письма от Кристиана Майера, A. Müller, Dr Franz Orthner and others: 23–28 Jan. 1945.

1057

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 24 Feb. and 9 Mar., 18 and 21 Feb. 1945.

1058

Goebbels, Tgb, II/15, 25 Mar. 1945; Wantzen, Das Leben im Krieg, 1378 and 1403: 9 and 24 Mar. 1945; Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Ирен к Эрнсту Гукингу, 24 Mar. 1945.

1059

Boor, Tagebuchblätter, 237 and 239–240: 22 and 27 Mar. 1945.

1060

Ibid., 241: 28 Mar. 1945.

1061

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt: Эрнст к Ирен Гукинг, 3 and 4 April 1945.

1062

Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 399–400; Gruchmann, Der Zweite Weltkrieg, 436–443.

1063

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 564–566: доклад в Министерство пропаганды, 21 Mar. 1945.

1064

Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 567, and Werner, Bleib übrig, 356–358.

1065

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 369–372.

1066

Roseman, The Past in Hiding, 384–389.

1067

Herbert, ‘Von Auschwitz nach Essen’.

1068

Blatman, The Death Marches; Neander, Das Konzentrationslager ‘Mittelbau’, 466–477.

1069

Blatman, The Death Marches; Strzelecki, Endphase des KL Auschwitz; Strebel, Celle April 1945 Revisited.

1070

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 373–376.

1071

Ibid., 363; Justiz und NS-Verbrechen, 7, no. 235.

1072

Пер. Б. Пастернака. Цитата из «Фауста» И. В. Гёте. Часть вторая, действие пятое, сцена «Горные ущелья, лес, скалы, пустыня». В переводе Н. А. Холодковского пропущена. – Прим. науч. ред.

1073

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 347–348: 18 April 1945.

1074

Пер. А. Равиковича.

1075

Ibid., 334 and 344–347: 18 Feb., 5, 10 and 15 April 1945.

1076

MfK-FA, 3.2002.7209, Эрна Паулюс к Эльфриде и Ирмгард, 27 Mar. 1945, и к Марте Рётер, May 1945.

1077

KA 53, Jürgen H., b. July 1929, 29 Mar. – 19 May 1945.

1078

Roseman, The Past in Hiding, 391–393.

1079

Goebbels, Tgb, II/1 5, 692: 9 Apr. 1945; Erickson, The Road to Berlin, 563–577; Lakowski, ‘Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung’, 608–633; Glantz and House, When Titans Clashed, 256–263; Beevor, Berlin, 206.

1080

Fritzsch, Nürnberg im Krieg; Karl Kunze, Kriegsende in Franken und der Kampf um Nürnberg im April 1945.

1081

Longerich, Heinrich Himmler. Biographie, 742–748; Padfield, Himmler, 565–566 and 578–589; Fleischhauer, Die Chance des Sonderfriedens, 58–61 and 268–275; Kershaw, The End, 281–289 and 336–337; Geyer, ‘Endkampf 1918 and 1945’ // Lüdtke and Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence, 35–67; Bessel, ‘The shock of violence in 1945’ // Lüdtke and Weisbrod (eds.). No Man’s Land of Violence, 69–99.

1082

Gleiss, Breslauer Apokalypse 1945, 3, 651 and 910; 4, 651 and 1113–1114; Davies and Moorehouse, Microcosm, 26–29.

1083

Wette et al. (eds.). Das letzte halbe Jahr, 259 and 271–279; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 552, со ссылкой на доклад в Министерство пропаганды от 21 февраля 1945 г.; Messerschmidt and Wüllner, Die Wehrmachtjustiz im Dienste des Nationalsozialismus, 86.

1084

KA 4709/1 and 2: KA 4709/1, дневник Агнес С., ‘Lüneburger Heide 1945’, 7–9 Feb. and 27 Mar. – 8 April 1945; Клаус к Агнес С., 1 Mar. 1945; MadR, 6737: end Mar. 1945.

1085

KA 4709/1, дневник Агнес С., ‘Lüneburger Heide 1945’, 16–30 April 1945.

1086

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’: 10 and 12 April.

1087

Klemperer, To the Bitter End, 396–421: 15 Feb. – 1 April 1945.

1088

Ibid., 421–422: 2 April 1945.

1089

Ibid., 425: 4–5 April 1945.

1090

Ibid., 426–31: 15 April 1945.

1091

Ibid., 532–538: 15 April 1945.

1092

Ibid., 538–541: 20–21 April 1945; Krone, ‘Plauen 1945 bis 1949 16.

1093

Kershaw, Hitler, 2, 791–792; Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, 87–89; Steinert, Hitlers Krieg und die Deutschen, 570–571 and 578; Wette et al. (eds.). Das letzte halbe Jahr, 334–338: ‘Sondereinsatz Berlin’ report, 10 April 1945.

1094

На самом деле немецкие войска очутились в окружении, в результате очень малое количество боеспособных частей с Одерского плацдарма смогли принять участие в обороне Берлина.

1095

Lakowski, ‘Der Zusammenbruch der deutschen Verteidigung’, 633–649; Glantz and House, When Titans Clashed, 263–266; Beevor, Berlin, 216–259.

1096

KA 3697, дневник Герты фон Гебхардт, 20 April 1945.

1097

Ibid., 23–24 April 1945.

1098

Kershaw, The End, 325–326; Troll, ‘Aktionen zur Kriegsbeendigung im Frühjahr 1945’ // Broszat et al. (eds.). Bayern in der NS-Zeit, 4, Munich, 1981, 650–654; Förschler, Stuttgart 1945, 8–19; Stephenson, Hitler’s Home Front, 323–335.

1099

Loeffel, ‘Soldiers and terror’, 528–529; Noakes, Nazism, 4, 657–658.

1100

Klemperer, To the Bitter End, 442–443: 21–22 April 1945.

1101

Kershaw, The End, 3–5 and 342; Klemperer, To the Bitter End, 442–444 and 447: 21–23 and 27 April 1945.

1102

KA 3697, дневник Гебхардт, 25–26 April 1945; Beevor, Berlin, 283–284.

1103

KA 3697, дневник Гебхардт, 27 April 1945; Yelton, Hitler’s Volkssturm, 126–127; о грабежах см.: Kuby, The Russians and Berlin, 1945, 223.

1104

KA 3697, дневник Гебхардт, 27 April 1945; Le Tissier, Battle of Berlin 1945, 170–171 and 196.

1105

VB, Munich edn, 20, 24 and 25 April 1945; Bessel, Germany 1945, 120; Troll, ‘Aktionen zur Kriegsbeendigung im Frühjahr 1945’, 660–671; Henke, Die amerikanische Besetzung Deutschlands, 854–861; Kershaw, The End, 343–345.

1106

Marcuse, Legacies of Dachau, 50–52; Bessel, Germany 1945, 161–165.

1107

Gröschner, Ich schlug meiner Mutter die Brennenden Funken ab, 242–246: R., 6. Klasse Volksschule; Wolfgang S., 6. Klasse; Walter B., 8. Klasse.

1108

Изнасилования, к величайшему сожалению, стали неотъемлемой частью войны на разных ее этапах. Достаточно вспомнить, что творилось во время наступления немцев на территории Советского Союза. Попытки изнасилования были и в оккупированных англо-американскими соединениями районах. Так, например, американские солдаты насиловали француженок в Нормандии, о чем писал в письмах домой не кто иной, как генерал Дж. Паттон.

1109

Naimark, The Russians in Germany, 69–140; Petö, ‘Memory and the narrative of rape in Budapest and Vienna in 1945’ // Bessel and Schumann (eds.). Life after Death, 129–148; Bandhauer-Schöffmann and Hornung, ‘Vom “Dritten Reich” zur Zweiten Republik’ // Good et al. (eds.). Frauen in Österreich, 232–233; Sander and Johr (eds.). Befreier und Befreite, 48–51; Mark, ‘Remembering rape’, 133–161; Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 312–314: 23 Sept. 1945; Boveri, Tage des Überlebens, 119: 6 May 1945.

1110

Sander and Johr (eds.). Befreier und Befreite, 25–27; Аноним., Eine Frau in Berlin. Tagebuchaufzeichnungen, 113 and 220.

1111

KA 3697, дневник Герты фон Гебхардт, 27 and 28 Apr. 1945; Hofmann, ‘Besiegte, Besatzer, Beobachter’ // Fulda et al. (eds.). Demokratie im Schatten der Gewalt, 44; Naimark, The Russians in Germany, 69–140; Petö, ‘Memory and the narrative of rape in Budapest and Vienna in 1945’, 129–148.

1112

Gröschner, Ich schlug meiner Mutter die Brennenden Funken ab, 355: беседа с Кристой Й., р. 1931, Göhrener Str 3; RA, Luisenschule Essen, аноним., UI/no no., 3–4; DLA, Гермине Д., р. 28 Aug. 1931 Hundsheim, nr Krems, ‘Auch deine Oma war ein Kind’, MS, n. d., 42.

1113

Köpp, Warum war ich bloß ein Mädchen?, 137–138.

1114

Klemperer, To the Bitter End, 448–449 and 452: 28–29 April and 3 May 1945.

1115

Bessel, Germany 1945, 127–131.

1116

Gleiss, Breslauer Apokalypse, 5, 233.

1117

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 351–352: 2 May 1945.

1118

Ibid., 351–353: 2–6 May 1945; 338: 17 Mar. 1945; Stargardt, ‘Rumors of revenge in the Second World War’ // Davis et al. (eds.). Alltag, Erfahrung, Eigensinn, 373–388.

1119

Klemperer, To the Bitter End, 450–454: 2–4 May 1945.

1120

Акт в Реймсе тоже подписали все союзники: с советской стороны – генерал-майор Иван Алексеевич Суслопаров, с англо-американской – генерал-лейтенант Уолтер Беделл Смит; свидетелем выступил бригадный генерал Франсуа Севез, представлявший Штаб национальной обороны Франции. – Прим. науч. ред.

1121

Die Wehrmachtberichte 1939–1945, 3, 569; со ссылкой на Bessel, Germany 1945, 133.

1122

KA 4709/1, дневник Агнес С., ‘Lüneburger Heide 1945’, 9–10 May 1945.

1123

Jacobs, Freiwild, 35–38.

1124

Anneliese H. in Kuby, The Russians and Berlin, 226; Hoffmann, ‘Besiegte, Besatzer, Beobachter’, 32–33 and 44–45, со ссылкой на неопубликованные дневники Хёккер и Гроссман; KA 3697, дневник Герты фон Гебхардт, 15 May 1945.

1125

KA 3697, дневник Герты фон Гебхардт, 30 April‐9 June 1945.

1126

Klemperer, To the Bitter End, 467; 459–468: 15–21 May 1945.

1127

KA 2035, Вильгельм К., b. 1929, записи в дневнике на 23 Mar. 1942–29 May 1947: 16 May 1945.

1128

MadR, 6738: конец марта 1945 г.

1129

Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 333: дневник Лизелотты Г., 29 April 1945.

1130

Bankier, ‘German public awareness of the final solution’ // Cesarani (ed.). The Final Solution, 216, со ссылкой на Управление психологической войны армии США, 13 Oct. 1944, National Archives, Washington DC, RG 226 Entry 16, File 1 18485.

1131

Hoffmann, ‘Besiegte, Besatzer, Beobachter’, 36–37, со ссылкой на Kasack, Dreizehn Wochen, 225; and Irmela D., ‘Tagebuch aus der Russenzeit’ (Berliner Geschichtswerkstatt).

1132

Kardorff, Berliner Aufzeichnungen, 306: 12 April 1945; Hoffmann, ‘Besiegte, Besatzer, Beobachter’, 25.

1133

Longerich, ‘Davon haben wir nichts gewußt!’, 204: Göring, 4 Oct. 1943.

1134

История Львова началась намного раньше, чем он стал «историческим центром» поляков, а именно в XIII в., когда город построил один из князей Древней Руси Даниил Галицкий, назвав его в честь сына Льва.

1135

Service, Germans to Poles; Naimark, The Russians in Germany; Douglas, Orderly and Humane; Leonie Biallas in Jacobs, Freiwild, 45–47.

1136

Bundesministerium für Vertriebene, Dokumentation der Vertreibung, 1, 199–200 and 205–206; and Moeller, War Stories, 81; KA 3666/1, дневник Гизелы Г., 26 April, 12, 26 and 27 May and 6–27 June 1945; Evans, Rituals of Retribution, 750–755; Jacobmeyer, Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer, 212–214, 217, 211 and 224–231; Gross, Fear; Königse- der and Wetzel, Lebensmut im Wartesaal, 25, 42 and 47–53; Shephard, The Long Road Home.

1137

YIVO Archives, Leo W. Schwartz Papers, 87, ‘Displaced Persons, 1945–1946: Office of the Chief Historian European Command’, 61–62; Königseder and Wetzel, Lebensmut im Wartesaal, 138; Jacobmeyer, Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer, 193–194.

1138

Meyer and Schulze, ‘„Als wir wieder zusammen waren, ging der Krieg im Kleinen weiter“‘ // Niethammer and Plato (eds.). ‘Wir kriegen jetzt andere Zeiten’, [305–326,] 315–319; DLA, Annelies Gorizhan, b. 25 May 1931, ‘Vater, Mutter und ich’, MS, 71; KA 4622, Laudan, ‘Gefährdete Spiele’, 34; Bessel, Germany 1945, chapters 8 and 9.

1139

Schmitz and Haunfelder (eds.). Humanität und Diplomatie, 182; Roseman, Recasting the Ruhr, 1945–1958; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 378–380; Herbert, ‘Apartheid nebenan’ // Niethammer (ed.). ‘Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute hinsetzen soll’, 258–262.

1140

Bessel, Germany 1945, 273–275; Bader, Soziologie der deutschen Nachkriegskriminalität, 59–60.

1141

Gregor, ‘„Is he still alive, or long since dead?“‘, German History, 21/2 (2003), 183; Black, Death in Berlin, 163–164.

1142

MfK-FA, 3.2002.7209, Лт. Хайнц Вагенер к Эрне Паулюс, 29 June 1944, и к Эрнсту Арнольду Паулюсу, 16 Dec. 1943; Эрна Паулюс к Марии Рётер, May 1945; Эрнст Арнольд Паулюс в адрес Abteilung für Kriegsgefangene bei Amt der Etappe der Besaztungstruppe in Deutschland, Berlin Karlshort, 26 Jan. 1946, в адрес Gesellschaft vom Russischen Roten Kreuz und Halbmond, Moskau, n. d.; письма от Ганса Каспера, 8 and 30 Nov., 6 Dec. 1948 and 16 Jan. 1949; от епископа Дибелиуса, 12 Nov. 1952; от Suchdienst des Deutschen Roten Kreuzes, 3 Sept. 1976.

1143

MfK-FA, 3.2002.0306, дневник Хильдегард П., 1 July and 1 Aug. 1945.

1144

Gregor, ‘«Is he still alive, or long since dead?»‘, 190 and 186–191; также Lehmann, Gefangenschaft und Heimkehr, 115–117; Moeller, War Stories, chapter 4; Kaminsky (ed.). Heimkehr 1948.

1145

Biess, ‘Survivors of totalitarianism’ // Schissler (ed.). The Miracle Years, 57–82, письмо фрау Р. на с. 63.

1146

Overmans, Deutsche militärische Verluste, 286, table 65.

1147

Orlowski and Schneider (eds.). ‘Erschießen will ich nicht!’, 360–361.

1148

Biess, ‘Survivors of totalitarianism’, 59–61; Herzog, ‘Desperately seeking normality’ // Bessel and Schumann (eds.). Life after Death, 177–178; Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 90–91.

1149

Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 55–57.

1150

Vögel, ‘Wilm Hosenfeld’ // Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’, 84–85, 118–120 and 143–144.

1151

Vögel, ‘Wilm Hosenfeld’ // Hosenfeld, ‘Ich versuche jeden zu retten’ 111–146.

1152

Moeller, War Stories, 44; Hilger, Deutsche Kriegsgefangene in der Sojetunion, 137; Overmans, Deutsche militärische Verluste, 288–289; Streit, Keine Kameraden; Biess, Homecomings, 2–5.

1153

Overmans, Deutsche militärische Verluste, 238–243, 279–283 and 300–301; ‘Kriegsgefangene und Wehrmachtvermißte aus Hessen. Vorläufige Ergebnis der amtlichen Registrierung vom 20. – 30. Jun. 1947’ // Staat und Wirtschaft in Hessen. Statistische Mitteilungen, 2 (1947), 4, 110–112; Müller-Hillebrand, Das Heer: Zweifrontenkrieg, 3, 263; Smith, Die ‘vermißte Million’, 62ff.; Böhme, Gesucht wird…, 115 and 234–237.

1154

Statistisches Bundesamt, Die deutschen Vertreibungsverluste, 15, 34 and 46; Overmans, Deutsche militärische Verluste, 298–289; Groehler, Bombenkrieg gegen Deutschland, 316–320. Грёлер предполагал, будто оценки полиции содержат заниженные данные о погибших в Дрездене и в ходе других налетов процентов на 40–50, что не обязательно верно, и был вынужден переносить статистические выкладки марта на апрель из-за прекращения поступления сведений от полиции.

1155

Moeller, War Stories, chapter 3, esp. 72–81 and 155–165; Beer, ‘Im Spannungsfeld von Politik und Zeitgeschichte’, Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte, 49 (1998), 345–389; Knoch, Die Tat als Bild, 314–323; Biess, ‘Survivors of totalitarianism’.

1156

Hammer and Nieden, ‘Sehr selten habe ich geweint’, 166–167, письмо 30-летней жены офицера Ингеборг T.: 20 Nov. 1945.

1157

Stasiewski and Volk (eds.). Akten deutschen Bischöfe, 6, 506; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 322–325: святительское послание Фрингса от 15 марта 1946 г. и письмо в Международный военный трибунал в Нюрнберге от 4 июля 1945 г.; Wantzen, Das Leben im Krieg, 1639: 16 Mar. 1946; KA 37, Hildegard Wagener-Villa, 15 Oct. 1946; KA, 1946 (Z 80 86), 70; AEK, Gen. II 23.23a, 6, 5.

1158

Löffler (ed.). Galen: Akten, Briefe und Predigten, 2, 1152, 1231 and 1326; Mosse, Fallen Soldiers, 212.

1159

The task of the churches in Germany: Being a report from a delegation of British Churchmen after a visit to the British Zone October 16th‐30th, 1946, Presented to the Control Office for Germany and Austria, London, 1947, 3; Frings, Für die Menschen bestellt, 50; Brodie, ‘For Christ and Germany’, 325–326; Brown-Fleming, The Holocaust and the Catholic Conscience, 91 and 124; Frings, Westminster Cathedral, 29 Sept. 1946.

1160

Hetzer, ‘Deutsche Stunde’, 225–234; Althaus, ‘Schuld’, Prisma, 1/2 (1946), 7–8.

1161

Althaus, Gesetz und Evangelium, 56–57.

1162

Lau (ed.). Luther-Jahrbuch, Jg. 25 (1958), Festgabe für Paul Althaus; Hetzer, ‘Deutsche Stunde’, 17–19 and 220–244; Vollnhals, Evangelische Kirche und Entnazifizierung 1945–1949; Ericksen, Theologians under Hitler; Hamm, ‘Schuld und Verstrickung der Kirche’ // Stegemann (ed.). Kirche und Nationalsozialismus, 13–49; Beyschlag, ‘In Sachen Althaus/Elert’.

1163

Hetzer, ‘Deutsche Stunde’, 224–227; Bentley, Martin Niemöller, 177; Hockenos, A Church Divided, 75–90; Lehmann, ‘Religious socialism, peace, and pacifism’ // Chickering and Förster (eds.). The Shadows of Total War, 85–96; Huber, ‘Die Kirche vor der „Judenfrage“‘ // Rentdorff and Stegemann (eds.). Auschwitz – Krise der christlichen Theologie, 60–81; Fenwick, ‘Religion in the wake of „total war“‘, DPhil. thesis, University of Oxford, 2011.

1164

Niethammer (ed.). ‘Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute hinsetzen soll’; Niethammer, ‘Hinterher merkt man, dass es richtig war, dass es schiefgegangen ist’; Niethammer (ed.). ‘Wir kriegen jetzt andere Zeiten’.

1165

Roseman, The Past in Hiding, 393–420.

1166

Süß, Death from the Skies, 292–293; Klessmann, Die doppelte Staatsgründung, 372–374: doc. 25, ‘Bericht des amerikanischen Geheimdienstes über die Einstellung der deutschen Bevölkerung in der US-Zone’, 12 Aug. 1945; Merritt and Merritt (eds.). Public Opinion in Semisovereign Germany, 9; также см. Stern, Whitewashing of the Yellow Badge, 352, 367 and 382; Goschler (ed.). Wiedergutmachung, 257–285; Hockerts, ‘Integration der Gesellschaft’; Hughes, Shouldering the Burdens of Defeat.

1167

Merritt and Merritt (eds.). Public Opinion in Occupied Germany, 32–33.

1168

Ebert, Feldpostbriefe aus Stalingrad, 351–355; Margalit, ‘Dresden and Hamburg’ // Helmut Schmitz (ed.). A Nation of Victims? 125–140; Margalit, Guilt, Suffering and Memory; 152; Dresden, dir. Richard Groschopp/DEFA, Sept. 1946; Biess, Homecomings, 49 and 61–62.

1169

Официальное название – Германская Демократическая Республика. – Прим. науч. ред.

1170

Black, Death in Berlin, 162 and 167; McLellan, Antifascism and Memory in East Germany.

1171

Первая республика – Республика Германская Австрия – возникла в 1918 г. и просуществовала до аншлюса 1938 г. Внеблоковый характер Второй республики – ее неприсоединение ни к НАТО, ни к Организации Варшавского Договора – двум военно-политическим блокам, противостояние которых составляет основное содержание «холодной войны» наряду с борьбой либерально-демократической и коммунистической идеологий. В 1995 г. Австрия вступила в программу НАТО «Партнерство во имя мира». – Прим. науч. ред.

1172

Neugebauer, Opfer oder Täter.

1173

Biess, Homecomings, 49 and 61–62; Margalit, ‘Dresden and Hamburg’.

1174

Frei, Adenauer ‘s Germany and the Nazi Past, 48; Frei (ed.). Karrieren im Zwielicht; Roseman, The Past in Hiding, 466–472; Margalit, Germany and its Gypsies; Knesebeck, The Roma Struggle for Compensation in Post-war Germany; JZD, Josef Rimpl: Sozialversichungsanstalt Chemnitz to Frieda Rimpl, 19 Aug. and 9 Nov. 1950.

1175

McDougall, Youth Politics in East Germany, 3–33; Geyer, ‘Cold war angst’ // Schissler (ed.). The Miracle Years, 376–408; Nehring, The Politics of Security, 37–77.

1176

Ebert (ed.). Feldpostbriefe aus Stalingrad, 349 and 362–368; Moeller, ‘The politics of the past in the 1950s’ // Niven Frei (ed.). Germans as Victims, 38.

1177

Böll, ‘Wanderer kommst Du nach Spa…’ // Böll, Werke, 194–202; Reid, ‘Heinrich Böll, „Wanderer, kommst du nach Spa…“‘ // Werner Bellmann (ed.). Klassische deutsche Kurzgeschichten. Interpretationen, Stuttgart, 2004, 96–106.

1178

DHM, Liselotte Purper: Kriegsversehrter, sog. Ohnhänder, bei Rehabilitationsmaßnahmen im Oskar-Helene-Heim, Berlin 1946; Friedrich, Krieg dem Kriege, 187.

1179

Kleindienst (ed.). Sei tausendmal gegrüßt…: Siemsen, ‘Biographie’, ‘Feldpostbriefe Ernst und Irene Guicking’; Janet Heidschmidt, ‘Das Zeitzeugeninterview als Erweiterung der Quelle Feldpostbrief am Beispiel des Briefwechsels zwischen Ernst und Irene Guicking 1937 bis 1945’, 66 and 98.

Content

Николас Старгардт
Мобилизованная нация: Германия 1939–1945

Карты

Предисловие

Действующие лица

Введение

Часть I Отражая нападение

1 Ненужная война

2 Смыкая ряды

3 Крайние меры

Часть II Хозяева Европы

4 Прорыв

5 Победители и побежденные

Часть III Тень 1812 года

6 Германский крестовый поход

7 Первое поражение

Часть IV В тупике

8 Секрет полишинеля

9 Выкачивание ресурсов Европы

10 Письма к мертвым

Часть V Война возвращается домой

11 Бомбежки и возмездие

12 «Держаться до конца!»

13 Время взаймы

Часть VI Полный разгром

14 Вгрызаясь в землю

15 Крушение

16 Последний аккорд

Заключение Переход через пропасть

Принятые сокращения

Библиография

Фотоматериалы

Примечания