Чэнь Сяомин

Тенденции новейшей китайской литературы

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2019

© ООО Издательство «Восток-Бук», 2019

© ООО «Издательство Пекинского университета», 2019

Предисловие Современность и тенденции новейшей китайской литературы

С давних пор существовали сомнения в том, что новейшая китайская литература (дандай вэньсюэ) может быть самостоятельным предметом для изучения. В существующей учебной программе факультетов китайского языка новейшая литература и современная литература Китая (сяньдай вэньсюэ) объединены в один предмет. Название дисциплины «Современная и новейшая литература Китая» звучит немного странно. Правильнее было бы назвать ее «Современной китайской литературой», ведь современная литература включает и новейшую. Как же тогда появился дополнительный термин? Почему «современная литература» не может включать «новейшую»?

Очевидно, что между этими понятиями существует разница, и в историческом смысле их нужно воспринимать обособленно. Что такое «современная литература», достаточно ясно, но понятие «новейшая литература» необходимо пересмотреть. Современная литература уже давно существует в качестве учебной дисциплины, однако термин «новейшая литература» можно уяснить только на практике – из произведений писателей и рецензий критиков. Возможно ли составить историю новейшей литературы – вопрос спорный. Историк литературы Тан Тао еще в 1985 году точно подметил: «Невозможно написать историю новейшей литературы»[1]. Однако произведения и литературная критика нового периода стали значительной частью культуры своего времени, поэтому они обязаны входить в учебную программу филологических факультетов. Можно ли написать историю новейшей литературы – вопрос не столько теории, сколько практики. Вместе с литературой 1950– 1960-х годов она составляет единое целое, поэтому новейшая литература должна стать отдельным предметом[2]. Разумеется, ее важность как дисциплины зависит от того, насколько быстро она приживется в учебных программах университетов и с каким энтузиазмом будет встречена студентами. Произведений новейшей литературы становится все больше, и они с каждым годом все разнообразнее, что несомненно обогащает предмет материалом и создает дополнительный стимул для его развития.

Действительно, связывать новейшую литературу и историю воедино – дело неблагодарное. Требуются годы, чтобы что-то вошло в анналы истории, ведь алмаз превращается в сверкающий бриллиант только после долгой шлифовки. Однако же есть смельчаки, которые готовы взвалить на себя сумасбродную задачу и написать историю новейшей литературы. Еще в 1922 году Ху Ши написал «Историю китайской литературы за пятьдесят лет»[3], то есть с 1872 по 1922 год (ровно пятьдесят лет со дня выхода первого номера газеты «Шэньбао»), и это была в полном смысле слова история новейшей литературы. Инициатива Ху Ши не только не вызвала раздражения, а наоборот – удостоилась похвалы самого Лу Синя: «Эта книга принесла мне большую радость и удовлетворение». Писатель считал, что «подобные исторические обзоры гораздо важнее пустого доктринерства»[4]. С другой стороны, реальность меняется настолько стремительно, что новшества последних ста лет выглядят гораздо значительнее, чем предшествующий им период. Ближайшие пятьдесят лет тоже могут пролететь с невероятной быстротой. Возможно, тогда уже будет слишком трудно вспомнить те явления, которые происходят сейчас. Именно поэтому есть все основания для создания истории новейшей литературы. При этом необходимо исходить из некоего чувства ответственности. Понимание современной истории имеет очень важное значение, ведь это личный опыт и воспоминания недавнего прошлого. Они имеют преимущество перед «делами давно минувших дней», рождают живые образы исторических событий, которые вот-вот канут в прошлое. Наша книга, возможно, станет последней памятью об этом этапе литературы.

Несмотря на то что явления современности чрезвычайно изменчивы, было бы неверно при их описании полагаться лишь на разрозненные эмпирические данные. Необходимо в качестве основы своего исследования использовать теоретические установки, только так получится описать явления литературы на более широком историческом фоне. Особенность современной литературы Китая заключается в теснейшей ее связи с нынешними явлениями в Китае. Термин «современность» действительно слишком часто использовался в научных кругах, однако исследований, которые могли бы наиболее полно вписать новейшую литературу Китая в контекст современной реальности, не так уж и много. Именно поэтому ответственный подход к теоретическому аспекту новейшей литературы поможет описать ее суть наиболее глубоко и емко.

Периодизация новейшей литературы Китая

Согласно исследованию историка литературы Хун Цзычэна, до конца 1950-х годов авторитетные литературные организации и критики не использовали термин «новейшая литература». Он не встречается в таких работах, как «Десятилетие литературы» Шао Цюаньлиня (1959), «Блистательные достижения социалистической культуры и искусства Нового Китая» Мао Дуня (1959), в коллективной монографии Института литературы Академии общественных наук КНР «Литература Нового Китая за последние десять лет» (1960), в докладе Чжоу Яна «Путь социалистической литературы и искусства Китая» (1960). Однако упоминаются похожие термины: «литература Нового Китая», «литература после создания КНР», «социалистическая литература», то есть подчеркивается историческое значение литературы, созданной после образования республики в 1949 году. Впервые термин «новейшая литература» появился в 1962 году в «Истории новейшей литературы Китая», опубликованной коллективом факультета китайского языка Педагогического института Центрального Китая [5].

Что же все-таки подразумевается под этим термином? Вэнь Жуминь и Хэ Гуймэй в монографии «Общие научные положения о новой и новейшей литературе Китая» указывают: «Появление новейшей литературы – это один из этапов стандартизации исторического описания литературы. Это особенно проявляется в изменении терминов – переходе от “новой литературы” (синь вэньсюэ) к “современной” и “новейшей”»[6]. С заменой «новой литературы» на «современную» исчез революционный смысл первого термина. «Новая литература» стояла между «старой демократией» и «новой демократией», а «новейшая литература» стала подразумевать «социалистическую революционную литературу». Если в замене термина «новая литература» на «современную» есть некий политический оттенок, то понятие «новейшая литература» имеет другую окраску, т. к. происходит из научных работ и заменяет такие изобретенные политологами-теоретиками понятия, как «литература Нового Китая» и «социалистическая литература». Из-за того, что литературе после образования КНР придавалась, возможно, чересчур сильная политическая окраска, ученые решили использовать термин «новейшая литература». Я полагаю, этот термин имеет меньшую политическую и историческую окраску. По сравнению с терминами «литература Нового Китая», «социалистическая литература», «литература республики», термин «новейшая литература» нейтрален. Разумеется, новейшая литература имеет отношение к истории, и даже если в историческом плане этот термин нейтрален, то его содержание несет определенный политический контекст. В промежутке между появлением термина «новейшая литература» и утверждением понятия «новый период»[7] история играла важную роль. Весь ХХ век китайская литература отражала важные политические и исторические события.

Некоторые исследователи полагают, что неуместно называть новейшей литературой произведения, созданные в период с 1949 года по настоящее время, так как написанное шестьдесят лет назад можно именовать новейшим с большой натяжкой. Тань Бэйфан считает, что термин «новейшая литература» в значительной степени определяется временными понятиями «современности» и «текущего момента»: «В конце 1950-х или в 1960-х годах мы называли литературу, появившуюся после 1949 года, новейшей и были правы, ведь на тот момент прошло лишь двадцать лет». Однако продолжать называть ту литературу новейшей представляется неуместным: чем больше времени проходит, тем сложнее называть прошедшие годы новейшим этапом. Ученый полагает, что так называемая новейшая литература – это, в первую очередь, литература текущего момента[8]. Китайские иероглифы, составляющие слово «новейший», можно также перевести как «текущий период», «настоящая эпоха». Оно соответствует английскому слову contemporary («принадлежащий к одному периоду»). Разумеется, период может быть как коротким, так и длинным. Более половины века – это не так уж и мало. Понятие «современный» в контексте европейской культуры относится к более отдаленному прошлому. Например, период зарождения капитализма в XVII веке или период секуляризации христианства могут считаться началом современной эпохи. Поэтому понятие «новейший» относится на временной оси к текущему моменту, а также охватывает около пятидесяти лет до и после этого момента. Здесь все должно быть понятно.

Однако суть остается: появление термина «современный» связано с 1949 годом, когда возникло понятие «Новый Китай», – оно описывает политическое явление и не может отразить глубинные изменения, которые начали происходить в литературе. Такая периодизация истории литературы исходит из деления китайской истории на древнюю (с древности до Опиумных войн XIX века), новую (середина XIX века – 1919), современную (1919–1949) и новейшую (после 1949). Возможно, такая периодизация была принята на основе книги Фань Вэньланя[9] «Общая история Китая», однако этот труд охватывает только первые два периода[10], два других выделены исключительно по аналогии.

В новый и современный периоды истории страна пережила множество социальных преобразований. Революции формировали временные вехи. Литература и искусство стали мощной силой и под влиянием общественных переворотов претерпели коренные изменения. С этой точки зрения давать периодизацию истории литературы опираясь на политику уместно. Однако литература и искусство имеют внутренние факторы исторического наследования, свои определенные временные вехи, поэтому историю литературы нельзя делить на разрозненные фрагменты. Литература после 1949 года имеет теснейшую связь с литературой, появившейся после «движения 4 мая»; она основана на левой литературе и литературе освобожденных районов Яньаньского периода. Эти два типа подготовили базу для литературы Нового Китая, это касается концепций, структуры, системы и пр. Поэтому если уж проводить границу между современной и новейшей литературами и искать источник последней, то пусть это будут выступления Мао Цзэдуна на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани.

Действительно, вполне справедливо считать совещание в Яньани 1942 года отправной точкой для новейшей литературы, для социалистической революционной литературы. Так обнаруживается причинно-следственная связь: современная и новейшая литературы имеют общий временной отрезок.

Ван Дэвэй [11] в своей работе «Современность под гнетом»[12] выдвинул следующую идею: «Если бы не было литературы Поздней Цин [13], не было бы и “движения 4 мая”». По мнению ученого, современные литературные тенденции проявились уже в прозе Поздней Цин, радикальная современность «движения 4 мая» подавила ее разнообразие. Я полагаю, если заново пересмотреть источники, общие периоды, сломы и повороты в истории современной и новейшей литератур, можно обнаружить их взаимозависимый исторический контекст и выделить важные тезисы.

В этой книге 1942 год рассматривается как точка отсчета новейшей китайской литературы, которая даст понимание сущности истории литературы и тех изменений, которые она претерпела.

Предлагается следующая периодизация:

Чэнь Сыхэ [14] в «Учебном пособии по истории новейшей китайской литературы» рассматривает 1949–1978 годы как единый период от образования КНР до III Пленума ЦК КПК 11-го созыва. Вторым периодом ученый называет 1978–1989 годы, третьим – последнее десятилетие ХХ века. Если обобщить, то 1942–1992 годы можно считать одним периодом. В эти пятьдесят лет в литературе доминировала эстетика социалистического реализма и наблюдалось усиление модернистских явлений. В период с 1992 года и по настоящее время (более того, это распространяется на будущее) благодаря разнообразию форм литература вступила в эпоху распада модерна и формирования постмодернистских установок. Описание этого периода – задача ученых уже последующих поколений.

Естественно, любая периодизация литературы исходит из учебной и исследовательской необходимости, ставит целью понимание и разъяснение и является по сути относительной теоретической установкой. В другой системе координат, скажем, через сто или триста лет, ученые, очевидно, не станут выделять мелкие периоды. Сейчас при анализе эпохи Тан в понятие «золотой век танской поэзии» (713–756) включены все различия, изменения и переломы, которые произошли в литературе и искусстве той поры. Через многие годы, анализируя пятьдесят лет ХХ века, возможно, потребуется лишь одна концепция, которая сможет описать специфику периода.

Первый период: 1942–1956 годы. Это время перехода от новой демократической революционной литературы к социалистической. Хотя в районах, подвластных Гоминьдану, в 1930– 1940-х годах возникло движение левой литературы, а также существовала полемика о пролетарской революционной литературе, только в освобожденных районах Яньаньского периода после публикации речи Мао Цзэдуна начался реальный переход от литературы «движения 4 мая» к пролетарской революционной литературе. «Выступления» Мао Цзэдуна определили суть китайской литературы, направление, задачи и художественное своеобразие. Руководствуясь идеями Председателя Мао, большинство интеллектуалов, собравшихся в Яньани, создали множество революционных произведений. Это была огромная перемена для общества. Знаковыми произведениями стали: роман Чжоу Либо «Ураган», роман Дин Лин «Солнце над рекой Сангань», поэма Ли Цзи «Ван Гуй и Ли Сянсян», рассказ Чжао Шули «Женитьба Сяо Эрхэя», музыкальная драма Хэ Цзинчжи «Седая девушка».

Идеи Мао Цзэдуна задали направление художественного творчества в период социалистической революции и государственного строительства на I съезде деятелей литературы и искусства в 1949 году. После I съезда увидели свет множество произведений, созданных под влиянием этих идей. Все интенсивнее развертывалась идейная борьба в литературной сфере, ставившая целью полностью изменить мировоззрение писателей. Происходило все большее сопряжение художественного творчества и дела революции. Одним из ярких эпизодов было движение «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» 1956 года.

Второй период: 1957–1976 годы. После «борьбы с правыми» и движения 1957 года литература и искусство стали еще более политизированными. Самостоятельное развитие социалистического творчества уступило место политической борьбе, искусство стало ареной для развертывания политической деятельности, пространства для настоящего творчества становилось все меньше. Унификация общественного мнения в литературе привела к тому, что сама кампания по «борьбе с правыми» погрузилась в идейную пустоту. В результате художественное и философское творчество все время стремились заключить в рамки. Дискуссии этого периода в основном велись вокруг борьбы с правыми и реализма. Характерными произведениями стали так называемые «три красных романа»: «История красного знамени» Лян Биня, «Красное солнце»[15] У Цяна и «Красный утес» Ло Гуанбиня и Ян Ияня, а также роман «Начало» Лю Цина. В поэзии выделялись стихи Го Сяочуаня и Хэ Цзинчжи.

«Великую пролетарскую культурную революцию» часто выделяют в отдельный период. Литература этого периода обычно рассматривается отдельно, то есть вне общего литературного течения, так как период революции – темный период в истории. В то же время это объясняет доминирование политических тем в литературе 1950-х – начала 1960-х годов. При линейном рассмотрении истории литературы может создаться впечатление, будто бы с наступлением 1966 года все литературное творчество, существовавшее до этого периода, исчезло, и появилось нечто новое, с совершенно другим тематическим уклоном. Однако это, несомненно, искажение истории и безответственное сокрытие правды. «Культурная революция» стала неизбежным результатом усиления модернистских тенденций, революционной крайностью идейной культуры, а также неотвратимой «кульминацией» идеологической историзации. Все это неразрывно связано с предшествующим этапом. Это фундаментальная точка зрения, которой необходимо придерживаться, размышляя о литературе и истории этого периода.

Третий период: 1977–1989 годы. Это время часто называют новым периодом, прощанием с «культурной революцией», выправлением ошибочного и восстановлением правильного курса, началом нового исторического этапа, а точнее – возвращением на прежний правильный исторический путь. С помощью подобной формулировки пытались связать новый период с прежним верным курсом на реализм в литературе, начавшимся с 1950-х годов. На самом деле за ней стоял другой смысл: «правильный путь», инициированный движением идеологического раскрепощения, являл собой источник новой истории, истории после «культурной революции». Первые литературные произведения нового периода были весьма консервативными и представляли продолжение тенденций 50–60-х годов. Если судить о новом периоде с точки зрения «литературы шрамов» и основной массы писателей, принадлежащих к правому крылу «возвратившихся» и к образованной молодежи, то можно заметить, что последние стали придавать надысторическое значение ультралевому пути. Такой подход предусматривал обобщение исторических последствий и переложение всех ошибок на плечи «Банды четырех». В сухом остатке – «чистая», правильная история. Таким образом, можно было придать новое историческое значение, провести границу между прошлым и будущим и благодаря этому найти исходную точку для развития. В литературе этого периода история всегда имела некое правильное влияние, она могла восполнять потери и залечивать раны, исправлять ошибки и указывать путь. «Литература шрамов» тщательно исследовала исторические изломы, но в то же время всегда прощала, освобождала и заново создавала историю. Эта новая история стала истоком и основой нового периода. Энтузиазм литературы нового периода породил общий дух этой эпохи. Был создан целый пласт истории: от «литературы шрамов» до «туманной поэзии», от «литературы реформ» до «литературы образованной молодежи», от модернизма до направления «поиска корней». Это история, которую люди воспели и сохранили в своих сердцах.

Четвертый период: последнее десятилетие XX – начало XXI века. Литература 1990-х годов развивалась под влиянием духа нового периода 80-х. Литературу 90-х годов описывают как хаотичную, поверхностную, заполненную культурным вакуумом. Даже к 2006 году встречались еще резкие и односторонние суждения о том, что «китайская новейшая литература – мусор», «литература мертва». Литература 90-х годов утратила поддержку общества, начала возвращаться к своей сути, а в процессе объяснения загадок истории вернулась к описанию личности. Произведения 90-х, испытывавшие сильнейшее влияние общества потребления, некоторое время действительно казались невежественными и беспомощными. Однако они основывались на силе искусства, а потому были более чистыми, даже выйдя на рынок эта литература все-таки сохранила свою сущность, постепенно освободилась от тисков идеологии. Молодые писатели, основываясь на опыте литературы авангарда, ищут способы связи с меняющейся эпохой, новые формы эстетического чувства, путь в будущее. В связи с недостаточным промежутком времени сейчас нет возможности тщательно проанализировать литературу конца XX – начала XXI века. Однако для понимания литературы того или иного периода ретроспективный анализ, охватывающий более широкий временной интервал, не всегда лучше анализа «здесь и сейчас», анализа того, что «мы уже имеем». Возможно, те вещи, которые эта литература упустит, прямо пропорциональны тем, которые она приобретет. С этой точки зрения феномен литературы конца XX – начала XXI века так или иначе является наследием для следующего поколения, которое поможет им детально проанализировать и лучше понять этот период.

Сущность истории новейшей литературы и повествовательные концепции

За полемикой о периодизации новейшей литературы на самом деле скрываются различные взгляды на ее свойства. Литература всегда остается литературой, но ни одна историческая эпоха не преминет оставить след на ее теле. В особенности новейшая история: она оказала такое большое влияние на литературу, что ни одно исследование не обходит эту тему.

История – это, по существу, повествование (нарратив). Оно не конечно, ему свойственны пробы и ошибки, исправления, подтверждения, изменения и повторные подтверждения – целый процесс. Суть новейшей литературы Китая в том, что это революционная литература новой демократии, или литература социалистического реализма, или литература революционного реализма – нельзя смешивать эти понятия. Они сформировались в результате трактовок различных теоретиков литературы и авторитетных ученых. Порой эти понятия наслаиваются, порой противоречат друг другу. Например, в январе 1940 года Мао Цзэдун на I съезде деятелей культуры на территории пограничного района Шэньси – Ганьсу – Нинся[16] выступил с речью «О новой демократии», в которой назвал культуру Китая того периода «культурой новой демократии», «антиимпериалистической и антифеодальной культурой народных масс, руководимых пролетариатом». Поэтому существует трактовка «новодемократической революционной литературы». Мао Цзэдун приложил все силы к тому, чтобы на ее основе создать новый тип культуры под руководством пролетариата. После 1949 года литература Нового Китая стремилась стать социалистической.

Хотя для новейшей литературы существует множество различных определений, однако за политикой оставалось последнее слово в определении ее сути. Если литература принадлежит политике, то политика имеет полное право управлять ею – здесь все просто. В таком случае история литературы – это всего лишь глава из учебника по политологии или учебника по истории партии. Но сложность состоит в следующем: даже если какая-то часть новейшей литературы политизирована, а авторы впадают в крайности под влиянием сменяющих друг друга политических движений, это все равно искусство, находящееся вне политики, обладающее сугубо литературными чертами. Поэтому при анализе новейшей литературы нужно иметь широкий исторический кругозор и глубокую теоретическую подготовку. Почему новейшая литература Китая так крепко была связана с политикой? Почему революции так понадобилась литература? Почему, несмотря на давление революции, литература все-таки оставалась литературой и продолжала существовать?

Следовательно, новейшую литературу Китая нельзя определить одним термином, например, «социалистическая литература», и на этом считать задачу написания истории литературы выполненной. Невозможно суть этой литературы выразить одним кратким и окончательным определением, назвав ее продуктом политической идеологии. История и литература этого периода связаны между собой очень крепкими и очень сложными нитями. Древний консервативный китайский народ, приверженец золотой середины во всем, вдруг становится на радикальный путь революции и избирает художественное слово самым эффективным средством для переформирования духа, мыслей и чувств нации. Это поистине беспрецедентный случай. Чтобы точно описать литературу этого периода, необходимо вспомнить о духовном состоянии китайского народа, о том, как эта древняя нация столкнулась с современностью и избрала особый способ отклика на это в литературе. Нужно рассказать о чаяниях народа, его страданиях и его новой жизни. Это наш главный ориентир на пути понимания новейшей литературы и наша исходная точка для размышлений над ней. Только исходя из этих мыслей и чувств можно придать литературе по-настоящему исторический смысл, найти корни новейшей китайской литературы и предугадать путь ее развития.

В попытках отыскать исторические корни литературы стало понятно, что этот запутанный процесс объяснить весьма трудно, потому что ни одно другое слово не выглядит таким обыденным, как слово «история», ни одно другое понятие не обладает такой двусмысленностью. При попытке поговорить об истории литературы неизбежно погружение в так называемое «историческое болото». Как связаны история и история литературы? Это история литературы или литература истории? Хун Цзычэн уже поднимал этот вопрос. В книге «Проблемы и методы» он писал, что исследование истории новейшей литературы в самом начале сталкивается с несколькими взаимосвязанными проблемами. Как понимать историю? История литературы – это литература сама по себе или все-таки история? И третья проблема – проблема вероятности существования новейшей литературы[17]. Эти вопросы являются ключевыми, они касаются исходной точки, методов и целей написания истории литературы.

Важно, что разные исторические концепции напрямую влияют на подходы и способы изложения истории литературы. В современной китайской науке часто используют понятия «повествование» и «повествовать», не обозначая разницы между ними, но я полагаю, что разница существенна. Эти два понятия проистекают из французской нарратологии и обозначают разные вещи: повествование (нарратив) как рассказываемую историю, ее содержание; повествование (наррацию) как действие, выражение точки зрения, дистанцирование от самой истории, стилистика и методы. Первое можно воспринимать как существительное, второе – как глагол[18]. В контексте задачи написания истории литературы наррация – это взгляды, концепции и методы, нарратив – завершенный исторический период, в который существовала литература[19]. В прошлых опытах повествования о литературе исторические концепции были фиксированными, основанными на историческом материализме Карла Маркса с уже готовыми выводами, которые применялись для объяснения литературных процессов. С накоплением теоретических знаний и трудов по истории необходимо пересматривать существующие исторические концепции.

В 1949 году вышла книга немецкого историка Карла Ясперса «Истоки истории и ее цель». Он писал: «Мы стремимся понять историю как некое целое, чтобы тем самым понять и себя. История является для нас воспоминанием, о котором мы не только знаем, но в котором корни нашей жизни. История – основа, однажды заложенная, связь с которой мы сохраняем, если хотим не бесследно исчезнуть, а внести свой вклад в бытие человека»[20]. Согласно Ясперсу, углубленно изучать историю – значит заглядывать в будущее, искать устои самого себя. Это не пророчество, но убеждение, вдохновляющее людей. Ясперс считал, что понимание истории дает возможность осознать собственное бытие. Историческая картина – один из факторов принятия всевозможных решений. Даже с точки зрения объективизма, не терпящей никаких возражений, познание истории вовсе не является нагромождением случайных фактов, это часть самой жизни. Ученый осуждал подход, при котором история искажается в угоду чьей-либо власти или ради выгоды, он отмечал: «Задача представить себе исторический процесс в целом требует от нас всей серьезности и ответственности»[21]. Он также писал, что если история – это целое, то это означает, что у нее есть границы. Эти границы проявляются лишь в сравнении неисторического, доисторического и внеисторического. Историческое событие можно познать, только если погрузиться в него. Только если обнаружить имманентное единство истории, можно построить целостную идеальную картину.

Безусловно, Ясперс обнаруживает модернистское понимание истории в классическом виде. Такая историческая концепция долго определяла модернистский исторический нарратив (включая исторические сочинения и литературный нарратив). Это понимание стремится к конструированию исторической целостности. История в определенных рамках получает разумное объяснение. Различные исторические факты и их отношения между собой наделяются определенным смыслом. Чтобы понять и описать историю, необходима подобная целостность. Целостное понимание истории включает эволюционный и телеологический[22] подходы. Конструирование исторической целостности и есть целесообразное конструирование. Модернистская концепция истории – это не что иное, как своеобразная форма проявления историзма. Историзм – это способ мышления, издавна связанный с телеологическим подходом. Он конструирует исторические связи из внешне разрозненных, но таящих определенные цели идей. Карл Поппер писал в книге «Нищета историцизма» (1961): «В любой версии историцизма выражено чувство устремленности в будущее, – будущее, которое приближают некие необоримые силы»[23].

В конце 1960-х годов модернистская концепция истории начала испытывать влияние теории постмодернизма. Постмодернизм подверг сомнению истоки истории, основные понятия и всю ее логику, модернисты искали иные способы интерпретации. При господстве модернистского понимания истории многие бреши и разнящиеся факты оказываются скрытыми или вычеркнутыми. Многие факторы, которые эта историческая концепция не в состоянии усвоить, попросту отбрасываются. Однако история и телеология – это не одна концепция, а система интерпретации, конструируемая из серии разрозненных фактов. Разумеется, проблема «антиисторичности» в постмодернизме, очевидно, преувеличена и в значительной степени искажена. Деррида как раз неоднократно подчеркивал, что он акцентирует внимание на историчности и находится в поиске способа исторической интерпретации. Он заявлял, что деконструкция и есть подход, в наибольшей степени обладающий историчностью: «Поскольку с самого начала деконструкция требовала не только уделять внимание истории, но, более того, извлекать из истории части, чтобы обращаться с определенным явлением. Таким образом, деконструкция и есть история. В рамках этого подхода исторические концепции играют ведущую роль не только для историков, но и для философов. История идеологических учений, марксизма, просвещения должна подвергнуться деконструкции. Я полагаю, что применение этого подхода сделает историю нейтральной. Деконструкция во всех смыслах не является неисторическим подходом, но она особым образом рассматривает историю. Деконструкция предполагает, что история событийна – это то, что я называю “наступлением случая”»[24]. Поэтому на основе принятия «историчности» постмодернистская и модернистская исторические концепции в конце концов совершенно расходятся. После того как теория постмодернизма стала общим местом в науке, кажется, что целостный исторический анализ не отвечает требованиям времени.

Историки давно пытались, с одной стороны, поддерживать относительную целостность модернистского исторического нарратива, а с другой – искать интерпретационные связи между разнородными событиями. Немецкий историк Йорн Рюзен отмечал, что историческая концепция постмодернизма отбросила вероятность существования в истории чего-то простого, формирующего исторический прогресс. История – это не некое реальное образование, состоящее из фактов, а лишь вымысел. Согласно начальной исторической теории постмодернизма: «Понимая память как источник для надежного обоснования критерия смысла, историческая наука может принять постмодернистский акцент на эстетику и риторику как необходимый вклад в свое метатеоретическое самосознание»[25]. Вследствие этого в постмодернистских исследованиях излюбленным местом является представление исторического опыта в виде картины, имеющей эстетические свойства. С помощью эстетики образы прошлого формируют несовершенный исторический характер некоего явления. Рюзен попытался примирить конфликт между постмодернистской и модернистской концепциями истории. Он полагает, что между развитием концепции универсальности истории и проведением многостороннего исторического анализа с учетом разных точек зрения есть точки соприкосновения. По его мнению, людям нужна основополагающая, универсальная система ценностей, которая в состоянии признать культурные различия. «Существует фундаментальная ценность, которая должна быть внесена в стратегию исторической интерпретации, ценность, которая одновременно является как универсальной, так и обосновывающей разнонаправленность и различие»[26]. По сути, речь идет о принципе взаимного признания культурных различий и наличия положительного образца. Этот принцип в рафинированном виде представляет собой когнитивную структуру. «Этот принцип можно развить в познавательную структуру, которая усилит герменевтический элемент исторического метода, и эта структура позволит реализовать новый подход к историческому опыту, который синтезирует единство человечества и временное развитие, с одной стороны, и различие и многообразие культур – с другой»[27].

В поисках необходимой системы теоретического обоснования

В ситуации, когда теория и методы постмодернизма уже весьма популярны, поддерживать целостность и целесообразность исторической концепции не так просто. Необходим компромисс между тем, чтобы сохранить основное содержание модернистской исторической концепции и по возможности усвоить постмодернистские исторические методы. В отношении новейшей истории Китая этот подход представляется особенно ценным и практичным. В контексте составления истории новейшей литературы Китая это единственный разумный подход.

Разумеется, в своих рассуждениях я исхожу из той предпосылки, что признание постмодернистского знания – это критерий, который обязательно должен учитываться, иначе не было бы смысла искать компромисс. Для чего в таком случае развертывать историческое повествование, зачем конструировать картину истории литературы? Возможно ли вообще последовательное историческое изложение, когда история новейшей литературы Китая насыщена внутренними противоречиями и конфликтами? Может быть, весь исторический нарратив – задача невыполнимая, однако в этой кажущейся невозможности он проявляет потенциал. Сталкиваясь с постмодернистским знанием, стоит придерживаться модернистской точки зрения, пытаться примирить одно с другим. В этом нужно руководствоваться следующим.

Во-первых, учитывать проблему ограниченных возможностей трансформации знания. Перейти от одной системы познания к другой не так просто. Стоит людям осознать ограниченность знания, как они готовы вовсе отринуть его. С одной стороны, знание само по себе обладает признаками идеологии, то есть выбор людьми определенного знания вбирает их чувства, представления, ожидания выгоды, привычки и мощь существующего дискурса. С другой – трансформация выбранного знания имеет имманентную связь с тем знанием, которое было прежде.

Во-вторых, постмодернистское знание с модернистской точки зрения определяется имеющимися историческими условиями, которые формирует новейшая теоретическая концепция Китая. Культура мышления в Китае по-прежнему определяется рамками модернизма. Модернизм понимается именно исходя из этой концепции. В этом и проявляется ограниченность – как если бы мы наблюдали самих себя. Но при таком подходе, стоит модернизму выйти за рамки теоретической концепции, проявляется несостоятельность этого подхода, его органиченность, вследствие чего возникает неспособность размышлять и понимать живые исторические процессы. Чтобы чувствовать и понимать современность, находить ее внутренние проблемы, нужно совмещать модернистскую концепцию с постмодернистскими методами.

В-третьих, необходимо учитывать потребности университетского курса обучения. Обязательные дисциплины должны следовать унифицированной учебной программе и обеспечивать преемственность знания. Существующая учебная программа разработана в соответствии с модернистской концепцией и предлагает описание истории литературы, определяемое целостной исторической концепцией. Несмотря на то, что университеты должны быть полем для развития актуальных, передовых, радикальных идей, они являются оплотом консервативного, неповоротливого знания. Это противоречие создает интеллектуальную атмосферу в университетах, характеризующуюся бурными дискуссиями и активными поисками. Я считаю, что университетские курсы должны все-таки склоняться к консервативности и стабильности, это позволит студентам спокойно овладевать знаниями, усваивать традиции и изменения в истории, познавать внутреннюю сущность источников знания.

Следовательно, применяемые в этой книге концепции и методы, возможно, и есть нарратив истории новейшей литературы, сформированный на основе слияния модернизма с постмодернизмом. Это, с одной стороны, представляет новейшую литературу Китая как целостную, последовательную, логичную совокупность основных тенденций, с другой – выявляет генеалогию литературных явлений, которые объединены в историческом процессе с помощью человеческого дискурса. Если не будет опоры на целостную историческую картину, невозможно будет понять сущность и смысл литературных явлений и произведений прошлого. Как только проявляется основополагающая историческая тенденция, таящиеся в этой структуре ложные и навязанные теорией особенности нарратива причиняют вред литературе. Придерживаться модернистской концепции нужно для того, чтобы добиться цельной интерпретации истории, однако, что касается конкретных процессов, связей между историческими фактами и методами исторического конструирования, то здесь необходима определенная рефлексия.

В действительности поиски целостной интерпретации истории на протяжении довольно длительного времени можно считать важным теоретическим прорывом в истории новейшей литературы Китая. Еще в 1985 году Хун Цзыпин, Цянь Лицюнь и Чэнь Пинъюань выдвинули следующую концепцию: то, что сейчас называется китайской литературой ХХ века, представляет собой непрерывный процесс от рубежа XIX–XX веков до сегодняшнего момента, который ознаменовался важными изменениями. Начался и завершился переход от старой китайской литературы к современной, китайская литература приблизилась к мировой и стала ее неотъемлемой частью, столкновение и последующее взаимопроникновение западной и восточной культур вызвало формирование национального самосознания (в том числе эстетического сознания нации) в области литературы, политики, морали и прочего; искусство языка помогло переосмыслить и выразить душу древней китайской нации, и в эпоху смены старого порядка на новый это искусство обрело свежее дыхание[28].

Концепция «китайской литературы ХХ века» призвана стереть научные границы между новой, современной и новейшей эпохами. В новую эпоху начался процесс перехода китайского общества к современности. Эта концепция охватывает в целом китайскую литературу ХХ века, вмещает переход от традиции к современности и слияние китайского опыта с мировым, воплощает национальное самосознание и исторические преобразования в эпоху перемен, выраженные новым эстетическим языком. Авторы концепции в своей статье мастерски оперируют понятиями, демонстрируют широкий кругозор и проницательный ум, проливают свет на многие вещи. Способы, которыми эта статья «разрезает» исторические этапы современной и новейшей литературы Китая нескольких десятков лет, продиктованы глубоким чувством. В особенности разногласия проявляются в сравнении с описанием истории литературы, определяемым идеологией. Но в определенном историческом контексте, где авторы не могут ничего опровергнуть, они вынуждены высказываться положительно. Эта статья потрясла многих, потому что выразила то, о чем люди много лет тосковали, то, чего ждали от науки: чтобы понимать китайскую литературу ХХ века, необходимо пересмотреть ее целиком и подойти к ней с новыми теоретическими установками. На самом деле границы между новой, современной и новейшей литературой Китая такие четкие не потому, что люди ясно видят временные и профессиональные пределы, а скорее потому, что эти границы фиксируют идеологические наименования и заданные исторические смыслы.

Для понимания китайской литературы ХХ века нужно создать целостные теоретические рамки, проложить последовательную линию мышления. Все-таки в середине 1980-х годов китайские ученые имели ограниченный доступ к теоретическим источникам, поэтому авторы концепции опирались на достаточно традиционную теорию «духовных ценностей». Впоследствии Ван Сяомин и Чэнь Сыхэ призвали «переписать историю литературы», это имело большое значение для теории. Однако долгое время эта идея оставалась нереализованной. Только в 1999 году увидело свет «Учебное пособие по истории новейшей китайской литературы» Чэнь Сыхэ. Исследователь опирался на такие определения художественного творчества, как «общее», «безымянное», «национальное», «скрытое», он хотел иначе изложить историю новейшей литературы Китая. Монография Чэнь Сыхэ стала прорывом, она выявила многие прежде скрытые литературные факты, предложила оригинальный и глубокий взгляд на литературу новейшего периода. Однако политический дискурс остался одним из основных факторов, определявших изменения в литературе. Как показать «угнетаемые» факты истории литературы и в то же время не отклониться от влияния основного дискурса – одна из основных трудностей написания истории литературы этого периода. В этом смысле, хотя автор и использовал новые концепции и новые термины, чтобы выявить напряженные отношения между «скрытым творчеством» и основным руслом литературы, все же глубинные слои основного литературного творчества еще ждут анализа.

В 2004 году в издательстве «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» вышла «История развития новейшей китайской литературы» Мэн Фаньхуа и Чэн Гуанвэя. Это исследование вобрало новые разработки в области изучения истории литературы и модернистской теории, отобразило последовательное развитие основного русла социалистической литературы. Авторы попытались дать новую трактовку литературной генеалогии революционного дискурса, описали новые достижения в изучении целесообразности революционной литературы; разграничение между классическими произведениями по истории литературы и литературной классикой открыло новые перспективы. Мэн Фаньхуа и Чэн Гуанвэй продемонстрировали оригинальные результаты теоретической разработки социалистического реализма и структурного анализа социалистического культурного руководства.

«История новейшей китайской литературы» (1999; исправленное издание – 2007) Хун Цзычэна и по сей день остается самой значительной книгой на тему истории и модернизма. Хун Цзычэн работал над ней в течение десяти лет: проводил тщательное исследование, кропотливо собирал материал и скрупулезно проверял факты, что позволило ему добиться точности формулировок, аккуратности в изложении, меткости слова и сделало исследование поистине блестящим. Однако описать изменения, которые претерпела литература после 1990-х годов, и многообразие ее форм и стилей так же непросто, как представить широкий литературный обзор, показать китайскую литературу на изломах ХХ века. Автору удалось ответить на многие сложные вопросы, однако требуются и дополнительные исследования, чтобы наиболее полно описать все перипетии литературного творчества.

Следовательно, в любом случае нужны теоретические предпосылки, которые позволят эффективно описать историю новейшей китайской литературы. Они позволят разобраться в логике перехода от современной к новейшей литературе и доходчиво объяснить те внутренние связи, которые продолжают существовать в литературном творчестве. Очевидно, что придется также учитывать в своем исследовании политическую подоплеку литературы, политические движения и радикальные исторические изменения, которые оказали на нее влияние. Эти явления лежат в основе истории новейшей литературы Китая, без них исследование вряд ли будет выглядеть правдоподобно и убедительно. Если воспринимать китайскую литературу ХХ века как целостный процесс модернистского развития, то содержание и форма современной и новейшей литератур получат более полное и развернутое объяснение. Концепция модернизма позволяет включить новейшую литературу Китая в мировой исторический процесс. Тогда исторические чаяния, выраженные через литературу и искусство, могут вновь проявиться. В конце концов, это было бы переосмыслением проблемы модернизма, в том числе уже с позиции постмодернизма.

Модернизм и «историзация»

Концепция модернизма в последние годы очень популярна в научных кругах, но ее глубокое внутреннее содержание и способность к переосмыслению явлений еще недостаточно изучены.

В исследованиях истории западной философской мысли слово «модерн» можно найти еще в схоластической теологии Средних веков, тогда в латинском языке использовалось слово modernus. Немецкий герменевт Яусс[29] в работе «Эстетический критерий и историческое осмысление противостояния древности и современности»[30] исследовал этимологию этого термина. Он писал, что впервые его начали применять в конце ХХ века в отношении Римской империи в период ее перехода в христианство, для разграничения древнего и настоящего. Матей Калинеску[31] в книге «Пять ликов современности» говорил, что модернистская концепция проистекает из христианской концепции о конце света[32]. По мнению Хабермаса[33], термин «модерн», варьируя содержание, всякий раз обозначает сознание эпохи, которая соотносит себя с эпохой ушедшей, рассматривает себя как результат перехода от старого к новому. Хабермас писал: «Человеческое представление о модерне менялось вслед за изменением убеждений. Изменение убеждений стимулировалось наукой. Это убежденность в возможностях неограниченного прогресса знаний, неограниченного развития общества и реформ»[34].

То, что сейчас понимается под модерном, берет начало в эпохе Просвещения. Это эпоха, которую породил новый миропорядок, это исторический процесс и ценностная ориентация, сформировавшиеся под влиянием таких идей, как безостановочный прогресс и целесообразность. Задача модерна – позволить практической жизни человека обрести целостность, непрерывность и длительность.

С тех пор как в эпоху Поздней Цин (конец XIX – начало XX в.) китайское общество подверглось влиянию западного капитализма, оно вступило в начальный период модернизма. Существуют различные мнения, касающиеся истоков и развертывания модернизма, не будем на этом останавливаться подробно. В настоящей работе подразумевается, что китайский модернизм стал развиваться именно в эпоху Поздней Цин[35]. Просветительское «движение 4 мая» стало воплощением духа модерна, а последовавшие за ним распространение марксизма и социалистическая революция явились лишь радикальной формой проявления модерна. «Социализм неизбежно победит капитализм» – типичный лозунг модерна, лежащий в основе исторического противостояния китайской социалистической революционной литературы и западной буржуазной литературы эпохи Просвещения. Между модерном в литературе и искусстве и социально-историческим модерном сформировались напряженные отношения. Литература и искусство отражают и выражают эту непрерывно развивающуюся временную концепцию, обосновывают целесообразность исторического развития и в то же время противодействуют модернизму и отвергают его, видят в прогрессе современной истории преступления капитализма и промышленной революции. Западный романтизм со времен Руссо[36] всегда выражал именно это отношение. Оно глубоко заложено в литературе и искусстве со времен модерна, до такой степени, что гуманитарные идеи антимодернизма стали двигателем современного искусства. Немало современных писателей и поэтов Китая напрямую выражали эти тенденции, либо в их идеях сохранялся дуализм (например, у Лу Синя и Шэнь Цунвэня)[37]. Однако литература социалистического революционного Китая продолжала настаивать на эстетическом и чувственном восприятии в качестве основы литературного творчества. В этом смысле она – исключение из вышеперечисленных правил. Поэтому только с точки зрения модерна возможно правильно изложить политическое и историческое содержание новейшей литературы Китая, а также описать ее эпохальное эстетическое значение.

С точки зрения модерна можно воспринимать социалистическую революционную литературу как период «историзации» в отношении переизложения истории и описания китайской реальности, а также собственно новой истории литературы. Историзация и модерн – две стороны одной медали. Импульс историзации проистекает из модерна, модерн в китайской социалистической революционной литературе опирается на проявления историзации. Концепция последней берет начало в работе Фредрика Джеймсона[38] «Политическое бессознательное». В первой же фразе этой книги он провозгласил «вечную историзацию». Джеймсон рассматривал историю как нарратив. Он, очевидно, не считал, что история есть объективное бытие, но полагал, что история обладает цельностью, причем эта цельность не есть сам нарратив, текст, но она приближена к читателю именно через нарратив и текст. Он полагает, что «на основе причинности выражения или обширного аллегорического нарратива вести описание, если это по-прежнему неизменно и непрерывно привлекательно, то только потому, что этот обширный нарратив сам по себе уже ясно выражен в тексте и в наших размышлениях по поводу текста; аллегорический нарратив формирует последовательный, неизменный образец литературы и текста – именно из-за того, что литература и текст отразили главные образцы наших коллективных представлений об истории и действительности». Поэтому «история доступна нам только в текстуальной форме, и наша попытка постичь ее, как и саму реальность, неизбежно проходит через предварительную стадию ее текстуализации, нарративизации в политическом бессознательном»[39]. Это значит, что объективной истории не существует, ее нельзя увидеть и ощутить, но через текст и нарратив можно воспринять существование истории, то есть история существует только в этих текстах. Однако в теории Джеймсона есть еще один важный аспект: все тексты стремятся сформировать историю, выражая в итоге систему коллективных представлений и конструируя историческую картину. У Джеймсона «коллективное» всегда связано с общественными классами, следовательно, обладает политической сущностью, то есть суть коллективных представлений и есть «политическое бессознательное». «Историзация» и «политическое бессознательное» у Джеймсона обладают сильным критическим аспектом. Эта книга, вышедшая в 1981 году, несомненно, обладает критическим характером, хотя автор в то время не пользовался этими методами и концепцией. Когда его книгу используют для анализа и описания особенностей «политического бессознательного» в капиталистических текстах, также деконструируется идеология, содержащаяся в подобном нарративе. Историзация литературы – это та доступная для понимания историчность, которую выстраивает в конечном итоге литературный нарратив. Литература реализма посредством метода воспроизведения позволяет повествовательному содержимому «превратиться» в существование объективной истории, придав ему некоторую легитимность.

Историзация литературы выражает особые отношения между литературой и общественной реальностью. Посредством историзации литература позволяет реальности обрести форму и смысл. Таким образом литература сама становится органической составной частью общественной реальности. Историзация литературы не только следит за тем, как литература выстраивает собственную подлинную историю, в большей степени ее заботит то, как в литературе отражается эта история, как с помощью определенной исторической концепции и метода выражается и интерпретируется человеческая жизнь. «Историзация» Джеймсона обладает чрезвычайно сложным теоретическим содержанием, в том числе затрагивает политическую суть западного марксизма. Но не будем вдаваться в дебри теории. В этой книге используется основной смысл термина «историзация», вот его краткая трактовка.

Термин «историзация» включает несколько аспектов. Во-первых, литературе дарована историчность. Литература порождает и собственную историчность, и воспроизводит историчность объективной реальности. То есть «историзированные» литература и искусство – то же, что «историзированная» реальность. Во-вторых (это следует из первого пункта), если говорить о конкретных текстах, то литература и искусство по отношению к выражаемой ими общественной действительности имеют определенную концепцию исторического развития, а история, которую выражает литературный нарратив, обладает цельностью. С помощью маркеров временного развития нар-рации эта целостность реконструирует историю, она вместе с реальностью формирует взаимосвязь.

С одной стороны, процесс истории понимается как объективный, неизбежный, истинный, заставляющий людей верить ему, а с другой – как целостный нарратив, построенный на однонаправленных в своем процессе движения понятиях. Такой процесс движения в этом контексте может рассматриваться как двигатель неизбежности (а не как сама неизбежность, как в первом случае. – Примеч. пер.). Если так, то исторический нарратив очень силен, ведь цель, направление и убеждение зависят от утверждения влиятельного дискурса.

Именно поэтому историзация в процессе завершенной либо продолжающейся практической деятельности человека дает понимание целостности. Под руководством реалистичного замысла она дает целесообразную оценку человеческой деятельности. Благодаря историзации новейшая китайская литература и традиционная литература демонстрируют очевидные отличия от современной китайской литературы. В китайской современной литературе, разумеется, тоже существует общая ситуация историзации, но не такая решительная и определенная, как в новейшей литературе. Постоянно усиливающаяся историзация придает новейшей литературе мощную общественную силу – беспрецедентную силу воспроизведения насущных идей, чувств и убеждений, позволяет ей стать чрезвычайно важной частью социалистического дела в Китае. Такая история литературы должна воспроизводить генеалогию историзации, объяснять ее, описывать и деконструировать.

Разумеется, историзация описывает общую ситуацию основных литературных направлений, и ее содержание подвержено изменениям. Историзация на разных этапах развивается с помощью своей структуры и формы, делится на составные части, обладает внутренними противоречиями и вариациями. Основные направления новейшей китайской литературы в процессе непрерывной историзации тоже имеют новые начальные точки – неважно, идет ли речь о «литературе Нового Китая» или о «литературе нового периода».

В новейшей китайской литературе социалистический реализм – это полноценный этап историзации литературы. С помощью метанарратива, формирующего историю, развертывается литературное описание вокруг центральной темы. На этом этапе литература обладает целостным историческим подходом, а первоочередным принципом становится художественное воспроизведение объективной истории. Этот принцип пытается вскрыть основные закономерности исторического развития, выстроить целостную структуру пространственно-временного нарратива, подобрать достаточное количество художественных критериев для легитимности и целесообразности реального существования. Например, в литературе 1950–1970-х годов можно увидеть много утрированных и не соответствующих действительности моментов. Скажем, изображаемые Чжао Шули новые образы крестьян освобожденных районов, высмеивание отсталых явлений, описание борьбы между двумя путями развития деревни в романе Лю Цина «Начало» и другие эпизоды. Однако это было необходимым приемом развертывания социалистической революции в реальности страны того времени. Социалистическая революция основана на классовой борьбе, литература и искусство могли обосновать ее необходимость только при условии описания ожесточенного классового антагонизма и борьбы между городом и деревней в Китае.

В этом смысле сейчас больше возможностей для более объективной оценки новейшей китайской литературы, более точного понимания и переосмысления. В ситуации радикализации модерна историзированная литература создала особый опыт китайской литературы. После «культурной революции», в период реформ и открытости, литература столкнулась с задачей переписывания истории (реисторизацией), а также с вечно существующим давлением художественного творчества (давлением, происходящим из модернистских стремлений к поиску самого себя). Это давление в конце концов привело к тому, что литература от уровня идеологической историзации перешла на уровень языковой сущности и индивидуализированного опыта. Новейшая литература 1990-х даже столкнулась с деисторизацией (повествованием о мелочах жизни в противовес повествованию о грандиозных событиях истории). Это ситуация не только освобождения, но и небытия, отсутствия событийности. В ситуации небытия литература вновь подверглась влиянию реисторизации.

Например, обрели силу нарратив о трудностях простого народа и реалистичная деревенская проза. Однако их внутреннее содержание изменилось: влияние реисторизации не смогло подавить стремление к деисторизации. Это явление можно назвать постисторизацией. Получается следующая схема историзации новейшей китайской литературы:

«Литература семнадцати лет» после 1942 года или после 1949 года – период «историзации» «Культурная революция» – «сверхисторизация» Новый период после окончания «культурной революции» – «реисторизация» 1990-е годы и позднее – период «деисторизации».

Историзированная литература свидетельствует о том, что модернизм в Китае развивался по своему историческому пути согласно китайской специфике: он дошел до финала, однако остался незавершенным. Это обусловило чрезвычайную сложность культурной конструкции новейшей литературы в Китае. В запутанном клубке историзации и деисторизации литературы объект творчества то освобождается от истории, то втягивается в ее переосмысление и пытается найти дорогу в двойном языковом контексте – модернизма и постмодернизма. Возможно, идея «вечной историзации», о которой писал Джеймсон, всегда будет актуальна. В процессе деисторизации в конце концов возникают попытки историзации, однако они не повторяют друг друга, а если повторяют, то несут другой смысл. Историзация всемогущего идеологического сознания больше не может повториться.

Мне не хотелось бы вдаваться в подробности, скажу только, что способ, с помощью которого можно теоретически охватить нарратив истории литературы, таков: нужно обратиться к толкованию текстов литературных произведений. Историзация требует обращения к эстетике художественного текста. Однако я не собираюсь здесь, как Джеймсон, обращаться к тексту, чтобы показать, что он являлся «заблаговременным». Джеймсон писал: «Эта история – “отсутствующая причина” Альтюссера[40], “реальное”

Лакана[41] – не есть текст, ибо она в своей основе ненарративна и непредставима». Далее он пишет: «В качестве оговорки, однако, к этому можно добавить, что история доступна нам в одной лишь текстуальной форме или, другими словами, что к ней можно приблизиться только путем предшествующей (ре)текстуализации»[42].

По Джеймсону, историзация есть мистическая онтология, как «абсолютный дух» Гегеля[43] и «вечное возвращение» Ницше[44]. Для нашей же цели историзация – это целостная картина существования литературы на определенном этапе и формы ее функционирования. Использование концепции историзации дает возможность проследить, как основные тенденции развития литературы на определенном этапе отражаются в литературных феноменах, событиях и собственно текстах. Это все помогает в тщательном чтении текстов новейшей китайской литературы, в различении исторического значения текстов (здесь работает историзация) и эстетического значения текстов (здесь работает деисторизация). Однако тексты не подчиняются историзации, как раз наоборот – они самоценны. Я бы хотел подчеркнуть, что концепции модернизма и историзации дают правила и ориентацию для анализа и интерпретации сложных литературных феноменов, обнажают их взаимозависимость и обуславливают доступность их понимания.

Итак, я попытался обратить внимание на два важных пункта при рассмотрении основных тенденций новейшей литературы.

Во-первых, новейшая и предшествующая ей современная литература неразрывно связаны друг с другом. Эту связь уместно интерпретировать в рамках концепции историзации.

Во-вторых, историзация новейшей литературы принимала непрерывно усиливавшиеся радикальные формы. Литература Китая от историзации периода современности перешла к радикальной историзации новейшего периода. Новейшую литературу можно анализировать только в контексте радикальной историзации.

В-третьих, переход от современности к новейшему времени имел как связующие звенья, так и резкие переломы. Эти звенья и переломы сформировали внутренние различия и напряженные отношения между современной и новейшей литературами. История новейшей литературы пережила многочисленные политические кампании, которые не были навязаны извне, но были вызваны внутренней революцией, так как новейшей литературе требовался собственный источник историзации. Наследуя историю, литература должна была завершить революционные изменения, чтобы начать новый виток историзации. Это и была «чрезвычайная миссия», выполняемая историзацией, миссия, которой не суждено было реализоваться. Она сформировала крутой, обрывистый рельеф новейшей китайской литературы и обусловила ее сложную историю.

Глава 1

Направление и образцы новой литературы

История Китая ХХ века прошла боевое крещение кровью и огнем, пережила революцию, перевернувшую основы миропорядка, в результате было построено новое общество с пролетарским управлением. Оглядываясь, можно увидеть разные стороны истории с множеством переплетенных факторов, но конечный результат всегда является исторической неизбежностью. Если допускать, что модерн был неизбежной исторической вехой для Китая, то историческое отношение будет вполне толерантным. Если принять неизбежность современного этапа развития, выбора пути Китая, столкнувшегося с вызовами Запада, можно увидеть рациональность истории, а также ее радикальный характер, принесенные ею бедствия и невзгоды, ее строптивость и жажду свободы. Необходимо отказаться от оценочных суждений в пользу поиска причин произошедших событий и их значения. Китайский модерн не тождествен зарубежному с его концепцией «отчуждения», у него своя отличительная особенность: необходимость противостоять гнету империализма и феодализма обусловила выбор пути непрерывных радикальных изменений.

Китайская история Нового времени пережила конфликт перехода от традиционной к современной системе общества. Из-за вмешательства империализма переход к модерну был вынужденным и пассивным. Когда эта пассивность достигла предела, возникло революционное движение. Быстрое распространение коммунистических идей подарило китайскому обществу, находившемуся в тяжелом состоянии, программу желанных изменений. От республиканской революции, покончившей с монархией, до коммунистической, ликвидировавшей эксплуатацию, прошло очень мало времени, и этот период, вкупе с напряженными чувствами людей и их стремлениями к благородным идеалам, обусловил скорый характер революционных изменений. Изменения были решительными. Литература также оказалась в клубке перемен. Являясь эстетическим воплощением настроений народа, литература должна была преобразовывать его чаяния в четкую, лаконичную форму политических знаков, и преобразование это было мучительным. Это был процесс перехода от буржуазной просветительской литературы к новодемократической революционной и в дальнейшем – к социалистической революционной литературе. В ходе этого процесса историзация показала себя в действии. Нужен был источник для нее, символические события, идеи и произведения, на которые она могла бы опереться. Это и есть ключ к пониманию того, как формировались основные тенденции литературы. На мой взгляд, именно «Выступления [Мао Цзэдуна] на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани» (далее – «Выступления». – Примеч. ред.) стали символической вехой, сформировавшей направление истории новейшей литературы и перелом в литературной концепции Китая.

Просветительское движение и революционная литература

Несмотря на попытки воспринимать «Выступления» как важную основу новейшей китайской литературы, ее исторической легитимности (это говорит о том, что новейшая литература Китая обладает собственной теоретической базой и политическими предпосылками), истоки новой историзации вовсе не так очевидны и абсолютны. Их трудно однозначно определить в рамках сложного языкового контекста, и каждый раз, когда предпринимаются попытки четко разграничить определенный отрезок истории, его контекст, связанный с источником, может быть нарочито протяженным. Новейшая китайская литература впоследствии стала склоняться к революционности, а идеи Мао Цзэдуна, безусловно, имели большое значение. Однако весь предыдущий опыт революционной литературы, исповедовавшей левые взгляды, нельзя не учитывать. Подобный опыт уже давно назревал в бурном потоке современной литературы Китая и постепенно занял свое место в ней. Однако революционная литература левого толка – лишь одно из многих направлений. Один из сложных вопросов литературы, требующий тщательного анализа, можно сформулировать так: как одно направление, существовавшее одновременно с буржуазной просветительской литературой и литературой новой демократии, подвергавшееся их сильному влиянию, встало во главе всей социалистической революционной литературы и поглотило другие направления.

В январе 1917 года Ху Ши[45] в журнале «Синь циннянь» опубликовал «Предварительные предложения по литературной реформе»[46], затем Чэнь Дусю[47] выпустил ответную статью под названием «Рассуждения о литературной революции». Оба материала стали первыми ласточками литературной революции в Китае. В феврале 1917 года в этом же журнале (вып. 2, № 6) были напечатаны восемь стихотворений на байхуа[48] Ху Ши – первые стихи на байхуа, появившиеся в рамках движения за новую поэзию в Китае. Также в «Синь циннянь» (вып. 4, № 1) опубликовали девять стихотворений Ху Ши, Лю Баньнуна[49], Шэнь Иньмо[50]. Началом новой литературы Китая можно считать 1917 год. Следует с сочувствием относиться к «современности под гнетом», однако для истории новой литературы нужно обозначить соответствующую веху. «Движение 4 мая» за новую культуру придало современной литературе Китая просветительское направление. Эта литература провозгласила свободные формы выражения, выступила за личностное освобождение, противостояла феодализму. В то время многочисленные общественные организации и группировки, а также литературные кампании создали для литературы совершенно новый современный контекст. В нем, несмотря на разногласия между организациями, их главными ценностями оставались личностное освобождение и свободное равенство. Свобода индивидуального творчества вкупе с индивидуализмом были главными духовными ценностями эпохи. В этом смысле современную литературу, вызванную к жизни литературной революцией, можно определить как индивидуалистическую буржуазную литературу. Современное просветительское мышление, вызванное ей, подтолкнуло китайское общество к осознанию ценности человеческой личности. В литературных кругах 1920–1930-х годов лозунги «Искусство для жизни» и «Искусство ради искусства» отражали основные литературные взгляды. Первый лозунг в определенной степени воспринял коммунистические идеи Советской России и Японии, второй же стал непосредственным откликом на западную литературу модернизма. В то время на подобный антагонизм не обращали внимания. Писатели могли переходить из одной организации или группировки в другую, их идеи также часто претерпевали изменения. Из лозунга «Литература для жизни» в дальнейшем выросло левое литературное движение, однако между ними не было линейной связи. Их по-прежнему можно интерпретировать в рамках концепций буржуазной просветительской литературы китайского модернизма. В дальнейшем формирование и подъем левого литературного движения сохраняли теснейшую связь с приходом «движения сопротивления японцам и спасения родины»[51]. Это исторический перелом и процесс резкой трансформации, когда вопрос признания национального государства был поднят на высочайший уровень. Литература, которая изначально формулировалась через индивидуальные желания человека, претерпела большие изменения и стала отражать более универсальные и неотложные проблемы эпохи. Безусловно, агрессия японского империализма в отношении Китая принесла огромные перемены в китайскую культуру модерна и изменила направление развития литературы.

Ли Цзэхоу[52] в книге «Об истории современной философской мысли Китая» предложил эффективный способ интерпретации того многообразия, которое существует в современной философии Китая. По его мнению, современные идеи просвещения в Китае и задача по спасению родины вовсе не противоречили друг другу, а в каком-то смысле просвещение именно при помощи насущной задачи по спасению родины от японской агрессии получило широкую поддержку общества. Эта задача становилась все более актуальной, поэтому «в период “движения 4 мая” просвещение и спасение родины стали дополнять друг друга, однако продолжалось это недолго; опасность для страны и ожесточенная борьба вскоре привели к тому, что идея спасения от гибели полностью восторжествовала над идеей философского просвещения»[53]. Таким образом, эта двойственность содержала тенденцию к непрерывной радикализации. Задача спасения родины привела к появлению и распространению литературы по типу военной мобилизации. Так был найден и актуальный способ выражения левых идей, получавших все бóльшую поддержку.

Несомненно, между «движением 4 мая» и революционными – в дальнейшем социалистическими – литературой и искусством существует тесная связь, однако перелом, выражаемый литературой и искусством, совершенно очевиден. В существующих описаниях истории литературы в большей степени говорится о преемственной связи между «движением 4 мая» и революционным искусством, а о переломе и двойственности сказано весьма поверхностно. Это противоречит историческому подходу и мешает четко осознавать сущность истории современной и новейшей литератур Китая. Различие между этими двумя эпохами весьма существенно. Только через обнаружение внутренней изменчивости истории можно охватить внутреннюю сущность двух разных эпох. Также очевидна разница между левой литературой и литературой освобожденных районов, а также социалистической литературой после образования КНР. В целом левая литература 1930–1940-х годов является частью новодемократической современной культуры Китая. Ее авторы находились под глубоким влиянием буржуазных идей просвещения. Более того, эта культура являлась мелкобуржуазной. Движение за левую литературу, предпринятое писателями, разворачивалось прежде всего в концессиях[54], поэтому оно определенно не могло быть пролетарским. Именно поэтому после образования КНР осуществлялось активное идеологическое воспитание писателей в русле пролетарских идей. Здесь и проявился внутренний исторический разлом: изменилось главенствующее положение писателей и их мировоззрение – из просветителей они стали теми, кого перевоспитывают. Новое пролетарское мировоззрение (мировоззрение революционной культуры) вытеснило просветительское, которое взращивалось «движением 4 мая» за новую культуру.

Публикация «Выступлений» Мао Цзэдуна 1942 года утвердила направление и сущность революционной литературы. В своей речи Председатель призывал писателей изменить позицию и взгляды. Последовавшая за этим борьба среди работников литературы и искусства была призвана определить, закрепить и усилить этот исторический курс – замену литературы «движения 4 мая» на социалистическую революционную литературу. Этот глубокий исторический переворот – предпосылка для понимания зарождения и развития новейшей литературы Китая. В этом смысле революционная литература спровоцировала очередной виток «движения за новую литературу». Это новое движение имеет двойственный смысл: с одной стороны, оно крепко завязано с историческими переменами и обладает очевидной политической идеологией, с другой – в нем участвовали самые широкие массы населения, то есть оно вывело народ на первое место. Это «движение за новую литературу» было беспрецедентным, его главная функция в процессе дальнейшей победы революции – постепенное освобождение путем радикализации.

Чтобы лучше уяснить этот вопрос, обратимся к конкретному творчеству писателей. В 1964 году Лян Бинь сказал о своем романе «История красного знамени», что в 1960-е годы Китай переживает великие исторические события – социалистическую революцию и социалистическое строительство; это трудные задачи, поэтому писатели тщательно изучают политику, активно участвуют в политических мероприятиях, и этот период чрезвычайно важен. Лян Бинь провел границу между писателями социалистического периода и писателями других периодов. Во время расцвета литературы XVIII–XIX веков от писателей в ходе капиталистической революции требовалось лишь понимать свободу и демократию и разделять идеи буржуазной демократии. Проза того периода, словно буревестник, предчувствующий бурю, была авангардом свободы, демократии и личностного освобождения, поэтому получила поддержку читателей. Однако в период социалистической революции и строительства ситуация изменилась. Писатели были вынуждены полностью погрузиться в социалистическую революцию, революцию на производстве и научный эксперимент – три вида великой борьбы. Лян Бинь считал, что в период сопротивления Японии писатели закалялись в партизанской войне и в ходе движения за земельную реформу. Благодаря участию в ряде подобных движений писатели осознали классовые отношения, противоречия и борьбу в деревне, взаимоотношения между людьми в обществе, поэтому они смогли правильно отразить жизнь и борьбу того времени в произведениях[55]. Это точка зрения Лян Биня, выдвинутая в 1964 году, – через одиннадцать лет после того, как он начал работать над «Историей красного знамени», и через семь лет после публикации этой книги. В тот момент только-только закончилось самое трудное время – время ожесточенной классовой борьбы. Лян Бинь отчетливо осознал разницу между социалистической литературой и буржуазно-просветительской.

Расцвет литературы XVIII–XIX веков, о котором говорилось выше, вероятно, связан со скрытым указанием изменить направление на современную китайскую литературу периода «движения 4 мая». В 1950–1960-е годы, особенно после борьбы с правыми элементами, писатели осознали существенную разницу между социалистической литературой и литературой «движения 4 мая». Несмотря на попытки по-новому объяснить литературу «движения 4 мая» и обнаружить некоторую связь между этими двумя литературами, искомая связь, порожденная новой, чрезмерно политизированной интерпретацией, не могла изменить ход истории. Эти люди, ставшие очевидцами современной истории и сменившей ее новейшей, понимали эти изменения. Что касается Лян Биня, он чуть припозднился со своим признанием. Подобная разница и изменения отразились и на литературе освобожденного района Яньани в 1940-е годы.

Итак, разница между литературами весьма существенна, однако, вероятно, какая-то связь между ними все-таки сохранилась. Ее существенность выражается вот в чем: идеалы буржуазного просвещения, которые китайские интеллектуалы восприняли в период модерна в Китае, нужно было заменить социалистическим революционным мировоззрением. Смена мировоззрения есть смена парадигмы и направления. Просветительское творчество – это субъективное творчество, где главное действующее лицо исполняет роль провидца событий. Когда происходит переход к революционному творчеству, главный герой превращается в того, кто фиксирует революционные события. История или действительность априори имеют здесь объективную сущность, и автору остается лишь воспроизвести объективную историю. В процессе идейного перевоспитания часто использовалось буквальное выражение «родиться вновь и сменить кости»[56]. Оно означает, что герой произведения самостоятельно либо под чьим-то влиянием «сбрасывает кожу» прошлого и ныряет в гущу событий современной, подлинно народной истории. Литературное творчество, отражающее психическую деятельность индивидуального сознания, пытается полностью устранить прошлый опыт индивида – это чрезвычайно трудно, поэтому в революционной литературе между индивидуальным сознанием автора и объективной историей всегда напряженные отношения.

Отказ от прошлой истории и необходимость «нарастить кожу» новой – это основная причина и проблема идейной борьбы в социалистической литературе с момента появления «Выступлений» Мао Цзэдуна.

Мао Цзэдун рано понял существенное отличие революционного искусства от искусства буржуазного просвещения (отличие, впоследствии перешедшее в радикальное противостояние), поэтому главная проблематика «Выступлений» – именно в смене мировоззрения писателей. Председатель Мао отметил, что «вопрос, для кого писать» – это «существенный, принципиальный вопрос».

Очевидно, что служить рабочим, крестьянам и солдатам – это не только вопрос формы творчества. Как писал Вэнь Жуминь[57], более важным является то, что «изменение политической позиции работников литературы и искусства, тяготение их чувств к чувствам рабочих, крестьян и солдат – это и есть вопрос совершенствования мировоззрения»[58].

Мао Цзэдун верно отметил, что произведения литературы и искусства являются отражением жизни общества в сознании народа. Революционная же литература и искусство – отражение жизни народа в сознании революционного деятеля культуры. Вэнь Жуминь анализировал это так: «Утверждение и развитие пролетарского искусства зависит, во-первых, от субъективной причины – “сознания революционного писателя”. Избавился ли он от непролетарской идеологии, разделяет ли позицию, идеи и чувства рабочих, крестьян и солдат. Во-вторых, пролетарское искусство зависит от объективной причины – источника “народной жизни”. Только эти два фактора могут пробудить подлинную пролетарскую литературу для рабочих, крестьян и солдат»[59]. Из этих двух моментов первый – основной: полная смена социального положения и культурных взглядов революционного писателя. Погружение в жизнь народа, в ожесточенную борьбу также стремится завершить изменение мировоззрения. Лишь слияние с народом гарантирует идейную позицию рабочих, крестьян и солдат, только тогда можно, используя взгляды и методы, близкие этим слоям населения, написать произведение, которое будет им интересно.

Смена мировоззрения и позиции – это вопрос не только идейного перевоспитания, это также вопрос того, как от литературных идей и опыта, взращенных на основе просветительского модерна, перейти к революционному творчеству новой формации. Большинство писателей, которые вышли из «движения за новую культуру», твердо придерживались идей буржуазного просвещения и писали, исходя из этих позиций. Естественно, они считали, что приближаются к идеалам просвещения модерна, – свободе, демократии, науке – думали, что стоят в авангарде идейного сознания народа и идей новой литературы Китая. Теперь же они столкнулись с историческим переворотом, теперь им надо самим учиться у рабочих, крестьян и солдат, очистить свой ум от пережитков буржуазных идей. Будучи создателями революционной литературы, они вынуждены были подвергнуть сомнению свою классовую и культурную самоидентификацию, отбросить свое прошлое, свое главенствующее положение, литературный опыт, войти в новую историческую реальность, принадлежащую рабочим, крестьянам и солдатам, и начать творчество с чистого листа.

Мао Цзэдун точно подметил, что на начальном этапе развития революционной литературы самое главное – завершить формирование субъекта творчества. Только тогда революционное искусство сможет активно развиваться. Вкупе с перестройкой мировоззрения это являет собой задачу объективизации истории: на основе массивного революционного исторического нарратива нужно сформировать свое творческое кредо. Поскольку задача формирования революционного творческого кредо по-прежнему возложена на плечи интеллигенции, а большинство интеллектуалов из освобожденных районов были воспитаны на идеях модернизма и просвещения – корень противоречий и трудностей трансформации заключается именно в этом. Успех китайской революции не был бы возможен без интеллектуальной элиты страны, как и формирование современной интеллигенции не случилось бы, если бы интеллектуалы отказались от идей модернизма и просвещения. Китайская революция – это одна из форм выражения все тех же идей модернизма и просвещения. В самом начале она, безусловно, воспользовалась идеями буржуазного просвещения, а на этапе активного развития отринула их. Только отказ от мелкобуржуазной идеологии может положить начало революционному творчеству.

Разумеется, просвещение – не только процесс культурного воспитания, при котором интеллигенция возвышается над просвещением народных масс. Это также процесс, при котором интеллигенция сливается с народными массами в едином порыве. Лозунги «движения за новую культуру» – «Долой империализм!» и «Долой феодализм!» – и пропаганда новой культуры в значительной степени ориентированы на формирование демократии. Просветительское движение содержало мощные призывы к популяризации и национализации культуры. Чжу Цзыцин[60] писал: «Установки модерна ориентированы на обывателей»[61]. Популяризация и национализация, к которым стремилось «движение 4 мая», являются несомненным фактом, однако эти тенденции «спускались» от интеллигенции народу. Интеллектуалы имели превосходство в знаниях и культуре и были главным субъектом истории.

Во второй половине 1936 года Ай Сыци, Чэнь Бода, Чжан Шэньфу, Ху Шэн[62] и другие от имени прогрессивной интеллигенции, подвергшейся влиянию коммунистических идей, продолжили дело «движения 4 мая», но уже другим, более радикальным методом. Они выступили с инициативой идейного движения «Новое просвещение», желая привлечь к идеям «движения 4 мая» больше внимания населения, чтобы сделать его главным патриотическим движением в Китае. Ай Сыци в восьмом номере журнала «Гоминь чжоукань» за 1937 год опубликовал статью «Что такое движение за новое просвещение», в которой подчеркнул его массовость. Очевидно, что коммунистическое «новое просвещение» и так называемое «старое просвещение» не идентичны друг другу. Новое движение, инициированное Чэнь Бода и остальными литераторами, изменило суть, обратило внимание на коммунистическую революцию.

Объясняя культуру новой демократии, Мао Цзэдун не выделял особую историческую роль и положение интеллигенции. Он ясно сказал, что «так называемая культура новой демократии – это антиимпериалистическая, антифеодальная культура народных масс, руководимых пролетариатом»[63]. Мао Цзэдун представлял себе новодемократическую культуру как национальную культуру, в которой пролетариат – главный субъект истории и в которой участвуют широкие народные массы.

Трудность заключается в том, что из этой исторической конструкции нельзя исключать интеллигенцию. Более того, интеллигенция должна оставаться субъектом истории. Следовательно, самая сложная проблема – переменить мировоззрение этого субъекта. Это тот выбор, который делает история, находясь в критическом положении: пассивный субъект вынужден согласиться на участие, вынужден самостоятельно, активно перевоспитывать самого себя, слиться воедино с массами рабочих и крестьян и изменить свои мысли, чувства, язык и форму выражения, ориентируясь на эти слои общества, или хотя бы создать видимость того, что он уже не интеллектуал, а настоящий представитель рабочих и крестьян (но если это всего лишь видимость, со временем она может исчезнуть). Только так у интеллигенции появлялось право и возможность выстроить новую историю пролетарской литературы (хотя это право у них могли бы и отнять в ходе какой-нибудь следующей кампании). По сути это было влиятельное литературное движение революционного романтизма, хотя этот романтизм далее обернулся суровой реальностью.

Утверждение революционного направления и формирование субъекта в литературе и искусстве

Со 2 по 23 мая 1942 года в разгар политической кампании по упорядочению стиля работы в Яньани Мао Цзэдун лично председательствовал на совещании по вопросам литературы и искусства, собравшем более ста работников этой сферы и ответственных лиц из ЦК КПК и Госсовета. В совещании участвовали члены Политбюро ЦК КПК Чжу Дэ, Чэнь Юнь, Жэнь Биши, Ван Цзясян, Бо Гу и др. 2, 16 и 23 мая были проведены три пленума, на которых выступили с речью более десяти писателей. Мао Цзэдун принимал участие во все дни совещания, на первом пленуме выступил с приветственной речью, а 23 мая – с заключительной. По завершении совещания его речи были объединены под названием «Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани». Эти «яньаньские тезисы» стали теоретическим фундаментом для китайской революционной литературы, определили ее сущность, задачи, направление, повлияли на переход от современности к новейшему времени. «Выступления» затрагивают следующие вопросы.

1. Позиция и мировоззрение. «Выступления» определяют позицию писателей. Об этом сказано в приветственной речи. Традиционно заключительной речи уделялось больше внимания, чем приветственной, однако это создавало трудности в понимании самой сути «Выступлений». Во вступлении Председатель Мао заявил: «Мы стоим на позициях пролетариата и широких народных масс. Для коммуниста это значит, что он должен стоять на позициях партийности и верности политике партии. Позиция обусловливает и отношение к различным явлениям. Например: что мы должны делать – воспевать или обличать? Это зависит от нашего отношения к явлению»[64]. Позиция и отношение есть отражение реального мировоззрения писателя, то есть какую позицию он занимает, какое отношение он проповедует. В дальнейшем во время длительных идеологических движений в среде работников литературы и искусства основные сомнения всегда вызывала именно позиция писателей: выступает ли писатель от имени партии и народа или от имени буржуазии, соответственно, против партии и против народа? Если ставить идейную позицию писателя во главу угла, тогда не остается ни единой возможности для свободной дискуссии. Тогда все творчество писателя будет продиктовано его позицией.

Большинство писателей эпохи модерна вышли из просветительского «движения 4 мая», прошли боевое крещение во время борьбы против японской агрессии и придерживались левых взглядов. Индивидуализм, либерализм, анархизм и другие теории оставили отпечаток в душе многих из них. Мао Цзэдун говорил в интервью Сноу[65]: «Я читал несколько брошюр про анархизм, поддался его влиянию. В то время я одобрял многие идеи его сторонников»[66]. Если уж Мао Цзэдун в свое время разделял эти идеи, то писатели и подавно. Благодаря тому, что Мао Цзэдун впитал идеи свободы и демократии, он понимал всю важность позиции и мировоззрения писателей для строительства революционной литературы. Просветительский характер литературы модерна в Китае обусловил ее индивидуальную восприимчивость и субъектную активность. Таким образом, революционной литературе требовалось прежде всего решить вопрос позиции и отношения писателей, то есть их мировоззрения. Согласно «яньаньским тезисам», писатели должны отречься от индивидуалистической позиции, от буржуазного мировоззрения, проповедующего личностную свободу, встать на позиции рабочих, крестьян и солдат, повернуться к партии и народу. В этом состоит главнейший переворот.

Мао Цзэдун понимал, что обратить писателей, сформировавшихся во время просветительского «движения 4 мая», к революции будет трудной задачей. Он говорил, что идейно перевоспитать интеллигенцию – задача долговременная, только при условии полного погружения в реальную жизнь рабочих, крестьян и солдат возможно изменить ее мировоззрение. «Наши работники литературы и искусства обязаны справиться с этой задачей, обязаны стать на иную почву, обязаны, с головой окунувшись в борьбу, в процессе изучения марксизма, общества, постепенно перейти на сторону пролетариата. Только так мы сумеем создать литературу и искусство, по-настоящему служащие рабочим, крестьянам и солдатам»[67]. Много позднее развернулась кампания против Ху Фэна[68]. Причина конфликта заключалась в том, что Ху Фэн и Лу Лин[69] подчеркивали дух объективной борьбы и стремились в революционной литературе сохранить индивидуальность. Это противоречило основным положениям революционной литературы. Позиция и мировоззрение имели большое значение, компромиссам не было места.

Лишь устранив самосознание индивида, можно приступить к описанию объективной истории. Только писатели, изменившие свое мировоззрение, способны написать «подлинно объективную» историю народных масс – «подлинно отразить» жизнь народа в его ожесточенной борьбе. Лян Бинь так описывал процесс создания сюжета «Истории красного знамени»: «По моему мнению, главная идея произведения создается одновременно с его содержанием. Еще в молодости я получил классовое воспитание в партии, сам пережил движение против налога на забой скота и студенческие волнения[70], видел государственный переворот и насилие 12 апреля[71], все эти события закалили меня. Затем, благодаря воспитанию партии, я читал книги по марксизму-ленинизму, осознал, что главное положение революционной философии марксизма-ленинизма – это классовая борьба. Она свергает правителей, стимулирует общественный прогресс. Так я определился с сюжетом романа. Я решил, что классовая борьба как главная тема обладает партийным и классовым подходом, народным характером. КПК с самого основания – партия марксизма-ленинизма. На каждом этапе, что она руководила нами, она проводила классовую борьбу и вела нас от одной победы к другой. Мао Цзэдун гармонично соединил практику марксизма-ленинизма и китайской революции, обогатил революцию народной энергией и национальной самобытностью. Я подумал, что если глубоко отобразить революционную борьбу в Китае, то революция под руководством всеобщих истин марксизма-ленинизма сможет обнажить историческое своеобразие и национальные особенности Китая». Эти слова Лян Биня свидетельствуют о постепенной утрате писателем индивидуального характера, показывают процесс принятия им революционных истин.

2. Направление и сущность. После того как «Выступления» решили проблему позиции и мировоззрения, следующим в повестке стал вопрос направления и сущности творчества.

Направление в этом случае – это конкретизация вопроса о смене мировоззрения и позиции. «Для кого писать – вопрос принципиальный»[72]. Мао Цзэдун подробно разъяснил проблему направления и сущности революционной литературы. Он отметил, что мелкобуржуазные чувства занимали важное место в литературе после «движения 4 мая», поэтому, только решив вопрос направления литературы и искусства, можно положить конец этим мелкобуржуазным, индивидуалистическим чувствам. Исходя из этого вопроса – «для кого писать» – Мао Цзэдун поднял тесно связанный с темой индивидуализма вопрос о школах в литературном мире. Это серьезная проблема, которая существовала в литературных кругах со времен «движения 4 мая».

Во время «движения 4 мая», которое подчеркивало личностную свободу и свободу творчества, существовали школы, придерживавшиеся разных позиций. Несмотря на то что «движение 4 мая» разделяло концепцию «для народа», каждая школа понимала ее по-своему. Подобное расхождение во взглядах – отличительная черта литературы и искусства в 1930–1940-х годах. Индивидуализм и либерализм были лишь одной из нескольких причин этого. Ситуация была намного сложнее. Общественные союзы и творческие школы, основывавшиеся на индивидуализме и либерализме, образовались из небольших организаций, возникших во время просветительского «движения 4 мая», и обладали буржуазными просветительскими свойствами. У них сложились определенные литературные воззрения, в основе которых лежали либеральные ценности. Это был прочный оплот буржуазного модернизма. Мао Цзэдун, выступая по вопросу направления творчества («для кого писать»), связал эти две проблемы и, несомненно, ухватил самую суть вопроса. Мао Цзэдун рассчитывал ликвидировать эти организации. Разнородная структура не способствовала сплоченности литературы и искусства и не помогала руководству партии в этой сфере. Только разгромив творческие организации и подорвав идеалы индивидуализма и либерализма можно было подчинить творческую общественность Коммунистической партии.

Мао Цзэдун процитировал слова Лу Синя[73]: «Общая линия фронта необходимым условием полагает наличие общей цели. Наша линия фронта не едина – это означает, что цели у нас разные. Это цель одной группы либо одного человека. Если бы цель была направлена на массы рабочих, крестьян и солдат, то линия фронта стала бы единой»[74]. Упоминая пролетариат, Мао Цзэдун продолжал и развивал традицию просветительской литературы «движения 4 мая», однако он стоял на позициях революционной литературы, разделяя идею о том, что литература и искусство – это неотъемлемая часть пролетарской революции, и именно в этом ключе он воспроизводил идеи «движения 4 мая». Литература и искусство «движения 4 мая» обращались к рабочим, крестьянам и солдатам, но все-таки исповедовали идеи просвещения народных масс. Мотивы и цели этого могут быть весьма многозначны. Просвещение с точки зрения модерна – это такие ценности, как свобода, равенство, социальная справедливость. Лу Синь хоть и симпатизировал коммунизму, но не исповедовал его конкретные идеи. В процитированной реплике он обращался к различным школам литературной общественности, признавая именно за интеллигенцией главенствующее положение. Единый национальный фронт против японской агрессии он призывал строить с опорой на рабочих, крестьян и солдат. Мао Цзэдун же уравнял интеллигенцию с народными массами, более того – призывал интеллигенцию учиться у народа. В свое время он четко обозначил, что революцией руководит пролетариат. Интеллигенция была опорой просвещения, теперь же ее положение изменилось. Направление творчества интеллигенции возможно лишь в сфере служения рабочим, крестьянам и солдатам.

3. Популяризация и распространение. Разъяснив вопрос, кому служить, Мао Цзэдун обратился к вопросу метода этого служения.

Популяризация идеи служения рабочим, крестьянам и солдатам имеет два значения: во-первых, изменение просветительского положения интеллигенции – она более не стоит выше народа и не уполномочена воспитывать его, она творит лишь во имя служения народу; во-вторых, популяризация обуславливается характером революционного творчества, пролетарская литература – неотъемлемая часть революции, и задача литераторов – сплачивать людей, воспитывать народ и давать отпор врагу. «Сплочение и воспитание» здесь не являются воплощением индивидуализма, который лелеют интеллектуалы, здесь это пропагандистский акт в сфере творчества под руководством партии и во имя пролетариата. Несмотря на то что идея популяризации унаследовала традицию пролетарского искусства периода антияпонской войны, когда «слово должно было идти в народ», главное заключалось в том, что Мао Цзэдун изменил статус интеллигенции и пролетариата. Он сказал, что задача революционного искусства состоит в распространении его по всей стране. Писатели должны справиться с этой задачей, учась у рабочих, крестьян и солдат, знакомясь с их жизнью, разделяя их интересы.

Однако это было теоретически сложной задачей – подогнать китайскую тысячелетнюю традицию письменного слова под культурный уровень простого народа, который тогда был довольно низким. Мао Цзэдун решил ее оригинально. Он заявил, что всякое творчество должно проистекать из реальности. Он внедрил принципы объективной жизни в творчество, подорвал традиционный авторитет и избранность индивидуального таланта. Под объективной жизнью подразумевалась бытовая и военная жизнь рабочих, крестьян и солдат. Такая концепция позволила народным массам, у которых не хватало литературной подготовки, перестать стыдиться себя, придала им уверенность в собственной значимости. В литературе и искусстве пролетарской революции всякий, кто жил и изменил собственное мировоззрение, мог создавать шедевры. Мао Цзэдун утверждал: «Произведения литературы и искусства, как идеологические формы, являются отражением жизни общества в сознании людей. Революционная же литература и искусство являются отражением жизни народа в сознании революционного деятеля культуры. Жизнь народа содержит богатейший материал для литературно-художественного творчества. Это материал необработанный, но в то же время самый живой, самый богатый материал. И в этом смысле перед ним бледнеет всякая литература, всякое искусство. Это единственный неистощимый и неисчерпаемый источник всякой литературы, всякого искусства. Единственный источник, ибо он является единственно возможным»[75]. Литература перестала быть миром ученых и книжников, она проистекает из самой жизни, из объективной действительности. Это отражение теории материализма в практике революционной литературы и искусства.

В итоге все эти вопросы напрямую касаются взаимоотношений искусства и политики. Мао Цзэдун говорил, что всякие литература и искусство имеют классовость. Эта концепция сделала возможным превращение литературы и искусства в инструмент классовой борьбы. Классовость литературы таким образом стала главным критерием ее оценки. Провозглашался следующий подход: «На первом месте – политический критерий, на втором – художественный». Мао Цзэдун говорил: «Любой класс в любом классовом обществе всегда ставит политический критерий на первое место, а художественный – на второе. Буржуазия всегда отвергает произведения пролетарской литературы и искусства, как бы высоки ни были их художественные достоинства. Пролетариат должен определять свое отношение к литературному и художественному произведению прошлых эпох прежде всего в зависимости от того, какое отношение к народу данное произведение выражает и имело ли оно прогрессивное значение в истории. Бывают произведения реакционные, но в то же время, быть может, и обладающие некоторой художественностью. Но чем художественнее реакционное по своему содержанию произведение, тем сильнее оно способно отравлять народ и, значит, тем решительнее следует его отвергать. Общей особенностью литературы и искусства всех эксплуататорских классов в период их заката является противоречие между реакционным политическим содержанием и художественной формой произведений. Мы же требуем единства политики и искусства, единства содержания и формы, единства революционного политического содержания и, по возможности, совершенной художественной формы»[76]. С точки зрения теории рассуждения Мао Цзэдуна всесторонние и обстоятельные, они пронизаны диалектическим методом. Однако с точки зрения практики весьма нелегко проводить в жизнь политический и художественный критерии с помощью диалектического метода и связывать воедино политику и творчество. В истории развития революционной литературы и искусства политический критерий всегда подавлял художественный. Там, где преобладает политика, ее авторитет оставляет мало места для творчества.

«Выступления» Мао Цзэдуна заложили основу марксистской теории литературы и искусства в Китае, а также открыли дорогу для ее «китаизации». Председатель разрешил основную проблему, не позволявшую марксистской теории литературы и искусства прижиться в Китае, а именно проблему искусства для народных масс. Коренное различие между социалистической и капиталистической культурами заключается в понятии массовости как с теоретической, так и с практической точки зрения. Литература и искусство для рабочих, крестьян и солдат являлись политической необходимостью военного времени, а также открывали новый путь для развития социалистической культуры. Очевидно, что в то время массовость искусства и культуры неизбежно пользовалась политическими методами, требовала пропаганды и политического воспитания. Социалистическая культура имела очевидную политическую утилитарность, но ввиду этого она и шла в авангарде, имела преимущества. Таким образом, это способствовало насаждению массовой социалистической культуры, ее насильной, радикальной и стремительной популяризации в стране, что, разумеется, ускорило строительство социалистической культуры. Примерно через полвека капитализм, опираясь на третью промышленную революцию (цифровую), развернул движение по популяризации культуры, ее доступности широким слоям населения. Это движение также шло в авангарде, но разница в том, что на этот раз революция разворачивалась на основе современной науки и техники, а предыдущая – социалистическая – на основе политической идеологии. Научно-техническая революция подавила политический радикализм вследствие того, что ее корни еще глубже уходят в общественно-производственные отношения[77]. Когда словосочетание «народные массы», не имеющее политической коннотации, заменило «народ» и «рабочих, крестьян и солдат», стало понятно, что времена действительно изменились. Истории удалось, хоть и совершенно другим способом, воплотить в жизнь первоначальную идею. Этот факт вовсе не доказывает, что идея была утопией, как раз наоборот – доказывает, что такие идеи чрезвычайно важны.

Эстетический образец литературы и искусства освобожденных районов

Одним знойным июльским вечером (или августовским) 1948 года Мао Цзэдун с Ху Цяому, Сяо Сань[78] и Ай Сыци обсуждали только что вышедший роман Дин Лин[79] «Солнце над рекой Сангань». Мао Цзэдун произнес: «Дин Лин – хороший товарищ, но ей не хватает базовой подготовки. Поработать бы ей секретарем парткома уезда пару лет!»[80]

Имеются также данные о следующем событии: в декабре 1936 года Мао Цзэдун написал стихотворение «Бессмертный в Линьцзяне» в подарок Дин Лин, где были такие строки:

Над обрывом парит красное знамя в лучах заходящего солнца,

Западный ветер обдувает одинокий город.

В Баоани новые люди

В пещере устроили пир

В честь вышедших на свободу.

Эта искусная кисть может сравниться лишь

С пистолетами трех тысяч отборных воинов.

Войска развернуты в сторону горы Луншань на востоке.

Была молодая писательница,

А стала воительницей.

Это единственное стихотворение, которое Мао Цзэдун когда-либо писал в честь писателя. Его военной телеграммой передали на передовую, где как раз во время Сианьского инцидента[81] находилась Дин Лин, это говорит о высокой оценке Мао Цзэдуном ее таланта. В 1937 году Дин Лин прибыла в Яньань и попросила Мао Цзэдуна собственноручно записать для нее это стихотворение на бледно-желтой бамбуковой бумаге. После начала войны с Японией Дин Лин, чтобы не потерять ценную запись, переправила ее в тыл Ху Фэну в город Чунцин. Ху Фэну тоже пришлось пройти много испытаний, но стихотворение Мао Цзэдуна ему удалось сберечь. В 1982 году Ху Фэн вышел из тюрьмы в провинции Сычуань и, вернувшись в Пекин, передал запись Дин Лин[82]. Ранее, в июле 1948 года, Дин Лин отправила рукопись рассказа писательнице Ху Цяому, однако ответа долго не было. Возможно, именно благодаря словам Мао Цзэдуна роман был так быстро опубликован. В то время быстрая публикация произведения и большой тираж свидетельствовали о популярности книги. Через некоторое время роман получил литературную премию имени Сталина в Советском Союзе. То, что роман и его публикация удостоились внимания высшего руководства Компартии, – весьма редкое событие в истории революционной литературы в Китае. Писательница не могла предположить, что через несколько лет ей придется пережить политические репрессии. На долю Дин Лин выпало такое огромное количество испытаний, которое могло достаться только революционному писателю в Китае.

Таким образом, Мао Цзэдун не только теоретически объяснял направление революционной литературы. Его сердце в самом деле было переполнено искренней симпатией к революционной литературе. Он твердо верил, что писатели должны тесно общаться с пролетариатом и в этом находить источник для творчества. Его художественные идеи исходили из глубокого понимания революционной ситуации в стране, осознания нужд революционного дела, именно поэтому они глубоко проникли в сердца людей и получили поддержку работников литературы и искусства. Литераторы «слились в едином порыве» с пролетариями и стали описывать борьбу лидеров партии за освобождение народных масс, воспевать партию и народ. Это значительно усилило позиции революционной литературы. Роман Дин Лин «Солнце над рекой Сангань» и другие произведения стали результатом проведения в жизнь литературной линии Мао Цзэдуна.

До написания этого романа Дин Лин была известна как автор, пишущий о гнетущей внутренней тоске горожанок. Она первой начала писать о характере и теле женщины. В 1932 году Дин Лин вступила в партию и решила стать пролетарской писательницей. Став коммунисткой, она написала такие произведения, как «Деревня Тяньцзячун» и «Воды». Последнее считается самым ранним образцовым произведением пролетарской литературы.

Однако Фэн Сюэфэн[83] считает, что это произведение не об аграрной революции и не о партийном руководстве, поэтому не может считаться образцом революционной литературы[84]. Ся Чжицин[85] также довольно низко оценил «Воды» в своей книге «История современной китайской прозы». Он полагал, что различие между Дин Лин и Цзян Гуанцы[86] состоит в том, что Дин Лин в начале писательской карьеры была верна себе и не была истовым пропагандистом, но после вступления в партию ее проза ухудшилась, стала схематичной и формальной. С точки зрения выпячивания коллективизма и метода повествования «Воды» полностью соответствуют шаблону литературы социалистического реализма. Ся Чжицин писал, что это чрезвычайно беспорядочная история, выполненная на очень низком уровне художественного мастерства. Несмотря на то что Дин Лин не примыкала к левым писателям, ее репутация была довольно высокой. Удивительно, как вкусы людей той эпохи могли принять подобный обман? Дин Лин как писатель не идет ни в какое сравнение с Цзян Гуанцы и Го Можо[87]. Их произведения также были поверхностными, но, по крайней мере, написаны аккуратно. Дин Лин принадлежала к ранней плеяде писательниц, подобных Хуан Луинь,[88] которые даже не владели литературным китайским языком. Начав читать «Воды», сразу понимаешь, что автор пользовался ограниченным словарем разговорного языка байхуа и не мог имитировать простого языка крестьян. Она пыталась использовать синтаксис европейских языков, при описании пейзажа – изящную лексику, но и тут потерпела неудачу. «Язык произведения совершенно искусственный»[89]. Ся Чжицин исходит здесь из закономерностей западной классической литературы, которую он изучал, поэтому вынужден предъявлять претензии к китайской революционной литературе. С точки зрения Ся Чжицина, революционная литература и просветительская литература «движения 4 мая» – не одно и то же, революционная литература имеет свои образцы. Но, по мнению Фэн Сюэфэна, «Воды», будучи «образцом новой прозы», являются «всего лишь первым ее ростком»[90].

Роман «Солнце над рекой Сангань» чрезвычайно известен в истории революционной литературы. Это ранний образец крупного жанра в подобной литературе, к тому же получивший Сталинскую премию.

После публикации «Выступлений» Мао Цзэдуна этот роман стал самой авторитетной книгой в освобожденных районах и результатом применения художественных принципов Мао Цзэдуна и китайского революционного опыта в литературном творчестве.

4 мая 1946 года ЦК КПК опубликовал «Указания по борьбе с предателями, сведению счетов и аграрному вопросу» (сокр.: «Указания 4 мая»), а 10 октября 1947 – «Основные положения земельного закона Китая», в которых была обозначена программа, курс и политика земельной реформы. Аграрная революция свергла землевладельцев в китайской деревне, передала власть крестьянам и этим обеспечила военную и политическую победу КПК. Партия получила поддержку бедняков: они шли в армию, они поставляли зерно, они поддержали идею освобождения народа. Это все оказало положительное влияние на аграрную революцию.

Летом 1946 года Дин Лин в уезде Чжолу провинции Хэбэй участвовала в мероприятиях земельной реформы и в 1947–1948 годах продолжила эту деятельность в других районах провинции. В апреле 1948 года в уезде Фупин она из мусорной кучи выудила приходно-расходную книгу, которую выбросил какой-то японец, и на ее страницах написала роман «Солнце над рекой Сангань». В августе 1948 года состоялась первая публикация книги (под названием «На реке Сангань»)[91]. В 1951 году книга получила вторую литературную премию имени Сталина[92]. Этот роман действительно стал важнейшим революционным произведением, отразил историю земельной реформы и различные судьбы, которые были уготованы представителям разных классов общества в времена великих революционных потрясений.

Роман с позиции классовой борьбы излагает историю проведения земельной реформы и описывает перипетии жизни людей в эпоху революции. Сюжет развивается на севере Китая в деревне Нуаньшуйтунь. Местные помещики отчаянно сопротивляются проводимой реформе, но в конце концов терпят поражение. Под руководством Коммунистической партии крестьяне в ходе реформ постепенно встают на путь революции, становятся ее основной силой и осуществляют тысячелетнюю мечту о том, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает.

Роман описывает хитрого, коварного помещика Цянь Вэньгуя. Это тип деревенского образованного человека, который мог встретиться в традиционном китайском обществе. Он осознает, что в обществе назревают перемены, и понимает, что Коммунистическая партия осуществит их, но понятия не имеет, насколько грандиозными они будут. Он принимает дальновидное решение и отправляет своего сына на службу в 8-ю армию[93], чтобы укрепить связи с коммунистами. Он также выдает дочь замуж за партийного координатора и выступает против связи племянницы с батраком Чэн Жэнем, но когда тот становится председателем крестьянского союза, то начинает поддерживать их брак. В романе много эпизодов, описывающих его расчетливые замыслы, интриги и тактику «уступить в малом, чтобы добиться большего». Автор пытается описать его как коварного, жестокого человека, но у нее не слишком успешно это получается. Роман также рисует становление крестьянства на примере таких героев, как Чжан Юйминь. «Образы героев живы и реальны, ярки и необычны, полнокровны, чрезвычайно похожи на настоящих людей»[94]. Действительно, в романе есть удачные образы, это «средние персонажи»[95], которые когда-то колебались в своей идейной позиции. Например, Чэн Жэнь. Он батрак Цянь Вэньгуя и его дальний родственник, испытывает глубокие чувства к его племяннице Хэйни. Хотя Цянь Вэньгуй по отношению к нему является эксплуататором, в романе не показано, чтобы он хоть как-то притеснял батрака. После вступления в крестьянский союз отношение Чэн Жэня к борьбе с Цянь Вэньгуем неясно, но впоследствии батрак решает отмежеваться от него и даже перестает общаться с Хэйни, чтобы к нему не возникло никаких претензий. Здесь продемонстрировано описание сложного психологического состояния крестьян в революционную эпоху.

Вот ключевой вопрос: как участники революции сумели освободиться от прошлого? Как в ходе борьбы они сменили свою классовую идентичность? Как разительные революционные и исторические перемены отозвались в их сердцах? «Не нужно плестись в хвосте масс, не нужно тащиться позади масс» – эти фразы часто повторяются в романе, являясь лозунгом движения за земельную реформу. Он символизирует неустанный прогресс революции в Китае. Те крестьянские революционеры, которые когда-то занимали «среднюю» позицию, колебались между левыми и правыми взглядами, довольно быстро перешли на активные позиции, воодушевленные пробудившимся народом. Народ является некой общераспространенной концепцией, играющей активную роль в кульминационные моменты революции. «Народные массы» задуманы как вечный авангард революции, и все боятся отстать от них и, чтобы не плестись в хвосте, пытаются быть один активнее другого. Таким образом, активные революционные массы перестали быть выдумкой и стали реальной движущей силой революции.

Класс помещиков в это время оказался в безвыходном положении. Роман показал, что накануне революции самонадеянные и испуганные помещики боролись из последних сил, однако все это было безнадежными и бесплодными усилиями. Класс землевладельцев и феодализм существовали в Китае сотни лет. Помещики руководили деревенским обществом и были гарантами стабильности бедняков. Главная причина, по которой китайская революция пошла по пути «деревня окружает город», в том, что Китай был огромной аграрной страной. Только заполучив землю, можно было заполучить страну. Именно поэтому КПК начала революцию с земельной реформы. Столкнувшись с революцией, землевладельцы не имели никакой идейной подготовки и путей к отступлению. Громадный класс общества исчез за считанное время, потеряв права на землю. Несколько помещиков в романе пытаются спрятать договоры на землю – самое дорогое, что досталось им в наследство от предков. Однако революция обнулила эти договоры, а помещики потеряли право на существование. Ими овладел страх, навыки управления деревней теперь стали оружием против них самих. Например, помещик Ли Цзыцзюнь в романе все еще надеется спрятаться под деревом в своем поместье и выйти сухим из воды. Землевладельцы потерпели поражение в революции. Это вовсе не значит, что все они были невежественными и глупыми. Нужно лишь попытаться понять, как развивалась история Китая, как китайская традиционная система общества была сметена революцией, а традиционные ценности канули в небытие.

Важно отметить, что в романе «Солнце над рекой Сангань» нашли свое эстетическое воплощение характеристики, свойственные литературе соцреализма Нового Китая – методы повествования, создания героев, эмоциональный характер повествования и многое другое, так как роман стал образцовым произведением литературы освобожденных районов. Приведем следующие примеры. Во-первых, отношения классовой борьбы определили типичные характеристики персонажей. Во-вторых, «любовь», которую проповедовала литература просвещения, в революционной литературе уступила место «классовой ненависти». В-третьих, на первый план вышла проблема удовлетворения от революционного насилия. Борьба с помещиками была главным пунктом революции, и в литературе необходимо было изображать ее успехи (например, успехи борьбы с Цянь Вэньгуем). Оскорбления и избиение возбуждали чувства и стали самым ранним символическим ритуалом классовой борьбы, вызывавшем всеобщее чувство удовлетворения.

На этом историческом фоне Цянь Вэньгуй описывается как своеобразный клоун, дрожащий от страха и вызывающий бесконечную злобу в сердцах народа, который так и горит революционным желанием с ним покончить. Крики «Убьем его!»

и избиения помещиков приводят к удовлетворению революционных чувств. Ненависть и жестокое избиение помещиков исполнены благородства в революционной системе ценностей, так как являются доказательством освобождения крестьян от гнета. В финале Цянь Вэньгуй пишет бумагу о признании своей вины перед крестьянами, а все его имущество делят на части. Помещика оставляют в живых, чтобы он влачил жалкое существование.

Итак, особенность революционной литературы заключается в замене гуманистического принципа любви, которого придерживалась литература просвещения, ненавистью классовой борьбы. Если в мир нести лишь любовь, то любить нужно всех людей и даже врагов воспринимать как друзей. Однако к друзьям нельзя подходить с позиции классовой борьбы – это затруднит осуществление революции. Поэтому необходимо любовь отодвинуть на второй план и пестовать в себе чувство ненависти. Конечно, в революционной литературе еще сохраняется «мелкобуржуазное чувство любви», унаследованное от литературы просвещения, и оно то и дело обнаруживается где-нибудь в произведении. Нарратив революционной литературы не может полностью исключить концепцию любви. Подчиняясь классовой ненависти, она все-таки появляется на страницах книг.

Любовь и ненависть изолируются друг от друга классовыми отношениями, ненависть при этом обладает более выразительной силой в революционном творчестве, чем любовь. Кульминация революционного нарратива закономерно вызывается ненавистью, а сила классовой борьбы достигает максимума именно в такие моменты.

Сущность революционной литературы и вопрос мелочей жизни

Вооружившись «яньаньскими тезисами» Мао Цзэдуна, творчество освобожденных районов стало стремительно развиваться, и вскоре появилось множество значимых произведений. В них была создана серия образов крестьян нового типа, которые пробудили свое сознание в ходе борьбы с помещиками и стали основной силой революции. Эти произведения сыграли важную роль в поднятии боевого духа рабочих, крестьян и солдат и в распространении революционных идеалов.

На начальном этапе развития революционной литературы одним из первопроходцев стал Чжао Шули[96]. Выходец из низших слоев населения, он сумел прочувствовать революцию на собственном опыте. Отражение личного опыта в творчестве позволило ему добиться естественности и живости повествования. До этого почти вся революционная литература рассматривалась в рамках традиции «движения 4 мая» и революционный дух передавался через призму взглядов городской образованной молодежи. Теперь же, благодаря Чжао Шули, который говорил от имени деревенских людей, революция обрела подлинно народную сущность. Революционная литература нашла в лице беднейших слоев из деревни своих самых горячих сторонников. Разумеется, Чжао Шули – символ своей эпохи, а революционная литература была тем направлением, источник которого всегда вызывал сомнения. Появление Чжао Шули доказало правдивость тезиса Мао Цзэдуна о том, что «источник литературы и искусства – в самой жизни». Все предыдущие деятели литературы и искусства были связаны с книжным знанием и академической традицией, но Чжао Шули порвал с этой традицией и явился подлинно народным писателем. Он стал тем, кто открыл этот литературный источник.

Современная литература Китая наконец смогла переместиться из капиталистического города (Шанхая или Пекина) в деревню, сконцентрировавшую в себе все революционные силы. Революционная литература получила новый хронотоп. Оставаясь литературой модерна, она больше не была обязана формироваться в городских условиях, а могла взращиваться в деревне. Это был настоящий прорыв в развитии современной литературы на мировом уровне.

Чжао Шули с юности участвовал в сельском труде, с детства полюбил народное творчество и местные музыкальные оперы. Отец, Чжао Хэцин, был мастером на все руки, разбирался в астрологии и медицине, часто брал сына на выступления деревенских любительских коллективов, которые играли на восьми видах музыкальных инструментов[97]. Это позволило Чжао Шули познакомиться с народной жизнью, узнать о трудностях простого люда, о его талантах и способностях. В 11 лет он начал учиться в домашней школе, в 19 поступил в провинциальное педагогическое училище уезда Чанчжи[98], где познакомился с идеями «движения 4 мая», в том числе «движения за новую литературу», и от веры в «три народных принципа»[99] перешел к коммунистическим убеждениям. В училище Чжао Шули был активным, успешным учеником и благодаря этому поступил учителем младших классов в уезд Циньшуй. Однако вскоре он был схвачен властями, а после освобождения не смог устроиться на постоянную работу и перебивался случайными заработками: продавал свои каллиграфические надписи, подрабатывал лекарем, посыльным, писцом, домашним учителем – в общем, вдоволь хлебнул горя. Творческую деятельность он начал в конце 1920-х годов. В 1930 году опубликовал свой первый рассказ «Железный бык возвращается на работу», в котором отразил жизнь крестьянина. В начале войны с Японией Чжао Шули вступил на путь революции и словно заново родился. В 1937 году он принял участие в Союзе спасения родины от японской агрессии, в 1939 году начал редактировать газеты «Хуанхэ жибао, «Канчжань шэнхо» и «Чжунгожэнь».

Последовательно занимал должности председателя народного комитета и руководителя театральной труппы, затем был назначен главным редактором «Хуанхэ жибао». Летом 1943 года его отправили на учебу в партийную школу ЦК КПК в Северном Китае. Яньаньское движение за упорядочение стиля в работе и «яньаньские тезисы» оказали большое влияние на писателя. Его жизненный опыт и творческие устремления получили простор для развития, а произведения стали широко популярны.

В сентябре 1943 года повесть Чжао Шули «Женитьба Маленького Эрхэя» была опубликована издательством «Хуабэй синьхуа шудянь» и быстро приобрела популярность в освобожденных районах, а также стала настоящей сенсацией в районах под контролем Гоминьдана. Повесть рассказывала о борьбе молодой пары – Сяо Эрхэя и Сяо Цинь – за свободное вступление в брак, о преодолении ими многочисленных феодальных препон и о благополучном завершении их пути, счастливой свадьбе. Повесть воспевала моральный облик нового поколения крестьян в освобожденных районах, высмеивала отсталые феодальные привычки, обличала уродливый облик помещиков-самодуров. Она показывала оптимистический настрой, который подарила крестьянам новая жизнь в освобожденных районах, отображала обязательства новой революционной системы перед крестьянами в улучшении условий их жизни, в частности – право людей на самостоятельный выбор спутника жизни. Повесть показала неминуемую гибель феодальных порядков. Повесть передавала подлинный дух деревни, неприукрашенную разговорную речь, детали жизни настоящего сельского быта. Она продемонстрировала читателям эстетические настроения, отличные от европеизированной прозы «движения 4 мая», дала почувствовать китайский национальный колорит.

После «Женитьбы Маленького Эрхэя» Чжао Шули написал повесть «Песенки Ли Юцая», в которой отразил непростой процесс перевыборов деревенской власти и проведения политики за снижение арендной платы и ссудного процента в деревне Яньцзяшань. Противоречия в деревне писатель описывал с точки зрения классовой борьбы. Помещик Янь Хэнъюань изображен злобным, хитрым тираном, а угнетаемые крестьяне – сообразительными и стойкими. В повести предпринята попытка выразить идею о том, что стоит крестьянам сомкнуть ряды – эксплуататорам не поздоровится. Это произведение еще раз продемонстрировало простой, бесхитростный и убедительный стиль изложения Чжао Шули. Го Можо восхищался этой повестью: «Я в совершенном восторге, в восторге от свежего, оригинального, простого содержания и формы. Это новый мир, новые герои, новые смыслы, новый стиль. Я убежден, что всем понравится эта повесть»[100]. На I съезде Союза китайских писателей 5 июля 1949 года Чжоу Ян в своей речи «Новое народное искусство» с гордостью назвал «Песенки Ли Юцая» «выдающимся произведением, отразившим борьбу в деревне, образцовым произведением литературы освобожденных районов» и похвалил творчество Чжао Шули в целом за то, что он «пишет легко, с юмором, но в то же время строго и эмоционально; его творчество определяют факторы новой, справедливой жизни»[101]. Благодаря своей искренности и простоте Чжао Шули вдохнул новую жизнь в литературу освобожденных районов. В творчестве этого писателя революционная литература наконец обрела все, к чему так долго стремилась, – связь между искусством и народом, национальный колорит, формы выражения, которые нравятся народным массам. В 1945 году Чжао Шули опубликовал повесть «Перемены в Лицзячжуане», которая ознаменовала расцвет его творчества. Последующие произведения Чжао Шули отразили новый этап в развитии литературы освобожденных районов и стали прорывом в воплощении идей Мао Цзэдуна о литературе и искусстве на практике.

Почему же произведения Чжао Шули так ценны для нас? Во-первых, потому что они исходят из «насущных проблем». Его прозу называют «проблемной». В ней он поставил и решил вопросы, с которыми столкнулось крестьянство на начальном этапе Освобождения. Во-вторых, проза Чжао Шули – это обещание счастья. Все его произведения наполнены уверенностью: крестьяне освободились от гнета и превратились в хозяев своей судьбы, а их будущее станет еще более прекрасным. Повесть «Женитьба Маленького Эрхэя» привела всех в восхищение не только потому, что поставила на повестку дня проблемы крестьянства, но и в большей степени потому, что нарисовала совершенно новый образ жизни, символизировавший весну юности. Для многих крестьян творчество Чжао Шули стало живительной силой. Как писала Ханна Арендт[102], «революция раскрыла современные устремления – новые, простонародные, мирские»[103]. В этой фразе Арендт говорит о том, что революция пытается построить некий «постоянный режим» в обществе. Проза Чжао Шули стала образцом для строительства новой жизни. В итоге революция должна была от выполнения некоего священнодействия вернуться к простому народу, обратиться к главному действующему лицу революции – крестьянину, а литература – убедительно обещать счастье.

Среди произведений, написанных в освобожденных районах, также выделяется роман Чжоу Либо[104] «Ураган», посвященный земельной реформе. Он, так же как и роман «Солнце над рекой Сангань», получил в 1951 году третью премию по литературе имени Сталина. Чжоу Либо говорил, что всю жизнь стремился к свободной жизни и свободному искусству. Примечательно, что его псевдоним, Либо, звучит почти так же, как «свобода» (liberty) по-английски.

«Ураган» – знаковый роман Чжоу Либо и образцовое произведение о земельной реформе, состоит из двух частей[105]. В первой описывается период 1946–1947 годов – от опубликования «Указаний ЦК КПК 4 мая» до «Программы земельной реформы» – и рассказывается о том, как проходит движение за земельную реформу в деревне Юаньмаотунь, недалеко от Харбина. Вторая часть повествует о продолжении преобразований после опубликования «Программы» в октябре 1947 года. Роман представляет весь процесс аграрной реформы на широком историческом фоне.

Роман «Ураган» – одно из фундаментальных произведений социалистического реализма, представивший яркую картину классовых отношений в китайской деревне, непримиримой классовой борьбы между крестьянами и помещиками. Сюжет романа построен вокруг классовых столкновений и противоречий. Чжао Юйлинь и Го Цюаньхай – крестьяне, злодей Хань Лаолю – помещик. В романе создан классический образ крестьянина в литературе соцреализма: Чжао Юйлинь дошел до такого уровня нищеты, что даже штанов у него нет, его прозвали Чжао Голозадым. От послушного принятия своей судьбы он переходит к революции и осознает, что причина его нищеты – в эксплуатации со стороны помещика. В нем просыпается классовая ненависть. Именно земельная реформа заложила основу для формирования классового сознания и классовой борьбы, движущей силой стало так называемое «требование вернуть долг кровью». Только лютая ненависть к старому обществу, принесшему одни страдания, была в состоянии подпитывать дух классовой борьбы. Целесообразность и законность насильственного переворота могли сформироваться только в таких условиях. В романе «Ураган» впервые в китайской литературе была описана сцена публичного суда: бедный крестьянин Юань Маотунь после увещеваний командира рабочей бригады Сяо Сяна наконец поборол свою трусливость и открыто выступил на суде против угнетавшего его помещика. Сцена суда описана так: «Разгневанная, неуправляемая толпа, схватив палки, бросилась вперед, люди теснили друг друга и беспорядочно размахивали палками. Одна из женщин протиснулась к злодею, помещику Хань Лаолю, и закричала: “Ты убил моего сына!” Она ударила Хань Лаолю по плечу, хотела замахнуться еще раз, но силы оставили ее. Она уронила палку и, навалившись на помещика, стала кусать его за плечи и руки, не зная, как еще выместить свою злобу»[106].

Единоличная ненависть становится истинным поводом для насильственной расправы на народном суде и имеет универсальное историческое значение: это моральное обоснование для проведения насильственной революции.

Го Цюаньхай – более идеализированный образ крестьянина, обладающий возвышенными стремлениями и высокими моральными качествами. В его образе воплотились черты, которые позднее стали классическими для персонажей литературы соцреализма. Даже если правдоподобность героя недостаточно убедительна, читатель может принять его с точки зрения потребностей социалистической революции: герой олицетворяет надежды, которые возлагало общество на новых людей. В представлении литературы соцреализма это выдающийся образ крестьянина, только благодаря таким героям можно было способствовать развитию революционного движения и в итоге его победе.

Помещики же оказались на задворках нового общества – этим персонажам была предречена гибель. Их уродливый облик и совершенные злодеяния должны были вызывать отвращение и сопротивление народа. Революционное насилие по отношению к подобным людям выглядело разумным и приобретало историческую обоснованность.

Роману «Ураган» присущи сложная композиция, энергичное повествование, лаконичный и живой язык, детальность описаний, в нем чувствуется влияние китайского классического романа[107]. Произведение изобилует персонажами, вследствие этого повествование во второй части несколько хаотично. В романе предпринята попытка развить сюжет через идеализированный образ крестьянина Го Цюаньхая. Это один из первых опытных образцов крупного жанра в революционной литературе, он также очевидно подвергся влиянию советской литературы. Например, возчик Сунь похож на деда Щукаря из романа «Поднятая целина», который на китайский переводил Чжоу Либо. Советская литература оказала огромное влияние на китайскую революционную литературу. Традиция исторической эпопеи пришла из Советского Союза и прочно укоренилась в китайской прозе. В этом смысле романы «Ураган» и «Солнце над рекой Сангань» стали фундаментом для развития соцреалистической эпопеи в литературе.

Успех пятиактной оперы «Седая девушка» стал блестящим примером для революционного искусства. Слова оперы написали Хэ Цзинчжи и Дин И, музыку – Ма Кэ, Чжан Лу, Цюй Вэй, Хуань Чжи, Сян Юй, Чэнь Цзы и Лю Чи. Сюжет основан на легенде, распространенной в провинциях Шаньси, Чахар и Хэбэй. На ее основе Шао Цзынань из военного полка северо-запада Китая написал музыкальную пьесу и отправил ее Чжоу Яну, чтобы узнать его мнение. Чуть ранее корреспондент «Цзинь ча цзи жибао» по имени Ли Маньтянь в письме Чжоу Яну описал эту же легенду.

Поговаривали, что в горной пещере жила фея с белыми волосами длиною до пят. Она обладала сверхъестественной силой и могла творить волшебство, искоренять зло, управлять счастьем и бедами всех людей на земле. Никто не знал точно, как ее найти, но верили, что живет она в одной из горных пещер в приграничном районе между провинциями Шаньси, Чахар и Хэбэй. Предания о беловолосой фее были полны суеверий, однако Чжоу Ян увидел в них ценный художественный материал. Он со свойственной ему проницательностью почувствовал, что в этой легенде таится то, в чем нуждается революционный дух. Он немедленно велел перекроить грубую народную историю на современный лад и создать на ее основе крупную театральную постановку. В тот момент Красная армия Советского Союза уже перешла в контрнаступление, а японские захватчики начали терпеть поражения, китайская революция вслед за победой во Второй мировой войне также подошла к переломному моменту. Очевидно, Чжоу Ян намеревался сделать «сюрприз» готовившемуся VII съезду КПК.

В июне 1944 года была образована театральная труппа для постановки «Седой девушки», а 28 апреля 1945 года – за день до открытия VII съезда КПК – в актовом зале Центральной партийной школы Яньани состоялась премьера. На ней присутствовали 527 делегатов съезда с правом решающего голоса, 908 делегатов с правом совещательного голоса, а также руководители всех партийных организаций Яньани, включая Мао Цзэдуна, Чжу Дэ, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чэнь И[108]. Аудитория так воодушевилась происходящим, что некоторые зрители даже прорвались к сцене и пытались задушить тирана Хуан Шижэня (такое повторялось и во время последующих спектаклей). В пьесе описывалось, как тиран Хуан Шижэнь всеми правдами и неправдами выбивал у арендаторов пошлину за землю. Он заставил крестьянина Ян Байлао поставить отпечаток пальца на купчей о продаже его дочери Сиэр. Дочь забрали, а крестьянин с горя покончил с собой. В семье Хуан Шижэня девочка подвергалась унижениям и оскорблениям. Через время служанка, тетушка Чжан Эр, помогла ей бежать. Сиэр пришлось бедствовать, живя в глухих горных пещерах. Только когда в деревню пришло движение Освобождения, она смогла вернуться к нормальной жизни.

Чжоу Ян, переработав легендарный сюжет, описал тяготы жизни китайской деревни до Освобождения. Основная идея пьесы заключалась в том, что «помещики-богачи в старом обществе превращали людей в злых духов, а в новом обществе Коммунистическая партия из злых духов делает людей». Во время гражданской войны в Китае она стала горном, призывающим обездоленных крестьян на свержение господства помещиков. Показывающая классовую ненависть, угнетение и сопротивление ему, «Седая девушка» стала лучшим произведением всего революционного искусства. Заставляет задуматься такой факт: как могли интеллигенты – выходцы из семей земельной аристократии – создать подобное произведение? Чтобы заставить людей поверить в искренность этой истории, они исходили из революционной теории или из реального понимания китайского общества? Художественное воздействие пьесы «Седая девушка» свидетельствует о том, что искусство социалистической революции, имея в основе идеологическую концепцию, способно создать художественный образ, который учитывает уникальный и своеобразный творческий опыт и способен привести к повсеместному успеху, создать «историческую действительность» и в конце концов стать опорой революционной борьбы. Музыкальная драма «Седая девушка», будучи духовной силой революционного искусства, сыграла огромную роль в мобилизации народа, в этом смысле ее опыт не имеет равных. Благодаря «Седой девушке» успех революционного искусства, в особенности политической мобилизации, показал, что наивысший идеал достижим, и в дальнейшем глубоко повлиял на осмысление сущности этого искусства.

Разумеется, «Седая девушка» не являлась лишь политическим заявлением, но она внесла вклад в придание жанру китайской оперы национального характера. Во-первых, в ней соединились традиции китайского традиционного театра и западного театра. Она была, прежде всего, современной оперой, и в основе ее лежал западный опыт создания индивидуального характера героя. Однако автор использовал такие художественные формы выражения, как традиции местных музыкальных драм, народных песен и фольклорных мотивов. Это придавало оригинальности персоносфере и сюжету пьесы. «Седая девушка» не просто расширила потенциал народного театра, а явилась подлинно новым, современным драматургическим произведением с китайской спецификой.

Во-вторых, в «Седой девушке» диалоги были написаны по образцу западного театра и традиционной китайской оперы. Персонажи пьесы детально проработаны, а диалоги по западному и китайскому образцам звучали вполне естественно и гармонично.

В-третьих, диалоги и монологи, песни характеризуются большой изобретательностью. Песни раскрывали сюжет, отражали историю, восхваляли героев, подчеркивали атмосферу и выражали самые яркие эмоции. Таким образом проявлялся внутренний мир персонажей. Диалоги и песни органично сочетались друг с другом и исключали неестественность, которая возникает, когда в немузыкальную пьесу вторгается мелодия. «Седая девушка» открыла возможности для осовременивания китайского национального и фольклорного искусства, а также позволила революционному искусству прочно закрепиться на народной почве.

Еще одним знаковым произведением этого периода стала поэма Ли Цзи[109] «Ван Гуй и Ли Сянсян» 1946 года. В ней показан дух борьбы крестьян против притесняющих их помещиков, воспета искренняя любовь крестьян, освободившихся от феодального гнета. Однако классовая борьба здесь – лишь фон, главной является любовная линия. В поэме использованы мелодии и ритмы народных песен севера провинции Шэньси, синьтянью[110], стихотворные приемы; чувственность и эмоциональность неразрывно связаны с развитием сюжета, язык поэмы естествен и свеж.

Поэма Жуань Чжанцзина[111] «Воды реки Чжанхэ» описывает трудности, которые преодолевают героини на пути к любви и браку в старом и новом обществе. Три труженицы, живущие у реки Чжанхэ в горах Тайханшань, борются за свое личное счастье после установления демократической власти. Фон поэмы – классовая борьба периода земельной реформы. Образы персонажей весьма яркие, их лирические чувства искусно вплетены в повествование. В поэме использован опыт классической китайской поэзии, а также народных песен. Если в левой литературе 1930-х годов описывались метания и гнетущая тоска мелкобуржуазной интеллигенции, пришедшей в революцию, то в революционной литературе нового формата историческое повествование развивается на фоне классовой борьбы. Эта тенденция ослабевает лишь к концу 1970-х годов. В этом смысле революционная литература освобожденных районов заложила основу для развития новейшей литературы на первые тридцать лет. После 1970-х годов новейшая литература и искусство развивались уже другим путем.

Если революционная литература и так руководствовалась политическими концепциями, представлявшими верное историческое направление, то зачем писателей дополнительно призывали погрузиться в жизнь рабочих, крестьян и солдат? Для писателей это было не просто участие в создании и распространении революционной литературы, им необходимо было выработать особые способы эстетического выражения для революционной литературы. Это эстетическое выражение осуществлялось при помощи двух совершенно разных способов. Первый выражал дух времени и идеи революции, показывал направление исторического развития. Второй возвращал к жизни как таковой, не обремененной никакой идеологией. Проблемой для новейшей китайской литературы оставалась пропасть между трансцендентными революционными идеями и самой обычной жизнью. Эту проблему Мао Цзэдун как раз и пытался решить в «Выступлениях». Революционная литература должна была найти творческий метод, который бы гармонично сочетал в себе революционное мировоззрение и жизнь народных масс, а также художественный способ выражения, происходивший из обыденной жизни, но в то же время превосходивший ее. Революционная литература не проводила историзацию только ради самого художественного текста, это делалось ради целенаправленного движения исторического субъекта. Поэтому, несмотря на то что писатели, придерживавшиеся идей марксизма, многократно подчеркивали «правдивость каждой детали» в реализме и художественную форму, которая «радует слух и услаждает зрение народных масс», они вовсе не выделяли исключительно художественный метод изображения, но подчеркивали идею эстетики. Такие установки, как «правдивость каждой детали» и «форма, радующая слух и услаждающая зрение», легко могли привести к забвению революционных идей, однако литература, проповедовавшая революционные идеи, не могла «скатиться» лишь до правдивости и эстетичности. Революционные идеи и глубокие идеологические истины по большей степени находятся за пределами жизни и реального общества и легко могут отвратить от себя народные массы. Поэтому революционная литература обязана была через тщательное описание жизни актуализировать революционные идеи, оживлять сухую революционную теорию, рисуя правдоподобную картину общества. Две установки, названные выше, восполняли пробел между революционными идеями и обычной жизнью и вселяли благородные идеалы и прекрасные мечты в сердце каждого простого человека (яркий пример – творчество Чжао Шули).

Итак, литература помогла революции утвердить свое историческое значение и обосновать легитимность. Произведения, о которых рассказывалось выше, заложили основу революционной литературы: они реконструировали народную историю, оформили принципы классовой борьбы в нарративе, обнаружили богатые ресурсы для китайской национальной культуры, особенно в начале развития революционной литературы. Принципы и методы этих произведений стали основными принципами повествования в революционной литературе и методами реконструкции истории в революционном ключе. В дальнейшем социалистические литература и искусство на основе революционных попытались создать культуру нового типа, еще более массовую, и породили культурное движение доселе невиданных гигантских масштабов. Культура нового типа, несомненно, имела свою ценность, однако она нивелировалась методами политического продвижения культуры, поэтому литераторы просто не успевали и не могли создавать глубоких, серьезных произведений. Таким образом, насущным оставался вопрос переосмысления политической ответственности, а также вопрос о том, как китайской литературе и искусству найти собственный, истинный путь развития?

Глава 2

Строительство литературы и литературные кампании первых лет КНР

«Строительство» и «кампании» – весьма характерные термины для китайской литературы. Без них невозможно было бы уяснить основные особенности истории литературы так называемых «первых семнадцати лет» существования КНР и проникнуть в сущность изменений, которые произошли в литературе после «культурной революции».

Под «строительством» понимается организационная структура и формы функционирования литературы, под «кампаниями» – масштабная коллективная деятельность, пользующаяся политическими лозунгами и основанная на широкой социальной мобилизации. История литературы призвана не только рассказать о всех перипетиях литературных кампаний после 1949 года, но и объяснить историческую необходимость этих кампаний, их глубокое влияние на современную литературу.

В эпоху модерна в мире существовали два направления развития литературы и искусства – капиталистическое и социалистическое. Первое возникло естественным образом, хотя это вовсе не «естественная история». Между этим направлением и самим капиталистическим строем существует некоторый промежуток, некоторое пространство. Второе же приняло форму «кампаний», тесно связанных с социалистическим строем. В широком историческом смысле социализм – это все-таки теоретическая утопия. Несмотря на то что в середине ХIХ века К. Маркс и Ф. Энгельс опубликовали работы, отражавшие их взгляды на литературу и искусство (впоследствии ставшие фундаментальной доктриной социалистической литературы и искусства), до ХХ века художественные воззрения социализма еще не сформировались в систему и не получили возможности для реализации на практике, поэтому являлись лишь радикальными идеями, зиждившимися на капитализме. Лишь благодаря победе советской социалистической революции в начале ХХ века коммунизм добился политической власти, и только тогда кампании в сфере социалистической литературы и искусства превратились в мощную силу, способную противостоять капиталистическим литературе и искусству. «Октябрьская революция стала пушечным выстрелом, подарившим Китаю марксизм». Китай стал вторым после СССР государством, осуществившим подлинно социалистическую революцию.

Из-за того, что модернизм ворвался в культурное пространство Китая как чужеземный вызов, проистекающий из срочной потребности народа к спасению самого себя, в стране стали стремительно происходить перемены в капиталистической парадигме. Однако под давлением внешних сил и из-за подрывной революционной деятельности изнутри класс капиталистов в Китае не успел утвердиться. Пока китайский капитализм развивался, силы пролетарской революции укреплялись. Литература и искусство модерна в Китае развивались именно на таком историческом фоне. Когда литература просвещения капиталистических классов еще не сформировалась в полной мере, социалистическая левая литература уже пользовалась определенным спросом. Китайская социалистическая литература в некоторой степени созрела слишком рано, в этом смысле ее можно сравнить разве что только с советской литературой. Советская литература до образования социалистической литературы довольно долго относилась к буржуазному искусству, подвергалась влиянию французской литературы. Для сравнения: китайская литература модерна относительно недолго находилась под влиянием западной литературы, к тому же быстро перешла на сторону социалистической левой литературы. Таким образом, китайская социалистическая литература развилась быстро. Она зародилась не в ходе трансформации уже сформировавшейся капиталистической литературы просвещения, но развивалась наравне с ней и в итоге вырвалась вперед. Возможно, успей капиталистическая литература сформироваться полностью, история социалистической левой литературы и литературы модерна складывалась бы совсем иначе.

Специфика Китая состоит в том, что рано созревшая литература социалистической революции радикальным образом принялась выполнять свою миссию. Радикальный подход выражался в различных «кампаниях».

После I съезда деятелей литературы и искусства было запущено множество идейно-политических кампаний, затронувших широкие круги общественности. Их цели были следующими: в политическом отношении – сплотить писателей под руководством Компартии, в идейном – объединить литературные идеи и творческие методы, в организационном – построить целостный литературный механизм. Прежде советские писатели так же, в непрерывной борьбе, занимались социалистическим творчеством. Строительство социалистической литературы и искусства было делом непростым и сопровождалось критикой, унификацией стиля, преследованиями и чистками. Разумеется, чтобы развертывать подобные кампании, китайцам нужно было учитывать национальные особенности. Сначала необходимо было «зачистить» и раскритиковать наследие традиционной культуры и капиталистическую литературу «движения 4 мая», а затем объединить творческих работников (из районов под контролем Гоминьдана и районов, освобожденных коммунистами) и возглавить их. После такой подготовительной работы можно было приступать к настоящему созданию социалистической литературы и искусства.

I съезд деятелей литературы и искусства и революционная литература

В феврале 1949 года мирным путем был освобожден Бэйпин[112].

22 марта того же года Комитет деятелей культуры и искусства Северного Китая и ВАРЛИ[113] провели неформальную встречу в Бэйпине, на которой обсудили возможность созыва Всекитайского съезда работников литературы и искусства. В состав подготовительной комиссии вошли 42 человека, включая Го Можо, Мао Дуня и Чжоу Яна. I съезд деятелей литературы и искусства Китая открылся 2 июля 1949 года, в нем участвовали 824 человека – официальные представители и приглашенные делегаты. Съезд стал прелюдией к большим переменам в культуре Китая.

I съезд удостоился повышенного внимания со стороны ЦК КПК. Мао Цзэдун лично присутствовал на открытии и обратился с приветственной речью к делегатам: «Вы писатели от народа, художники от народа, организаторы в области народной литературы и искусства. <…> Съезд, который вы организовали, дело чрезвычайно хорошее, это именно то, что требуется делу революции, то, в чем нуждается весь китайский народ»[114]. Чжу Дэ от имени ЦК КПК выступил с поздравлением, Чжоу Эньлай представил шестичасовой доклад, в котором затронул основные проблемы в сфере литературы и искусства: необходимость сплочения деятелей культуры, вопрос о служении народу, популяризацию и распространение, совершенствование старой литературы и искусства, убеждение работников литературы и искусства, вопрос организации и руководства. В докладе Чжоу Эньлай выразил стремление партии создать новое пространство социалистической культуры на базе объединения разрозненных рядов творческих работников из районов под контролем Гоминьдана и из районов, освобожденных коммунистами. Также в докладе рассматривалась тесная связь между работниками литературы и искусства и Компартией: партия руководит творческой работой, которая провозглашается составной частью партийной работы и важнейшей силой социалистической революции.

Стоит также отметить доклады Мао Дуня и Чжоу Яна. Мао Дунь 4 июля выступил с докладом «Борьба и развитие революционной литературы и искусства под гнетом реакционной клики: тезисы доклада о десятилетии движения в сфере литературы и искусства в районах под контролем Гоминьдана». Он дал историческую оценку этому движению. В докладе много говорилось о достигнутых успехах, однако основной акцент был сделан на существующих проблемах. По мнению Чжоу Яна, художественные произведения, созданные в районах под контролем Гоминьдана, были популярны у читателей, однако они «были не способны отразить общественные конфликты и борьбу, в этом их основной недостаток. Из-за того, что писатели в разной степени уклонились от революционной борьбы, они не могли прочувствовать ее и должным образом проанализировать. Поэтому их произведения выглядят отрешенными от жизни, пустыми. Авторы пытаются восполнить эти пробелы каждый по-своему, вследствие чего появляются новые идеи, течения и движения»[115]. Мао Дунь сам был писателем из районов, подконтрольных Гоминьдану, и потому понятно, что его волновали эти вопросы, однако низкая оценка, которую он дал этим произведениям, не может не удивлять.

Здесь возникает резонный вопрос: какая же литература является подлинно правильной, ортодоксальной? Литература, созданная в районах под контролем Гоминьдана, не может считаться ортодоксальной, если сравнивать ее с революционной литературой освобожденных районов. По мнению партии, образцовая литература, на которую следует ориентироваться, это именно литература освобожденных районов. В словах Мао Дуня таится еще более явный намек на разрыв между революционной литературой и литературой, сохраняющей традиции «движения 4 мая».

Истоки «движения за новую культуру», «движения 4 мая» и культурных идей западного просвещения неразрывно связаны, для них важны концепции свободы, равенства, индивидуализма и гуманизма. Мао Дунь, критикуя литературу районов под контролем Гоминьдана, по сути, отвергает все эти концепции. У литературы и искусства теперь новый источник – «Выступления» Мао Цзэдуна. Мао Дунь в своем докладе подводит исторические итоги и открывает новую страницу – зачинает строительство исторической концепции революционной литературы. Эта новая страница восходит к событиям в главном освобожденном районе – городе Яньань. Революционная литература районов под контролем Гоминьдана должна была перекликаться с этим центром освобождения, а не с «движением 4 мая». Только так она могла получить новый исторический источник и возможность возродиться. В этом смысле неважно, как бы оценивалось «движение 4 мая» – положительно или отрицательно. Главное, что если бы революционная литература продолжала опираться на «движение 4 мая», ее источник и содержание могли бы получить лишь абстрактную политическую обоснованность (например, привлечение идей марксизма к обоснованию «движения 4 мая»). В истории китайской литературы преемственность была утрачена, произошел разлом, поэтому нужно было заново искать источник для литературного творчества. Таким источником вместо «движения 4 мая» стали «Выступления» Мао Цзэдуна в Яньани 1942 года.

Во второй день съезда доклад Чжоу Яна под названием «Новая народная литература и искусство: великое начало» представил на суд творческой общественности еще более четкую картину истории революционной литературы. Чжоу Ян говорил о развитии литературы освобожденных районов после обнародования «яньаньских тезисов», ее успехах и опыте. Чжоу Ян подчеркнул: «В “Выступлениях” Председатель Мао определил курс новой литературы и искусства Китая, творческие работники освобожденных районов сознательно и решительно взялись за осуществление этого курса и доказали, что он правильный. Иного пути быть не могло. А если бы он и существовал, то был бы ошибочным»[116]. Чжоу Ян провозгласил литературу и искусство освобожденных районов подлинно новой народной литературой. Он рассказал о ее больших успехах[117]. Поворотным моментом на пути к этому успеху стали именно «яньаньские тезисы» Мао Цзэдуна. Чжоу Ян с революционным энтузиазмом произнес: «Будем же вести борьбу за повышение идейности и художественности произведений и создадим достойные подлинного величия произведения эпохи китайской народной революции!»[118]

Доклад Чжоу Яна был величественным актом, закрывающим одну страницу истории и открывающим другую. Работники литературы и искусства из районов под контролем Гоминьдана и освобожденных районов стали свидетелями этого важного момента. Они рукоплескали его словам, убежденные в том, что начинается новая глава в развитии китайской литературы. I съезд поистине «переписал» историю страны. Прежняя революционная литература, создававшаяся в районах под контролем Гоминьдана и освобожденных районах, не имела четкого истока и последовательности. 1949 год стал началом новой историографии Китая, а 1942 – ее символическим истоком. Литература и искусство Нового Китая были заложены именно на съезде.

Литература и искусство вступили в новую историческую эпоху, это была совершенно уникальная для страны практика (institution)[119]. Критика прежнего литературного творчества была лишь подготовительным этапом, теперь же требовалось сформировать систему и критерии ее оценки. I съезд деятелей литературы и искусства заложил этот фундамент, определил черты новой системы и новые стандарты, признал взгляды Мао Цзэдуна на литературу и искусство основными идеями для руководства сферой культуры. Страна нуждалась в возрождении, а литература и искусство – в построении актуальной системы.

Эта потребность стала предпосылкой для расхождения между социалистической и капиталистической культурами. При капитализме писатели были индивидуалистами, они определяли свое жизненное пространство согласуясь с капиталистической системой и рынком. Однако социалистическая литература должна была изменить личность творца, трансформировать всю систему революционного творчества.

Итак, I съезд деятелей литературы и искусства определил стандарты революционной литературы и искусства, связал воедино дело строительства социалистической революционной культуры и миссию Коммунистической партии и превратил литературу и искусство в винтик механизма пролетарской революции.

В день проведения съезда, 19 июля 1949 года, была образована Всекитайская ассоциация работников литературы и искусства (ВАРЛИ). Ее председателем стал Го Можо, его заместителями – Мао Дунь и Чжоу Ян. В сентябре 1953 года она была переименована в Ассоциацию работников литературы и искусства Китая.

Союз китайских писателей появился раньше, чем ВАРЛИ. Прежде он именовался Всекитайским союзом работников литературы и был учрежден 23 июля 1949 года в Бэйпине. Союз получил свое нынешнее название – СКП – в октябре 1953 года. Довольно долго Союз китайских писателей официально находился под управлением ВАРЛИ, однако его высокий статус и важные функции привели к тому, что в дальнейшем он стал самостоятельной организацией. Именно писатели являлись ключевой силой революционной культуры, влияние их личностей и произведений всегда превосходило влияние прочих видов искусства.

Формирование структуры новой литературы происходило одновременно с творческими поисками. Периодические издания «Вэньи бао» и «Жэньминь вэньсюэ» также сыграли важную роль в становлении новой китайской литературы. Первый выпуск «Вэньи бао» вышел в сентябре 1949 года. Первое время именно ВАРЛИ напрямую занималась публикацией газеты, но позднее поручила ее Союзу китайских писателей. Впоследствии «Вэньи бао» стала детищем исключительно СКП. «Жэньминь вэньсюэ» также стал официальным изданием СКП, первый номер журнала вышел 25 октября 1949 года. Газета «Вэньи бао» делала акцент на публикациях о государственном курсе в области литературы и искусства, литературно-художественных идеях и теоретической критике, а журнал «Жэньминь вэньсюэ» в основном публиковал литературные произведения. Так, под руководством партии, китайская социалистическая революционная литература начала свой грандиозный исторический путь.

Ханна Арендт, рассуждая о связи революционного строительства и отдельной личности после победы революции, писала: «Если считать, что главная задача всех революций – строительство государства, то революционный дух содержит два фактора, которые сильно отличаются друг от друга, более того – противоречат друг другу. С одной стороны, строится новая политическая система, новое правительство. Это очень важный процесс, связанный со стабильностью и долговечностью новой структуры. С другой стороны, люди, участвующие в этом процессе, сталкиваются с новым опытом и переживают становление новой вехи в истории человечества с таким энтузиазмом, что дух захватывает. Первый фактор связан со стабильностью, второй, наоборот, с переменами. В рамках политической идеологии и терминологии они антагонистичны: консерватизм против прогрессивного либерализма». Арендт далее разъясняет, что в деле строительства государства эти факторы, на самом деле, не только не противоречат друг другу, но и «являются двумя сторонами одной медали»[120].

Строительство революционной культуры тесно связано с энтузиазмом отдельного человека. Только когда он вливается в коллектив, «реорганизует» самого себя, становится сопричастен мощной организации, партии и народу, его разум и чувства становятся достоянием эпохи. При использовании концепции «интеграция» для описания ситуации в сфере литературы и искусства того времени крайне важно обратить внимание на то, как эта «интеграция», принимая форму общественного строительства, наполняется силой и укореняется в сердцах людей[121]. По сути, это интеграция культурного строительства и личностного энтузиазма каждого деятеля культуры. Революционная литература и искусство имеют организационную форму, в рамках которой можно мобилизовывать, призывать к чему-то, объединять или, наоборот, разъединять творческих работников. Такая форма была новаторской и беспрецедентной для Китая. В ней осуществились идеи Грамши[122] о гегемонии социалистической культуры.

По мнению Грамши, гегемония социалистической культуры путем переговоров и стремления к компромиссу формирует взаимопонимание двух или более противостоящих друг другу сторон. Признание главенствующего положения одной из культур ведет к установлению ее гегемонии. Однако строительство гегемонии социалистической культуры происходит еще более интенсивно: она берет начало в радикальном революционном движении и развивается синхронно, подобно тому как развивается общество.

Деятели литературы и искусства стали главными героями Нового Китая, им предстояло открыть дверь в будущее революционной культуры и перевернуть новую страницу истории страны. Теперь очевидно, что между строительством социалистической революционной культуры и индивидуальным вкладом каждого творческого работника в это дело существовала теснейшая связь. Именно в этом заключается внутренняя движущая сила социалистической культуры.

Прозаики, поэты и литературоведы того времени испытывали «головокружение от успехов» и радовались наступлению счастливого будущего. В бесчисленных дифирамбах они восхваляли рождение Нового Китая и превозносили великого вождя. Голос поэта Хэ Цифана[123] звучал мощнее всех. Приняв участие в торжестве по случаю провозглашения КНР, он написал поэму «Наш великий праздник». Она была опубликована в октябре 1949 года в «Жэньминь вэньсюэ». Это эмоциональное произведение описывало великий исторический момент рождения Нового Китая и выражало почтение великому вождю, Председателю Мао. Поэма воспевала упорную борьбу народа под предводительством КПК, поэт приветствовал новую славную эпоху. Хэ Цифан, прибыв в Яньань в 1938 году, начал жизнь с чистого листа. В апреле 1942 года, накануне совещания по вопросам литературы и искусства, он удостоился аудиенции у Мао Цзэдуна. После образования КНР, благодаря своей поэме «Не бояться злых духов», он в январе 1961 года еще дважды встречался с Председателем. Хэ Цифан вспоминал: «Поэт, написавший немало хороших стихов, но не воспевший Председателя Мао, не должен отказываться от звания поэта. И все же в моей стране поэт, не написавший подобных стихов, не может считаться поэтом Новейшего времени. Таково величие товарища Мао Цзэдуна!»[124] С приходом новой эпохи одиночество и колебания лирического героя, выраженные в ранних стихах Хэ Цифана «Пророчество» и «Песни ночи и дня»[125], свойственные его поэзии эстетизм и легкий, живой язык уступили место энтузиазму и порыву. Звучные стихи, исторический фон, ритм и мелодика оды, провозглашающей рождение республики, стали его новой творческой манерой.

Ху Фэн[126], вслед за Хэ Цифаном, написал поэму «Время пришло», в которой воспевал начало великой эпохи и славословил Председателя Мао. Это пространная историческая эпопея, разделенная на пять частей («Возрадуемся», «Гимн о славе», «Песнь весны», «Реквием», «И снова возрадуемся»; последняя часть позднее переименована в «Гимн о победе»). Она рассказывает о совещании НПКСК в сентябре 1949 года. Поэт воспевает величие Мао Цзэдуна, рассказывает о трудной народной борьбе, вспоминает погибших героев революции и размышляет об истории. С точки зрения художественных особенностей политической лирики поэма соотносится с общим энтузиазмом того времени, ее стиль торжествен, она выражает искренне восторженное и искреннее отношение к Мао Цзэдуну. Поэма воспроизводила голос не только эпохи, но и в некоторой степени голос самого автора[127].

Ранее отмечено, что существует имманентная связь между энтузиазмом художника и формированием организационной структуры. Но вернемся к Ху Фэну. В тот исторический момент казалось вполне естественным написать хвалебную эпическую поэму. У всех поэтов были похожие произведения. Возможно, Ху Фэн предчувствовал и осознавал, что система революционного искусства оставляет ему недостаточно простора для творчества, и испытывал опасения по поводу структуры власти этого нового искусства. В его поэме скрывается более сложный эмоциональный настрой, чем может показаться при поверхностном взгляде. Человек, подвергшийся бойкоту и пишущий хвалебную песнь в честь вождя и наступления новой эпохи, вызывает недоумение. Во-первых, все чувства сконцентрированы на фигуре вождя, Председателя Мао, выражена абсолютная преданность и любовь автора и народа к нему. Во-вторых, Ху Фэн пытался в этом произведении обосновать возможность совмещения его теории «субъективного сознания» и конкретной творческой деятельности. Однако реакция на поэму не оправдала его ожиданий: она не удостоилась внимания того, кому была предназначена, и после публикации первой части в газете «Жэньминь жибао»[128] остальные печатались уже в менее значимых изданиях[129].

По уровню патетики произведение Ху Фэна можно сравнить с произведениями Шэнь Цунвэня. Как и Ху Фэн, Шэнь Цунвэнь до победы революции уже состоялся как писатель, но после он превратился в реакционера. Очевидно, что в новой ситуации, складывавшейся в сфере революционной литературы и искусства, Шэнь Цунвэнь не смог найти себе места и не видел перспектив. 30 мая 1949 года он записал в дневнике: «Я как обычно сижу за письменным столом, но мир вокруг изменился, все потеряло смысл. Я будто вернулся в прошлое, которое давным-давно забыл, я отрезан от всеобщего счастья. Сам не знаю, откуда эта скорбь. Все вокруг движется, а я замер и с горестью взираю на мир, мне все безразлично. Но я ведь не сошел с ума! Дома все по-старому, почему же мне так одиноко, почему я так беспомощен? Почему? Почему же? Прошу, ответь мне. Я убиваю себя. Что я? Где я? Чего я хочу? Что меня печалит? Что со мной стряслось? Я не понимаю. Я так надеюсь, что в ушах будет так же звучать мелодия. Но на самом деле это всего лишь стрекочут сверчки. Так хочется поплакать, но, наверное, мне даже этого делать не стоит. Я живу в какой-то страшной изоляции. Все вокруг предельно ясно, вот только я не знаю, где нахожусь, чего жду, на что надеюсь»[130].

В 1923 году двадцатилетний Шэнь Цунвэнь[131] приехал в Пекин, пытался поступить на факультет китайского языка Пекинского университета, но зачислен не был и посещал занятия в качестве вольнослушателя. Он учился у многих преподавателей, старательно занимался, познакомился со многими приверженцами новой культуры, которые поспособствовали его идейному росту. Однако он никогда не порывал со своей малой родиной, всегда помнил о ней. В ранний период творчества Шэнь Цунвэнь написал множество произведений, наполненных колоритом родных мест – округа Сянси в провинции Хунань. В начале 1934 года писатель, отсутствовавший более десяти лет, вернулся туда. По пути домой он писал письма жене Чжан Чжаохэ, которые впоследствии отредактировал и выпустил в виде эссе. Позднее писатель опубликовал повесть «Пограничный городок» и роман «Длинная река», в которых описал прекрасную натуру и горькую судьбу женщин из Сянси. Повествование о нравах Сянси позволило Шэнь Цунвэню занять особое место в литературе Китая.

Однако с развитием революционной культуры успех Шэнь Цунвэня стал рушиться. В период войны с Японией все литераторы объединились и постепенно превратили левую литературу в главенствующее направление. Интеллигенция стала переходить на сторону революции. Шэнь Цунвэнь с юношеских лет симпатизировал движению просвещения и прогрессивной молодежи. В частности, он был близким другом Дин Лин и Ху Епиня[132]. После расстрела Ху Епиня гоминьдановцами Шэнь Цунвэнь написал его биографию, а после тюремного заключения Дин Лин записал ее воспоминания. Шэнь Цунвэнь всегда оставался приверженцем своих литературных установок и держался на расстоянии от революционной литературы. Даже когда движение революционной литературы становилось все более радикальным, подбиралось ближе к рабочим, солдатам, крестьянам, он попытался не изменять своей позиции и продолжал размышлять и писать о деревне и жизни крестьян. Однако приверженцы революционного творчества критиковали его. Например, Шао Цюаньлинь[133] в статье, направленной против Ху Фэна (хотя его имя не называлось), причислил его к врагам левого литературного лагеря[134]. С тех пор этот лагерь так и не принял Шэнь Цунвэня.

В феврале 1949 года Бэйпин был освобожден, 22 марта Комитет деятелей культуры и искусства Северного Китая и ВАРЛИ провели неформальную встречу, пригласив на нее деятелей искусства Бэйпина. Однако Шэнь Цунвэнь приглашения не получил. В состав подготовительной комиссии I съезда деятелей литературы и искусства Китая были избраны 42 человека, Шэнь Цунвэнь остался за бортом и этого мероприятия. В подготовительной комиссии участвовала Дин Лин, но даже она не замолвила слова за земляка, который когда-то был ее близким другом. Все это свидетельствовало о том, что писателя окончательно отстранили от литературной жизни Нового Китая. Для большинства интеллигентов, которые приняли революцию, 1949 год стал торжественным открытием новой эпохи, однако для Шэнь Цунвэня он стал началом жизненных невзгод, новая эпоха отвергла его. В этот момент у писателя уже появлялись признаки помешательства, он и сам подозревал себя в сумасшествии: «Мне хочется кричать и плакать, я не понимаю, кто я теперь и куда подевался прежний я? Почему кисть в моей руке вдруг растеряла все свое достоинство, иероглифы будто примерзли к бумаге, утратили связь между собой и стали бессмысленными?»

Человек, который стремился к истине, не смог распознать истину новой реальности, не смог получить признание в новой эпохе и погрузился в пучину сомнений. Чем отчаяннее он сопротивлялся, тем больше терял надежду. Он был вынужден постоянно анализировать свою личность и пытаться совершить трудный выбор между революцией и «реакцией». Психологическое состояние Шэнь Цунвэня стало примером внутреннего разлома, с которым столкнулись многие китайские интеллектуалы, не ощущающие сопричастность с революционными массами. С точки зрения писателей, которые оказались на вершине успеха в первые годы КНР, Шэнь Цунвэнь потерпел неудачу в попытке осознать взаимосвязь литературы и революции.

Чэнь Сыхэ в «Учебном пособии по истории новейшей китайской литературы» придает «Запискам сумасшедшего» Шэнь Цунвэня такое же значение, как и рассказу «Записки сумасшедшего» Лу Синя. Несмотря на то что дневник Шэнь Цунвэня не был опубликован, исследователь считает это свидетельством того, что «в истории новейшей литературы всегда существовали периферийные, скрытые тенденции». Произведения личного характера достоверно отражали чувства и мысли авторов в отношении эпохи.

«Эти произведения более правдивые и прекрасные, чем опубликованные в то время, и сегодня имеют более высокую художественную ценность». Чэнь Сыхэ считает, что дневник Шэнь Цунвэня «является истоком периферийной литературной тенденции»[135]. Он пытается обнаружить этот «скрытый поток» литературы, который подавила и предала забвению история, и тем самым предпринимает смелую попытку «переписать историю литературы». Я, однако, полагаю, что историческое значение двух тенденций совершенно различно и сравнивать их не совсем уместно. Рассказ Лу Синя «Дневник сумасшедшего» удостоился публикации и оказал огромное влияние на литературу Китая, на ее способность сочетать традиции с новыми достижениями, а дневник Шэнь Цунвэня остался всего лишь личными записками, которые отразили метания писателя в эпоху революционных потрясений, конфликт социалистической литературы и индивидуалистического творчества.

Начало строительства социалистической революционной литературы было бурным, поэтому писатели с трудом могли сохранять обособленность от коллектива. Выстраивая отношения с формирующейся литературной тенденцией, Шэнь Цунвэнь смог в полной мере воплотить свою индивидуальность. Смысл политической психологии в его дневнике, свидетельствующем о состоянии, близком к нервному расстройству, превосходит его художественную ценность. Как пишет сам Шэнь Цунвэнь, его творческие способности потеряли свой блеск, «иероглифы примерзли к бумаге». В дневнике писателя отразились напряжение, разочарование, страх, отчаяние. Это было состояние угнетенного человека, отринутого революцией и коллективом в эпоху великих перемен[136]. Я полагаю, этим записям можно придать сугубо историческое значение, но не художественное.

Строительство социалистической культурной гегемонии было очень мощным процессом. «Мне безразлично все происходящее вокруг меня» – в этих словах источник страданий и страхов Шэнь Цунвэня. Эпоха отвергла писателя и будущее его смутно. Очевидно, что социалистическая революционная литература в ходе ее материального строительства[137] дала начало многим общественно-историческим практикам, что превосходило теоретические прогнозы Грамши о культурной гегемонии. В первые годы КНР авторитет социалистической революционной литературы был непререкаем. Интеллигенция, прошедшая через кампанию по упорядочению стиля в Яньани[138] и впитавшая «яньаньские тезисы», уже осознанно воспринимала литературу как неотъемлемую часть дела революции. Однако литераторы из районов, подконтрольных Гоминьдану, с трудом вливались в этот процесс, и их зачастую воспринимали как антагонистов. Для строительства социализма требуется идеология и четкое деление на врагов и сторонников. Эти два пункта помогали Китаю осознать собственную идейную принадлежность и служили отправной точкой для определения границ строительства. Мао Цзэдун говорил: «Ключевой вопрос революции – кто наш друг, а кто враг»[139]. Суровая критика, которой подверглась литература гоминьдановских районов на I съезде деятелей литературы и искусства Китая, нужна была именно для того, чтобы провести границу между «врагами и друзьями» революции. Гегемония социалистической культуры формировалась в процессе борьбы, все кампании критики после 1949 года были частью создания революционной литературы. Шэнь Цунвэнь и Ху Фэн стали первыми диссидентами новой эпохи: «Хвалебный гимн» первого и «Записки сумасшедшего» второго не помогли им реабилитировать репутацию.

Гегемония социалистической культуры положила начало альтернативному периоду истории, сопротивляться силе которого было невозможно.

Источники теории реализма и борьба с Ху Фэном

Несмотря на то что в политическом и идейном плане воззрения Мао Цзэдуна считались определяющими, у литературы и искусства Нового Китая был более конкретный эстетический образец – реализм. Основу новейшей литературы Китая составляли образцовые произведения. Эта литература не имела направлений и школ, зато могла гордиться активными литературными кампаниями и бурной полемикой по вопросам теории, которая была намного принципиальнее полемики о конкретных произведениях. Последняя, по сути, тоже была формой идеологической борьбы. Теоретическая программа реализма красной нитью проходила через все литературные произведения и их критику. В этом смысле социалистическая литература была подлинно идеологической. Литература буржуазного просвещения также содержала определенную идеологию (историческое сознание и систему ценностей капитализма), однако в реализме все насквозь было пронизано идеологией. В этом случае представлено не суждение о том, должна ли идеология присутствовать в литературе, а каким именно образом литература выражала ту или иную идею.

Реализм – это метод творчества, а также мировоззрение и система идей. В истории модерна реализм всегда был главенствующим творческим методом. Вероятно, это единственный метод, способный идти в ногу с историей. После образования КНР социалистическая литература должна была воспроизводить историческую действительность, отражать идеальное представление о собственной истории и утопическом будущем. Поэтому выбор реализма как основного, более того – единственного творческого метода был более чем естественным.

Процесс становления теории реализма в Китае сопровождался дискуссиями, самой важной из которых стала так называемая «борьба с Ху Фэном». Ее суть можно интерпретировать по-разному. Например, можно заявить, что сначала писателя объявили сектантом, а позднее назвали его антипартийным и антисоциалистом. Эту борьбу можно также интерпретировать в рамках парадигмы социалистической литературы. Ху Фэн был одним из самых влиятельных теоретиков Лиги левых писателей. Почему же с ним начали бороться? Почему судьба его сложилась крайне печально? Ни одна другая кампания после 1949 года не могла сравниться по масштабу с «делом Ху Фэна». Это был резонансный «литературный инцидент», ставший важным прецедентом в истории социалистической литературы. Истоки «дела Ху Фэна» нужно искать именно в литературе; литературная позиция Ху Фэна в определенной степени противоречила воззрениям Мао Цзэдуна. Теория китайского реализма не сформировалась бы, а революционная утопия не отразилась бы в реальных образах искусства, если бы литература основывалась на идеях Мао Цзэдуна, но при этом не отвергла идеи Ху Фэна.

Литературная концепция китайского реализма зародилась вместе с «движением 4 мая» и обрела свой облик в ходе дискуссий о революционной литературе. Теория советского социалистического реализма значительно обогатила ее, а после борьбы с Ху Фэном она окончательно сформировалась на основе идей Мао Цзэдуна.

Социалистическая литература новейшего периода истории Китая имеет долгую историю. Она зародилась еще в период «движения 4 мая». Лозунг революционной литературы впервые появился в статье Го Можо «Новое движение в нашей литературе» в третьем номере еженедельной газеты «Чуанцзао чжоубао» (от 27 мая 1923). Го Можо призывал к «пролетарскому духу». В тридцать первом номере журнала «Синь циннянь» (от 17 мая 1924) была опубликована переписка Юнь Дайина и Ван Цюсиня[140] под заголовком «Литература и революция», в ней впервые прозвучали концепции «революционной литературы» и «литературы революции». Цзян Гуанцы[141] в третьем номере журнала «Синь циннянь» (от 1 августа 1924) в статье «Пролетарская революция и культура» впервые предложил обоснование концепции «пролетарской литературы». Позднее Го Можо, Чэн Фанъу, Шэнь Яньбин и Ли Чули[142] неоднократно публиковали статьи, посвященные «пролетарской», «революционной литературе»[143]. В 1920–1930-е годы революционная (или пролетарская) литература связывала воедино творчество и историческую действительность Китая, судьбу государства и народа, она прокладывала путь современной китайской литературе. Не столь важно, насколько она преуспела на этом поприще, главное, что ее историческое значение нельзя недооценивать. Литература была наделена значимой политической миссией – в этом специфика литературы модернистского китайского искусства. Однако способ, каким следовало еще крепче связать политику и литературу, зависел от того, насколько строгой будет доктрина реализма и насколько новаторским будет подход к ней. Переход от лозунга «Литература ради жизни» к лозунгу «Писать реалистично», а затем к лозунгу «социалистического реализма», слияние революционной политики и литературы постепенно становилось все более очевидным. Формировалась и теория левой литературы. Утверждение реализма ознаменовало развитие социалистической революционной литературы. Если описывать ее с позиций теории реализма, то здесь идет речь не о разделении политики и литературы и не об их противостоянии, а, наоборот, о совмещении, открывшем совершенно новую веху в модернизме.

По отношению к новейшей китайской литературе социалистический модернизм стал не только творческим методом, теоретической установкой, лозунгом и знаменем, он также воплотил ее духовную суть и историческое содержание. Теория соцреализма появилась в 1930-е годы в Советском Союзе. I съезд советских писателей 1 сентября 1934 года утвердил «Устав Союза писателей СССР», шестой параграф первой части которого гласил: «Социалистический реализм есть основной метод советской художественной литературы и критики и требует от писателя правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма»[144].

Концепция социалистического реализма была выработана членами РАПП (Российской ассоциации пролетарских писателей) на основе материалистической диалектики. РАПП расформировали в 1934 году, но концепция осталась. В скором времени она пришла и в Китай: текст выступления Александра Фадеева «Методология творчества» был переведен Хэ Даньжэнем (псевдоним Фэн Сюэфэн) и опубликован в журнале «Бэйдоу» в ноябре 1932 года (вып. 1, № 3). Соединение реализма и социализма было настоящим прорывом, о котором даже не мечтали первые теоретики революционной литературы[145]. Разумеется, понимание реализма не было единым, и приверженцы разных литературных направлений в Китае вели бурные дискуссии на эту тему[146].

31 июля 1933 года в журнале «Вэньсюэ цзачжи» (вып. 1, № 3–4) была опубликована переведенная Ван Ди на китайский язык ознакомительная статья японского автора Уэда Сина «Социалистический реализм и революционный романтизм», а уже 1 октября в журнале «Сяньдай» вышла статья Анатолия Лунчарского «О социалистическом реализме» в переводе Юань Сэньбао.

Чжоу Ян – ключевая фигура в процессе формирования теории соцреализма. В 1931 году двадцатитрехлетний Чжоу Ян вернулся из Японии на родину. Он был молод и полон решимости. Именно в это время Фэн Сюэфэн по приказу ЦК КПК отправился в северную часть Шэньси, чтобы вступить в новую должность, а Цюй Цюбо[147] покинул Шанхай и отправился в Советский Союз. В сентябре 1933 года Чжоу Ян написал статью «Пятнадцать лет советской литературы», основанную на выступлениях Валерия Кирпотина[148] 1917–1932 годов на заседании оргкомитета Союза писателей СССР. В статье Чжоу Ян подметил, что Кирпотин и Гронский[149] критиковали «диалектико-материалистический творческий метод» и выдвинули теорию социалистического реализма. Чжоу Ян подчеркнул исключительную важность их концепции. Он оказался чрезвычайно проницателен, вовремя осознал важность теории соцреализма.

В ноябре 1933 года в журнале «Сяньдай» (вып. 4, № 1) вышла статья Чжоу Яна «О социалистическом реализме и революционном романтизме». Это была первая в Китае публикация, официально предлагавшая теорию «соцреализма». Вэнь Жуминь полагает, что появление этой статьи было «великим событием литературной жизни того времени, она показала единение советского соцреализма и китайского модернизма, что обновило и марксистскую литературную критику в Китае»[150]. Безусловно, Чжоу Ян в тот момент осознавал, что соцреализм знаменует более высокий этап развития теории революционной литературы. Предлагая свою теорию, он основывался на потребностях левой китайской литературы: «Мы должны научиться многим новым вещам». Он полагал, что эта формулировка содержит разнообразные политические и культурные факторы советской действительности, поэтому нельзя вслепую копировать ее и использовать в Китае[151]. Чжоу Ян понимал, что для левой литературы того времени главным был вопрос о пролетарском мировоззрении – нужно было поднять авторитет пролетарской литературы и побороть влияние буржуазной. Он был убежден, что теория соцреализма поспособствует революционности и классовости левой литературы.

Теория соцреализма развивалась с 1930-х по 1940-е годы. Чжоу Ян предпринял попытку поместить в парадигму соцреализма и романтизм. Его размышления о вопросах правдивости и типичности литературы также представляли собой разработку теории соцреализма. Стоит отметить статью «О реализме», которую он закончил в 1935 году и опубликовал 1 января 1936 года в журнале «Вэньсюэ» (вып. 6, № 1)[152]. В ней рассматривались вопросы теории соцреализма, такие как художественная правда и объективность, взаимоотношение художественного воспроизведения и действительности, творческого метода и мировоззрения, а также вопрос типичности. Теория соцреализма на тот момент стала популярной, однако у нее было мало сторонников, так как наиболее распространенной концепцией оставался еще реализм. После публикации «яньаньских тезисов» Мао Цзэдуна деятели искусства больше стали размышлять о проблеме сочетания литературы и искусства с революционной практикой, о лозунге «Литературу и искусство – в массы» и о служении рабочим, крестьянам и солдатам.

Ху Фэн имел все основания стать знаковой фигурой в становлении теории литературы социалистического реализма в Китае. Его теоретическая критика стала основой развития реализма с китайской спецификой. Ху Фэн имел прекрасную теоретическую подготовку, хорошо разбирался в художественном творчестве и в теории марксизма, с большим энтузиазмом изучал литературу и искусство – все это позволило бы ему стать ведущим теоретиком марксизма в Китае. Однако жизнь сложилась иначе: Ху Фэн не только не сделался знаковой фигурой, он превратился в камень преткновения для развития социалистической революционной литературы. Устранение Ху Фэна стало свидетельством того, что реализм в Китае пошел совершенно по другому пути – пути строительства политизированной идеологии реализма. Реализму предстояло стать оплотом методологии революционного утопизма. Это означало, что соцреализм вступил в радикальный исторический период развития. В теории Ху Фэна политика и литература могли бы достичь гармонии, теория литературы и искусства также могла бы в определенной степени сгладить шероховатость политического подхода. Ху Фэн обладал на тот момент наибольшим влиянием в теории литературы, однако история не избрала его своим героем. Изучение «дела Ху Фэна» показывает, каким сложным и тернистым был путь соцреализма в Китае.

Ху Фэн присоединился к революции молодым. Отправившись на учебу в Японию в 1921 году, он еще больше проникся левыми идеями, завязал знакомство с писателем левого толка Кобаяси Такидзи. В 1933 году полицейское управление Японии депортировало его на родину. Он оказался в Шанхае, где его творчество высоко оценил Лу Синь, познакомился с Фэн Сюэфэном, был назначен главой Отдела пропаганды и секретарем Лиги левых писателей.

В марте 1936 года Ху Фэн выпустил первый сборник критических статей «Записки о литературе и искусстве», после этого опубликовал «Заметки о нравах периода густых облаков» и очень скоро был признан авторитетным литературоведом в Китае. В начале войны против Японии Ху Фэн стал главным редактором журналов «Циюэ» и «Сиван», внес большой вклад в создание поэтической школы «Циюэ». В тот период журнал «Циюэ» был весьма популярен и влиятелен. Он сплотил многих известных писателей и воспитал множество молодых авторов, таким образом сформировав целую поэтическую школу с мощным творческим потенциалом. Огромный вклад Ху Фэна в литературную критику неоспорим, даже можно назвать его первопроходцем современного литературоведения в Китае. Он обладал тонким чутьем в отношении зарождающихся литературных тенденций. Во время работы в журналах он помог многим начинающим писателям, таким как Чжан Тяньи, Оуян Шань, Ай У, Дуаньму Хунлян, Ай Цин, Тянь Цзянь. Ху Фэн дал им возможность прославиться. Даже когда они стали известнейшими представителями новой литературы, они не прерывали связи с благодетелем. Когда Тянь Цзянь был семнадцатилетним юношей из деревни, Ху Фэн прочитал его поэтические наброски и почувствовал, что этот поэт способен стать символом эпохи. Он назвал Тянь Цзяня деревенским юнцом, «которого вынес вихрь революции», и «молодцем борьбы», он представил литературной общественности его стихи, «полные боевого духа и написанные в оригинальной манере». Ху Фэн искренне указал Тянь Цзяню на наивность его стихов и призвал его избавиться от нарциссизма. Все это говорит о том, что Ху Фэн обладал особой энергией и чувством ответственности за новую литературу.

Позднее Ху Фэн сам назвал свою литературоведческую теорию теорией «субъективного духа», а его критики именовали ее «теорией субъективного боевого духа». Вэнь Жуминь полагает, что в сочинениях Ху Фэна никогда не появлялся термин «субъективный боевой дух». В своей работе исследователь оперирует такими терминами Ху Фэна, как «субъективный дух», «субъективная сила», «трудная борьба за действительность», однако Ху Фэн не возражал, когда противники его теории называли ее именно «теорией субъективного боевого духа»[153]. Эта теория стала квинтэссенцией его многолетних литературоведческих изысканий. Она не является чисто литературной теорией, так как в ней содержится мощный идеологический элемент, сложившийся под влиянием ситуации того времени. Ху Фэн сформировал свои взгляды, объединив литературный опыт и потребности революции, а также идеи своих единомышленников, произведения которых он печатал в журналах «Циюэ» и «Сиван».

Теория «субъективного духа» Ху Фэна формировалась постепенно. Еще в 1935 году в статье «Что такое образец и тип: отвечая на вопрос литературной ассоциации» Ху Фэн коснулся «субъективного боевого духа» в творчестве писателей. Он неоднократно обращался к этой проблеме: в статье 1940 года «В чем ключевой вопрос литературы на сегодняшний день?» и в статье 1942 года «Некоторые впечатления о развитии художественного творчества». В 1944 году на торжестве по случаю шестилетней годовщины образования ВАРЛИ Ху Фэн зачитал свою научную работу «Деятельность в области литературы и искусства и ее направление», в которой описал литературу и искусство периода войны сопротивления в рамках своей теории «субъективного боевого духа». В 1945 году в журнале «Сиван» (вып. 1, № 1) Ху Фэн опубликовал статью «На острие борьбы ради народа», в которой обосновал свою теорию. Очевидно, Ху Фэн руководствовался стремлением революционной литературы к концептуализации и был во многом не согласен с догматическими левыми теориями, именно поэтому он подчеркивал важность «субъективного боевого духа». По его мнению, литературное творчество – это борьба человека с действительностью, оно реализует потребность в идейной борьбе. Позиция писателей не может ограничиваться рамками логической концепции, она должна превращаться в практику. Ху Фэн рассматривал правду как отражение жизни, полагал, что ее нужно передавать динамично и субъективно. Только если отправной точкой служит борьба c действительностью, литература и искусство могут обрести силу и подняться на высокий идейный уровень. Он писал: «В борьбе человека с действительностью [объект], который воплощается и преодолевается, это способность чувствовать жизнь. Писатель, воплощая и преодолевая [объект], не может освободить свою работу мысли от способности чувствовать. Отсюда следует, что процесс воплощения или преодоления объекта, с точки зрения писателя, есть процесс постоянного расширения его “я”, постоянной борьбы с собой. В процессе воплощения или преодоления жизнь объекта вовлекается в духовный мир писателя. В ходе так называемого процесса вовлечения, субъективность писатель выражает через согласие, сопротивление или абстрагирование от тех или иных фактов, а объект (способность чувствовать жизнь), обладая реалистичностью восприятия и отражения жизни, способен изменять или опровергать субъективность писателя. Только через преодоление автор может достичь реалистичности, расширить свое “я”, а в этом и состоит источник художественного творчества»[154].

Это самый известный фрагмент из размышлений Ху Фэна о «субъективизме», и именно за это оппоненты чаще всего критиковали его. Ху Фэн подчеркивает субъективную деятельность писателя, акцентирует, что посредством подобного метода даже один писатель может правдиво описать действительность. С самого начала подобные размышления были умозрительным упражнением и теоретизированием. Ху Фэн испытал влияние японских культурных концепций и национального духа, а в годы войны с Японией он возлагал большие надежды на мощный «субъективный боевой дух» китайцев. Обратившись к литературе, он полагал, что посредством субъективной деятельности автора можно выразить противоречия общественной жизни. В тот момент это представление было весьма конструктивным.

В этот же период Шу У опубликовал большую научную работу «О субъективизме», в которой проанализировал теорию «субъективного боевого духа» с философской точки зрения. Благодаря влиятельности журналов «Циюэ» и «Сиван», их популярности среди молодежи, идеи Ху Фэна приобрели большую известность среди литераторов в районах под контролем Гоминьдана. Вэнь Миньжу полагает, что выдвижение теории «субъективного боевого духа» было двойственным выпадом: с одной стороны, против «концепции души» либеральной школы, с другой – против формализма и объективизма ультралевых. Тем не менее теория имела и практическое применение, она не давала литературе стать абсолютно аристократической и не позволяла левым веяниям оказывать сильное влияние на ее развитие, ведь именно эти факторы явно прослеживаются в творчестве 1920–1930-х годов. Также теория призвана возродить критицизм в реализме, присущий «движению 4 мая», а также дать толчок новому витку развития революционной литературы»[155].

Однако на левом фронте теория Ху Фэна рассматривалась как оппозиция «истине объективизма» и подвергалась критике, так как подчеркивала мелкобуржуазный индивидуализм и субъективизм. В рамках кампании по упорядочению стиля работы в Чунцине под руководством Ху Цяому[156] критиковали взгляды Ху Фэна, хотя имя его открыто не называли. Ван Лили считает, что дискуссии о субъективизме 1940-х годов начались с кампании против догматизма в Чунцине, в которой участвовали Ху Фэн и так называемая «группа талантливых»[157]. Первоначально они откликнулись на кампанию по упорядочению стиля работы в Яньани, однако из-за логического несоответствия между научной и политической идеологиями их выступления обратились в критику «яньаньских тезисов» и поэтому стали объектом кампании по упорядочению стиля работы в Чунцине под предводительством Ху Цяому[158].

В революционном литературно-художественном лагере уже давно критиковали Ху Фэна. Он, по-видимому, никогда не сомневался в своей преданности революции и в энтузиазме по отношению к пролетарской революционной литературе и искусству. Однако суть революционной литературы вовсе не в этом, и потому между Ху Фэном и другими приверженцами революционной литературы конфликт назревал давно. Еще ранее Ху Фэна также критиковали Левая лига и литераторы из освобожденных районов. Его взгляды на революционную литературу и искусство не поддерживали большинство левых теоретиков литературы. В 1948 году он опубликовал работу «На пути к реализму», в которой писал о необходимости преодоления «травмы духовного рабства», накопленной в народе за тысячи лет, и о том, что «движение 4 мая» «инициировало распространение мировой прогрессивной литературной традиции». За это левые теоретики литературы сурово критиковали его.

Разногласия Ху Фэна с другими теоретиками во многом кроются в профессиональном и личном литературном опыте. Ху Фэн развивал свою теорию, исходя прежде всего из художественного творчества. Неважно, насколько радикально он пытался открыть будущее литературы и искусства, он обращался именно к литературному творчеству и к новым его явлениям. Он действительно тонко чувствовал искусство, и будучи критиком – это свойство мешало ему в работе. Людям, тонко чувствующим искусство, верящих в искусство, рано или поздно приходится столкнуться с рамками, в которые заключают их искусство. Ху Фэн подчеркивал, что критик должен отталкиваться от того, какую реакцию у него вызывает произведение, и обращать внимание на чувства, которые испытывает от произведения. Критик должен нащупывать связь между собственными ощущениями и «реальным жизненным путем». Он писал так: «Духовное состояние, формирующееся в рамках этой позиции, гарантирует возможность противостоять эстетическому влиянию старой традиции и приближаться к новой, потому что жизнь приближает нас к самой сути мысли, выражаемой в искусстве. Настоящий борец за действительность или активист, который проникает в суть жизни, зачастую лучше относятся к литературным произведениям, чем “критики”, которые действуют в рамках жестких политических концепций или абстрактных литературных теорий»[159]. В то время литературная теория Ху Фэна производила глубокое впечатление, она была искренней в отношении как писателя, так и искусства. Можно не соглашаться с его взглядами, но его чистосердечная вера в искусство не может не восхищать. Это отношение к искусству также является своеобразной художественной концепцией. Она неразрывно связана с китайской литературой модерна и с западной буржуазной литературой.

Однако другие теоретики революционной литературы (например, Чжоу Ян) исходили из политических теорий, в особенности советских, и в этом состояло главное различие между ними и Ху Фэном. В ранней статье «Подлинность литературы» Чжоу Ян писал: «В широком смысле литература сама по себе является определенной формой политики, не может быть речи об их дуализме. Мы должны увидеть единство диалектики литературы и политики в классовой борьбе, отметить в этом единстве разницу и убедиться в главенствующем положении политики»[160].

Ху Фэн, как бы то ни было, не смог отказаться от писательской независимости, что стало для него роковой ошибкой. Эту ошибку он совершал в течение многих лет, так как не мог воспринимать литературу лишь с точки зрения нужд революции.

Он всегда полагал, что литература имеет собственные законы, которые политика не может игнорировать. В самом деле, на этапе социалистической революции в Китае, несмотря на редкие попытки проповедования свободы искусства, немногие воспринимали литературу как нечто самостоятельное и ценное. Творческая свобода и свобода личности всегда осуждались как буржуазные идеи. Революция зиждется на историческом рационализме, претворяя в жизнь свои планы, и этому процессу нужна литература для построения утопии. Революции необходимо сформировать народ как историческую основу для будущего дела революции исходя из идеалов, а не из реальности. Поэтому индивидуальное сознание литераторов и художников должно быть устранено.

Революционные литература и искусство были на тот момент беспрецедентны, имели новое происхождение и место в мире. Только при условии отвержения теории Ху Фэна можно было обратиться к литературе с точки зрения исторического рационализма.

Критика Ху Фэна левым литературным фронтом имеет долгую историю. В левых литературных кругах 1930-х и 1940-х годов Ху Фэн и Чжоу Ян вели множество дискуссий о теории.

В мае 1935 года Ху Фэн опубликовал статью под заголовком «Что такое образец и тип?» в журнале «Вэньсюэ байти». В качестве примера он приводил А-кью[161] и говорил о взаимосвязи между своеобразием и универсальностью литературы. Шесть месяцев спустя, 1 января 1936 года, журнал «Вэньсюэ» (вып. 6, № 1) опубликовал «Теорию реализма» Чжоу Яна. В последней части статьи Чжоу Ян рассказал о типичных проблемах реализма, подразумевая тем самым, что нужно «скорректировать» понимание Ху Фэном вопроса «типичности»[162]. В результате Ху Фэн и Чжоу Ян развернули дискуссию о связанном с реализмом вопросе «типичности». На тот момент это была внутренняя методологическая полемика в революционной литературе, так как политического влияния Чжоу Ян в то время еще не имел.

После публикации «яньаньских тезисов» направление китайской революционной литературы и искусства стало очевидным, но Ху Фэн все еще был погружен в литературную и художественную атмосферу, созданную его журналами, он, вероятно, считал, что единство революции и искусства достигнуто. Однако критика в отношении Ху Фэна не прекратилась. На него начали нападать в опубликованной в марте 1948 года статье Шао Цюаньлиня «Мнение о текущем литературном и художественном движении – обзор, критика и будущие направления». Статья вышла в первом томе («Новое направление литературы и искусства») гонконгского издания «Массовая литература и искусство», находящегося в подчинении КПК. Шао Цюаньлинь был видным деятелем Левой лиги и представлял взгляды партии на направление литературного движения. В статье отмечается, что за последнее десятилетие литературное движение в Китае характеризовалось правым уклоном. Современной литературной и художественной мысли не хватало идеологии, возглавляемой классовым сознанием рабочих и крестьян, и сейчас в идеологии литературы и искусства царит хаос, обусловленный главным образом индивидуалистическим сознанием. Оно вытеснило массовое и коллективное. С одной стороны, это проявляется в стремлении к так называемой внутренней жизненной и личностной силе, с другой – в поверхностности гуманизма, в отстраненном сочувствии и сожалении. Литературные произведения демонстрируют, что интеллигенты в ходе исторической борьбы испытывают тоску, колебания, грусть, меланхолию и тем самым, сознательно или бессознательно, избегают реальности и упиваются собой[163].

Шао Цюаньлинь исходил из художественной теории партии и показывал, что «яньаньские тезисы» Мао Цзэдуна окончательно определили направление и суть революционного творчества, поэтому он подверг решительной критике «субъективность» Ху Фэна. На критику Шао Цюаньлиня ответили писатели и теоретики в журнале «Циюэ», многие выразили возмущение его взглядами. Эта реакция показала Шао Цюаньлиню и его сторонникам, что существует целая группа приверженцев идей Ху Фэна.

На I съезде Всекитайского собрания работников литературы и искусства в 1949 году Мао Дунь в докладе об обстановке в сфере литературы и искусства в районах под контролем Гоминьдана за последние десять лет иносказательно раскритиковал Ху Фэна, в частности – «широкое понимание» писателями субъективизма.

Позиция Ху Фэна была популярна в журнале «Циюэ», а его теория расходилась с направлением революционной литературы и искусства, заданным Мао Цзэдуном в Яньани, поэтому участь этого теоретика после 1949 года вряд ли могла быть счастливой. После участия в церемонии провозглашения КНР в 1949 году Ху Фэн написал поэму «Время пришло», в которой хотел доказать свою преданность, более того – признать свое поражение, но это ему не помогло. После 1953 года его стали критиковать еще жестче. Ху Фэн, с его энтузиазмом и самоотверженностью, стал первым мучеником революционной литературы.

В 1953 году в «Вэньи бао» были опубликованы две статьи: «Антимарксистские идеи о литературе и искусстве Ху Фэна» Линь Моханя и «Путь реализма или путь антиреализма» Хэ Цифана[164], с которых началась критика литературных идей Ху Фэна. До этого «Жэньминь жибао» 8 июня 1952 года в комментарии к публикации статьи Шу У «Заново изучая выступления на совещании по литературе и искусству в Яньани» назвала идеи Ху Фэна «буржуазными, индивидуалистическими» и указала на существование «литературной группировки» во главе с Ху Фэном. Шу У[165] пытался в своей статье исповедовать самокритический подход. В сентябре 1952 года «Вэньи бао» (№ 71) опубликовала открытое письмо Шу У Лу Лину, в котором он фактически заявлял партии о своем решительном отходе от идей, проповедуемых «группировкой Ху Фэна». В редакционном комментарии к письму было сказано, что Шу У «проанализировал некоторые ошибочные идеи, которым был привержен он, Лу Лин и другие сторонники группировки». Поступок Шу У, похоже, подействовал: Чжоу Ян заявил, что Шу У, автор статьи «О субъективном», после 1949 года отказался от ошибочной позиции и встал на сторону марксизма, «партия приветствует его прогресс, а Ху Фэн продемонстрировал свою враждебность ей». После этих слов Чжоу Яна судьба Ху Фэна была решена.

С 31 октября 1954 года по 8 декабря 1954 года ВАРЛИ и Союз китайских писателей провели восемь совместных расширенных заседаний, чтобы обсудить ошибки «буржуазного идеалистического направления» в изучении «Сна в красном тереме» и неправильную позицию «Вэньи бао». Ху Фэн выступил с речью дважды – 7 и 11 ноября. Его доклады кажутся теперь неожиданно левыми. Однако его речь использовалась в качестве доказательства радикальных нападений на партию и того, что он до конца так и не раскаялся в своих ошибках.

Трагедия Ху Фэна заключается в его противоречии с сущностью революционного литературного движения. Он осуществлял революцию через литературу, а суть революционной литературы – творить через революцию. Первое – это не что иное, как литературная политика, а второе – политизированная литература. Ху Фэн мечтал прояснить эти проблемы на академическом уровне и логически совместить их с революционной литературной линией Председателя Мао. Его преданность и стратегия в отношении литературных и художественных начинаний партии давали надежду, что Мао Цзэдун сможет оценить его позицию. Однако он, по-видимому, совершил историческую ошибку и даже не смог ее полностью осознать. Прояснение сути конфликта между Ху Фэном и революционным литературным движением дает возможность выявить внутреннюю сущность развития современной революционной литературы в Китае и обнажить трагическую природу конфликта между судьбой индивидуума и неизбежностью хода истории, а также показать сложные отношения между сущностью литературы и политической властью.

Сегодня кажется, что труд Ху Фэна «О литературе последних лет и ее положении» был неразумным импульсивным поступком, трудно представить, чтобы он настолько не осознавал, во что ввязывается. Ху Фэну должно было быть невыносимо, ему казалось, что он перенес слишком много унижений. Возможно, желание высказаться зрело в нем на протяжении первой половины 1954 года. С марта по июль он писал «письмо в триста тысяч иероглифов», которое потрясло китайскую общественность. Письмо Ху Фэн передал главе Культурно-просветительского комитета Госсовета Си Чжунсюню[166], которому доверял, с просьбой передать его в ЦК КПК. Си Чжунсюнь исполнил его просьбу. «Письмо в триста тысяч иероглифов» опровергало идеи Линь Моханя и Хэ Цифана. Ху Фэн писал, что их статьи разоблачили пять теоретических «ножей», давно застрявших в головах читателей и писателей, а именно: коммунистическое мировоззрение, уровень жизни рабочих, крестьян и солдат, идейное перевоспитание, национальная форма и содержание. Ху Фэн считал, что манипулирование этими понятиями – настоящее «сектантство». «В течение нескольких лет ключевым вопросом в литературной практике было сектантское доминирование. Субъективный формализм, являющийся вульгарным механистическим подходом, орудовал этим методом и пятью “ножами”. О какой тогда связи между писателем и реальностью можно здесь говорить? Как вообще возможен реализм? Как возможно творчество?» По его мнению, литература и искусство нуждаются в полном реформировании на теоретическом и организационном уровнях. Он даже предложил подробную программу этой реформы[167].

Серьезное заявление Ху Фэна дошло до Мао Цзэдуна, но поначалу он не обратил на него особого внимания, так как был сосредоточен на критике Юй Пинбо и «Вэньи бао». Однако Ху Фэн разозлил лидеров литературных и художественных кругов, которые полагали, что он пытается повернуть направление борьбы в сторону догматизма. Никто из них не сомневался, что Ху Фэн выступил против пути, по которому пошла литература и искусство после «яньаньских выступлений». 8 декабря Чжоу Ян опубликовал речь «Мы должны бороться», и критика Ху Фэна стала усугубляться. 15 января 1955 года Мао Цзэдун прокомментировал «письмо в триста тысяч иероглифов» и указал, что его идеи являются «буржуазными, идеалистическими, антипартийными и антинародными»[168]. 26 января вышел доклад Центрального Отдела пропаганды «О критике взглядов Ху Фэна» – критика Ху Фэна приобрела национальный размах. Го Можо 1 апреля 1955 опубликовал статью под названием «Антисоциалистическая программа Ху Фэна», в которой утверждал, что в письме он «нападает на революционную литературу и ее руководство, глубоко ненавидит марксизм». Ху Фэн, по его мнению, «яростно штурмовал государственный курс в области литературы и выдвинул собственную антипартийную и антинародную литературную и художественную программу»[169]. 13 мая «Жэньминь жибао» опубликовала «Некоторые материалы об антипартийной группировке Ху Фэна». Материалы эти, несомненно, были предоставлены лично Шу У (позднее была выдвинута версия, что на подобное предательство его надоумил Линь Мохань). Материалы сопровождались личным комментарием Мао Цзэдуна. Ху Фэн был назван «контрреволюционером, затаившимся в революционном лагере и строившим свою подпольную независимую империю». Ху Фэн преследовал цель свержения Китайской Народной Республики и восстановления империалистического господства партии Гоминьдан[170].

Появлялось все больше документов против Ху Фэна. 24 мая «Жэньминь жибао» опубликовала вторую часть материалов об антипартийной группировке Ху Фэна. Новые материалы были основаны на письмах Ху Фэна друзьям. Публикация была серьезно отредактирована самим Мао Цзэдуном, были добавлены его фразы[171]. 25 мая на совместном расширенном заседании ВАРЛИ и Союза китайских писателей приняли резолюцию, по которой группировка Ху Фэна характеризовалась как «антипартийная, антинародная и контрреволюционная». Ху Фэн смещался со всех политических должностей. Литературные взгляды и действия всех, кто был связан с Ху Фэном, были оценены как контрреволюционные акты. Резолюция инициировала общенациональную кампанию против контрреволюционных элементов. В деле Ху Фэна фигурировали более двухсот человек. Только в 1955 году по делу Ху Фэна было арестовано 92 человека. Ху Фэн скончался в Пекине 8 июня 1985 года. 18 июня 1988 года Центральный Комитет Коммунистической партии Китая опубликовал «Дополнительное уведомление о дальнейшей реабилитации товарища Ху Фэна». С него были сняты несправедливые обвинения.

История, наконец, перевернула эту страницу, и сегодня можно размышлять: является судьба Ху Фэна результатом фракционной борьбы в левой литературе или неизбежным актом чистки, необходимой для развития революционной литературы? Историзация всегда подразумевает чистку, преследования, расхождения во взглядах, разломы старого, открытие нового, восстановление… Революция призвана историзировать литературу, придать ей дух борьбы.

Глава 3

Деревенская литература о классовой борьбе

Когда обсуждаются понятия «сельские сюжеты», «сельский нарратив», «деревенская литература» и «традиция», они обычно накладываются друг на друга, возникает двусмысленность. Сложнее всего дело обстоит с отношениями между сельскими сюжетами и деревенской литературой. Сельские сюжеты – понятие китайской революционно-социалистической литературы; так называли произведения о плановой экономике. Опираясь на сельское хозяйство и придерживаясь курса, заданного промышленностью, плановая экономика достигла цели революции – страна была модернизирована за очень короткий срок. Однако в культуре и литературе китайцы были вынуждены руководствоваться установками власти и утверждать, что деревня – фундамент общества, а потому промышленность у китайских авторов не выходила на первый план. Так и появилось выражение «сельские сюжеты». Конечно, произведения нельзя классифицировать по сюжету: такое деление относительно, поскольку деревенское и городское пространства могут сливаться.

С эпохи Просвещения словесность рассказывает об аристократии и буржуазии. Ареал этой прослойки общества велик, аристократы и буржуа могут перемещаться между деревней и городом, а в Китае периода социалистической революции литераторы сосредоточились на крестьянах, которые живут главным образом в деревне. Да и города – кроме самых крупных, вроде Пекина, Шанхая и Гуанчжоу, – долгое время остаются по сути разросшимися деревнями, в которых жизнь и культура по сути сельские. Поэтому противоположны сельским сюжетам не городские, а индустриальные сюжеты. Сельские сюжеты, вне всякого сомнения, – детище политической культуры социализма, в них точно воссоздана картина китайского общества.

Итак, в произведениях, где главными действующими лицами выступают рабочие, крестьяне и солдаты, ведущую роль всегда будет играть деревня.

Деревенская литература – это понятие, пришедшее с модернистским искусством, отрицает саму суть модернизма или переосмысляет его. Оно впервые появляется в рецензии Чжан Динхуана (1926) на творчество Лу Синя. Он назвал произведения Лу Синя деревенской прозой, и с тех пор это определение стало важнейшим термином современной китайской словесности[172]. Вскоре после публикации рецензии Лу Синь употребил этот термин, рассуждая о сочинениях молодых писателей из Общества изучения литературы (Вэньсюэ яньцзю хуэй) – Цзянь Сяньая, Ван Луяня и Сюй Циньвэня. Он назвал их творчество (начиная с середины XX века) деревенской литературой[173].

В период «движения 4 мая» деревенская литература развивалась очень активно, хотя при этом не относилась к доминирующей словесности. Поэтому Лу Синь уделял деревенским писателям большое внимание, горячо поддерживал Ван Луяня, Сюй Цзе, Пэн Цзяхуана, Тай Цзиннуна, Сюй Циньвэня, Чэнь Айсиня, Ван Жэньшу, Фэй Мина и других авторов. Самым же выдающимся из деревенских писателей того времени был Шэнь Цунвэнь, явивший миру свое творчество чуть позже перечисленных авторов.

Особенность деревенской литературы заключается в описании тягот деревенской жизни и стойкости крестьян. Эти произведения пронизаны духом деревни, тоской по родине и ностальгией, в них воспевается природа и приукрашивается сельская местность. Если говорить об отношениях деревенской литературы с модерном, то она стала противодействием для литературы модернизма и ответом на радикальные изменения в обществе. Например, когда в Европе началась эпоха индустриализма, широко была распространена и литература романтизма, в которой авторы вспоминали сельскую жизнь, проявляли внимание к упадку деревни, воспевали природу и деревню. Вот и в Китае деревенская литература сопутствовала модерну: только покинув родные края и поселившись в городах, люди стали нежно вспоминать деревню, думать о ней. Однако радикальные перевороты, произошедшие в современном Китае, положили конец той духовной направленности, которая сформировалась в деревенской словесности под влиянием литературы эпохи Просвещения. Деревенская проза не избежала влияния истории и классовости. Деревенские сюжеты – несомненно, детище радикализации модерна в Китае. Они появились одновременно с революционным сознанием. После провозглашения Нового Китая в деревне продолжалась социалистическая революция, осуществлялись реформы, и параллельно с этим литераторы рисовали будущую социалистическую деревню. Новые произведения сильно отличались от ностальгической деревенской литературы, основанной на личных воспоминаниях. В «сельских сюжетах» от нежных мыслей о деревне не осталось и следа, а деревенская жизнь возвысилась до уровня революционного нарратива. В сельское повествование ввели классовую и политическую борьбу.

Крестьянин – главное действующее лицо новейшей литературы Китая

«Сельские сюжеты» всегда были основной силой новейшей китайской литературы. С 1949 года доминирует деревенский нарратив, а произведения о деревне становятся ведущим направлением литературы реализма.

С тех пор как Чжао Шули стал флагманом новой китайской литературы, революционно-социалистические писатели изо всех сил старались угодить вкусам народа. И дело тут даже не во вкусах читателей, а в том, что в китайском модерне образ национального государства раскрывается через аграрную революцию, главная сила китайской революции – крестьяне, и в основе социалистической лежит культура крестьянская. Революционно-социалистическая литература начала развиваться в освобожденном районе, в Яньани, благодаря чему обзавелась целой армией революционных литераторов, а главное, обрела свои духовные корни – деревню. К этому располагали территориальные и исторические предпосылки, но фактически революционно-социалистическая словесность сама создавала эти предпосылки, отталкиваясь от исторических условий того времени.

Китайская революционная культура на начальном этапе развития была деревенской, поэтому при дальнейшем развитии пролетарской культуры неизбежно обращалась к сельским жителям – носителям культуры и истории. Чтобы идея гегемонии социалистической культуры завладела сознанием народа, нужно было связать ее с традициями крестьян. Хотя революцию вершили именно в традиционной китайской культуре и рассматривали как противоположность современной социалистической культуре, она была вынуждена прибегать к традиционным выразительным средствам искусства. Чтобы творить историю, китайский социализм должен был пойти на компромисс с культурной традицией и культурой, привлечь крестьян, перевоспитать их. Также следовало искоренить просветительскую буржуазную культуру. В «яньаньских тезисах» Мао Цзэдун уже четко обрисовывает направленность революционной литературы. Он говорит, что главная ее задача – просвещать крестьян, приобщая их к революции, реконструировать культуру китайского модерна с помощью крестьянской культуры.

Конечно, сельские сюжеты развивались в революционносоциалистической литературе не всегда гладко, авторы порой руководствовались чисто литературными целями. Союз писателей Китая 2–16 августа 1962 года проводил в Даляне симпозиум, посвященный созданию сельских рассказов. Он вошел в историю как Даляньская конференция. В заседаниях участвовали заместитель главы Отдела пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян, заместитель министра культуры Мао Дунь, председатель Союза писателей Китая Шао Цюаньлинь, а также шестнадцать писателей и критиков, прибывших из восьми провинций и городов, – Чжао Шули, Чжоу Либо, Кан Чжо, Ли Чжунь, Си Жун, Хоу Цзиньцзин, Чэнь Сяоюй, Шэнь Цунвэнь и другие члены. Председателем конференции был Шао Цюаньлинь. Особое внимание уделили вопросу о том, каким образом литература должна отражать противоречия, существующие в народе. Цель конференции – избавить сельскую прозу от гиперболизированной идеологии и однообразия персонажей. Подводя итоги конференции, Шао Цюаньлинь проанализировал современное состояние литературы и официально выдвинул тезисы о том, что необходимо «создавать промежуточных персонажей» и «углублять реализм».

С точки зрения общественной действительности, главных задач социалистической революции и опыта китайских писателей деревня – основа новейшей литературы Китая. Понятно, почему в Новом Китае сельские сюжеты стали доминирующей тенденцией в словесности. И пусть в 1950–1960-е годы также имели место индустриальные сюжеты и отдельные произведения, повествующие о жизни горожан, в целом такой литературы было меньше. Важное место занимали революционно-исторические произведения, впрочем, они рассказывали о той же крестьянской революции и сливались в единое целое с деревенским нарративом. В литературе нового периода, возникшей после «культурной революции», авторы перестали делать упор на сельские сюжеты, их заслонили постреволюционная рефлексия и модернизаторские умонастроения. Обозначаются лейтмотивы эпохи: «шрамы», реформы, образованная молодежь, «поиск корней», модернизм, авангардизм. Но за всем этим по-прежнему стояло повествование о деревне. За исключением некоторых модернистских произведений, связанных с городом, действие в произведениях нового периода происходит, как правило, именно там. Следовательно, деревенский нарратив продолжает доминировать в китайской литературе и в 1980–1990-е годы. Возможно, это уникальное свойство современной китайской словесности, особенно революционно-социалистической литературы.

Главный герой революционно-социалистической литературы, крестьянин, занял центральное место в литературном творчестве и произведениях искусства. Множество писателей были родом из деревни или серьезно прониклись идеями ее преобразования, старались слиться с крестьянством, мыслить и чувствовать так же, как крестьяне, привить себе их привычки и отношение к вещам (к примеру, направление, в котором творил Чжао Шули, стало ориентиром для всей китайской литературы). Социалистическая литература предприняла удивительный эксперимент. Впрочем, иного выбора у нее и не было.

Китайская социалистическая революция была, по сути, крестьянской. В современном Китае не произошло масштабного промышленного переворота, а промышленный и городской коммерческий капитализм к тому времени еще не был развит в достаточной степени. Городской рабочий класс наполовину состоял из городской бедноты, наполовину – из деревенской. И те и другие во всем сохраняли привычки, характерные для традиционного китайского общества. Подавляющее большинство солдат китайской армии тоже были крестьянами. Итак, новодемократическая революция в Китае могла быть только крестьянской.

А значит, ее участники искренне согласились бы принять только те идеалы и поддержать те требования, которые согласовались бы с традиционными идеалистическими воззрениями деревенского Китая – перераспределением земли и имущества, равенством богатых и бедных.

На этапе новодемократической революции левореволюционные писатели прилагали все усилия к развитию и популяризации пролетарской литературы. Развернулись движения за «литературу в народ» и «литературу для армии»: писатели искали новые выразительные формы и методы, которые соответствовали бы историческим преобразованиям. А поскольку целью революции было освободить угнетенный, страждущий народ, больше всего на роль литературных героев и читателей подходила крестьянская беднота. Революционная литература взяла на себя миссию предводителя исторических переворотов и прогресса и оттого попала в структуру противоречий между литературными героями и их прототипами. В этой структуре вторые всегда оказывались молчаливой, вымышленной силой – то возникающей, то ускользающей. Как же литературе изобразить их, как сделать их действующими лицами истории, как согласовать с представлениями об истории? Вопросы непростые, и они напрямую связаны с революцией. В этом смысле революционную литературу и впрямь можно считать вторым переворотом. Из «Выступлений» Мао Цзэдуна видно, что Председатель осознал ее сущность и задачи: он пытается решить основную проблему – как адаптировать революционную литературу к реалиям общества. Поскольку китайское революционное движение было локальным (оно, в сравнении с социалистическими революциями в других странах, было чисто крестьянским), оно оказалось преждевременным. Эта революция произошла в результате столкновения марксизма с китайской действительностью. В политическом плане она опиралась на марксистскую идеологию, но в культурном китайцы не сумели усвоить революционный опыт других стран (опыта СССР было недостаточно), а потому необходимые ресурсы Китаю приходилось искать в народной традиции. Военно-революционная обстановка того времени и реалии северо-западных деревень в определенной степени повлияли и на «яньаньские тезисы» Мао Цзэдуна: он всерьез рассуждал о том, что революционная литература должна быть деревенской. По его мнению, идеальны те произведения, которые согласуются с политикой. Это возможно только тогда, когда литература повествует о рабочих, крестьянах и солдатах, когда подается в тех формах и стилях, которые полюбятся народу.

Первыми такого идеала достигли авторы произведений освобожденных районов, к примеру, Чжао Шули в рассказе «Женитьба Сяо Эрхэя» и повести «Песенки Ли Юцая», Дин Лин в романе «Солнце над рекой Сангань» и Чжоу Либо в романе «Ураган».

У самого Мао Цзэдуна всегда было двойственное отношение к литературе. С одной стороны, будучи вождем, он видел в ней часть революции. Председатель понимал, что вершит небывалое, и в сложившейся революционной обстановке, а также с учетом тех революционных идеалов, которые он надеялся воплотить в будущем, ему бы потребовалось задействовать все возможные культурно-идеологические ресурсы, чтобы подстегнуть историю. С другой стороны, как образованный человек, по-особому относящийся к литературе и искусству, как поэт, Мао Цзэдун прекрасно понимал их специфику: без увлекательности, притягательности у литературы и искусства не будет должного художественного эффекта, такие произведения не удастся использовать для пропаганды. Вместе с тем Мао относился к искусству с любовью, мечтательно: иногда он говорил, что хотел бы, чтобы искусство приносило людям радость. Китай долго утопал в революционном насилии. Идеологически разрыв с традицией был необходим, чтобы перейти к современной революции. Революция вселила в души людей сильнейшую тревогу, а потому народ нуждался в понятных и осязаемых художественных образах, которые могли бы дать ему литература и искусство. Это помогло бы народу принять историю, вникнуть в нее. Задача революционных литературы и искусства – не только описывать и художественно отображать насилие и разломы, происходившие в ходе истории, но и залечивать раны, нанесенные людям всеми этими потрясениями. Именно поэтому Мао Цзэдун неоднократно рассуждал о пролетарском мировоззрении, которое должно быть свойственно революционной литературе, он подчеркивал, что китайцам необходимо оградить себя от пагубного влияния западной буржуазной идеологии. В то же время, чтобы в Китае лучше принимали революционную литературу, Мао пытался найти для нее особые форму и стиль.

В мае 1953 года начальник Рабочего отдела Единого фронта ЦК КПК Ли Вэйхань представил Мао Цзэдуну доклад «Некоторые вопросы использования, ограничения и преобразования капиталистических промышленности и торговли (предварительный вариант)». В критических замечаниях к этому документу Мао Цзэдун впервые четко обозначил основные положения генеральной линии развития страны в переходный период. На собрании Политбюро ЦК 15 июня он сформулировал эту концепцию, а также главные задачи и цели перехода от новой демократии к социализму. Мао Цзэдун подчеркнул, что время от провозглашения республики до завершения социалистических преобразований будет переходным; главная цель в этот период – за десять – пятнадцать лет завершить индустриализацию и выполнить основной объем социалистической перестройки в области сельского хозяйства, ремесленного производства, а также капиталистической промышленности и торговли.

Вскоре Мао Цзэдун дал похожие указания в проекте «Основных положений пропаганды генеральной линии в переходный период», выпущенном Отделом пропаганды ЦК КПК. Он также отметил: «Эта линия – маяк для всей нашей работы, отклонившись в чем-либо от этого пути, мы допустим левый или правый уклон»[174]. Генеральная линия Мао Цзэдуна стала опорой для писателей. Почти во всех произведениях тех времен появилась тема коллективизации. Задача литературы заключалась в обосновании социалистических преобразований в деревне.

Впрочем, ни одно произведение не ответит на следующее замечание: если требование соцреализма – правдиво отражать жизнь и описывать то, как исторический прогресс одерживает верх над отсталостью, то так ли достоверен был китайский соцреализм? Действительно ли прогрессивно то, что таковым называет китайский соцреализм? Лейтмотив всех соцреалистических произведений тех лет – отражение действительности в соответствии с «сущностными закономерностями» эпохи, которые признает политика. На сегодня «исторические сущностные закономерности», принятые в те дни, уже очевидны, понятно, кто прав, а кто ошибался, будет неуместно положительно оценивать эти произведения с точки зрения их идеологической направленности. Но можно попытаться понять, почему в той исторической обстановке литература должна была сформировать у народа представление о революции. Кроме того, нужно постичь те художественные достоинства, которые сохранила словесность в условиях сурового политического давления.

Постигая деревенский Китай – исторически и эмпирически

В «Хэнань жибао» 20 января 1953 года вышел рассказ Ли Чжуня[175] «Не по тому пути». Позже, 26 января 1954 года, этот рассказ был опубликован и в «Жэньминь жибао», благодаря чему двадцатипятилетний Ли Чжунь тут же прославился.

Это рассказ о том, как в период коллективизации у крестьян менялось мировоззрение. Сун Лаодин – один из тех, кто был освобожден от гнета, и все же он день и ночь думает о том, как бы приумножить богатство семьи. Он трудится в поте лица, чтобы вернуть былую зажиточность. Когда его старый друг Чжан Шуань попадает в беду, Сун Лаодин, пользуясь ситуацией, покупает землю товарища и осознает свою ошибку только в самом конце, когда видит на этой земле могилу отца Чжан Шуаня. Тогда же Сун Лаодин понимает, что идет не по тому пути, и отказывается от своей мечты о богатстве.

Рассказ вышел в начале движения за коллективизацию и очень своевременно отразил проблему, существовавшую во всех деревнях: крестьяне по-прежнему были привязаны к земле и мечтали улучшить свое благосостояние, вернувшись к традиционной модели общества. Вот почему социалистическая перестройка деревни считалась такой важной. В те времена было очевидно, отчего люди шли «не по тому пути». Если бы крестьяне вернулись к старому обществу, их ждали бы страдания и невзгоды – ровно так, как в рассказе «Не по тому пути» Сун Лаодина ждала могила отца Чжан Шуаня. Перед читателем – типичная нарративная модель социалистической литературы: мораль видна еще в начале истории – только социализму под силу спасти Китай. Рассказ концептуально прозрачен, отличается четкостью и лаконичностью повествования, в этом произведении очевидны социалистические черты у персонажей. А о добре и зле здесь рассуждают с точки зрения классов общества и политических линий, тем самым «политически верно» предопределяя судьбы и эмоциональное состояние персонажей.

В 1960 году у Ли Чжуня вышел сборник «Краткая биография Ли Шуаншуан», вскоре писатель переработал его в сценарий для фильма «Ли Шуаншуан». В сборнике рассказывается о том, как одна деревенская женщина в период «Большого скачка» активно работает на «дело общепита». Изображая новый моральный облик простой женщины, автор воспевает политику «Большого скачка». Однако эта книга – не просто перепевка идеологии того времени: даже в наши дни «Краткая биография» кажется увлекательной.

Сегодня немало исследователей пытаются переписать историю литературы, заново интерпретировать некоторые классические произведения тех лет. К примеру, некоторые ученые полагают, что в «Краткой биографии» содержатся серьезные исторические сведения, касающиеся прав женщин, и главная цель этой книги – показать, как в период «Большого скачка» обстояло дело с правами женщин, какое место она занимала в обществе и как духовно раскрепощалась: «В фигуре Ли Шуаншуан слились традиционные национальные добродетели и современный социалистический дух, автор показал трудолюбие и порядочность, открытость и энергичность этой женщины. Ли Шуаншуан несет в себе реальное и идеализированное, она – эталон молодой селянки, которая в эпоху общественных преобразований добилась равных с мужчинами прав и независимости. В героине в некотором смысле воплотилась история освобождения трудящихся женщин Китая»[176]. Кроме того, некоторые исследователи пытаются рассуждать о смысле этого произведения с точки зрения искусства. В «Курсе истории новейшей литературы Китая», выпущенном под редакцией Чэнь Сыхэ, авторы с позиции «народности» и «потенциального творчества» доказывают, что произведения того времени олицетворяли и дополняли доминирующую идеологию[177]. Такой подход можно считать состоятельным: исследователи не пытаются приравнять литературу к политике. Первая всегда обладает большей силой, выходит за рамки последней, ведь будь иначе – литература не сумела бы выжить, не было бы такого количества литературных движений. Дело в том, что политика не в состоянии полностью приручить литературу. Сам Мао Цзэдун усиленно искал для словесности чисто национальные стили и выразительные приемы, он представлял себе произведения, в которых идеально сочетались бы характер китайцев и революционно-социалистическое искусство. Опять же, требовалась форма, способная нивелировать раскол модерна и смягчить страдания, которые принесла обществу революция. Народное искусство было своего рода эстетическим дополнением к революции. Общество нуждалось в таком утешении.

Роман Чжоу Либо «Большие перемены в горной деревне» вышел в июне 1958 года в издательстве «Цзоцзя чубаньшэ». Чжоу Либо стал известным в период литературы освобожденных районов благодаря произведению «Ураган». В конце 1954 года писатель вернулся в родную хэнаньскую деревню Иян, осел там и стал участвовать в движении за коллективизацию. Именно в этот период появляются «Большие перемены в горной деревне».

Роман состоит из двух томов: первый посвящен Дэн Сюмэю, кадровому работнику канцелярии при уездном партийном комитете, руководящему кадрами низшего звена при создании сельскохозяйственного производственного кооператива «Вечнозеленый» («Чанцин»). Показан начальный этап организации подобных объединений. Во втором томе описывается жизнь «Вечнозеленого», его производство, когда он становится кооперативом высшего типа[178]. В романе показаны серьезные перемены в деревне, произошедшие с переходом к такому типу кооперативов, ее новый духовный облик. Действие разворачивается в 1955–1956 годах – в это время Дэн Цзыхуэй собирался сократить число кооперативов, он был раскритикован Мао Цзэдуном за «правый оппортунизм». В «Больших переменах» автор, в определенной степени приспосабливаясь под политические нужды тех лет, пишет о новой надежде, которую деревне дают кооперативы. Кроме того, композиционным каркасом романа выступают классовая борьба, борьба за политическую линию. Основа сюжета «Больших перемен» – конфликт между революционным лагерем во главе с героиней Дэн Сюмэй, продолжающей идти по пути коллективизации, и скрывающимся от революционных сил классовым врагом Гун Цзыюанем. Однако автор не стремится изображать противостояние двух идеологических линий. Напротив, он посвящает много сил тому, чтобы рассказать о «промежуточных» персонажах, иначе говоря – о правоуклонистах. Чжоу Либо как-то определил свой творческий подход следующим образом: «Создавая “Большие перемены в горной деревне”, я рассчитывал сделать упор на проработку персонажей, а также хотел описать весь процесс коллективизации. Просто смотрел на происходящее то издалека, то вблизи – и писал то бледно, то выразительно. Я решил, что, последовательно соединив идеи движения за коллективизацию, сумею лучше всего изобразить персонажей всех типов и мастей. И я сосредоточился на этой задаче. А о собраниях, расчетах и конкретных вопросах – например, о распоряжении скотом и мебелью – постарался написать яснее и лаконичнее. Коллективизация – общенациональное, грандиозное движение. Этой великой исторической реформой руководило множество людей – от товарища Мао Цзэдуна до членов деревенских партийных ячеек и парткомов всех уровней. В этих преобразованиях участвовали все крестьяне страны. Коллективизация встряхнула все семьи в деревне Цинси. Радость и скорбь, счастье любви и неудача в ней – все эти чувства в той или иной мере связаны с коллективизацией»[179].

Писатель искренне верит в земельные реформы, тем не менее роман «Большие перемены в горной деревне» довольно литературен. Если главная задача литературы реализма состоит в том, чтобы отразить истинную историческую картину, то можно сказать, что Чжоу Либо считается с частью тогдашних реалий и повествует о происходивших в деревне преобразованиях, отталкиваясь от собственного жизненного опыта. Возможно, оттого, что Чжоу Либо вернулся в родные края, но вместе с тем помнит и о жизни на чужбине, он изображает природу родины, Хунани, с особым чувством. Избыток пейзажных описаний и изящный лирический стиль повествования создают в романе своеобразную атмосферу.

Роман Лю Цина «Начало» некогда считался образцом величайших достижений реалистической литературы 50-х годов. Чтобы его создать, писатель более десяти лет провел в деревне Хуанфу уезда Чанъань[180]. Современному человеку трудно представить, сколь истово литераторы тех времен вкладывали душу в творчество. Они и правда выросли в пору тяжелейших сражений, а потому не могли оставаться безучастными к действительности, не могли не быть реалистами. Эти писатели жили не вне действительности, не в текстуализированной литературной традиции, а в самой истории. Но это не основание считать их, посвятивших себя реальной борьбе, необразованными невежами.

Лю Цин с детства был умен и любознателен: к четырнадцати – пятнадцати годам он прочел «Манифест Коммунистической партии», «Юного бродягу»[181], «Возвращаясь на путь истинный – тогда и потом»[182], «На западном фронте без перемен» и многие другие книги. Принимал участие в студенческих волнениях. В средней школе первой ступени Лю Цин начал учить английский язык и, говорят, через год уже мог читать англоязычные произведения в оригинале. Затем он самостоятельно выучил русский, начал переводить русскую литературу и параллельно писать сам. Он автор многих очерков, стихов, а также переводов зарубежных рассказов. Его произведения нередко выходили в прессе.

Лю Цин одно время был кадровым работником низшего звена: трудился в должности заместителя секретаря парткома шэньсийского уезда Чанъань и занимался вопросами взаимопомощи и сотрудничества в сельском хозяйстве. В марте 1953 года он ушел в отставку и обосновался в деревне Хуанфу, чтобы заниматься романом «Начало». Творчество Лю Цина – неотъемлемая часть социалистической революции и социалистического строительства в деревне: свой гонорар (16 065 юаней), полученный за сто тысяч экземпляров первого тома «Начала», в апреле 1960 года писатель добровольно пожертвовал коммуне деревни Ванцюй на развитие промышленной инфраструктуры. А в 1961 году, начиная писать второй том этого романа, Лю Цин взял у журнала «Чжунго циннянь» 5500 юаней аванса, чтобы приобрести для Хуанфу высоковольтные электрические провода и столбы линии электропередач. Ради творчества Лю Цин долгое время жил в тяготах и лишениях, его мучили недуги. В 62 года он скончался от болезни.

В романе «Начало» две части, он вышел в трех томах. Наиболее известна первая часть. Этот роман впервые был опубликован в 4–11 номерах журнала «Яньхэ» за 1959 год, а в 1960 году вышел отдельной книгой в издательстве «Чжунго циннянь чубаньшэ». В июне 1977 года это издательство напечатало «Начало: первый том второй части», а в июне 1979 года – «Начало: второй том второй части». Здесь стоит сказать о части первой.

«Начало» Лю Цина остается самым характерным произведением соцреализма. Автор первоначально намеревался воссоздать полную картину движения за коллективизацию в сельском хозяйстве – от бригад трудовой взаимопомощи до кооператива высшего типа – но не сумел осуществить этот грандиозный план. Художественная специфика литературы социалистического реализма сегодня понимается как явление эпохи, в которой созидали действительность. В ней есть следующие особенности.

Первая: литература дает ответы на важные вопросы действительности.

В романе рассказывается о том, как в деревне Сябао, что на равнине реки Вэйхэ, создавалась и развивалась бригада трудовой взаимопомощи «Хама тань» («Жабий островок»). Некоторые историки литературы считают, что в этом произведении автор показал пропасть между богатыми и бедными, которая в то время в деревне росла день ото дня, а также передал противоречия и конфликты, вызванные неравенством. Лю Цин подвел читателя к выводу о том, что крестьянам необходимо объединяться[183]. Случаи в бригаде «Хама тань» – квинтэссенция универсальных проблем, характерных для деревень по всему Китаю. После земельных реформ социалистическая перестройка в деревнях продолжалась, старые и новые нравы переплетались с конфликтами и противоречиями между двумя силами. В романе особенно обстоятельно описаны горести и жестокие поражения, которые Лян Шэнбао с отцом претерпевают в старую эпоху, пытаясь выжить и основать собственное дело. Автор показывает, что только новое общество, созданное Компартией, способно указать обездоленным крестьянам путь к спасению. Этими сюжетными обстоятельствами автор как бы наводит на мысль о том, что коллективизация – неизбежный этап на пути к избавлению крестьян от нищеты.

Одна из особенностей прозы Чжао Шули состоит в том, что он отвечает на реальные вопросы. Эти вопросы вытекают из действительности – все они конкретны и жизненны. А у Лю Цина ответы исторично-грандиозны, он пишет о том, куда идет китайская деревня. Впоследствии Лю Цин объяснял, что именно хотел донести в романе «Начало»: «Почему в китайской деревне может произойти социалистическая революция и как она происходила в этот раз? Ответ проявляется, когда в деревне в ходе движения за коллективизацию меняются поступки, идеология и психология персонажей всех классов. Лейтмотив и сюжет объединяются, превращаясь в конкретное содержание произведения»[184]. О подобной идеологической тематике в кругах литературоведов долго было принято говорить: «Историческая глубина и проработанность темы придает прозе эпический характер»[185].

Используя свой широкий кругозор в романе «Начало», Лю Цин демонстрирует, сколь всеведущ и всемогущ нарративный реализм. В произведении раскрывается главное противоречие, стержнем повествования автор сделал борьбу двух «линий», вокруг которой разворачиваются конфликты.

В романе представлена большая картина жизни, детально показаны серьезные перемены, которые произошли в китайском обществе под влиянием генеральной линии, принятой на период перехода к социализму. В «Начале» автор не только отразил движение за коллективизацию, но и затронул проблему преобразований в сфере городского частного капитала, показав, как мощно резкие перемены ударили по людям из самых разных слоев общества. Все оказались вовлечены в революционное движение. Однако больше всего в романе описываются люди, попавшие в гущу этого движения: они растерялись и утратили веру в будущее. Это искренний и детальный портрет той эпохи. Если не слишком допытываться, какими установками руководствовался Лю Цин, каковы его взгляды, несомненно, следует признать, что в романе «Начало» ему удалось изобразить серьезные изменения, происходившие в обществе, и присущие им противоречия.

Лю Цин написал такое произведение благодаря тому, что работал в сельской местности и хорошо понимал китайскую деревню. Эти же обстоятельства помогли ему ответить на важный вопрос: по какому пути должен был идти сельский Китай? «Начало», несомненно, оказалось для литературы реализма совершенно особым опытом: в этом произведении автор сосредоточился не на внутреннем мире индивида, а на историческом выборе, который в определенный период совершает государство. Исключительное значение литературы соцреализма можно постичь, только если понять, как социалистическая литература конструирует облик политики, который затем транслируется в действительности.

Вторая: литература соцреализма созидает идеализированный образ «нового социалистического человека».

Споры по поводу «Начала» и похвалы в адрес этого романа в основном связаны с его персонажами. Главные герои – отец и сын Лян, это классические образы, которые Лю Цину удались лучше всего. Лян Шэнбао – новый социалистический человек, выносливый и трудолюбивый, политически сознательный, с высокими идеалами. Если не считать идеологического лоска, характер этого честного крестьянина в большинстве ситуаций прописан очень живо и детально. В сущности, теоретики тех лет развернули дискуссию о том, можно ли писать о недостатках героических персонажей, и большинство остановилось на мнении, что это недопустимо. В рамках главенствующей теории героический персонаж возвысился. Чтобы соответствовать политическим критериям, он стал совершенством. Так, в Лян Шэнбао сосредоточились все добродетели традиционного китайского крестьянина, а также все основные прогрессивные элементы, необходимые для роста и развития крестьян в новую эпоху. По сути, Лян – образ нового социалистического человека, выстроенный по канонам эпоса. Героизм этого персонажа никак не вязался с уровнем сознания крестьян того времени, с тем, как большинство из них тогда вели себя. Чтобы понять такой образ, нельзя рассматривать его с точки зрения достоверности и правдоподобности: его нужно осмыслить исторически, и тогда удастся постичь его эстетическое значение.

Третья: о многогранности промежуточных персонажей и реализма.

В сравнении с Лян Шэнбао, старик Лян Сань кажется реалистичным, в его образе меньше идеологической нагрузки. Это трудолюбивый и прямодушный крестьянин старого поколения, он остается во власти старых обычаев, привык к единоличному хозяйству, не понимает смысла коллективизации, к которой примкнул его сын Лян Шэнбао. Лян Сань не может поверить в то, что коллективизация способна принести пользу. Но, увидев плюсы нового общества, старик Лян Сань начинает симпатизировать партии и правительству. В годы, когда вышел роман, Лян Саня рассматривали как промежуточного персонажа, считалось, что в его фигуре автор отразил идеологию единоличных крестьянских хозяйств, привязанность крестьян к частной собственности. Сейчас можно увидеть, как именно в этих отсталых «промежуточных персонажах» воплотилась определенная жизненная достоверность.

«Начало» было предметом ожесточенных споров: дискутировали о том, как автор создавал образы Лян Шэнбао и Лян Саня. В отношении Лян Шэнбао принято было говорить, что этот герой – воплощение прогрессивных идей, он олицетворяет межклассовую борьбу в деревне, его революционные идеи освещают путь в будущее социалистической деревни. А вот в полемике о Лян Сане едва уловимо мнение критиков о литературности произведения. Тогда проблемой «промежуточного персонажа» серьезно занимался Янь Цзяянь. В статье «О фигуре старика Лян Саня из романа “Начало”», а также во многих других исследованиях он особо отмечал художественные достоинства образа старика[186]. Дискуссия о промежуточных персонажах в «Начале» была довольно популярной, а это значит, что литературная теория и критика по-прежнему пытались выйти за рамки политических моделей.

В образе старика Лян Саня отразился подлинный опыт Лю Цина, жившего в деревне. В этом персонаже проглядывается глубокая привязанность крестьянина к земле, скромное отношение к жизни. Китайские крестьяне не понимали масштабных идей революции, да и не сумели бы понять. Для них полнота жизни заключалась в клочке земли и своем доме.

Четвертая: мораль в романе «Начало».

«Начало» – это роман с типичным «сельским сюжетом», но у этого соцреалистического произведения есть и особенности. В романе удачно сочетаются живость описания поступков персонажей и точность, с какой автор вырисовывает психологию героев. Вместе с тем психологические описания в романе – это не только характеристики Лян Шэнбао и старика Лян Саня, но и совершенно исключительные, тонко и последовательно выписанные психологические портреты второстепенных персонажей, вроде влюбленных Лян Сюлань и Ян Миншаня. Отразив противоречия между городом и деревней в героине Гай Ся, автор показал разные пути, которые выбирают китайские крестьяне в процессе модернизации. Даже такие отрицательные персонажи, как Яо Шицзе и Су Фан, – очень значимы. Конечно, Яо Шицзе слегка стереотипен, что, как правило, характерно для всех отрицательных персонажей, – к примеру, автор морально принижает его. Однако амбиции Яо Шицзе, с которыми он пытается вернуть семье былое богатство, его уверенность в собственном таланте сезонного работника, то, как он видит насквозь всех в своем окружении, и сложное отношение к коммунистам – все это в романе описано тщательно, до мельчайших деталей. Видя, как постепенно меняется умонастроение Су Фан, когда она поступает в помощницы Яо Шицзе, можно сделать вывод: Лю Цин пишет нестандартно. Су Фан молола пшеницу на мельнице, а Яо Шицзе перемахнул через стену и изнасиловал девушку. Страх Су Фан, мучивший ее после, сменяется ожиданием – в том, как автор пишет об этих переменах, видно, что он тонко чувствует психологию персонажа, понимает свою героиню. В революционной литературе такие женские образы всегда принижали, пытались от них избавиться, превращали их в чистые символы всего, что связано с влечением. И все же в произведениях оставались описания привлекательных женщин. С точки зрения морали они были недостойны, тем не менее этим героиням находилось место в повествовании. Литературная критика 1950–1960-х годов игнорировала образы Яо Шицзе и Су Фан. Эти характеры несколько стереотипны, что не подавляет живого, человеческого в них. Именно у таких персонажей проявлялись физические желания. По нынешним меркам кажется, что персонажи Яо Шицзе и Су Фан даже живее и энергичнее, чем старик Лян Сань.

Нарратив в романе «Начало» мощнее и богаче, чем в других произведениях того времени. Сочетая лирические описания с критикой действительности, автор сделал элементы повествования ярче и разнообразнее. Кроме того, очевидно, что Лю Цин жаждет постичь историю и действительность, и от этого стремления роман становится идеологически массивнее, серьезнее. Сегодня принято считать, что рефлексия Лю Цина тяготеет к схематизации, но в то время «Начало», несомненно, стало новой высотой – благодаря богатым составляющим и объему, который автор сумел создать в романе, рассматривая происходящее с множества точек зрения.

Итак, нарративная структура романа разрабатывалась на основе тем классовой борьбы и борьбы за политическую линию. Этого требовала революционно-социалистическая литература, так в китайской словесности проявлялась политическая радикализация модерна. «Начало» – образец реализма и идеал историзации в литературе. И пусть в этом романе заметны негативное влияние политики и склонность автора к схематичности, обусловленная идеологией, к этому типичному представителю социалистической литературы можно подходить исторически. Раз в подобных схематизированных литературных идеях можно столь эффективно развернуть описание истории, то понятно, почему китайский радикалистский модерн искал свое выражение через искусство словесности. Это был и зов, и самоосознание. Литература создала много образцов радикальных революционных фантазий и дала им надежду на осуществление. Такие произведения, как «Начало», формируют опыт соцреализма, который возникает в пространстве между историческими стремлениями и искренним повествованием о жизни. Этот опыт резко отличается от западного и явно не похож на современную китайскую литературу. И не удастся проникнуться опытом китайского соцреализма, серьезно и обстоятельно описать этот эмпирический материал, если, рассматривая его, не будет параллельно изучаться исторический путь радикального модерна, по которому в то время шел Китай.

Глава 4

Революционно-исторический нарратив

Основа новейшей литературы Китая – метанарратив. Но его формирование и эволюция еще до конца не изучены. История словесности передает не только основное значение произведений, но и, что важнее, показывает их исторические корни, тем самым раскрывая их подлинный смысл. Такой подход особенно важен, когда речь идет об истории литературы с момента основания КНР.

Проблема объемных книг, повествующих об истории революции, заключается в том, что они слишком романтизированы, авторы явно стремятся к схематизации персонажей, сюжет линеен, а язык скучен и однообразен. Впрочем, с точки зрения развития левой литературы исторические романы, в большом количестве появившиеся в 1950-е годы, вне сомнения, были необычайным прогрессом для китайской словесности. Представления литературы реализма об истории уже полностью сложились, да и писатели успешно освоили единую дискурсивную систему, эффективно выстроили революционную историю и полно показали многогранную жизнь общества. Это помогло литераторам историзировать революцию, но и сама революция, конечно же, тоже историзировала литературу.

Однако литература остается литературой. К ней должны применяться единые эстетические критерии. Впрочем, случилось так, что в истории человечества возникли две разных культуры – капиталистическая и социалистическая, и вследствие вмешательства политики разногласия и антагонизм оказались куда больше преемственности и синтеза. Не должны получать одобрения случаи, когда литератор, придерживающийся твердой идеологической позиции, к одной культуре относится положительно, а к другой – негативно или примитивно-критически. С точки зрения эстетических стандартов литературы эпохи Просвещения и модернизма, возможно, будет всячески критиковаться китайская революционно-историческая проза 1950-х годов. Но если поместить эти произведения в указанный исторический период и проследить, как Китай после вступления в современную эпоху жаждал создать собственную культуру, можно увидеть, почему господство левого радикализма в литературном творчестве было неизбежным. Поскольку нет литературы, которая выходила бы за рамки истории, то словесность нового типа, сложившуюся в тех исторических условиях, можно объяснить только в соответствующем историческом контексте. Казалось бы, уже привычно, что история творит литературу, однако революционно-социалистическая литература решила создать собственную историю.

Литература переписывает историю революции: реальные основания для исторической ревизии и модерн как импульс к ней

В литературном мире Нового Китая быстро возникли всевозможные политические движения, которые интегрировали литературу и искусство в систему социалистической культуры. Исследователи тех лет доказывали, что словесность и искусство Нового Китая – преемники просветительской традиции «движения 4 мая», но в действительности, когда на ведущие позиции вышло революционное искусство, традиционная литература существенно изменилась.

После победы революции китайская литература срослась с политикой. Стремительное развитие литературы и искусства в современную эпоху – глобальное явление, на Западе – составляющая капиталистической культуры. Благодаря этому явлению модернистские идеи были очень популярны. Просветительская литература «движения 4 мая» связана с современной мировой литературой: произведения обеих в основном повествуют о росте самосознания в современном обществе. Культура капитализма сопряжена с самосознанием индивида, и это объясняется тем, что необходимое условие существования капиталистической экономики – потребность в «свободном человеке» и «человеческой свободе». Ведь фундаментальными характеристиками при переходе от традиционного общества к капиталистическому являются частная собственность и самосознание. Однако особые исторические условия Китая не позволили капитализму развиться в этой стране. Буржуазии не хватило сил, чтобы возглавить исторические преобразования, да и капиталистическая культура не сформировалась здесь полностью. Кроме того, перед современным Китаем стояла важная задача – спасти нацию от гибели, поэтому все виды творчества, повествующие об индивидуальном самосознании, ограничивались, а самих творцов направили на создание метанарратива, которое одобряло государство. Когда революция успешно завершилась, историческое развитие Китая стало контролироваться правящей партией. Очевидно, что революционная литература шла совсем не тем путем, что просветительская литература «движения 4 мая» – несмотря на то, что последнюю позднее называли предшественницей первой. Во всяком случае, просветительская словесность была богаче и сложнее, чем о ней писали авторы-революционеры. Описывая просветительское движение, они не то чтобы полностью исказили его сущность, они просто выдали один из его аспектов за весь смысл. Итак, революционной литературе наконец удалось подчинить словесность, сделать ее эффективным орудием идеологии.

Литература стала согласовываться с политическим курсом государства. Когда возник Новый Китай, в итоге многочисленных политических движений ее идеи встроились в идеологические принципы партии. В 1953 году на II съезде деятелей литературы и искусства соцреализм утвердили в качестве наивысшего творческого метода социалистических литературы и искусства Китая. Таким образом, от деятелей литературы и искусства требовалось, чтобы они отражали историю и действительность в свете сущностных закономерностей истории развития социализма. С точки зрения модернизма литература и искусство – это выражение эмоций, духа и способов восприятия. В произведениях общее настроение эпохи зачастую передается через индивидуальные чувства творца, а потому в модернистских искусстве и литературе индивидуальность и уникальность творчества доведены до крайности. Соцреализм же требовал, чтобы писатель созидал с позиции народа, перестраивал буржуазное мировоззрение. В соцреалистических произведениях все индивидуальное свелось к общему, национально-государственному, и в этом же ключе авторы должны были показывать сущность всей истории. Поэтому главной творческой задачей, которая стояла перед литературой Нового Китая, был поиск ответа на вопрос о том, как создать историю и слить ее в единое целое с действительностью. Фактически сущностные законы действительности уже прояснились – их значение идентифицировалось в различных политических дискурсах того времени. Однако, чтобы полноценно и безусловно утвердить эти законы, их нужно было исторически обосновать.

Во второй половине 1950-х годов в новейшей китайской литературе появилось довольно много сочинений, серьезно повлиявших на общественность. В них авторы пересматривали историю революции (по большей части это были романы).

Литература и искусство Нового Китая вызревали долго и все же произвели мало значимых произведений. Из всех китайских литературных жанров наибольшей исторической глубиной обладает роман: он может вместить величественное революционное полотно. Романы дают авторам большое пространство для творчества. Большинство писателей соцреализма прошли через сражения и познали революционную жизнь, поэтому легко ориентировались в исторической теме. К тому же реальная борьба по-прежнему была сложна, изменчива и оттого труднопостижима. Писатели, углубившись в изучение революционной истории, могли в определенной мере уменьшить для себя политические риски. После основания КНР в той или иной степени критиковалась вся литература, повествующая о действительности.

В глобальном плане вышеуказанное есть локальная китайская особенность развития литературы в эпоху модерна. В это время индивидуальное самосознание не достигло эффективного развития и мгновенно было вымещено постулатами о национальном кризисе. По мере того как революция побеждала, кризисные умонастроения не только не ослабевали, но, напротив, росли. Все попытки смягчить этот кризис углубляли его. Кроме того, власти всячески стремились повысить осведомленность народа о кризисе. Поэтому модерновое китайское культурноидеологическое строительство приняло форму радикального революционного движения: модерн не по своей воле оказался под флагом революции и послужил толчком к ее нарастанию. В литературе культурно-идеологические преобразования выразились в создании исторического метанарратива, в котором перед читателем предстала цельная история, развивающаяся в соответствии с определенными сущностными законами.

В революционно-исторических нарративах авторы стремятся создать объективизированную[187] историю, которая намечается сообразно с заранее принятыми образцовыми целями. Историзация литературы, упомянутая нами, – это когда писателям, чтобы сделать жизнь в своих произведениях правдивой, необходимо реконструировать конкретные события в соответствии с установленными историческими требованиями. Историзация есть текстовое, иносказательное изложение истории.

Основные достижения новейшей литературы Китая со времен основания КНР и до «культурной революции» – это «три “красных” романа» («Красное ципао», «Красное солнце» и «Красная скала»), а также «одно “начало”» («Начало») и четыре классических романа «красной» литературы («Битва за Яньань», «Через леса и снега», «Песня молодости» и «Большие перемены в горной деревне»). Из этих восьми произведений шесть повествуют об истории революции. В них воплотилось «движение за историзацию», сформировавшееся в среде новейшей китайской словесности, литературно изложена революционная история. Эти же шесть романов положили начало историзации в словесности. Революционная литература и революционная история Китая, слившись воедино, превратились в историзированный нарратив эпохи китайского модерна.

Воссоздание революционной истории: грандиозные полотна и героические сказания

Ханна Арендт подчеркивала: «Современное понимание революции неразрывно связано с представлением об открываемом ею новом этапе истории, с идеей совершенно новой исторической постановки, содержание которой ранее не было известно и которую надлежит осуществить впервые»[188]. Революции нужна была форма, хранящая память о ней, свой живой и яркий исторический образ.

В июне 1954 года в издательстве «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» вышел роман Ду Пэнчэна[189] «Битва за Яньань». Действие разворачивается в марте 1949 года. Стотысячное войско Ху Цзуннаня штурмует Яньань – центральную революционную базу в северной части провинции Шэньси. Главный герой произведения – Чжоу Даюн, командир роты. В романе рассказывается о том, как командный состав и рядовые Освободительной армии ведут тяжелейшие бои и в конце концов одерживают блестящую победу. Автор создал коллективный образ героев НОАК – от рядовых бойцов до заместителя главнокомандующего Пэн Дэхуая.

В повествовании видна художественная сила, характерная для реализма.

Во-первых, сюжет изменчив, напряжен и очень театрален. Уже в начале произведения представлена острейшая ситуация: Ху Цзуннань повел стотысячное войско – главные силы Гоминьдана – на коммунистический плацдарм, расположенный в северной части провинции Шэньси. Гарнизон революционной базы на тот момент составлял менее одной десятой от численности вражеского войска, а со снаряжением дела обстояли еще хуже. Бригада под командованием Чэнь Синюня выступила из Цзиньчжуна[190], после ночного марш-броска прорвалась на запад и внезапно возникла перед противником. В критический момент Освободительной армии удалось отвратить опасность и переломить ход сражения в свою пользу. Сюжет лаконичен, большие события и обстоятельства развиваются, приводя в движение малые, детали фабулы взаимодействуют друг с другом, происходящее ужасает, волнует и захватывает.

Во-вторых, автор рисует персонажей в напряженной военной обстановке, через поступки показывает их характер, особенно героический и бесстрашный революционный дух. Когда обстановка на фронте тревожна, высшее командование освободительной армии всегда сохраняет спокойствие, знает, как выйти из ситуации. В этом – ум и отвага НОАК. Враг, напротив, неизменно горделив и надменен, но в итоге он терпит сокрушительное поражение. Атмосфера войны и поведение персонажей взаимодействуют и контрастируют друг с другом, сквозь напряженность проступает расслабленность.

В-третьих, в произведении достоверно и реалистично изображено насилие. Автор особенно конкретно и детально описывает, как бойцы режут друг друга в штыковой, как сталкиваются в жестокой и кровавой рукопашной схватке. «Битва за Яньань» – возможно, первый роман, в котором изображены сцены кровавого насилия на войне. В критической обстановке, когда превосходящий по силе враг раз за разом берет в кольцо коммунистические войска, отважные бойцы, не страшась смерти, прорываются сквозь окружение. Солдаты несутся друг на друга, начинается резня – этот бой невероятно жесток. Например, боец по имени Ван Лаоху (Тигр) в одном из бросков на прорыв в одиночку прикрывал отступление товарищей: в штыковой он зарезал более десяти вражеских солдат и в конце, поверженный, упал в лужу крови, намертво вцепившись в глотку врага. Рисуя сцены насилия, Ду Пэнчэн показывает героический дух солдат, их веру в победу. Другая сторона военного насилия – это восторг от триумфа, а также уверенность лидеров Компартии в том, что победа революции неизбежна.

Для того времени роман казался масштабным, поскольку в нем присутствовал заместитель главнокомандующего Пэн Дэхуай. «Битву за Яньань» опубликовали как раз в то время, когда Пэн Дэхуай вернулся с северокорейского фронта с победой, стал министром обороны и сиял, как солнце в зените. Образ этого военного деятеля помог роману прославиться. После того как роман увидел свет, Фэн Сюэфэн написал о нем длинную хвалебную статью, напечатанную в «Вэньи бао». По мнению литературного критика, автору удалось уловить дух войны, показать, что стало ключом к победе, передать всю мощь, благодаря которой коммунистическая армия одолела гоминьдановскую, создать искреннюю и проникновенную картину Народно-революционной войны. Фэн Сюэфэн считал, что «Битву за Яньань» можно назвать «черновиком героического эпоса», что «несомненная изобретательность этого произведения сыграла роль в развитии движения за реализм в литературе»[191]. После публикации роман некоторое время был популярен: за несколько лет вышло более миллиона экземпляров. В 1959 году, после Лушаньского пленума[192], роман запретили. В период «культурной революции» Ду Пэнчэна заклеймили как «антипартийного элемента», ведущего подрывную деятельность с помощью прозы, и подвергли жестоким репрессиям. В 1979 году Пэн Дэхуая реабилитировали, и роман «Битва за Яньань» вновь пошел в печать.

В середине 1950-х годов перед страной стояла тяжелая задача – революционное строительство. Кроме того, ситуация в мире была тяжелой. И тем не менее китайцам прекрасно удавалось сохранять рост национальной экономики, в стране успешно завершилась перестройка частного торгово-промышленного капитала. Социалистический строй контролировал все высоты экономики и политики. В то время в Китае экономическое строительство и идеологический контроль осуществлялись в соответствии с военным образом мыслей: высокая степень партийной централизации, полная мобилизация населения, концентрация всех ресурсов, быстрый и решительный захват вражеских фортов и блестящие победы[193].

Литература не просто отражает дух эпохи, она его творит. В 1950-е годы людям требовалась военная проза, необходимо было увидеть жестокие сцены насилия, пережить сумасшедшую радость и великие, невероятные победы. В 1957 году в журнале «Яньхэ» начали публиковать роман «Красное солнце», а в июле того же года он вышел отдельной книгой в издательстве «Чжунго циннянь чубаньшэ», общий тираж которой мгновенно достиг нескольких сот тысяч экземпляров. В «Красном солнце» вновь воссоздается грандиозная картина войны. Писатель показывает, сколь бесконечно храбра и непобедима НОАК, сражающаяся под началом Коммунистической партии, доносит до читателя историческую закономерность о том, что народная справедливость всегда побеждает реакционные силы. У автора романа У Цяна[194] богатый военный опыт: в период Освободительной войны он участвовал в таких знаменитых операциях, как оборонительные бои при Ляньшуе [195], внезапное наступление при Лайу[196], наступательные бои в районе Мэнъинь-Мэнлянгу[197], сражение при Хуайхае[198] и форсирование Янцзы[199]. В «Красном солнце» сюжет строится вокруг сражений при Ляньшуе, Лайу и Мэнлянгу. В романе повествуется о том, как одна из армий КПК после множества ожесточенных боев одерживает верх над главными силами Гоминьдана – 74-й дивизией. Действие начинается глубокой осенью 1947 года, когда освободительные войска под натиском 74-й дивизии вынуждены оставить уездный город Ляньшуй. Армия потеряла немало бойцов, командир основных сил (он же комиссар) пал в бою, солдаты взбудоражены, но их боевой дух по-прежнему высок. Воины НОАК не боятся могучего и хорошо вооруженного противника, одолевают его смелостью и умом. Заносчивого командира 74-й дивизии Чжан Линфу разбивают в пух и прах. Автор показывает отвагу китайских бойцов в ситуации, когда они сталкиваются с превосходящими силами неприятеля. Картина яростного сражения волнует и потрясает.

В романе «Красное солнце» впервые всесторонне описывается, как высшее командование освободительной и вражеской армий проявило себя в ходе войны, характеризуется внутренний мир командиров. С тех пор как в литературе и искусстве освобожденных районов акцент был сделан на творчество о рабочих, крестьянах и солдатах, в произведениях, посвященных этим группам населения, авторы начали писать о простом народе. Самыми удачными были те, в которых говорилось о деревне и главными героями которых выступали крестьяне. Конечно, в романе «Битва за Яньань» Ду Пэнчэна упоминается Пэн Дэхуай, но сказано о маршале не так уж и много. А в «Красном солнце» немало страниц посвящено описанию обстановки в штабе Освободительной армии, рассказывается о жизни командира, его помощника и комдивов, о том, как все они действуют во время войны. Командир армии Лян Бо из интеллигенции, он отличается от других военных. В нем весьма гармонично сочетаются воинская удаль и ученость. Более того, в романе даже повествуется о любви этого героя. Благодаря всему этому жизнь на войне, изображенная в «Красном солнце», выглядит разнообразнее и многослойнее, чем в иных подобных произведениях. Структура романа лаконична, в сюжете напряжение последовательно чередуется с плавностью повествования, атмосфера войны сильна, детальна, уместно описываются и ожесточенные бои, и моменты затишья. Эти особенности говорят о том, сколь точны художественные приемы У Цяна. «Красное солнце» – самое зрелое и удачное произведение того периода о войне. В частности, автор, поведав о нескольких командующих, попытался создать образ нового коммунистического революционера: эти герои не только бесхитростны, грубы и отважны, но и умны, интеллигентны и аккуратны. Дух, который после «движения 4 мая» постепенно сошел на нет, вдруг проявился в этом романе, повествующем о жестоких сражениях. «Красное солнце» неожиданно оказалось идейно богатым, насыщенным сочинением.

Пятидесятые годы – время, когда людей переполняла страсть. И революционно-социалистическая литература, повествуя о войне, выкристаллизовывает это чувство, усиливает его. Для множества людей, которым довелось пройти через войну, эти грандиозные, масштабные события стали самыми прекрасными воспоминаниями – трудности и лишения военных лет поблекли, в памяти остались лишь доблесть и вера. Социалистическая революция и социалистическое строительство нуждались в таком историческом нарративе, и литература дала им его. Словесность вовремя запечатлела исторический образ действительности – прекрасный, величественный и мощный. В сущности, в литературе соцреализма безупречно сочетались героизм и оптимизм, так нужные стране в пятидесятые годы. Героизм зачастую бывает трагическим[200], потому что герои должны превосходить обычных людей, выходить за рамки обыденной действительности, потому что герои – это божества, а божествам суждено умереть, чтобы превратиться в вечную золотую статую. Однако в произведениях соцреализма герои способны всегда оставаться хозяевами своей переменчивой судьбы, они – абсолютные божества. В нарративах «красной классики»[201] героизм и революционный романтизм – это две стороны одной медали.

Проза, рисующая грандиозную картину войны, – «Битва за Яньань», «Красное солнце» и другие похожие тексты, – дополняется романами с отголоском легенды. В сентябре 1957 года в издательстве «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» вышла книга Цюй Бо[202] «Через леса и снега». Благодаря выразительному сюжету, напоминающему легенду, и живым, ярким персонажам эта книга мгновенно завоевала признание народа.

В сюжете романа описывается зима 1946 года. Остатки вооруженных сил Гоминьдана, дислоцировавшихся в районе городского округа Муданьцзян и разбитых Освободительной армией, не смирились с поражением и затаились в горах и лесах. Они мстят народу и новой власти, совершают несколько крупных убийств. Чтобы нанести удар по врагу, коммунисты направляют в горы Найтоушань отряд с военно-разведывательной операцией. В отряде состоит более тридцати человек, в том числе начальник штаба полка Шао Цзяньбо и герой-разведчик Ян Цзыжун. Они необыкновенно отважны, словно Небесная армия, и как бы хитер и коварен ни был враг, ему не одолеть этих умных и доблестных сынов народа. В итоге отряду удается проникнуть в логово главаря бандитов Цзо Шаньдяо. И тогда, действуя сообща, члены отряда полностью уничтожают неприятеля. Роман свидетельствует о том, что революционно-социалистическая литература уже вышла на новый этап[203]. И пусть на этом этапе она еще не достигла высокого художественного уровня, в это время в литературе соцреализма уже была «преждевременная зрелость». С точки зрения соцреализма роман «Через леса и снега» – уже очень зрелое произведение, в нем автор подошел к пределам идеализации в революционно-историческом сказании. Ниже рассмотрим ее общие закономерности.

Во-первых, закон противоречий и антагонизма. Основная фабула прозы соцреализма строится на основе конфликта бинарных оппозиций, принятого в диалектическом методе. В виде бинарной оппозиции предстает и классовая борьба в деревне, и противоречия между воинами Освободительной армии и противником. Образ коммунистов и образ врага становятся шаблонными: автор выставляет дураками неприятелей Цзо Шаньдяо, Сюй Дамабана, Худе Ми и Луань Пина, намеренно показывая в дурном свете все в них – от имени и внешнего вида до языка, поведения и характера. Неприятель очернен, а воины Освободительной армии, напротив, – верх совершенства. Врагу присвоены самые уродливые черты: злость и жестокость, безобразность и трусость, невежественность и коварство. Коммунисты же добры и образованны, отважны и сообразительны, умны и красивы: например, талантливый Шао Цзяньбо, феноменально находчивый и смелый Ян Цзыжун, очаровательная и милая Бай Жу. Это противопоставление – важный прием, которым автор пользуется, чтобы обозначить противоречие и конфликт между двумя сторонами.

Во-вторых, закон неотвратимой победы. Противостояние между коммунистами и гоминьдановцами абсолютно: первые олицетворяют историческую справедливость, истину и чаяния народа, а потому в результате непременно должны победить. Здесь объективная вещественная логика подменяется революционной, все пронизано революционным сознанием, и незачем обращать внимание на сложность фактов реального мира и на другие вероятности. Неизбежность революции предопределила тенденции развития всех явлений.

В-третьих, героический персонаж как центр повествования. Все положительные персонажи – герои, обладающие незаурядными качествами и способностями. По гениальности замыслов, тонкости расчета и уровню мастерства Шао Цзяньбо и Ян Цзыжун не имеют себе равных среди обычных людей. В этом отношении революционная литература вобрала максимум традиций китайской словесности. В классических китайских романах, например, «Троецарствии» и «Речных заводях», авторы оставались верными идеям героизма: многие персонажи этих канонических произведений обожествлены. В революционной литературе принцип героябога применяли лишь в отношении положительных персонажей.

В-четвертых, радость для читателей. Применив все три описанных принципа, революционная литература безусловно должна была позитивно воздействовать на читателя, потому что шуты обезображены до крайности, а положительные персонажи доведены до идеала. С точки зрения морали шуты и добродетельные герои – полные противоположности, а значит, победа революции предрешена. Люди уже знают, чем все кончится: кажется, будто взрослый борется с ребенком или богатырь – с полудохлым тигром. В романе «Через леса и снега» жестокость и свирепость неприятелей – Луань Пина, Цзо Шаньдяо и Сюй Дамабана – поверхностны, фальшивы. По сути, вся книга повествует о том, как Цзо Шаньдяо и Ян Цзыжун насмехаются над врагами, постепенно отрезают им все пути к отступлению. Ян Цзыжун тайно пробирается в район Вэйху, затем, померившись с неприятелем смекалкой, завоевывает доверие Цзо Шаньдяо и забавляется с шайкой бандитов, точно с игрушками, доставляя истинное удовольствие читателю. Правило неизбежной победы сделало принцип радости обязательным условием для соцреалистической литературы. Это и был революционный оптимизм.

В-пятых, более тонкая психология. Начиная с «Красного солнца» авторы революционной литературы уделяют большое внимание умонастроению персонажей. В частности, после появления интеллигентного Лян Бо образы военных в литературе становятся насыщеннее, богаче. А в романе «Через леса и снега» Шао Цзяньбо – образованный человек (к тому же пишет стихи), поэтому любовь между ним и Бай Жу носит яркий мелкобуржуазный оттенок: она мягкая, нежная и скромная. Если на минуту забыть, что они революционеры на войне, то в их чувствах нет ничего особенного. Именно поэтому книга в то время полюбилась многим юношам и девушкам и даже стала для подростков своеобразным учебником любви. В эмоциональном плане революционная литература насыщенна, сложна и многослойна. Это говорит о ее зрелости.

Новый путь для революционных сказаний открыл Лю Чжися в романе «Партизаны на железной дороге» (1954), написанном чуть раньше, чем «Через леса и снега». В 1938 году Лю Чжися поступил в яньаньский Антияпонский военно-политический университет. В 1944 и 1945 годах писатель дважды был на озере Вэйсыху[204] и в городском округе Цзаочжуан[205], воевал вместе с местными партизанами, которые вели подрывную деятельность на железных дорогах.

Книга «Партизаны на железной дороге» рассказывает о том, как в период войны сопротивления японским захватчикам цзаочжуанские шахтеры и монтеры железнодорожных путей под руководством КПК организовали партизанский отряд. Они появлялись как по волшебству и так же бесследно исчезали, побеждали хитростью и приводили врага в ужас. Роман написан понятным языком, персонажи ярки и удивительны, сюжет динамичен, повествование напряженное, оно таит тьму опасностей; элементы сюжета тесно связаны друг с другом, героев ждут взлеты и падения. Сразу после публикации книга привлекла внимание многих читателей, особенно молодежи и подростков. Впоследствии она множество раз переиздавалась, и общий ее тираж превысил миллион экземпляров. Этот роман показал, что в революционной литературе широко используются повествовательные приемы, характерные для традиционной китайской словесности. Смешав методы повествования и стили традиционной прозы об удивительном, древних сказаний и неофициальных исторических записок, революционная литература получила способ выразительности, при котором все предстает в виде крайностей: хорошие люди – абсолютное добро, плохие – абсолютное зло. Хорошие невероятно сильны и способны, поэтому никакая хитрость, никакое коварство не помогут плохим уйти от наказания, которое им уготовили героические персонажи, действующие от лица народа. Позже это произведение экранизировали, фильм вышел в 1956 году на «Шанхайской киностудии». В 1960–1970-е годы он стал самой популярной картиной, больше всего повлиявшей на формирование мировоззрения молодежи[206].

Среди всех литературных произведений революционноисторической тематики довольно самобытным кажется роман Ли Инжу[207] «Весенний пожар опаляет город» (1958), в котором персонажи и жизнь выглядят разнообразнее, чем в предшествующей революционной литературе. В 1954 году Ли Инжу написал свой первый роман – «Битва на реке Хутохэ». В нем он рассказал, как армия и народ провинции Хэбэй давали отпор японским захватчикам, выступившим в карательный поход 1 мая. В те годы книга была известна как один из лучших романов, написанных в начале строительства страны. Тогда существовало немало произведений об этом событии антияпонской войны: «Повесть о новых героях и героинях» (1949) Кун Цзюэ и Юань Цзин, «Глубь страны» (1949) Ван Линя, «Алмаз в бушующем огне» Лю Лю, «Пожар на равнине» Сюй Гуанъяо, «Боевая молодость» Сюэ Кэ, «Военные пропагандисты в тылу врага» Фэн Чжи и другие труды. Как и описанные выше произведения, роман «Весенний пожар опаляет город» напоминает предание. По сюжету, комиссар полка (секретарь парткома уезда) Ян Сяодун, пробравшись в Баодин – центр марионеточных войск японцев в Северном Китае, ведет борьбу в тылу неприятеля. Это роман с яркими чертами сказания. Тогда он в самом деле погрузил читателя в совершенно новую обстановку – казалось, будто подул свежий ветер.

В художественном плане роман «Весенний пожар опаляет город» превосходит революционно-историческую прозу тех лет. Во-первых, в нем есть ощущение чудесного приключения, таинственности. Так представлена подпольная деятельность КПК на протяжении всего романа. «Весенний пожар опаляет город» – первое произведение с подобным сюжетом. В романе показаны фантастичность и загадочность, которыми наполнена революционная история членов КПК, а сама эта история здесь выглядит очень продуманной и основательной.

Во-вторых, в романе описаны перемены в городской жизни и в восприятии пространства людьми. Действие происходит в древнем городе Баодин (провинция Хэбэй), и пусть это город немодернизированный, но в сравнении с подавляющей частью революционно-исторической прозы, рисующей картины боя и деревенскую жизнь, в романе «Весенний пожар опаляет город» городская атмосфера очень ощутима. В этом произведение город – не просто место действия: пейзажи, инфраструктура и здания, бытовые привычки и моральные качества горожан – все это изображено ярко. Персонажи больше не безликие крестьяне или солдаты. В книге появляются люди всех сортов, они формируют новую, сложную картину жизни.

В-третьих, в этом романе интересен образ интеллигентного коммуниста. Ян Сяодун учился в педучилище административного центра провинции, и в этом персонаже легко узнать студента-книжника, ушедшего на военную службу. Культурой и образованностью Ян Сяодун отличается от рабочих, крестьян и солдат, что делает героя романа весьма оригинальным.

В-четвертых, нужно отметить тщательность, с которой автор прописывает чувства персонажей. В романе присутствует модель борьбы «наших с врагами», главная линия повествования посвящена тому, как коммунисты в тылу неприятеля призывали офицеров к восстанию. В рамках этой бинарно-оппозиционной модели автор раскрывает характеры и психологию персонажей. И хотя моральный облик обеих сторон по большей части предопределяется классовой принадлежностью, в этом революционно-историческом сказании проскальзывают индивидуальные характеристики. В нарративе о противоречии между двумя сторонами, о классовом антагонизме и межнациональной розни автор посвятил множество строк отношениям между матерью и сыном, между сестрами, нежным и сокровенным чувствам влюбленных, дружбе между земляками и единомышленниками. Кроме того, в романе совершенно по-новому изображены сложный жизненный путь, мораль и человечность Гуань Цзинтао, персонажа из вражеского стана. Разумеется, в итоге Гуань Цзинтао переходит на сторону коммунистов и поднимает восстание, его положительные качества как раз служат основанием для перехода к революционерам и становятся частью его революционного перерождения.

В-пятых, важно настроение нарратива. Пока развивается напряженный, приключенческий сюжет романа «Весенний пожар опаляет город», в нем сохраняется спокойный и теплый настрой. Благодаря этому описания в книге детальны и увлекательны, композиция последовательна (напряжение перерастает в умиротворение и наоборот), язык лаконичен, он позволяет неспешно разбирать образы персонажей до мелочей. Одним словом, «Весенний пожар опаляет город» – хорошо написанное произведение, редко встречающееся среди революционно-исторических сказаний. Впоследствии у Ли Инжу также вышли романы «Отдайте нам Хэшань» (1979) и «Незамужняя дочь» (1987), но таким влиянием, как «Весенний пожар опаляет город», они не пользовались.

Пусть революционно-историческому нарративу и принадлежит роль конструктора политического образа той эпохи, однако в литературном плане он расширил повествовательное пространство прозы и вполне совпадал с рабоче-крестьянско-солдатским курсом, который наметил Мао Цзэдун. В революционно-историческом нарративе вымышленный сюжет о борьбе двух линий, характерный для «сельских сюжетов», превратился в правдивое повествование о борьбе между «нашими и врагом».

Нарратив приобрел некоторые черты эпоса. Создавая персонажей, авторы проявляли изобретательность и делали их более разнообразными. Главными действующими лицами аграрной реформы и коллективизации были обездоленные крестьяне, теперь же основными персонажами стали герои войны. Более того, некоторых революционеров авторы наделили отдельными чертами характера интеллигенции, в определенной мере связав их с деятелями «движения 4 мая», тем самым в определенной степени восстановив культурную память интеллигентов.

Глава 5

Курс «ста цветов и ста школ» и его влияние на литературу

Курс «ста цветов и ста школ», или кампания под лозунгом «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», представленный культурно-идеологическим кругам Китая в 1956 году, завершился так же быстро, как начался: его блистательный расцвет очень скоро сменился упадком. Борьба в мире культуры и идеологии была сложной и жесткой. В этот период бурные чувства, которые литераторы сдерживали столь долго, высвободились в одно мгновение. В такой литературной деятельности наиболее полно выразились особенности китайской социалистической литературы: сложные и изменчивые процессы в пространстве между политикой и литературой, политическими лидерами и деятелями литературы и искусства, а также между людьми, которые принадлежат к различным группировкам и проповедуют различные подходы в творчестве. Ни в один из других периодов литературной истории не уместилось столько событий, сколько в эти десять с небольшим лет: некоторые произведения, появившиеся во время курса «ста цветов и ста школ», причислили к неординарным, альтернативным произведениям «литературы семнадцати лет»[208]. Если бы курс «ста цветов и ста школ» стал духовным компасом социалистической литературы, возможно, революционная словесность Китая развивалась бы совершенно в ином направлении. Пожалуй, это объясняет, почему в китайской социалистической литературе всегда существовала тенденция к превосходству самой себя. Кроме того, в некоторых сочинениях этого периода заметны уже более сложные и разнообразные художественные стремления, чем в предшествующих образцах. Это еще одна причина, по которой нужно пристально изучить этот важнейший переломный момент, или, иначе говоря, упущенный исторический путь.

Курс «ста цветов и ста школ»: предпосылки и процесс формирования

К 1955 году в стране уже прошло несколько политических движений. После социалистической перестройки деревни и национализации городского торгово-промышленного капитала все производственные ресурсы Китая оказались в руках политической власти, возглавляемой партией. В этом году также произошло движение за искоренение контрреволюции, посадили в тюрьму Ху Фэна. В рамках первой кампании власти избавлялись от классово чуждых элементов, а инцидент с Ху Фэном помог как следует запугать интеллигентов, что способствовало их идеологическому перевоспитанию и оказало на них психологическое давление. Тогда в статье, опубликованной в «Вэньи бао», Ся Янь подчеркнул, что отсталость литературы – «неоспоримый факт», а порыв литераторов, похоже, уже угас, и даже «великая новость» о том, что «урожай зерна и хлопка в Китае побил все исторические рекорды», не вызвала и тени радости[209]. Возможно, и сам Мао Цзэдун хотел отдохнуть после ряда чисток и реформ. Он переключил внимание на экономическое строительство, да и некоторые из высших руководителей партии – Лю Шаоци и Чжоу Эньлай – тоже надеялись сместить фокус своей работы на развитие экономики. Но трудно было представить, как модернизировать экономику без интеллигенции. В конце 1955 года ЦК КПК дал указание разработать план развития науки на ближайшие двенадцать лет. В то же время Мао Цзэдун сформулировал основные положения развития сельского хозяйства на аналогичный период, в которых распорядился начать крупную техническую революцию в сфере сельскохозяйственного производства. Эти технические проекты требовали участия интеллигенции. Тогда, желая создать более просвещенную и оживленную общественную обстановку, партийные лидеры приступили к выработке нового политического курса в отношении интеллигентов.

В январе 1956 года Чжоу Эньлай выступил с докладом «К вопросу об интеллигенции», в котором попытался наделить интеллигентов таким же статусом, как у рабочих. Он отметил, что в результате идеологического перевоспитания, проводимого с основания Нового Китая, подавляющее большинство интеллигентов уже стали частью рабочего класса, поэтому им можно доверять и на них можно положиться. Новая идеологическая обстановка подходила для того, чтобы внести предложение о курсе «ста цветов и ста школ».

Появление лозунга «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» – целая история. В 1951 году Мао Цзэдун по просьбе Мэй Ланьфана сделал памятную надпись для Института традиционной китайской оперы: «Пусть расцветают сто цветов, пусть новое придет на смену устаревшему». До этого, еще в яньаньский период, для Института бэйпинской[210] оперы Мао Цзэдун делал надпись «Пусть новое придет на смену устаревшему», а в 1951 году добавил к ней начало – «Пусть расцветают сто цветов». Фраза же «Пусть соперничают сто школ» впервые прозвучала в 1953 году. Тогда Го Можо и Фань Вэньлань разошлись во мнениях по поводу периодизации истории Древнего Китая, и Чэнь Бода, в то время председатель Комитета по исследованию вопросов истории Китая, запросил у Мао Цзэдуна указаний на этот счет. Мао Цзэдун ответил: «Пусть соперничают сто школ». В феврале 1956 года в апартаментах Мао Цзэдуна, находящихся в зале Вонянь тан резиденции Чжуннаньхай[211], состоялась пресс-конференция, на которой Лу Динъи, Го Можо и Фань Вэньлань обменялись мнениями по поводу некоторых вопросов генетики и историографии. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай выступили с критикой в адрес научной общественности по поводу чрезмерного почитания Советского Союза. Благодаря этому у генетиков состоялась достаточно открытая и прогрессивная научная конференция. 29 февраля 1956 года Мао Цзэдун написал письмо нескольким руководителям, включая Лу Динъи, в котором заявлял, что в науке можно высказывать любые точки зрения и свободно дискутировать по любым вопросам, ничто не запрещено. Считается, что именно тогда родилась идея о «соперничестве ста школ». 25 апреля 1956 года на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК Мао Цзэдун выступил с докладом «О десяти важнейших взаимоотношениях». Его речь вдохновила народ, она знаменовала успешное завершение социалистической перестройки городского торгово-промышленного капитала, начавшейся после коллективизации. В 1954–1955 годах в промышленном и сельскохозяйственном производствах дела наладились. К этому времени и сам Мао Цзэдун стал считать, что масштабная классовая борьба в целом подошла к концу, что пора перенести фокус на экономическое строительство. Он обратился к партии с призывом «непременно задействовать все положительные факторы – партийные и внепартийные, внутригосударственные и внешние, прямые и косвенные».

В процессе обсуждения этого доклада Лу Динъи 27 апреля выступил с речью. По ходу выступления Мао Цзэдун постоянно перебивал его, в зале царило оживление. К этому моменту идея о «соперничестве ста школ», похоже, уже сформировалась. 28 апреля слово взял Чэнь Бода и вкратце рассказал о значимости надписи «Пусть расцветают сто цветов», сделанной Мао Цзэдуном, и о том, как Председатель выдвинул лозунг о «соперничестве ста школ». Чэнь Бода предложил претворить оба лозунга в жизнь в науке и культуре. В тот же день на расширенном заседании Политбюро Мао, подводя итоги форума, высоко оценил эту точку зрения. Он подчеркнул: «Пусть в искусстве “распускаются сто цветов”, а в науке “соперничают сто школ”. Я думаю, что отныне это должно стать нашей идеологической установкой». 2 мая на Верховном государственном совещании Председатель официально провозгласил этот курс, вместе с тем отметив: «Конституция Китайской Народной Республики гласит, что любая научная мысль, верная или ошибочная, может быть высказана, этому нельзя препятствовать… Нельзя высказывать только контрреволюционные суждения. Это и есть демократическая народная диктатура»[212].

26 мая 1956 года в зале Хуайжэньтан, расположенном в резиденции Чжуннаньхай, Лу Динъи выступил перед учеными и деятелями искусства с докладом «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». Доклад объемом пятнадцать тысяч иероглифов опубликовали 13 июня в «Жэньминь жибао». И с этого момента курс «ста цветов и ста школ» стал официальной установкой.

Курс «ста школ и ста цветов» сложился и под влиянием коминтерновского лагеря. Это же влияние послужило одной из причин перемен в китайском обществе. Хун Цзычэн, серьезно изучивший время «ста цветов», 1956 год, подчеркивал, что данный курс сформулировали под впечатлением от советской «литературы оттепели»[213], это позволило литераторам выразить потаенные настроения и эмоции. После того как в СССР осудили несвободу, существовавшую в литературе и искусстве сталинской эпохи, китайские теоретики тоже выразили недовольство формализмом, догматизмом и политическим вмешательством, которые были вызваны структуризацией духовной культуры. Отталкиваясь от критики «мещанской социологии», теоретики стали переосмысливать реализм. 21 января 1956 года комиссия, учрежденная Союзом писателей Китая, приступила к обсуждению «Повести о директоре МТС и главном агрономе» – произведению советской писательницы Г.Е. Николаевой. Китайских критиков потрясло, как Николаева осуждает бюрократию, бесчувственность и упадничество советской действительности, как образы персонажей выписываются через межличностные конфликты, поразила мощь, пронзающая в этой книге все человеческое существование.

В третьем номере «Вэньи бао» была опубликована сводка этого обсуждения. На форуме писатели Ма Фэн, Кан Чжо, Го Сяочуань и Лю Байюй критиковали проблемы, существующие в литературе Китая. Особенно подчеркнули, что китайские писатели уклоняются от борьбы, приукрашивают жизнь, не осмеливаются вторгнуться в нее и правдиво рассказать о ее недостатках[214]. Кроме того, критики отметили, что советские литераторы показывают характер персонажей, описывая конфликты между людьми, в то время как китайские авторы в большинстве случаев создают образы героических персонажей за счет того, что подвергают этих героев воздействию всевозможных непреодолимых сил. Ма Фэн, Кан Чжо, Го Сяочуань и Лю Байюй осуждали лишь самих писателей, а не существовавшую систему литературно-художественных установок[215], что, в общем-то, было бы немыслимо. Однако по тем временам подобные высказывания уже считались крайне резкими.

В научно-теоретических кругах давно витало недовольство существовавшей литературой, писатели и теоретики ждали позитивного прорыва, надеялись, что сумеют по-настоящему прочувствовать жизнь, что у них появится определенное пространство для творчества. Курс «ста цветов и ста школ» побудил лидеров словесности и искусства перейти к осмотрительной раскрепощенности. На собраниях Союза писателей Китая современное состояние литературы и искусства критиковали Мао Дунь, Чжоу Ян, Лао Шэ, Ма Сюэфэн, Шао Цюаньлинь, У Цзусян, Цзан Кэцзя, Янь Вэньцзин, Кан Чжо и Цинь Чжаоян. Они утверждали, что в современной литературе есть острые проблемы, произведения однообразны и узки по содержанию, не появилось красочных и разнообразных творческих стилей, а в литературной критике почти нет свободной дискуссии. Писатели призывали к самостоятельному мышлению в творчестве и научных исследованиях, к обстановке, в которой литераторы разных школ и стилей развивались бы сообща.

С сентября 1956 года тем для дебатов было больше. Предметом обсуждений стали соцреализм, эталоны, образное мышление, связь между достоверностью, идейностью и художественностью произведения, отношения литературы и искусства с политикой, эстетикой, взаимосвязь между воспеванием и изобличением, между мировоззрением и творческим методом. Спорили о том, как постичь специфику литературы и искусства и созидать по их законам; как интерпретировать рабоче-крестьянско-солдатский курс, предписанный властями для искусства, как воплотить его в жизнь; как поспособствовать тому, чтобы формы, содержание, стили и технические приемы произведений становились сложнее и разнообразнее, как усовершенствовать способы руководства литературно-художественной работой. Воистину, история загадочна. Ведь все перечисленные проблемы в свое время затрагивал Ху Фэн в «Петиции длиной в триста тысяч иероглифов», и вот, не прошло и двух лет, как они стали актуальными и для литературы, и для искусства. Среди статей, критиковавших сложившееся в искусстве и словесности положение, самыми авторитетными были следующие: «Реализм – широкий путь» Хэ Чжи, «О реализме и его развитии в эпоху социализма» Чжоу Бо, «О социалистическом реализме» Чэнь Юна (Ян Эньчжуна), «О литературе как человековедении» Цянь Гужуна, «О человеческих чувствах» Ба Жэня (Ван Жэньшу), «Некоторые соображения по поводу проблем в нынешних литературе и искусстве» Лю Шаотана и статья «Киногонги и кинобарабаны» штатного критика журнала «Вэньи бао» Чжун Дяньфэя. В этих статьях авторы рассуждают о реализме; самая острая и правдивая из них – публикация Хэ Чжи. Он считает, что в формулировке «социалистический реализм» есть недостатки: она несет в себе мещанский образ мыслей и догматически ограничивает литературу. В том числе поэтому «Выступления [Мао Цзэдуна] на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани» в 1942 году были поняты и интерпретированы вульгарно главным образом в том, что касалось связи литературы и искусства с политикой. Объясняя термин «реализм», Хэ Чжи рассуждал над каждым из важнейших вопросов теории словесности и искусства – о художественной достоверности, эталонах и их классовости. По мнению Хэ Чжи, великий смысл реализма заключается в том, что в произведениях этого направления авторы позитивно взаимодействуют с действительностью, стремятся к художественной достоверности и творческой изобретательности – все это для того, чтобы наиболее полно отразить реальность, в наибольшей степени повлиять на нее. «Поэтому путь реализма намного шире, чем у любого другого направления в искусстве»[216].

Хун Цзычэн полагает, что благоприятную обстановку для «ста цветов» создали и конкретные события в мире литературы и искусства. Одно из них – первая Всекитайская неделя музыки, которую Министерство культуры и Союз музыкантов Китая проводили в августе 1956 года в Пекине. Мероприятие длилось четыре недели и положило начало бурным теоретическим дискуссиям о народных формах музыки. Принимая у себя ответственных лиц из Союза, Мао Цзэдун высказал принципиальную точку зрения: музыка должна быть «социалистической по содержанию и народной по форме». Другое событие – вопрос о современной адаптации традиционных театральных произведений, он возник после постановки «Пятнадцати связок монет», классической музыкальной драмы жанра куньцзюй [217]. Чжоу Эньлай высоко оценил эту постановку, заявив, что она служит образцом реализации курса «ста цветов и ста школ». В ответ на это «Жэньминь жибао» опубликовала передовицу под названием «О том, как одна новая пьеса спасла целый жанр»[218]. В литературе начали появляться признаки политики открытости.

Овеществленная революционная история и ее индивидуализация

В 1950-е годы ведущей задачей революционно-социалистической литературы становится историзация: необходимо было создать исторический метанарратив, в котором народ под руководством Компартии осуществляет новодемократическую революцию и свергает «три большие горы»[219]. Начиная с романов «Солнце над рекой Сангань» и «Ураган» в повествование революционной литературы вводится классовая борьба, а историческая ситуация воссоздается с позиций исторического материализма. После того как столь масштабная карта истории проявилась в деталях, возник серьезный вопрос: как показать духовную жизнь людей в условиях испытаний?

Уже сформировалась метаистория – коллективная, массовая история, образцовая история КПК и в любом случае куда более идеологизированная, чем простое описание жизненных фактов и опыта. О крестьянах и революции (солдаты революции – в сущности, те же крестьяне) – а значит, и об истории партии – повествуют не только «Солнце над рекой Сангань» и «Ураган», но и «три “красных” романа», «одно “начало”» и четыре классических романа «красной» литературы. Эта история отличается коллективностью и цельностью, но ей явно недостает индивидуального. В таких произведениях созидаются коллективные образы, эталонные крестьянские, революционные массы. Индивидуальных образов нет: в произведениях представлена галерея уже «готовых» героев, а не то, как растут и формируются индивиды, как меняется их мышление. К тому же история объективизирована: персонажи-интеллигенты, которым отведена роль всеведущих рассказчиков, просто являют ее читателю, не размышляя над ней. Как индивидуализировать историю, как дополнить ее объективизированность субъективизированностью? Вот вопрос, который революционной литературе пришлось решать по мере развития.

Впрочем, литературу всегда создавали интеллигенты. Духовную жизнь эпохи они не могут вечно выражать вне словесности. Да, под влиянием новизны и революционного порыва они способны попробовать пережить, описать метаисторию, но с течением времени этот настрой пройдет. Ведь в конечном счете литература связана с индивидуальными переживаниями. То есть с точки зрения фундаментального теоретического принципа реализма – о том, что словесность берет начало из жизни, – даже после того, как интеллигенцию идеологически перевоспитали, и она идейно и эмоционально переориентировалась на рабоче-крестьянские массы, интеллигентам все равно не удалось в полной мере понять и прочувствовать их жизнь. А потому, чтобы произведения обрели плоть и кровь, эмоциональную и логическую стройность, писателям-интеллигентам по-прежнему приходилось обращаться к собственному опыту.

Очевидно, что перед революционно-историческим нарративом стояло три сложных задачи: обогатить объективизированную историю индивидуальным опытом; ввести субъектов истории в саму историю; и главное – соединить индивидуальность интеллигенции с объективизмом революционной истории. На тот момент эти задачи можно было решить единственным путем – включить в произведения сюжеты об идейном становлении интеллигентов.

Теория соцреализма в литературе заостряет внимание на создании «образцовой» среды и «образцовых» персонажей. Легко сказать, ведь канонические образы, с одной стороны, должны соответствовать сущностным законам развития революционной истории, а с другой – их нужно бы понять и принять с точки зрения непосредственного человеческого опыта. Ведь образцовые персонажи, которых невозможно принять с позиции опыта, нежизнеспособны[220]. Канонические образы должны быть индивидуализированными: это значит, что их нельзя чрезмерно рафинировать и коллективизировать, нельзя превращать их в идею. Канонический образ может существовать только тогда, когда индивид целостен. В обычной жизни индивид непосредственно контактирует не с таким абстрактным, понятийным объединением, как класс, а с каждым конкретным человеком. Иными словами, соприкосновение происходит не с «готовым» понятием класса, а с его особями – со «статусами», принятыми в рамках нормативной структуры этого класса, и носителями этих статусов. Именно личные качества этих носителей помогают интерпретировать абстрактную идею класса. Поэтому в классической теории реализма упор делают на прорисовку характерных черт отдельных персонажей. В яньаньский период первым образцовым персонажем стала Седая девушка, Сиэр. Изначально это был сильно идеологизированный образ, однако в годы революции ее «чрезмерная типизированность» была сокрыта, а саму героиню сообразно с требованиями времени, предъявлявшимися к такого рода персонажу, окутали дополнительными смыслами, словно снежный шар, сделав из нее суперобраз. «Седая девушка» – миф о классовом гнете и об освобождении. Гнет – освобождение – вот бинарная оппозиция той эпохи. А поскольку в те годы общество стремилось поскорее освободиться, в литературе был создан, точнее нарративно усилен, классовый гнет.

С позиции революционной истории Сиэр – образ все же пассивный. Иными словами, в историческом нарративе она – персонаж объективизированный, угнетаемый, ждущий, чтобы революция его освободила. Сиэр в повести призвана показать, что революционное освобождение необходимо, с ним нельзя медлить. В дальнейших редакциях Сиэр уже могла дать отпор, кроме того, заметно, как сопротивляется и Дачунь. Но всетаки ни он, ни она не способны стать действующими лицами истории. У образа Седой девушки и революционной истории разные корни. Революция нашла Седую девушку, обнаружила эту угнетенную, выжившую в исторических глубинах героиню, а затем, взяв ее за образец, создала легенду о гнете, революции и освобождении.

Интеллигенты рассказывали ее от имени революции. «Седая девушка» – предание, изложенное сторонним наблюдателем о других людях. И сколь бы трогательным оно ни было, рассказчик остается чужаком, находящимся вне описываемых событий. Следовательно, как для Сиэр, так и для рассказчика повесть – это история, в которой они встречаются с чужаками, история, с которой невозможно слиться. Революция спасает героиню от гнета, но эта спасительная звезда приходит извне, падает откуда-то с небес. Революционеры – точно гости из космоса, их «прислал Мао Цзэдун». Вот она, встреча с иной историей. Настойчиво повторяя и разъясняя понятие гнета, революция заставила людей принять повествование об угнетателях и угнетенных, тем самым упрочив миф об освобождении и освободителях. Здесь царит одна лишь революционная история, это предание только о ней.

Итак, главными героями революционно-исторического литературного нарратива становятся интеллигенты, по тем временам это была историческая подмена. История лишила рассказчика-интеллигента осознания того, что он, рассказчик, является основным ее действующим лицом, оставила ему только роль нарратора. Рассказчик должен либо просто повествовать о движущих силах революции, либо полностью превратиться в одного из ее участников. Но он этого не делает – каких же титанических усилий это должно было ему стоить! В сущности, после основания КНР Мао Цзэдун постепенно стал отказываться от своего революционного стремления изменить мировоззрение интеллигенции. Да и историческая обстановка была другой: реальная революция завершилась, и уже невозможно было почерпнуть истинное знание о ней из практики, оставалось только вершить революцию в душах. В таких условиях о революции теперь говорили лишь тогда, когда хотели обвинить кого-то в нереволюционности – то есть революция превратилась в идеологическое движение, в критический идейный переворот[221]. До 1949 года у революции была определенная мишень, конкретные цели, реальные действующие силы. После основания КНР революция прервалась, но вместе с тем и углубилась. С одной стороны, она продолжилась в производстве, сосредоточилась на модернизации, с другой – в духовной сфере. До 1949 года революция происходила в непосредственной близости к народу, затрагивала его интересы, не терпела отлагательства, была вопросом жизни и смерти. Теперь же она стала управляемой, с выстроенной иерархией мишеней – от далеких к близким (от капиталистического и империалистического лагерей перешли к классовым врагам, находящимся вблизи, а затем – к «неправильным» мыслям и воззрениям, таящимся в головах или уже обнаружившимся). Сознание и душу человека сделали новой сферой борьбы, и это был вызов личности и инстинктам, превративший революцию в норму жизни. Борьбе не было конца, ведь как только сражающиеся стороны назначили ее предметом идею, пропала всякая надежда на то, что противостояние завершится. Так произошло отчуждение революции. Революция, которая происходит только в области идей и сама себя порождает, неизбежно выворачивает наизнанку собственную революционную сущность и погрязает в нереволюционной трясине.

Отталкиваясь от объективных и субъективных потребностей, а также от необходимости интернализовать[222] историю и ее субъекта, авторы революционных произведений начали создавать индивидуализированные нарративы. В этот исторический период словесность творила легенду о том, как формируется и созревает интеллигенция, о революционном происхождении интеллигентов и о том, что они шагали в ногу с революцией. Интеллигент больше не был внешним нарратором, повествующим об истории революции, сторонним наблюдателем, он стал действующим лицом, рассказывающим о самом себе. Поэтому историю субъективизации рабочих, крестьян и солдат превратили, по сути, в историю субъективизации интеллигентов. Так литераторы показали, что интеллигенция – часть революции, часть рабочего класса, которой можно доверять и на которую можно положиться. Бесспорно, именно такой исторический нарратив создавался в произведениях, основной темой которых было становление героев-интеллигентов, – прозе, появившейся в тот период. Классический пример – «Песня молодости» писательницы Ян Мо[223].

До «Песни молодости» о том, как интеллигент выбирал между любовью и революцией, уже поведала Цзун Пу в рассказе «Красные бобы». С точки зрения времени создания нет оснований полагать, что роман Ян Мо стал продолжением «Красных бобов». Однако то, что в этот период обе писательницы, не сговариваясь, взялись за сюжеты об интеллигенции, свидетельствовало об общем настроении эпохи и выражало потребность литературы.

«Песня молодости» вышла в издательстве «Цзоцзя чубаньшэ» в 1958 году[224]. То было бурное время «Большого скачка», и на роман Ян Мо – с его пламенными одами молодой жизни, с безусловной убежденностью в том, что необходимо «идти за партией», – откликнулось несметное количество читателей. «Песня молодости» считается первым в новейшей литературе Китая романом о студенческих движениях. В книге описываются переживания девушки-интеллигентки, живущей в эпоху великой революции, говорится о том, как героиню одолевают сомнения, как она принимает важные решения в жизни и как в конечном счете посвящает себя делу революции. Выбрав студенческое движение, автор изображает духовное взросление представительницы интеллигенции: пылкая девушка становится непоколебимой и решительной революционеркой. Пожалуй, это первое в Новом Китае произведение, в котором детально описывается процесс становления интеллигента.

Прежде всего, в романе излагается история революции, осуществлявшейся под руководством партии. Движущей силой этой революции был рабочий класс. В романе охвачен период от «событий 18 сентября» 1931 года до «движения 9 декабря» 1935 года[225]. В истории КПК он описывается как трудные времена для великой революции и апогей движения за спасение страны от гибели. Писательница помещает деятельность персонажей, эмоции, переживания и важные жизненные решения индивидов в конфликтную среду противоречий той эпохи, чтобы показать, что история оказывает определяющее влияние на отдельную личность (тут Ян Мо демонстрирует историко-материалистический подход к проблеме). В романе создан ряд образов коммунистов: Лу Цзячуань, Цзян Хуа и Линь Хун. Эти персонажи несут на своих плечах судьбы народа, отважно и упорно сражаются в годы великой революции. Из истории борьбы за национальное спасение – истории, которую воплощают Лу Цзячуань, Цзян Хуа и Линь Хун, – видно, как китайские коммунисты руководили народным сопротивлением. Впрочем, в романе этот осевой исторический нарратив – не более чем фон, не играющий ведущей роли в развитии повествования. Основное внимание автор сосредотачивает на чувствах девушки, на тех значимых решениях, которые она принимает, и на том, как меняются ее эмоции и психология.

Конечно, ее биография и решения несут на себе печать революции. Хун Цзычэн говорил об этом: «В романе отрицательно оценивается выбор, который сделали Дай Юй, Юй Юнцзэ и Бай Липин, и параллельно описывается “становление” Линь Даоцзин как указание на единственный выход для интеллигенции. Под предводительством пролетариата героиня, перенесшая тяжелое идеологическое перевоспитание, переходит от индивидуализма к коллективизму, от героических фантазий к участию в борьбе за классовое освобождение. Таким образом, ценность жизни индивида по-настоящему реализуется, лишь когда эта жизнь вливается без остатка в дело революции, которую вершат рабочие и крестьяне»[226]. Лейтмотив романа следующий: светлое будущее ждет молодого интеллигента, только если он соединит личные искания с судьбой государства, с делом революции, если с головой окунется в исторический поток, примет наставления партии и постигнет революционные истины. И лишь такой интеллигент сумеет прожить молодость так, что будет не стыдно перед народом.

Как лейтмотив произведения эта идея была раскрыта в полной мере, но, решив отразить заданную революционную тему в ракурсе биографии одного человека, автор в некоторой степени вышла за рамки этой темы. В «Песне молодости» революция и любовная страсть сплетаются в единый клубок, а напряжение помогает развить основную идею произведения. Вероятно, именно в таких бинарных отношениях можно увидеть сложность и неоднородность революционно-литературного нарратива, а также таящиеся в нем механизмы дезинтеграции.

В «Песне молодости» Ян Мо стремится осуществить классовую революцию, движущей силой которой является развитие человеческих личностей, но эта сила у нее переплетается с любовью. И в конкретных частях повествования зачастую именно любовь играет ведущую роль.

В начале романа автор сразу определяет классовую принадлежность Линь Даоцзин: эта девушка, которая выглядит так, словно она из богатой семьи, но на самом деле – дочь крестьянки, терпящей притеснения. Мать девушки, женщину по имени Сю Ни, насильно сделал своей любовницей Линь Ботан, а потому в самом социальном положении Линь Даоцзин таится революционный дух угнетенного класса. Писательница начинает повествование с ряда безвыходных ситуаций, чтобы показать классовый гнет того времени и бесстыдство, сопутствующее господству патриархата. К примеру, даже такой человек, как преподаватель Лянь Цзинтан, все время думает о том, как бы поразвлечься со студентками. Из-за этого Линь Даоцзин едва не сводит счеты с жизнью. Как раз в такой момент появляется любовь и вытаскивает девушку из пучины безысходности. Студент Юй Юнцзэ утешает и подбадривает отчаявшуюся Линь Даоцзин, они беседуют о литературе, жизни. Два юных сердца бьются в унисон, вспыхивая искрами любви. И, надо сказать, их совместная жизнь и брак были счастливыми, пока Линь Даоцзин не осознала, что Юй Юнцзэ – всего лишь мелкобуржуазный интеллигент, который печется только о личных и семейных интересах, он не революционер, несущий ответственность за народ.

Лу Цзячуань появился и нарушил их умиротворенное существование. Когда Лу впервые выходит на сцену, уже совершенно понятно, каков его политический статус. В романе описывается внешность этого героя: высокий, элегантный и непринужденный, говорит уверенно, да еще и студент Пекинского университета. Линь Даоцзин почувствовала к нему симпатию. Таким образом, женщину привлекли и революция, и характер конкретного мужчины – в романе все слилось в одно чувство. В революционном контексте эпитеты «здоровый», «красивый» и «элегантный» указывают не только на эстетические характеристики, но даже больше употребляются в политическом смысле, применительно к функционированию общественной власти. Черты внешности человека напрямую связаны с его политическим статусом и моральными качествами, поскольку «сам эстетический акт идеологичен, и производство эстетической или нарративной формы следует рассматривать как полноправный идеологический акт»[227]. С этой точки зрения можно понять, почему в пролетарской революции Китая XX века интеллигенцию перевоспитывали физическим трудом. Ведь чтобы получить статус революционера, интеллигент сначала должен стать таким же, как простой труженик.

В романе неоднократно описывается, как Линь Даоцзин не сводит глаз с Лу Цзячуаня. Этот мужчина не такой, как Юй Юнцзэ.

Юн говорит только об искусстве и о трогательных событиях, а Лу рассуждает о делах государственной важности – таких, о которых Линь Даоцзин никогда не слышала. Когда Линь Даоцзин и Лу Цзячуань общаются, девушка, с одной стороны, тайно думает о революции, а с другой – о своих чувствах к этому молодому человеку. Его внешность и характер пленят, и очарованную Линь, пожалуй, больше будоражит даже не то, что Лу говорит, а то, как он это говорит.

После появления Лу Цзячуаня у Линь Даоцзин начинается разлад в отношениях с Юй Юнцзэ. Этим внутренним разногласиям автор с виду уделяет меньше внимания, чем смертельной опасности, нависшей над страной и народом. Но ясно видно, как Линь стоит между двумя мужчинами: один символизирует гнилое начетничество старой эпохи, а другой – веяния времени, бурный и грандиозный мир. Лу Цзячуань пробудил в девушке горячий интерес к этому миру. В «Песне молодости» революционные стремления появляются у героини под влиянием мужчины, который ее привлек, и в этом смысле любовная страсть становится двигателем революции.

На протяжении всего романа сюжет развивается благодаря психологическим импульсам главной героини, переменам в ее умонастроении. Кажется, что взгляды Линь Даоцзин меняются из-за революции, но в действительности это преображение личных чувств девушки. Разумеется, в конце произведения революционный пафос все же вытесняет эти личные эмоции.

Следует отметить, что в «Песне молодости» автор иначе подошел к задаче подчеркнуть значимость идеологического перевоспитания мелкой буржуазии: к революции героев Ян Мо порой подталкивают личные чувства и романтический порыв.

В романе удачно изображена революционная молодежь вроде Лу Цзячуаня. Эти молодые люди больше всего на свете озабочены угрозой гибели нации и верят, что для обретения собственного пути нужно сначала найти путь для всего народа. Кроме того, в «Песне молодости» описываются любовные отношения Линь Даоцзин с Лу Цзячуанем и Цзян Хуа. И Лу, и Цзян просились к Линь Даоцзин в дом на несколько дней, чтобы укрыться от врагов. Приход Лу спровоцировал столкновение между Линь Даоцзин и ее мужем. Линь подумала, что если из-за этой ссоры Лу поймают, то, значит, именно Юй Юнцзэ выдал их гостя. Она взбесилась так, что готова была разойтись с мужем. В это время Линь Даоцзин – еще не член Компартии, и ее революционное озарение явно не берет верх над дружескими чувствами к мужчине. Любовный и революционный порыв здесь пока равносильны, взаимозаменяемы: революционные стремления уподобляются подземным течениям – скрытым, но в любой момент готовым прорваться наружу, а любовный конфликт – это сопротивление, внешнее выражение чувств. Но фактически революционные стремления и любовный конфликт интертекстуальны и образуют единую нарративную модель «революция + любовь». Именно такой универсальный индивидуальный опыт как любовь обычно использовали в качестве нарративного обрамления, чтобы оживить революционную картину и в определенной степени предотвратить превращение революции в чистую идею, абстракцию. Революция – больше не посланец, сокрытый под вуалью мистики, она близка, связана в целое с реальными, живыми людьми. Это сделало роман более простым для восприятия. С другой стороны, «руководящим принципом» в любовном выборе героини становятся возвышенные революционные идеи. Справедливость и истинность этих идей в «Песне молодости» напрямую связываются с телесным опытом: к примеру, революционные персонажи всегда сильны и энергичны (как физически, так и нравственно), обладают изящными манерами. Революционеры – просветители, путеводные звезды в темной ночи. Идейные и физические метаморфозы – это процесс, в котором революция начинает контролировать повседневную жизнь и любовные мечты на подсознательном уровне. Этот литературный прием еще более последовательно применяется в позднейших произведениях.

Во второй половине «Песни молодости» рассказывается об отношениях Линь Даоцзин и Цзян Хуа, более зрелого и закаленного революционера, появившегося в романе чуть позже. В целом «Песня молодости» – это произведение, погруженное в противоречия между революцией и любовью. В ходе «движения 4 мая» за новую культуру китайский народ воплотил индивидуальные и судьбоносные убеждения, которые таит в себе любовь. А в романе Ян Мо во время идеологического перевоспитания Линь Даоцзин революция в ее голове была рядом с любовью, что и подтолкнуло девушку к борьбе. Юй Юйцзэ, который в начале повествования вывел Линь из жизненного тупика, спас ее тело, но не сумел дать ей духовной и интеллектуальной свободы. Линь Даоцзин – мелкобуржуазный романтик. Многие мелкобуржуазные элементы присоединились к революции не потому, что страдали от всяческих лишений, и не из-за высоких революционных идеалов, а в погоне именно за романтикой. Главная идея «Песни молодости» заключается в том, чтобы показать, как интеллигентка принимает революционные истины, сбрасывает семейные оковы и вступает на путь революции. Однако даже когда Линь Даоцзин глубже постигает суть революции, начинает серьезнее относиться к ней, борьба у этой героини по-прежнему сплетается с любовью – до самого конца романа. Впрочем, следует признать, что именно поэтому писательнице удалось правдиво показать личные переживания женщины, погружающейся в революцию, и поэтому роман «Песня молодости» стал цельной историей жизни отдельного человека.

В период «движения 4 мая» на волне просветительских, национально-спасительных настроений интеллигенция, опираясь на науку и демократию, переживала душевный подъем и в целом казалась штурманом общественно-культурных событий страны (кроме того, была влиятельна и энергична, несмотря на подавленность и слабость отдельных ее представителей). В «Песне молодости» интеллигенты – по-прежнему просветители, только теперь они просвещают самих себя. С кистью в руке интеллигенция создала свое духовное изваяние – скромную женщину, своеобразный ориентир. В романе просветитель и тот, кого просвещают, едины.

В революционном плане «Песня молодости» несовершенна: если говорить языком критики времен «культурной революции», в этом романе слишком сильны мелкобуржуазные настроения, отдельные персонажи уделяют друг другу чересчур много внимания (Линь Даоцзин то и дело разглядывает Лу Цзячуаня и Цзян Хуа). А с точки зрения проработки персонажей в новейшей китайской литературе, особенно в революционной, это произведение отличается редкостной цельностью: с одной стороны, в нем запечатлены многие грани повседневной жизни героев, с другой – изображено множество аспектов революционной жизни. Этот роман свидетельствует о том, что даже под большим революционным давлением творчество писателя может оставаться подвижным и независимым в смысле литературной выразительности.

На самом деле похожая ситуация есть и в других произведениях. В этот же период вышел еще один роман, заслуживающий внимания, – «Весны и осени небольшого города» Гао Юньланя. Это история о том, как интеллигент посвятил себя делу революции: в ней рассказывается об идеалах и стремлениях героя, а основное внимание сосредоточено на том, как менялись его мысли и мотивы. Автор в полной мере передал атмосферу мелкобуржуазной культуры: весеннее, романтическое настроение романа пробудило в читателях воспоминания о просветительской литературе «движения 4 мая». Кроме того, многие страницы «Весен и осеней» посвящены культурному колориту южнокитайского городка, в результате произведение получилось утонченным, но революционность его ослабла. Благодаря лиризму романа его главный герой на протяжении всего повествования остается воплощением определенных эмоциональных и духовных качеств.

Также достоин внимания роман Оуян Шаня[228] «Переулок трех семей», вышедший в 1959 году в Гуандун жэньминь чубаньшэ. Это первая часть пенталогии под общим названием «Эпоха романтики». Вторая часть, «Тяжелая борьба», вышла в 1962 году. Остальные тома («Луч надежды», «Святыня» и «Вечная весна») были опубликованы в полном объеме только в восьмидесятые годы, однако не вызвали существенного резонанса в обществе – в отличие от «Переулка трех семей» и «Тяжелой борьбы».

Важное место в литературе соцреализма занимает именно «Переулок трех семей». Автор говорил, что вынашивал идею этого романа целых пятнадцать лет (начиная с 1942 года, то есть с момента приезда в Яньань). В произведении описываются события 1920-х годов, происходившие в Гуанчжоу: автор показывает те удары и негативные перемены, которые в годы великих революционных потрясений[229] обрушились на традиционные семейные и земляческие отношения. В ряду революционных литературных произведений «Переулок трех семей» стоит особняком. Да, для него характерна склонность к схематизации, которая наблюдается в революционных произведениях, когда они объясняют характеры персонажей и отношения между героями, исходя из концепции классов. Вместе с тем в «Переулке трех семей» присутствуют традиционные нормы отношений между людьми, кровнородственные связи, то есть взаимоотношения, от которых сложно отказаться. Между классовым антагонизмом и родственными отношениями чувствуется напряженная и запутанная связь. В романе эти традиционные кровнородственные связи и принятые отношения между людьми не уничтожены до конца, кроме того, автор показывает семейный быт, а потому во всех персонажах «Переулка трех семей» ощущается настоящая жизнь. Все эти герои вступают в революцию как отдельные личности. В повествовании о том, какие у них в молодости были отношения с революцией, показаны черты, характерные для историй о формировании индивидов. Иными словами, здесь герои, погруженные в глубины революционной практики, перестраивают свое мышление, а судьба отдельного человека в этом нарративе, пронизанном революционным духом, раскрывается еще полнее, чем в предшествующих произведениях соцреализма. Поэтому «Переулок трех семей», как и «Песня молодости», – это, в сущности, роман о становлении революционеров.

В романе повествуется о трех семьях совершенно разной классовой принадлежности, они живут в хутуне под названием «Переулок трех семей». Это семьи кузнеца Чжоу, скупщика Чэня и чиновника-землевладельца Хэ. Изначально все они были из простолюдинов, жили в трудностях и лишениях, но прекрасно ладили друг с другом. Затем Чэнь и Хэ разбогатели, и только в семье Чжоу все осталось по-прежнему. Однако еще до этого три фамилии породнились: семейства Чжоу и Чэнь сватали друг у друга сестер, а затем и дочерей. И пусть говорят, что близкий сосед лучше дальней родни, земляческие отношения в Китае в конечном счете стали непрочными, поэтому в романе Оуян Шань связывает три семейства любовными отношениями. Усложняя сюжет, автор показывает взаимодействие семей и в нем раскрывает мотивы, побуждающие людей к революции, ее естественный и неизбежный характер.

Родственные узы не сделали Чэнь и Чжоу классово равными, но усилили социальные противоречия между семьями. В «Переулке трех семей» революционная литература от чистой классовой борьбы возвращается к предыстории революции и показывает отношения между людьми, существовавшие в то время в Китае.

В романе характер и социальная принадлежность персонажей определяются с точки зрения классовой борьбы. Члены семьи Чжоу, выходцы из рабочего класса, – активные участники и лидеры революции. Их отличают высокие моральные качества, бескорыстие, смелость, решительность, доброта и прямодушие. Пусть и у них случаются идеологические и эмоциональные затруднения, но в конце концов в ходе борьбы представители этой фамилии осознают, что хотят взять на себя дело освобождения человечества. А люди из семейств Чэнь и Хэ эгоистичны и трусливы, пекутся только о личной и семейной выгоде, приумножают благосостояние своих семей за счет эксплуатации и все как один думают лишь о материальном. Некоторые из них (например, Чэнь Вэньтин) какое-то время сочувствовали делу революции, стремились к ней, однако в конечном счете так и не сумели отказаться от классовой принадлежности, которую унаследовали от семьи, и встали на защиту интересов реакционного класса. В романе описаны события, реально происходившие в Гуанчжоу: «кровавая расправа 30 мая», большая забастовка в Гуанчжоу и Гонконге и переворот Чан Кайши (1925), вооруженное восстание гуанчжоуских рабочих в октябре 1927 года и многие другие эпизоды.

Ценность этого романа прежде всего состоит в том, что историческая обстановка времен гуанчжоуской революции 1925–1927 годов впервые была в нем представлена через призму перемен в жизни нескольких семей. Кроме того, Оуян Шань изобразил, как пролетариат неизбежно становится ведущим революционным классом, ярко показал, как простой рабочий превращается в закаленного революционера. Роман характеризуется не только обширностью исторической картины и точно переданной атмосферой времени, но также живостью и детальностью повествования, реалистичностью персонажей, складностью сюжета и сильным духом южнокитайской жизни.

Необходимо заметить, что в «Переулке трех семей» автор исследует истоки революции не с позиции всего рода, а с позиции одной семьи. Род связан с землей, у него могучая основа, он исчисляется поколениями преемников и достаточно стабилен.

А семья – элемент общества, характеризующийся очень сильными эмоциональными взаимоотношениями. Семья – убежище, в котором человек чувствует себя в безопасности, и в то же время место, где собираются представители разных статусов (врожденных и общественных), подвижная зона, в которой люди растут и развиваются. Как общественный элемент семья мала, но пластична. У трех семейств один исходный пункт, но затем экономическое положение семей Чэнь и Хэ меняется, а вслед за ним – и классовая принадлежность. В то же время преображается их характер. В романе экономическая база определяет надстройку, а также характер человека: три аспекта сливаются воедино. Экономический фактор обусловливает классовую принадлежность – такой подход на самом деле основывается на устоявшемся суждении о том, что «жадные до богатства – бесчеловечны». Бедняков же наделяют моральным превосходством, приписывают им естественное родство с революцией. Таким образом, автор формально и прямо объясняет причины революции, однако же поистине упрощает их.

Оуян Шань определяет характеры и межличностные отношения персонажей с классовой точки зрения. Сегодня очевидно, что это определенная идеологическая установка, в которой отразилось стремление китайских революционных авторов создать историю революции с помощью повествования в духе модерна. И вот, руководствуясь этой целью, автор сконструировал исторический нарратив о пролетариях – предводителях современной китайской революции. Но обратим внимание еще на два момента.

Во-первых, принудительно введя в роман концепцию класса, автор чрезмерно историзировал повествование. Характеры персонажей, их ценности, традиционные земляческие отношения, а также отношения мужчины и женщины здесь рассматриваются с точки зрения классовой теории, что противоречит естественному положению вещей и практически не подтверждается фактами из реальной жизни общества того времени. В Южном Китае 20–30-х годов едва ли могли быть три таких семьи – связанных друг с другом близким родством, но при этом жестко разграниченных на уровне классовых отношений. Не иначе как автор, выполняя идеологический заказ, заново создавал атлас межличностных отношений в современном Китае. Вот только в революционной литературе этот атлас начали рисовать отнюдь не в 1949 году: он существовал с самого ее зарождения и, более того, лежал в основе революции. Так как же понять классовые отношения, существовавшие в истории современного Китая? Каково историческое значение разрушения этих отношений с помощью революционного насилия? После победы революции угнетенный класс становится руководящим, даже привилегированным сословием – в этом и есть суть борьбы? Эксплуататоры оказываются на дне общества – это их расплата за грехи? Оппозиция «мы – враги» исторична и передается из поколения в поколение. Как только кого-то назвали врагом, бунт теряет всякую разумность: врага наказывает не столько современность, не столько он сам, сколько сама история.

Во-вторых, показаны родственные отношения и человеческие характеры. Ни от того, ни от другого не уйти. И пусть в «Переулке трех семей» сообразно с концепцией классовой борьбы перекроили современную историю Китая и семейные взаимоотношения, по меркам революционной литературы произведение, столь большое и при этом столь детально описывающее отношения персонажей, – чрезвычайная редкость. В романе по большей части рассказывается о повседневном общении, а также о любовных взаимоотношениях между персонажами разных классов и разного общественного положения. Любовь Чжоу Бина и Чэнь Вэньтин наполняет книгу трогательной атмосферой в духе историй о талантливом молодом человеке и красавице-девушке. Основная же линия повествования – взросление и становление Чжоу Бина. Автор накладывает историю жизни отдельного человека на историю революции, причем первой посвящен основной объем книги, а вторая отодвинута на задний план, благодаря чему историзированный нарратив приобрел черты индивидуализации. Хотя Оуян Шань и пытается определять характер индивида классовостью, в конкретных ситуациях повествования вся сложность человеческой натуры неудержимо рвется наружу.

Итак, курс «ста цветов и ста школ», появившийся во второй половине 1950-х годов, имел большое значение для китайской революционно-социалистической литературы. Пусть он потерпел поражение, но он показал, что новейшей словесности Китая не сдержать стремления к художественной выразительности. Сколь велико бы ни было воздействие идеологии – сквозь нее всегда пробьется искусство.

Глава 6 Выражение Сверх-Я в коллективных представлениях

Поэзия 1950–1960-х годов была богата. Она, несомненно, ярче всего отразила тесную связь литературы с эпохой, оказалась наиболее отчетливой культурной проекцией социалистической революции на искусство. Начиная с новой литературы «движения 4 мая» главной особенностью поэзии стало выражение чувств и переживаний личности, и только революционная литература объединила в поэзии индивидуальные переживания с коллективными политическими идеями и представлениями о национальном государстве: порой личное чувство в произведениях уступало место политическому порыву. Эпоха, поэт и народ образовали триединство, устремленное в будущее. Стоит сказать, что в стихах народной республики коллективные представления и политические идеи наиболее эффективно превратились в личные переживания, что оказывало колоссальное воздействие на формирование умонастроений в обществе. Стихи пробуждали энтузиазм, волновали душу, и, хотя стали более политизированными, в них по-прежнему ярко проявлялась особая природа поэтического творчества.

В то же время необходимо отметить, что в поэзии 1950– 1960-х годов отражались не только политические идеи. Здесь также находилось место чувствам и личным переживаниям. Хотя коллективные представления были обусловлены государственной идеологией, в них кристаллизовались и чувства народа, они вбирали неповторимый опыт отдельной личности, которая разделяла общую идею. В поэтическом искусстве соперничали историзация и художественность.

Ода Сверх-Я: глашатаи эпохи

1949 год – год образования Китайской Народной Республики – стал для народа Китая моментом, когда он выпрямился во весь рост перед всем человечеством. Народ воспрянул духом и задышал полной грудью, а энтузиазм интеллигенции не знал границ. Одно за другим происходили захватывающие события, открывались перед народом планы будущей жизни. Для поэтов – для революционных в особенности – началась эпоха, достойная прославления и воспевания. Сохраняя традиции яньаньского революционного искусства, они старались слиться с революционным потоком и великой эпохой. От мелкобуржуазных ноток нерешительности и колебаний давно не осталось и следа. Любые проявления личных чувств изгонялись из революционного лексикона. В то время каждый поэт, фактически каждый интеллигент, пытался воспеть в стихах Новый Китай. Эти оды были, с одной стороны, исторически обусловленным самоутверждением, а с другой – необходимым способом объективированного самовыражения субъекта.

В октябре 1949 года в первом номере журнала «Жэньминь вэньсюэ» было опубликовано стихотворение Хэ Цифана «Наш самый великий праздник». Стихотворение прославляет эпохальный момент основания народной республики, описывает невиданные торжества по случаю образования государства, воспевает великих вождей и народ, возрождает в памяти великий путь китайцев, десятки лет сражавшихся и проливавших кровь, раскрывает великую историческую истину о том, что Коммунистическая партия стала спасительницей народа. В этом стихотворении вместо свойственного тогда Хэ Цифану высокопарного, витиеватого и меланхоличного слога обнаруживается бьющее через край воодушевление и ничем не скованная свобода стиля:

В течение стольких лет

Так много китайцев

Среди тягот, похожих на бесконечно долгую темную ночь,

О тебе мечтали;

На залитой кровью тернистой дороге

Тебя искали;

В застенках и на полях сражений,

Отдавая ради тебя свои жизни,

К тебе взывали.

Эти строки проникнуты колоссальной энергией, но в них заметно и стремление к схематизации. Хотя души интеллигентов того времени были преисполнены пыла и надежд относительно Нового Китая, из их душ еще не до конца ушли личные переживания. На душе у поэта Хэ Цифана тогда тоже было неспокойно: в период с 1950 по 1954 год он написал стихотворение «Ответ»[230], в котором смутно угадывается бушующая в душе поэта буря страстей и эмоций. Кажется весьма странным, что в такое время Хэ Цифан мог говорить о каких-то личных чувствах. Хотя в итоге поэт признает, что следует испытывать воодушевление, ему нелегко избавиться от растерянности:

Стали крылья мои меня тяготить,

Пылью, скорбью налитые, книзу тянуть.

И теперь я могу лишь брести по земле.

Силы нужно набраться и ввысь воспарить.

С кротким блеском в глазах на меня ты глядишь,

Говоришь, и конца у речей твоих нет.

И чего-то настойчиво ждешь от меня.

Так прошу же, прими, вот тебе мой ответ!

В этом стихотворении видно настоящее духовное смятение, которое испытывает поэт в эпоху исторических сдвигов, к этому нельзя остаться равнодушным.

В 1930–1940-е годы Хэ Цифан очень точно описывал царившую среди интеллигенции атмосферу растерянности и нерешительности: вычурная речь, переменчивое настроение, затаенная обида с нотками превосходства. В 1950–1970-е годы он занимал должность директора Института литературы при Академии общественных наук КНР и вел ожесточенные дискуссии с оппонентами в ходе всех кампаний, возникавших в литературной среде. Сложно сказать, помог ли ему этот критический опыт окончательно освободиться от былых сомнений и колебаний. Его «Ответ» больше похож на вопрос к самому себе. Хэ Цифан представал в двух ипостасях: как партийный функционер высшего звена, участвующий в строительстве нового общества, он во всем неукоснительно следовал партийной линии; как поэт он не мог не проявлять возникающих у него порой замешательства и нерешительности. Трудно судить, была вторая ипостась дополнением к первой или же никогда не искорененным до конца истинным душевным состоянием Хэ Цифана.

Хвалебный пафос поэмы Ху Фэна «Время началось» диссонирует с его судьбой, это заставляет некоторых усомниться, не было ли то прославление подвигов и добродетелей по большей части лишь выражением лояльности. Об этой поэме уже сказано выше, и сейчас нет необходимости повторяться. Однако среди произведений Ху Фэна стоит выделить одно небольшое, полное сентиментальных эвфемизмов стихотворение под названием «Травинка обращается к солнцу». В образе травинки поэт изображает самого себя в новую эпоху, жаждущего новой жизни и вместе с тем стремящегося столь наивно и скромно самоутвердиться, выказывающего упорное нежелание успокоиться. Стихотворение заканчивается словами «заснула», «как мирно», «как сладко» – они наводят на мысль о том, что за «мирной сладостью» кроется трепет беспокойного сердца и широта натуры, смиряющейся со своей судьбой. Как бы то ни было, поэзия Ху Фэна всегда изобиловала метафорами и двусмысленностями. Объективно он был очень сильный поэт и в стихах правдиво выражал свои чувства.

Поэты народной республики воспевали не только партию и вождей. Еще чаще они прославляли новую жизнь народа в великую эпоху. Цзан Кэцзя[231] после образования КНР долгое время работал главным редактором журнала «Шикань» и оказал большое влияние на новую поэзию Китая. Он начал писать стихи в 1930-е годы, в 1933 году было опубликовано его первое стихотворение «Клеймо», в котором уже были видны ясность, строгость и отточенность присущего ему индивидуального стиля. С началом войны сопротивления японским захватчикам Цзан Кэцзя отправился на фронт, где написал много стихов о том, что видел. В конце 1948 года он приехал в только что освобожденный Пекин, а в конце 1949 написал короткое стихотворение в память о Лу Сине – «Человек». Он ярко противопоставил два мировоззрения и два смысла жизни:

Бывает так, что человек живет,

А в сущности он мертв уже. Бывает

И так, что умирает человек,

Но продолжает жить среди народа…

Бывает так, что мыслит человек

В веках остаться надписью на камне,

А человек – создатель «Диких трав» —

Спокойно ждет пути во мрак подземный…

Того, кто имя вырезал на камне,

Забудут раньше, чем сгниет он в глине, —

А стоит лишь подуть ветрам весенним —

И разрастется зелень «Диких трав»…[232]

Фактически это объявление войны индивидуализму, выражение потребностей времени и необходимости в поэтизации Сверх-Я. Цзан Кэцзя был выходцем из районов, ранее подконтрольных Гоминьдану, и, хотя сам писал стихи нового типа, как главный редактор всегда помогал публиковаться в журнале «Ши-кань» поэтам старой формации[233].

В годы революционной борьбы Го Можо удавалось лавировать между искусством и политикой, индивидуальной свободой и коммунистическими идеалами, территорией Гоминьдана и освобожденными районами. После образования КНР его положение в политике и искусстве еще более укрепилось. Многие исследователи усматривают в жизни и творчестве Го Можо историческую ангажированность, однако в действительности он искренне радовался победе революции. В 1936 году в статье «Мой поэтический путь» Го Можо писал о том, что ждал дня, когда «потребуется в героическом стиле описывать героические поступки, писать без ограничений грубые речевки и лозунги, которые придутся не по нраву изысканной интеллигенции. Я рад быть “человеком лозунга”, “человеком речевки”, и мне вовсе не обязательно быть “поэтом”»[234].

Мы не можем точно сказать, с какого времени на жизненных весах Го Можо политика начала перевешивать литературу. Быть может, от проявившегося еще в сборнике «Богини» индивидуального Я, столь неукротимого стремления к свободе оставался только один шаг до освободительных идей, а от революции стихотворной формы – до реальной политической революции? У многих грань между этими двумя мирами прослеживается довольно четко, однако Го Можо в зависимости от обстоятельств умел ее переступать. В статье 1948 года «Прокладывая дорогу к новой поэзии» он подчеркивал: «Для сегодняшней поэзии точкой отсчета должен стать народ, надо использовать язык народа, писать о мыслях народа, чувствах народа, требованиях народа, делах народа. Необходимо откликаться на современную ситуацию, на освобождение народа, аграрную революцию, борьбу с американским империализмом, искоренение чанкайшизма»[235].

После 1949 года обладающий положением и властью Го Можо стал авторитетным толкователем поэтических произведений Мао Цзэдуна. Благодаря этой специфической работе он оказывал глубокое влияние на поэтическую среду. А его новые стихи в эпоху од служили классическим образцом. Начиная с 1950-х годов он издал более десяти сборников, в том числе «Гимн новому Китаю» (1953), «Знамя Мао Цзэдуна развевается по ветру» (1955), «Сто цветов» (1958), «Пусть расцветают сто цветов» (1959), «Восточный ветер» (1963). Го Можо внимательно следил за происходившими радикальными преобразованиями, все новые события или явления, связанные с социалистической революцией и социалистическим строительством, поочередно становились темами его поэтических сочинений, что делало их похожими на газетную хронику. К примеру, многие стихотворения сборника «Гимн Новому Китаю» Го Можо сознательно наполнил политическими лозунгами и речевками. Эпоха од одновременно была и эпохой битв: прославление партии, вождей, государства и народа сопровождалось выражением ненависти и презрения к врагам, восхваление и пренебрежение задавали основную тональность тогдашней поэзии. В этом также проявлялся дух эпохи, требовавшей встать на позицию государственного Сверх-Я.

Гун Лю[236] начал писать стихи во время службы в армии. Его поэзия преисполнена идеалистическим и героическим энтузиазмом. В 1954 году Гун Лю издал свой первый сборник «Пограничные баллады», а в 1955 году журнал «Жэньминь вэньсюэ» последовательно опубликовал три его поэтических цикла о жизни пограничников: «Горы Кава», «Сишуанбаньна», «Утро в Симэне». В этих стихах, получивших одобрение современников, описаны будни защищающих границу солдат, представлены революционные образы отважных героев времени, выражена горячая любовь к новой жизни. Цикл «Утро в Симэне», который традиционно считается одним из лучших творений Гун Лю, проникнут чистыми чувствами и светлым оптимистическим настроением, а в изображении воинского быта просматривается убежденная приверженность простой жизни. Поэзия того времени, кроме могучих и возвышенных политических идеалов, иногда отстаивала идею о достоинстве жизни, заключающемся в простоте. Разумеется, на это можно взглянуть и по-другому, поскольку в мыслях и чувствах людей, смирявшихся с простой жизнью, угадывалась надежда на прекрасное будущее. Стихотворение «Верблюды, везущие тополя и ивы» известно гораздо меньше «Утра в Симэне», хотя оно воспевает жизненное упорство, и его строки могли еще глубже запасть в душу тогдашнего молодого поколения:

Верблюд за верблюдом широкой дорогой идут,

На спинах зеленое что-то верблюды несут.

Что это? Не ветки ли ив, тополей на горбах —

Те тысячи веток весны, что в песках прорастут?

На будущий год по дороге верблюды пройдут,

И пухом цветенья дорога усыплется тут.

Ни бурь, ни песка нет, ни горького вкуса во рту.

Вы можете верить и смело за ними идти:

Верблюды вас этой дорогой в весну приведут.

С учетом реальных условий жизни в тот период значение таких строк нельзя недооценивать.

Восхваляющие новую эпоху стихи Гун Лю вовсе не кажутся схематичными, в них отразилось богатое воображение поэта, им свойственны неожиданность лирических отступлений, необычная, яркая и многогранная образность, выраженный индивидуальный стиль. Стихотворение «Шанхайская серенада» также относят к числу лучших произведений Гун Лю. Возможно, по той причине, что в 1950–1960-е годы стихов о городах и индустриальном производстве было не так много, и еще меньше тех, которые оставляли бы глубокое впечатление. Гун Лю показывает Шанхай таким, каким тогда воображали себе современный город. Описанный в свете электрических ламп новый Шанхай приобретает поистине сказочный облик. Поэзия Гун Лю была у всех на устах и особенно сильно повлияла на творчество военных поэтов. В 1956 году он переехал с юго-запада в Пекин и занял должность в Главном политическом управлении НОАК. В его стихах появились настроения, свидетельствовавшие о переоценке взглядов. В 1957 году он выпустил несколько иносказательных и любовных стихотворений («Справедливый лис», «Поздняя роза» и т. д.), был признан не вписывающимся в актуальную политическую обстановку, затем причислен к «правым элементам» и возобновил литературную работу лишь по окончании «культурной революции».

Бай Хуа[237] также первоначально заявил о себе как военный поэт. В 1955 году он издал сборник «Тоска по реке Цзиньша», в котором описал воинский быт пограничников и прекрасную счастливую жизнь местных малых народностей. Ему особенно удавались длинные эпические поэмы. Поэма «Орлиная стая», в которой более четырех тысяч строк, рассказывает историю кавалерийского партизанского отряда тибетцев, действовавшего на границе провинций Юньнань и Сикан, и историю главного персонажа Пэйчу, превратившегося из раба в героя. В эпопее показано великое значение революции, которая дала свободу угнетенному народу. Однако само сочинение навевает мрачное чувство, а в повествовании явно прослеживается схематизм. Следующая эпическая поэма «Павлин» более красочна: сказочная легенда и живая образность затеняют искусственный блеск политических идей, являя далекий от реальности волшебный мир любви. Позднее Бай Хуа был причислен к правым элементам. Вернувшись в литературу через двадцать лет, он написал киносценарий «Горькая любовь», из-за которого развернулись новые идейно-политические баталии.

Некоторые историки литературы впоследствии окрестили военных поэтов первой половины 1950-х годов, занимавшихся творчеством на юго-западной границе, «поэтической школой юго-западной границы» или «юго-западной группой молодых поэтов». К ней, помимо упомянутых Бай Хуа и Гун Лю, также относят Гу Гуна, Гао Пина, Фу Чоу, Лян Шанцюаня, Ян Синхо и Чжоу Лянпэя.

Еще один военный поэт Ли Ин[238] привлекал к себе внимание искусностью творческих замыслов и оригинальностью решений. Его поэзию отличают утонченность и ясность языка, как, например, написанное еще в ранние студенческие годы стихотворение «Цветок. Плод. Семя»:

Наблюдая за ростом растений,

Не воспеть их плодов мы не можем,

А затем и семян, и цветов их.

Пока яблоко в кроне краснеет

И созревшее падает наземь,

Сколько ждет непогод и мучений…

Через образ растения выражено восприятие человеческой жизни. Появление плода, семени и цветка сопровождается сменой ритмики, стихотворению присущи исключительная музыкальность и лирическое напряжение. «Петушиный крик над постом» описывает утро, когда крик петуха прорезает облака и туман, принося с собой свет утренней зари. Все стихотворение будто воспевает доблести петуха, но в конце вдруг оказывается, что петушиная натура переняла эти доблести у бойцов: «Только потому, что он был напарником воинов, он пел о солдатских чувствах».

Ли Ин окончил факультет китайской литературы Пекинского университета, он учился у Шэнь Цунвэня, Фэн Чжи, Бянь Чжилиня[239]. Богатое литературное содержание позволяет его стихам поддерживать особую внутреннюю связь с современной поэзией и задавать светлое поэтическое настроение. Подробное повествование было основным художественным приемом тогдашней поэзии, произведения же Ли Ина блистали тонкой стилистикой, метафорами и аллегориями. Он «использовал романтизированные образы и законченную композиционную структуру, “поэтизировал” жизненные явления»[240]. Хун Цзычэн полагает, что индивидуальный стихотворный стиль Ли Ина сформировался в 1960–1970-е годы. В период «культурной революции» Ли Ин оставался одним из немногих активных поэтов. По сравнению с 1950 – началом 1960-х годов его стиль приобрел еще большую непринужденность, поэт умел придавать политическим идеям естественную свежесть, а простоте – одухотворенность[241]. Ли Ин, которого впоследствии прозвали «вечноцветущим древом», продолжил писать стихи и после «культурной революции». В его поэзии стало еще больше эмоциональной насыщенности и жизненной энергии. Такие произведения, как «Закат над Хуанхэ» и «Смерть горного орла», отличаются широтой охвата и незаурядностью формы.

Среди поэтов, прославлявших новую жизнь, несколько выделялся голос Шао Яньсяна[242]. После освобождения Бэйпина Шао Яньсян работал корреспондентом и соприкасался с людьми разных профессий, которые олицетворяли новую жизнь социалистического отечества и символизировали близкое прекрасное будущее. В два его первых сборника – «Пою Пекин» (1951) и «Уезжая в далекий край» (1955) – вошли лирические стихотворения начала 1950-х годов, в которых выражены юношеские идеалы и порывы, заметны яркая творческая индивидуальность и оригинальность стиля. Получившее широкую известность стихотворение «Уезжая в далекий край» содержит такие строки:

Я как следует уложу свой багаж

и скоро отправлюсь в далекий край.

Меня проводят дорогие товарищи,

мы простимся с ними на площади Тяньаньмэнь.

На месте железной дороги, куда я еду,

еще нет и следа железной дороги.

На месте шахты, куда я еду,

только безлюдный пустырь.

Но то, чего нет, обязательно будет,

прекрасные мечты не пропадут даром.

В 1957 году даже такой поэт-певец, как Шао Яньсян, оказался среди правых элементов и смог вернуться к творчеству только через двадцать с лишним лет. Он поделился своими глубокими размышлениями и индивидуальной проницательностью в большой серии эссе («Нельзя ждать доброго императора» и т. д.), которые блистают остротой слога, глубиной и философичностью, пронизаны чувством справедливости и творческой незаурядностью.

Бесспорно, самым выдающимся сочинителем од народной республике стоит признать Хэ Цзинчжи[243]. На фоне остальных он выделялся не только эмоциональной мощью и насыщенностью поэзии, прославляющей партию, отчизну и народ, но и тем, что смог найти для этого наиболее подходящие художественно-выразительные средства. В 1940 году Хэ Цзинчжи переехал в Яньань и в возрасте шестнадцати лет начал писать стихи. «Выступления» Мао Цзэдуна 1942 года помогли ему окунуться в гущу событий.

В 1945 году авторский коллектив Института искусств имени Лу Синя написал оперу «Седая девушка», в основу которой было положено бытовавшее в начале 1940-х годов в уезде Фупин провинции Хэбэй народное предание о белокурой бессмертной деве. Либретто написали Хэ Цзинчжи и Дин И. Перед этим Хэ Цзинчжи уже имел опыт сочинения либретто для музыкальных пьес янгэ, таких как «Посадить дерево» и «Чжоу Цзышань» (в соавторстве с Шуй Хуа, Ван Дахуа и Ма Кэ). Появление «Седой девушки» оказалось знаменательным моментом в истории новой оперы, а Хэ Цзинчжи стал считаться одним из творцов революционной литературы.

Начиная с 1950-х годов Хэ Цзинчжи написал множество лирических поэм-од, среди которых «Пою во весь голос» (1956), «Восточный ветер на десять тысяч ли» (1958), «Ода десятилетию» (1959), «Песнь о Лэй Фэне» (1963), «Китайский октябрь» (1976), «Буря 1 августа» (1977), а также коротких лирических стихотворений («Возращение в Яньань», «Горы Саньмэнься», «Песнь о горах и реках Гуйлиня» и т. д.). Самая длинная поэма «Пою во весь голос» состоит из 1600 строк, а самая короткая, «Китайский октябрь», – из 260 строк. По мнению Хун Цзычэна и Лю Дэнханя, «пафос и раскрывающая идеи образность – два крыла, возносивших ввысь поэзию Хэ Цзинчжи, стержнем которой была идейная логика»[244]. Эта оценка довольно точна.

Колоссальную силу воздействия стихов Хэ Цзинчжи в 1950– 1960-е годы, разумеется, нельзя объяснить просто наличием политических схематизмов. Поэтика Хэ Цзинчжи, несомненно, является характерным атрибутом социалистической литературы Китая, ее непревзойденной вершиной, средоточием всего ее пафоса и творческого воображения. Это эпопея, сказка и великое литературное торжество. А потому поэтику Хэ Цзинчжи с присущей ей яркой художественной самобытностью китайской социалистической литературы очень важно разобрать с художественной точки зрения. В этом плане можно выделить несколько черт его поэзии.

Хэ Цзинчжи создал совершенно идеальный, священный образ народной республики. Его лирические стихи проникнуты преклонением перед этим идеальным государством, ставшим великим и могучим через историческое крещение кровью и огнем. Это прекрасное государство, основанное Коммунистической партией Китая и ведомым ею народом после победы над империализмом и реакцией. Хэ Цзинчжи разукрасил образ народной республики своей поэтической кистью. Его поэзия блистала, выступая в роли горна, вселяя в народ веру, а в республику – уверенность в собственных силах.

Хэ Цзинчжи создал образ вознесшегося над миром лирического героя. Возвышенный строй речи и мощная тональность его лирических од формируют образ всеведущего и всемогущего главного героя, который приходит из исторической дали, славит с вершины высокой горы или из облаков, пронизывает века и расстояния.

Героический энтузиазм, которым преисполнена вся поэзия Хэ Цзинчжи. Героический энтиузиазм рождался в безграничной любви к народной республике и ее восхвалении, неиссякаемом потоке славословий в ее честь. Хэ Цзинчжи испытал влияние европейской, американской и советской поэзии, в особенности приемов Маяковского («лесенки»), что значительно добавило его стихам выразительности: чувства появлялись вслед за словами, ход которых ничто не сдерживало, эмоции текли широкой и бурной рекой. Кроме того, коротким лирическим стихотворениям Хэ Цзинчжи были присущи свежесть, яркость, утонченность и теплота.

Необъятный и возвышенный образный мир. Приемы построения образного мира, свойственные традиционной поэзии, дали Хэ Цзинчжи вдохновение, а северо-западные народные песни синьтянью – ритмику. Его стиль был торжественно-отстраненным, он умел превращать скорбные и унылые интонации в героический пафос, что еще больше возвышало мир его образов. Отдельные места в «Песне о Лэй Фэне» и «Песне о горах и реках Гуйлиня» служат примером достигнутого Хэ Цзинчжи мастерства и разнообразия в выборе художественно-выразительных средств. К тому же в «Песнь о Лэй Фэне» добавлена ретроспективная точка зрения, реорганизация временного измерения помогает сделать образный мир необъятным и бездонным.

Политический аналитизм. Поэзия Хэ Цзинчжи всегда учитывает генеральное политическое направление, содержит размышления как о революционной ситуации, так и о системе человеческих ценностей, значении человеческой жизни, настоящем и будущем народной республики. «Песнь о Лэй Фэне» обосновывает необходимость и законность революции, эту поэму даже можно назвать мифологическим эпосом китайской революции. Нельзя отрицать, что политические размышления Хэ Цзинчжи не лишены явного идеологического оттенка и безапелляционности обладания истиной. Но в то же время им присуща мощь исторического обобщения, они наделяют политические понятия «республика» и «народ» живой образностью и насыщенной эмоциональностью. Такое сочетание политической твердости и поэтического пафоса – пусть не всегда удавалось избежать высокопарностей и преувеличений – обладало невиданной дотоле выразительной силой и стало вершиной китайской поэзии «большого нарратива».

«Движение за новую народную песню»: расколдовывание искусства

В 1958 году, в самый разгар «Большого скачка», возникло «движение за новую народную песню». Песня – это эффективное средство организации и мобилизации народных масс. «Движение за новую народную песню» продемонстрировало политическую утилитарность литературы и искусства, одновременно его появление поставило в еще более затруднительное положение традиционную классическую литературу.

Это движение возникло случайно. В феврале 1958 года на V сессии Всекитайского собрания народных представителей 1-го созыва некоторые депутаты в своих выступлениях прибегали к речевкам и народным песням, чтобы показать воодушевление «Большим скачком» и трудовой порыв народных масс. Поэт Сяо Сань опубликовал часть этих песен, назвав их «лучшей поэзией»[245]. Благодаря Мао Цзэдуну «движение за новую народную песню» трансформировалось во влиятельное массовое и политическое движение. В марте того же года Мао Цзэдун, председательствуя на рабочем совещании ЦК в Чэнду, изложил позицию относительно «двух видов культа личности»[246] и одновременно заявил о необходимости сбора песенного фольклора, полагая, что народная песня открывает путь к новой китайской поэзии. В контексте обсуждения народной песни Мао Цзэдун сформулировал творческий метод «сочетания революционного реализма с революционным романтизмом», который превратился в один из определяющих эстетических принципов литературы и искусства Китая (принцип «сочетания»). Газета «Жэньминь жибао» 14 апреля вышла с передовицей «Широкомасштабный сбор народных песен по всей стране». В статье отмечалось: «Судя по уже собранным и опубликованным народным песням можно сказать, что в этом продукте мудрости и энтузиазма масс живо отразилась безудержная энергия нашего производящего и строящего народа, проявился рост социалистической сознательности трудящихся. “Поэзия выражает стремление”. Эти социалистические народные песни действительно выразили высокие стремления и героический дух масс, строящих социализм». Одновременно статья призывала работников литературы и искусства «подобно буровой установке проникать в глубь поэтического пласта, чтобы оттуда фонтаном нефти хлынули народные баллады, горные песни, народные эпосы и т. д.». Мао Цзэдун также был связан с народной песней давними отношениями[247], он всем сердцем любил ее и считал, что она может стать важной формой социалистической литературы или же вывести ее на более широкую дорогу с большей опорой на массы. Народная песня явилась необходимой художественной моделью массового движения «Большого скачка», она пробуждала в народе энтузиазм и становилась формой пылкого выражения подъема народных эмоций.

При содействии партийных руководителей и правительственных структур различных уровней «движение за новую народную песню» быстро набирало обороты по всей стране. Повсюду проходили поэтические конкурсы, концерты, на которых исполняли народные песни, поэтические выставки, поединки и уличные собрания. Их тематика соответствовала вектору политической пропаганды: генеральная линия партии, «три красных знамени», подъем социалистического строительства, борьба с американским империализмом и чанкайшизмом, «перегнать Великобританию и США». По всей стране непрерывно созывались разного рода и масштаба конференции, шли выборы «поэтического уезда», «поэтической волости», «поэтической деревни», в большом количестве издавались песенные сборники. Обрел широкую популярность и стал бестселлером вышедший под редакцией Го Можо и Чжоу Яна сборник с тремястами народными песнями «Песни красного знамени»[248]. Го Можо высоко оценивал «движение за новую народную песню» и в предисловии к книге «Песни “Большого скачка”»

с оптимизмом отмечал: «Сегодняшний Китай – это поистине безбрежный поэтический океан, новая поэтическая Вселенная. Как будто все 600 миллионов человек стали поэтами, высвобождение творческих сил похоже на взрыв вулкана огромной и небывалой мощи»[249].

В то время Хэ Цифан и Бянь Чжилинь заняли критическую позицию по отношению к новым народным песням, считая, что необходимо ориентироваться на традиции новой поэзии «движения 4 мая» и на традицию классической метрической поэзии Китая. Однако их точка зрения была скоро раскритикована[250]. Хун Цзычэн и Лю Дэнхань, говоря о литературном значении народных песен, подчеркивают, что они вовсе не были спонтанным творением масс в процессе повседневной жизни и труда. В создании многих из них участвовала интеллигенция, некоторые являлись сочинением на заданную политическую тему. В действительности это был мобилизованный политикой социалистический культурный эксперимент. «В более широком смысле это был важный эксперимент радикальных культурных сил по созданию новой культуры через движение»[251]. Также отмечается, что многие произведения, порожденные «движением за новую народную песню», одобряли и воспевали то, что в реальной жизни оказывалось ложными или раздутыми достижениями, как, например, «спутники» урожайности в 2,5 или 5 тонн с одного му, повсеместная металлургия, напускной «коммунистический дух». Подобные произведения считались сочетанием революционного реализма с революционным романтизмом. Например: «Трудовой порыв поистине велик, столкнется с небом – небо разобьется, наступит на землю – земля развернется»; «Не успеет вырасти колос – наведем мост через Хуанхэ; десять машин проедут в ряд, промчится поезд, а он не шелохнется»; «Стебель пшеницы толщиной с большой чан острым концом упирается в небо, кусок шелухи, как кусок черепицы, одного зерна хватит на три дня»; «Не позволим луне снова убывать, не позволим солнцу заходить за горы, для скачка земной шар мал, завтра разбросаем семена по небу». И самый показательный куплет из песни «Я пришел»: «На небе нет Нефритового императора, на земле нет Царя Драконов. Нефритовый император – это я, и Царь Драконов – это я. Прикажите трем горам и пяти холмам дать дорогу, я иду!» Как полагают Хун Цзычэн и Лю Дэнхань, эти произведения «выстраивали систему мышления, выражали нарочитую и неограниченную экспансию эпохальной коллективной воли, коллективное “саморазрастание”, романтическую философию Сверх-Я». В ответ на восторженные оценки тех лет, трубившие о том, что эти песни якобы «формировали коллективный образ воспрянувшего ото сна, осознавшего свою гигантскую силу трудового народа», Хун Цзычэн и Лю Дэнхань указывают, что в действительности подобные сочинения отбрасывали и отрицали необходимость трезвого самоанализа с последующим контролем собственных действий. «Эта так называемая вера в себя, напротив, отражала полуневежественное состояние в вопросах самопознания»[252].

«Движение за новую народную песню», несомненно, оказалось кампанией, в ходе которой политика использовала искусство для своих целей. Оно отразило судьбу литературы и искусства, которые не могли избежать политизации в эпоху, когда политика определяла все. Но оно явило и жгучую потребность социалистической эпохи в создании новых форм собственной культуры. Главной силой социалистического движения в Китае выступали народные массы с общим крайне невысоким культурным уровнем. Китайские деятели искусства, прошедшие череду литературно-художественных баталий и кампанию по борьбе с правыми, уже вряд ли были в состоянии, с одной стороны, создать литературу и искусство, способные удовлетворить потребности масс, и, с другой – выразить в них дух эпохи социалистической революции. Время требовало от искусства наполнения духовного мира и напряжения всех сил, поэтому «движение за новую народную песню» можно считать временным эрзац-проектом. Это явление развивалось по собственной логике, политическое руководство и интеллигенция пытались увидеть в нем прообраз социалистического искусства новой модели. Хотя в итоге движение потерпело неудачу и сошло со сцены, по своей сути оно было попыткой самообновления социалистического искусства и, можно сказать, означало двойной эксперимент – политический и литературно-художественный.

Во-первых, политике придавались художественные черты и харизма. Политика выступала от имени литературы и применяла ее ресурсы в своеобразном социальном спектакле театра двух актеров – политики и литературы Китая. В годы резких перемен и разломов политика нуждалась в искусстве для сглаживания глубоких социальных противоречий, нуждалась в радости и ликовании, чтобы развеять тягостную атмосферу. Политика проникала в искусство, использовала его в качестве внешней оболочки, принимала его форму и тем самым обретала харизму. Почти вся революционная политика увязывалась с поэзией и искусством, чувством эстетического восторга, ей требовался принцип счастья, чтобы получить неограниченную способность бороться с угнетенным состоянием. Не было более подходящего жанра популярной культуры с широкой опорой на массы, позволявшего полностью излить чувства, чем народная песня. Это была площадка бурной радости, необходимая революционной политике (воображаемая) внешняя оболочка великолепия и ликования. Так политика и искусство производили чарующий эффект, приобретали психоделический характер.

Во-вторых, «расколдовывание» литературы. После 1957 года значительную часть китайской интеллигенции, которой была свойственна творческая самоидентификация, причислили к правым элементам, многие интеллигенты, включая писателей, поэтов и художников, оказались в роли белых ворон и маргиналов. Китайская революционная литература задумала решить субъективный вопрос, который долгие годы являлся неразрешимым, популяризации и массовизации через политическую мобилизацию, преобразовав самоидентификацию интеллигентов в причастность к литературе рабочих, крестьян и солдат. Тем самым лишив интеллигенцию претензии на абсолютную правоту, чувства превосходства в вопросах литературы и искусства, а также субъективного стремления учить народные массы. Интеллигенция как социальная группа превращалась в объект переделки. Народные массы (рабочие, крестьяне, солдаты) становились субъектом литературы и искусства, их способ художественного самовыражения больше не имел следов элитизма и культурно-образовательной рафинированности. Литература и искусство перестали возвышаться над обыденными атрибутами какой-либо социальной группы, став общедоступным, популярным средством импровизированного самовыражения на разговорном языке. Китайская мечта о массовизации и популяризации претворялась в жизнь путем смены субъекта, а не путем реформы литературных текстов. Это было окончательное «расколдовывание» литературы и искусства.

В-третьих, случайность возникновения и широкое распространение социалистической культуры. «Движение за новую народную песню» было вызвано стечением обстоятельств. Но одной из особенностей культурных движений социализма являлось то, что стоило такому движению зародиться, оно в одночасье становилось общественным и массовым движением большого масштаба, быстро набиравшим размах и мощь. Этим объяснялась неопределенность социалистической культуры: ее развитие и изменение не были медленной аккумулирующей эволюцией при заранее заданных условиях, но порождались какими-то случайными факторами, происходили быстро и масштабно, давая большой социальный эффект. Решающую роль здесь играла интегрированная политическая структура социалистического государства, которое могло стремительнейшим образом организовать и мобилизовать участие всех членов общества, могло быстро сформировать широкое и глубоко укорененное движение и даже вызвать грандиозное, мощное движение масс.

Глава 7 Хуацзюй, саньвэнь и детская литература в 1970-е годы

После основания КНР как хуацзюй[253], так и саньвэнь[254] заняли значительные позиции в современной литературе Китая. Кинематограф был еще недостаточно развит, поэтому хуацзюй уделялось особое внимание[255]. Стремительное развитие саньвэнь связано с тесными контактами с прессой, что позволяло этой форме распространяться. Детская же литература была в более сложном положении. Чрезмерное внимание к литературе как к инструменту политического просвещения привело к тому, что детских произведений практически не было. Впрочем, литература после 1949 года неизменно развивалась в атмосфере примата политики, и никакой жанр не мог избежать этого.

В 1970-е годы между хуацзюй, саньвэнь и детской литературой не было особых взаимосвязей, они рассматриваются в одном разделе лишь из соображений порядка построения данной книги. В отличие от романистики и поэзии, саньвэнь и детская литература предполагают гораздо меньшую общественную направленность, в то время как театр как раз отмечен очевидной политизированностью. Драматическое произведение – это синтетическое искусство. Спектакли оказывают сильное воздействие на зрителя, это делает театральные постановки важнейшим средством выражения политической идеологии. Реальность может быть представлена как сцена, на которой разыгрывается драма классовой борьбы, и в этом контексте говорить о значении театра излишне. Художественные особенности драмы определяют театральность постановки, которая в свою очередь приносит эстетическое удовольствие и является изюминкой спектакля. Это подчеркивает политическую роль театра и указывает на присущую ему формалистскую эстетику. Можно сказать, что театральность придает литературности первоначального сценария пьесы самостоятельное значение. Именно поэтому драматические произведения, созданные до «культурной революции», ценны и сегодня. Известные прозаические произведения также имеют определенную силу воздействия, хотя в целом саньвэнь оказывается в трудном положении, когда через нее одновременно выражали чувства отдельного человека и воспевали, например, родину и трудящихся. Складывалось впечатление двойственности, это обусловило неровные взаимоотношения между литературой и политикой. Однако здесь делается акцент на основных темах, которые могут быть извлечены из этих жанров литературы и их связи с идеологией конкретной эпохи. В то же время необходимо сосредоточиться на анализе их специфической художественности и на том, как в условиях особого политического дискурса различные жанры литературы реагировали на заданный историей путь.

Раскрывающая дух времени хуацзюй

Хуацзюй как сценическая форма, предполагающая прямой контакт на театральной площадке между актерами и зрителями, занимает важное место среди жанров революционной литературы. Действие хуацзюй основывается на сценарии, на «корне, из которого рождается драма». Именно поэтому ее можно считать одной из форм литературы. Тем не менее в хуацзюй преобладает сценическое искусство, поскольку она может быть реализована только через актерскую игру.

Развитие хуацзюй набрало обороты в 1949 году[256]. Совершенствуя традиции революционного театра, которые были сформированы в освобожденных районах Китая, жанр усвоил и реформировал наследство движения за «четыре новых»[257]. Драма, синтетическое искусство, в художественном плане стоит несколько выше романа, поэзии, прозы и пр. Определенную заданную степень театральной условности нельзя отбросить. Подготовка и постановка хуацзюй предполагает затрату значительных человеческих и финансовых ресурсов. Именно поэтому сценарий хуацзюй – это литературное произведение с богатым содержанием. В первое время после 1949 года появлялось довольно много хуацзюй, в которых авторы обращались к революционной истории КПК и народа Китая, недавней военной жизни. На сцене блистали лидеры революции и военные. Некоторые сценарии писали по лучшим романам того времени. Среди наиболее известных хуацзюй: «Безымянный герой», «Последний занавес», «Красная скала», «История красного знамени», «Красная буря», «Июльская комета», «Возмужание в бою», «Гора кукушки», «Кленовая гавань», «Удар грома по осенней жатве», «Отправляться на север», «Заря», «Чэнь И покидает горы», «Ураган на первое августа», «Искра зажгла степь», «Через множество рек и тысячи гор», «Первый бой за переход Пинсингуань», «Увертюра к наступлению на восток», «Фан Чжиминь», «Цзи Хунчан», «Сегодня звездная ночь», «Сианьский инцидент» и «Решающая кампания за Пекин и Тяньцзинь». Репертуар свидетельствует об общем облике театра на этом этапе истории.

Среди авторов хуацзюй 1950–60-х годов особое место занимал Лао Шэ[258], который был известен и как романист. Он долго возглавлял Пекинский народный художественный театр. Его вклад в развитие китайского театра неоценим, это яркий представитель хуацзюй Нового Китая. Его пьесы «Фан Чжэньчжу» (1950), «Канава Драконьего уса» (1951), «Весной – цветы, осенью – плоды» (1953) и «Чайная» (1958) пользовались большим влиянием в 1950-х годах. Шедеврами Лао Шэ считаются «Канава Драконьего уса» и «Чайная».

Лао Шэ – типичный представитель пекинской школы, поскольку его произведения преисполнены как характерных столичных особенностей и нравов, так и языкового стиля Пекина. В 1950 году, на следующий год после основания КНР, Лао Шэ представил хуацзюй «Канава Драконьего уса», в которой воспел новую жизнь. Сюжет основан на реальных событиях. Пьеса в одночасье стала сенсацией.

Хуацзюй «Канава Драконьего уса» в трех актах рассказывает о судьбах четырех семей – жителей многоквартирного дома в Пекине, переживающих ряд перемен. Автор стремился подчеркнуть принципиальные различия между новым и старым обществом, большие перемены и надежды, которые приносит с собой второе. Хуацзюй являет целую галерею ярких персонажей, в которой наиболее интересным и удачным образом представляется помешанный Чэн – до провозглашения КНР в 1949 году выдающийся артист, который под гнетом мракобесия оказался в тупике и теперь вынужден влачить жалкое существование. Это правдивый, порядочный, но слабовольный человек, который сносит позор и не готов дать отпор. В итоге Чэн начинает строить из себя сумасшедшего. Вздор, который льется из его уст, на самом деле маскирует его скорбь, выражает безнадежность существования в реакционном обществе. Только освобождение Китая и основание КНР приносят ему некоторое успокоение, позволяя вновь стать гордым и искренним человеком. Хуацзюй показывает, как умалишенные из старого общества в новом оказывались нормальными счастливыми людьми. Эта тема перекликается с мотивами «Седой девушки» и в целом составляет важный лейтмотив революционной литературы. Мнение о том, что Лао Шэ просто пытается схематически представить сферу политики, представляется ошибочным, поскольку его хуацзюй полны жизни, имеют свой стиль и коннотации, ярко рисуют трагедию персонажей. «Канава Драконьего уса» была закончена в 1950 году, премьера спектакля состоялась в феврале 1951 года в Пекинском народном художественном театре, постановкой занимался Цзяо Цзюйинь. Несмотря на обвинения в излишней концептуальности и политизированности пьеса очень понравилась Чжоу Эньлаю и другим деятелям, они видели в ней произведение, затрагивающее проблемы власти в Новом Китае. Пэн Жэнь признал, что хуацзюй Лао Шэ служила благим целям и решил от лица правительства Пекина присвоить автору титул народного деятеля искусства.

Самая важная пьеса Лао Шэ – «Чайная», одна из классических китайских драм. Это масштабное произведение, в котором представлены более семидесяти персонажей и которое охватывает более пятидесяти лет, описывая жизнь Пекина в три разных периода: провал переворота императрицы Цы Си в 1898 году; Пекин под контролем северной клики милитаристов во времена Китайской Республики; крах власти Гоминьдана. Автор обобщил конфликты между различными социальными слоями и силами в Китае, описал судьбу народа в условиях империалистического гнета, междоусобиц милитаристов и общей исторической нестабильности. Драма разворачивается в чайной: показаны привычки, житейские премудрости и характеры пекинцев – реалии жизни всего Китая. Поговорим о художественных особенностях этого произведения.

Это историческое полотно, которое представляет собой зарисовки старого Пекина. Произведение охватывает большие отрезки времени, в нем множество персонажей. На сцену выходят люди всех слоев и групп общества, иногда они мелькают перед зрителем, успевая произнести лишь несколько реплик. Однако именно в этих непримечательных фразах и скрывается сущность времени. Сама чайная – это сцена жизни, яркое свидетельство истории. Хозяин заведения, Ван Лифа, – типичный пекинец. Он не является центром какого-либо значимого сюжета и не вступает в конфликты, однако он встречает и провожает гостей, которые представляют самые разные слои общества. Так, краткий диалог с Цуй Цзюфэном указывает на исход Синьхайской революции 1911 года[259] и его печальные последствия для Цуя, а равно и потерянность и подавленность, которые охватывают его после крушения всех надежд. Эта встреча контрастирует с общим настроением общества. Эпизод с участием старца Суна достаточно краткий и лаконичный, однако его достаточно, чтобы составить представление о забытом старом сановнике феодального государства. Сун – типичный знаменный человек маньчжурской династии Цин: он склонен к безделью, ленив, бездарен, мнителен и труслив, единственное, что он умеет делать, – вести сытую веселую жизнь. Это представитель «восьмизнаменной бюрократии» Цин, о которой некогда перешептывались в Пекине. А вот батюшка Е – трудящийся человек, который живет продажей овощей. Он охотно приходит на помощь другим, храбр и целеустремлен, ненавидит иностранцев – это образчик тех черт, которыми должен обладать пекинец. Старец Цинь – капиталист, помыслы его направлены на спасение Китая через предпринимательство, однако этого персонажа ждет печальное банкротство. Лю Мацзы – местный мошенник и хулиган. Тан Тецзуй – бродячий шарлатан, который занимается гаданием и никак не может отделаться от наркотиков. При этом он не упускает возможность рассыпаться в «благодарности к этому времени». Его знаменитая фраза: «Опиум Британской империи и героин Японии – так ухаживают за мной две сильные державы, разве этого мало для счастья?» В пьесе также появляются Сун Эньцзы и У Сянцзы, представители низшего пекинского общества. Такие образы и формируют атмосферу Пекина. Статусы, судьбы, характеры, психология и речь персонажей в полной мере дают представление о городе того времени. Пьеса воссоздает историческую реальность на фоне продолжающейся городской жизни тех лет.

Это произведение с необычной композицией, особым противостоянием персонажей и эпохи. Эта пьеса, с точки зрения обычного драматического произведения, нарушает композицию и принципы выстраивания конфликта. Здесь нет ведущей сюжетной линии и фактически нет противоречий. Персонажи просто не вступают в прямые конфликты. Показаны действия людей в три разных периода, их тупиковое положение и то, как они борются из последних сил, чтобы избежать печальной участи, к которой их ведет история. Лао Шэ отмечал: «Моя авторская манера предполагает пробу нового, я никогда не позволял себе ограничиваться шаблонами». Под «шаблонами» здесь можно понимать как раз типовые конфликты на сцене.

Хозяин чайной Ван Лифа присутствует на сцене на протяжении всей пьесы, однако не вступает в конфликт с другими персонажами и не становится главным героем драмы. Ван представлен очень реалистичным персонажем. Он получил чайную от отца и продолжает жить по его заветам: «При встрече скажи несколько хороших слов и поклонись». Это робкий, предприимчивый и ловкий человек. Он умеет читать лица и подстраиваться под людей. Однако в переживающем упадок Старом Китае хитрости Вана не могут уберечь его от эксплуатации и гнета. Он недоволен своей участью, однако, будучи мелким предпринимателем, не может выступать с призывами к революции. Неизбежный удел мелкого торговца – банкротство. Судьба Ван Лифа – трагедия гибнущего Старого Китая.

Персонажи пьесы живут каждый своей жизнью, но их объединяет одна черта: все они являются отражением эпохи упадка. За исключением некоторых фигур, которые символизируют силы зла, все персонажи переживают тяжелые времена. У каждого своя судьба. Их муки и лишения кажутся невообразимыми и доходят до абсурда. Хотя в целом Лао Шэ придерживается реализма, он подчеркивает абсурдистскую сущность истории. Так, в каждом акте есть парадоксальные эпизоды: в первом – сватовство евнуха, во втором – женитьба двух солдат на одной женщине, в третьем – сбор тремя старцами ритуальных денег для жертвоприношений во имя их самих. Слова и поступки персонажей выглядят невероятными и странными, даже смешными. Однако они вводятся в пьесу не просто для достижения театрального эффекта. Здесь воплощается прекрасное понимание Лао Шэ самой истории упадка, которую очень уж просто подвергать критике и бичевать. Описание исторического мракобесия лежит на поверхности, а Лао Шэ хочет идти дальше и добраться до сущности истории: абсурдной пустоты и пустой абсурдности.

В «Чайной» есть юмор, однако, как правило, это намеренно неудачные шутки, которые похожи на черный юмор. Одна из последних фраз Ван Лифа звучит так: «Что касается меня, то я всю жизнь был покорным, только и делал, что кланялся каждому, кого видел, справлялся о его здоровье. Думал только о том, чтобы вырастить детей, чтобы они жили в тепле и сытости, чтобы были здоровы и не знали горя. Но пришли японцы, младший сын сбежал, жена не перенесла горя и померла. Ушли японцы – казалось бы, можно передохнуть. Но кто знал… (Мрачно смеется) Ха-ха-ха!» Судьба чайной и ее посетителей – как бы напоминание о том, что дни традиционного китайского общества уже сочтены, на сцене – пережитки истории. В третьем акте есть нелепая сцена: три старика бросают ритуальные деньги для самих себя, будто справляют собственные похороны. Таким образом Лао Шэ подчеркивает свой вывод по поводу истории. Эта сцена не просто абсурдна, она отражает неотвратимый финал.

Художественная особенность пьесы – передача специфического языка, на котором говорили в Пекине. Лао Шэ считают одним из выдающихся представителей пекинской литературной школы, и это в первую очередь отражается в том факте, что он посвятил практически всю жизнь описанию истории, реалий и устоев столицы Поднебесной. Он рассказывает о горе и радости этого города, его лишениях и надеждах. Его язык индивидуален. Уже начиная с «Рикши» он пишет так, как могли бы говорить его персонажи в жизни, несколькими фразами передает положение, характер и психологию каждого героя; Лао Шэ демонстрирует и чувство юмора, и умение выявить наиболее важные события и ключевые проблемы времени.

Лао Шэ пишет просто. Он сам отмечал: «Что бы я ни писал, я неизменно стараюсь полагаться на разговорный язык» (эссе «Как я изучал язык», посвященное разговорному языку байхуа). С точки зрения статистики в романе «Рикша» используются всего 2413 иероглифов, которые встречаются в обычной речи [260]. Драма Лао Шэ написана доступным языком, она жизненна. Она кажется безыскусной, однако преисполнена смысла. Это стало возможным в первую очередь благодаря прекрасному пониманию Лао Шэ жизни трудового народа. Буквально несколькими словами описывает он взаимоотношения героев, их прошлое, характеры.

Художественные достоинства «Чайной» в конечном счете зависят от сценографии, и талантливая режиссура Цзяо Цзюйиня сыграла значительную роль в успехе драмы. В то же время «Чайная» вызывала и споры, сам Чжоу Эньлай в свое время выступил с некоторыми предложениями, которые, как он надеялся, Лао Шэ мог бы учесть в драме. Так, он полагал, что разделение действия на три исторических периода не позволяет увидеть грядущей революции. Однако Лао Шэ остался при своих взглядах и не принял эти комментарии во внимание. Чжоу Эньлай как проницательный человек вполне возможно является одним из немногих, сумевших увидеть скрытый смысл драмы. «Чайная» рассказывает лишь о гибели старого общества и не дает ответа о будущем. Здесь вовсе не намечается грядущая революция.

«Чайная» не предполагает традиционного конфликта в сюжете. Таким образом, пьеса выходит за пределы художественных правил как классического, так и реалистического театра. Количество персонажей при их постоянной смене на сцене также может вызывать удивление. Однако в действительности это не подрывает устои классического театра, а в современном театре, особенно с точки зрения французских абсурдистов, само значение конфликта в целом было подорвано. Персонажи теперь не должны были вступать в сложные отношения с происходящими вокруг них событиями, здесь больший упор делается на их связи с определенным концептом. Хотя «Чайная» определяется как реалистическое произведение, драма раскрывает историю уже не как некий предопределенный процесс, а придерживается более обширных представлений. Именно в силу своей масштабности «Чайная» не может быть отнесена к определенной жесткой идеологии, она представляет индивидуальный взгляд на исторические процессы.

Драматические произведения этого времени формировались исходя из классификации по сюжетам, поэтому пьесы о крестьянах и пьесы о рабочих имели особые средства выразительности и формы протекания конфликтов. Эти два типа драм на протяжении 1950–1960-х годов демонстрировали значительную динамику и заняли основные позиции на сцене. Среди произведений, которые рассказывали о жизни на промышленных предприятиях, стоит отметить «Песню красного знамени» Лу Мэя и Лю Цанлана, «Перед лицом новых вещей» Ду Иньдэна, «Испытание» Ся Яня; в 1960-х годах – «Прорвался стремительный поток» Ху Ваньчуня, Цзо Линя, Тун Лодэна и других авторов, «Семья» Ху Ваньчуня и других авторов. Проблема заключается в том, что по большей части такие драмы, сыграв значительную роль в строительстве социализма, в наши дни выглядят слишком политизированными, схематичными.

Во время культурной кампании «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» в 1950-х годах произведения, отмеченные художественным своеобразием, появляются и на сцене, их называли «четвертым сценарием»[261]. Среди характерных произведений этого направления – «Разделяя радость и горе» Юэ Е, «Кукушка снова зовет» Ян Люйфана, «Флейты дунсяо и хэнчуй» Хай Мо и «Легенда о возвращении на родину» Чжао Сюня.

«Разделяя радость и горе» Юэ Е[262] была в свое время влиятельной пьесой. События в драме, написанной в 1956 году, развиваются в годы, когда апогея достигла коллективизация сельского хозяйства. Пьеса фокусируется на сложных эмоциональных взаимоотношениях между заместителем руководителя по сельскохозяйственной работе Мэн Шицзином, его женой Хуа Юнь и прежней женой Лю Фанвэнь, которая осталась в деревне. Здесь описываются сложности брака, любви и семейной жизни в эпоху социалистической революции. Произведение сосредоточено на двух проблемах. Во-первых, автор рассказывает о том, как революционеры при переселении из деревень в города переживают эмоциональные изменения, которые приносят в их жизнь новые проблемы. Здесь можно увидеть влияние «Между нами, супругами» Сяо Ему. Во-вторых, автор пишет о ситуациях, которые позволяют женщинам приспособиться к новой эпохе. Лю Фанвэнь когда-то была брошена Мэн Шицзином, однако она продолжает безропотно ухаживать за матерью бывшего мужа. Впоследствии она станет активной участницей коллективизации и руководителем кооператива. Лю Фанвэнь одновременно и традиционная добродетельная супруга, и любящая мать, и героиня новой эпохи. Именно в этом последнем обличии она соответствует историческому времени. В произведении видны усилия автора, старавшегося изучить семейную мораль и эмоциональную жизнь эпохи. «Разделяя радость и горе», как и многие другие произведения этого периода, в начале воспринималось в высшей степени позитивно, однако в дальнейшем подверглось жесткой критике. После завершения антиправого движения эту драму ждала достаточно печальная судьба. Более поздние отзывы о произведении: «очевидно искажаются реалии жизни в деревне на пике коллективизации»; «приукрашиваются и воспеваются персонажи, от которых несет смрадом капитализма»; «любовь ставится превыше всего»; «несет на себе серьезные следы ревизионизма»[263].

«Кукушка снова зовет» Ян Люйфана[264] была написана в 1956 году, она рассказывает о противоречиях, которые препятствуют любви между деревенскими молодыми людьми Тун Янань и Ван Бихао. Ван работает секретарем местной комсомольской ячейки, однако он придерживается консервативных взглядов и хочет, чтобы Тун Янань как хорошая жена сидела дома. Тун Янань же хочет активно участвовать в революции, которая захватывает новую социалистическую деревню. Это жизнерадостная девушка, которая работает наравне с другими членами коммуны. Ее привлекает работа трактористки. Через духовные поиски молодой женщины из деревни в произведении отражаются новые силы и блестящие перспективы, которые открываются с наступлением социализма в сельской местности.

В 1950-х годах историческая пьеса вновь заняла приоритетные позиции, и многие известные писатели и драматурги пробовали себя в этом жанре: Го Можо создает «Цай Вэньцзи» и «У Цзэтянь», Тянь Хань – «Гуань Ханьцин» и «Принцессу Вэньчэн», Цао Юй – «Храбрость и меч» и «Ван Чжаоцзюнь».

В начале февраля 1959 года Го Можо завершает историческую пьесу «Цай Вэньцзи», которая уже в середине апреля начинает публиковаться отдельными частями в газете «Янчэн ваньбао». Ранее, 23 марта, «Жэньминь жибао» публикует статью «Опротестование дела Цао Цао», название которой свидетельствует о намерениях Го Можо в «Цай Вэньцзи». Исторически Цао Цао представляли как мятежника против династии Хань, это был отрицательный персонаж, славившийся подозрительностью, коварством и кровожадностью. Однако Го Можо решил описать Цао Цао как положительного исторического героя с учетом его одаренности. В «Цай Вэньцзи» Го Можо высоко оценивает политические и военные достижения Цао Цао, который предстает в драме как политик древности, который «печалится и радуется вместе с Поднебесной». В интерпретации Го Можо Цао Цао выступает талантливым военачальником и чиновником, придерживающимся простоты в работе и общении с людьми, это человек, склонный к свободному мышлению. Автор подчеркивает, что он стратег, не ограничивающийся однообразными методами, политик, формирующий государство. В то же время в драме эти черты персонажа не заслоняют, а пронизывают главный конфликт. Образ складывается из действий и речей персонажа, и такой Цао Цао не выглядит достаточно правдоподобным. По сравнению с ним более интересной представляется главная героиня – Цай Вэньцзи. Это, естественно, связано с тем, что вся пьеса выстраивается вокруг этой фигуры, и обусловлено деликатным представлением Го Можо эмоциональной реальности. Автор представляет Цай Вэньцзи как талантливого и благодетельного человека, она осознает значение долга и готова отвечать за свои действия. Го Можо говорил: «Цай Вэньцзи – это я сам!» Эта пьеса эмоциональна и лирична. Ее изящные фразы и утонченные приемы несут глубокий отпечаток романтизма.

Го Можо также пишет в это время «У Цзэтянь». Драма представляет собой выступление против сложившегося мнения об историческом персонаже, однако она уступает в темпераментности, сюжетной интриге и идеологической подоплеке «Цай Вэньцзи».

«Гуань Ханьцин» Тянь Ханя[265] написана по случаю семисотлетия со дня рождения драматурга. Произведение было завершено в 1958 году, однако драма – это не результат приспособления автора к обстоятельствам. Тянь Хань в полной мере демонстрирует здесь свой талант. «Гуань Ханьцин» представляет мысли Тянь Ханя по поводу идеализации личных черт интеллектуалов и скрывает в себе концепции «душа превыше всего» и «искусство священно», которых автор придерживался и прежде. С точки зрения того времени это было весьма необычно. Возможно, никто кроме Тянь Ханя не осмелился бы на столь смелое представление образа отважного деятеля искусства. Драма разворачивается вокруг процесса написания Гуань Ханьцином «Обиды Доу Э» и подчеркивает умение сопереживать и сопротивляться гнету в образе героя. С главным персонажем связан образ гетеры Чжу Ляньсю, которая разделяет с драматургом и радость, и горе. В пьесе Гуань Ханьцин представляет собой «замечательную медную горошину, которую не выпаришь, не вываришь, не разобьешь и не пожаришь». Эта драма выявляет творческую зрелость Тянь Ханя, это одна из вершин его творчества.

Драма рисует образ главного героя, вступающего в ожесточенные конфликты, одновременно это произведение глубоко лирично. Конечно, Гуань Ханьцин и политические концепции древности идеализируются Тянь Ханем, поэтому произведению не хватает жизненности.

«Принцесса Вэньчэн» Тянь Ханя современна, реальное значение приобретают концепции драмы по поводу национальной солидарности и укрепления пограничных районов. Политичность здесь превалирует над художественностью.

Цао Юй также создает в этот период две исторических пьесы: «Храбрость и меч» и «Ван Чжаоцзюнь». С точки зрения техники произведения Цао Юя написаны практически безупречно, однако в них отсутствует воодушевленный порыв, характерный для его ранних драм. Художественная сила пьес Цао Юя заключалась в первую очередь в соприкосновении с современностью и в описании внутреннего мира человека. Однако в его исторических драмах не хватает как раз качеств, которые были бы тесно связаны с духом и природой человека. Эти драмы не политизированы, но и не могут покорить зрителя яркой художественностью.

В 1950–1960-х годах успешное произведение должно было быть связано с политикой. В 1960-х годах, после кампаний против Ху Фэна и правых, деятели искусства Китая в большей мере осознали значение искусства для эпохи и начали направлять свою творческую деятельность на служение политике. В связи с «холодной войной» и ухудшением отношений между Китаем и СССР на Х Пленуме ЦК КПК 8-го созыва в 1962 году был выдвинут принцип «классовой борьбы как основы», в качестве главной категории в работе на всех направлениях. Это решение оказало прямое воздействие на литературу и искусство того времени: на сцене появился целый ряд произведений о классовой борьбе.

Еще одно пользовавшееся влиянием в этот период произведение – «Молодое поколение» Сэнь Юня и Сюй Цзинцзяна. Эта пьеса была опубликована в 1963 году в июльском номере «Цзюй бэнь» и в номерах «Шанхай сицзюй» за август-сентябрь. Позже драма появилась в газете «Гуанмин жибао» и в «Чжунго циннянь бао». Пьеса была поставлена в Шанхае, Пекине и других городах и имела сенсационный успех как в высших эшелонах власти, так и среди рабочих и студентов. В дальнейшем по ее мотивам был снят фильм.

Драма рассказывает о сироте-патриоте Линь Юйшэне, который вырос в доме партийного работника Линь Цзяня. Его баловала приемная мать, и у молодого человека появилась привычка к комфорту, зародился страх перед трудностями. После окончания Шанхайского геологического института Линь Юйшэна отправляют работать в провинцию Цинхай, однако молодому человеку кажется невозможным жить в сложных условиях отдаленного района, и он, притворившись, что сильно поранил ногу, берет больничный лист и возвращается в Шанхай. Чтобы остаться со своей девушкой в городе, Линь становится деятельным и даже отказывается от своей основной профессии, поступает на административную работу и быстро женится. Линь Юйшэна раздражает его друг Сяо Цзие, который ему неизменно помогает и не оставляет при этом своих дел. Очевидно, что Линь Юйшэн становится неблагодарным. Молодой человек осознает это, когда получает от своего приемного отца завещание отца родного. Главная мысль пьесы заключается в том, что Линь Юйшэн поддается декадентству под влиянием Ди Сяоу, с которым он дружит. Таким образом, драма сосредоточена не только на проблемах воспитания детей кадровых работников, но и затрагивает проблему классовых врагов, которые отрицательно влияют на поколение, подрастающее уже после революции. Фактически это следующая ступень классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией. Драма демонстрирует «истину» постоянности и повсеместности классовой борьбы.

«Ни в коем случае не забывай» Цун Шэня по степени влияния сопоставима с «Молодым поколением». В 1963 году работавший сценаристом в Харбинском драматическом театре Цун Шэнь завершает написание своего произведения, а годом позже – сценарий первой большой пьесы «Нам еще предстоит жить под одной крышей» (другое название – «Будь здоров!»). Харбинский драматический театр и Пекинский народный художественный театр начинают репетировать «Ни в коем случае не забывай» одновременно. Постановка Харбинского театра имела большой успех, и спектакль видели такие лидеры, как Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Дэн Сяопин, Кан Шэн, Пэн Чжэнь и Бо Ибо. Впоследствии эту драму ставили по всему Китаю.

Это пьеса о жизни рабочего Дин Шаочуня в семье тещи после женитьбы. Дин Шаочунь – молодой человек, который придерживается правильных взглядов, он трудолюбив. Его неоднократно объявляли передовым производственником. Проблема заключается в том, что с момента переезда в новый дом он постепенно начинает стремиться к личному обогащению под воздействием своей тещи. Женщину нельзя назвать злодейкой: в старом обществе она имела небольшой магазин и жила в довольстве, позволяя себе разные хитрости, чтобы заработать денег. В новом обществе она хочет жить за счет зятя и постоянно делится с ним своим жизненным опытом, подталкивая к получению дополнительного дохода, чтобы семья могла позволить себе шерстяную одежду и хорошие сигареты. Дин Шаочунь не перечит теще и, сам того не замечая, начинает слушаться ее. Он постоянно употребляет выражение «а, впрочем», которое свидетельствует о его постепенном осознании жизненной философии тещи. Дин Шаочунь из передовика превращается в отстающего работника, что в итоге приводит к производственной аварии. Контрастирует с Дин Шаочунем Цзи Юлян – его друг, глава производственного звена, отличник труда и техник-новатор. Младшая сестра Дин Шаочуня тайно влюблена в Цзи, который не замечает чувств девушки. Для него все сводится к работе, и его высший идеал – посвятить себя строительству социализма в Китае.

Жизнь Дин Шаочуня, сводящаяся к собственным интересам, рассматривается как отказ от духа времени. «Если думать только о своей шкуре и о том, как забить побольше уток, то можно забыть о необходимости переключить рубильник, о выходе на работу, о том, что наша страна работает не щадя сил, о мировой революции!»[266] Бедный крестьянин дедушка Дин по-своему увещевает младшее поколение и напоминает, что нельзя забывать о своих корнях: «Дитя мое! Разве можно забывать о том, кто ты есть? Твой дед – батрак, отец – рабочий, он вырос с красным галстуком на шее и с комсомольским значком на груди! И ты остаешься членом рабочего класса!» В пьесе противопоставляется стремление молодежи к личной выгоде и вклад в государственное дело, это приводит зрителя к мысли о «корнях» и «классовой борьбе». Так был создан художественный образ эпохи лозунга «Все проблемы могут быть решены посредством классовой борьбы». Неудивительно, что это произведение было популярно. Образ женщины, которая фактически отнимает у человека средства производства и трудовые навыки, выглядит как явный намек на классовых врагов. Подобные хрущевы[267], усыпляющие нашу бдительность, – непостижимые личности.

В последние годы появились новые подходы в исследованиях китайской литературы 1950–1970-х годов. Эти политизированные тексты стали восприниматься как окна в идеологические представления того времени. Большое внимание уделяется поиску в произведениях психологии времени. Тан Сяобин в исследовании «Ни в коем случае не забывай» отмечает следующее: «Историческое значение “Ни в коем случае не забывай” заключается как раз в том, что драма посредством смещения фокуса… зафиксировала исключительно верно определенный исторический опыт и коллективную тревогу, которой он был отмечен». Автор призывает к интерпретации культурологического и политического содержания тревог того времени. «Здесь представлено не только противодействие процессу утопической перестройки современной промышленной цивилизации, но и усиление традиционного патриархата; не только открытый бойкот принципов обмена, которые устанавливаются рыночной экономикой, но и активная организация повседневной жизни современного человека, дабы она вступила на стезю трансцендентности; не только стремление к современным производительным силам, но и растерянность, недоумение перед современной материальной культурой. Это многослойное переплетение желаний, устремлений, тревог, ожиданий и ностальгии формирует лексикон и энергию значительной, глубинной тревоги»[268]. Это весьма проницательное замечание, и подобная позиция придает новый смысл текстам «красных канонов» в современной культуре и науке, позволяя заново выявлять их характерную черту – смешение эстетики и идеологии.

Детская литература на стыке эпох

На открывшемся в 1949 году I Всекитайском съезде представителей литературы и искусства было объявлено, что современная литература Китая встала на путь реформ, касалось это и детской литературы.

Главные изменения, которые пережила детская литература в период революции, сводятся к следующим. Во-первых, правительство КНР стало уделять особое внимание этому направлению литературы и руководить им. Во-вторых, произошло воссоединение авторов, которые ранее творили по отдельности в освобожденных районах и районах гоминдановского господства. Для первой группы авторов политический дискурс представлялся четким руководством для развития детской литературы, для второй же предпочтительным являлось сохранение как политического дискурса, так и свободы творчества в новых исторических условиях. Эти различные подходы к нарративу обуславливали необходимость особой миролюбивости в рамках жанра. Иными словами, в детской литературе отразилось литературное наследие «движения 4 мая» и районов гоминдановского господства 1930–1940-х годов. Кроме того, в детской литературе отсутствовало повествование о военных действиях и классовой борьбе, сохранялось стремление к художественности.

В сентябре 1949 года начинает выходить учрежденное ЦК Комсомола Китая издание «Чжунго шаонянь эртун», впоследствии оно будет переименовано в «Чжунго шаонянь бао». В апреле 1950 года в Пекине открылось первое Всекитайское рабочее совещание по вопросам работы с молодежью и детьми, на котором Го Можо выступил с речью как председатель Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства: «Следует создавать как можно больше хороших произведений, ориентированных на молодежь и детей, дабы воспитывать в них верное мышление и хорошие душевные качества». Занимавшая пост заместителя председателя КНР Сун Цинлин в первом номере журнала «Эртун шидай» обращается к читателям: «Важно давать детям духовную пищу, направлять их мысли, воспитывать их хорошими людьми, которые будут способствовать процветанию Родины». Эти призывы свидетельствуют о том, что главной задачей детской литературы стала пропаганда создания современного национального государства.

В декабре 1952 года в Шанхае учредили первое специализированное издательство – «Цзяшаоэр чжуанъе чубаньшэ». На этот период приходятся публикации в «Жэньминь жибао» и в «Чжунго циньнянь бао» множества статей, посвященных рекомендациям по формированию детской литературы. К этой работе подключились Министерство культуры КНР и Союз китайских писателей. В феврале 1956 года Союз писателей проводит в Пекине второе расширенное заседание правления, на котором развитие детской литературы было официально включено в повестку дня. На мероприятии со специальным докладом выступил известный детский писатель Чэнь Бочуй. В марте в Пекине проходит Всекитайская конференция авторов молодежной литературы. Юань Ин выступает с речью «Добиться подъема молодежной и детской литературы». В июне было создано второе специализированное издательство – «Чжунго шаонянь эртун чубаньшэ» (Пекин).

Следует отметить, что после основания КНР детская литература с учетом повышенного идеологического внимания достигла заметного прогресса. И с точки зрения пропаганды общественного мнения и мобилизации деятелей искусства, и с точки зрения создания издательств. Это стало материальной и духовной основой для процветания детской литературы в Китае того времени.

Пик развития детской литературы приходится на годы после первой Всекитайской премии в области детской литературы (1954). Высшей награды были удостоены пять произведений: «История Ло Вэньина» Чжан Тяньи (новелла, 1952), «Почва – наша мать» Гао Туци (научное стихотворение, 1950), «История о полете маленькой ласточки на десять тысяч ли» Цинь Чжаояна (сказка, 1950), «Лу Синь и друзья его молодости» Фэн Сюэфэна и «Отряд пионеров Яна» Го Сюя. Награды второй и третьей ступеней получили еще пять и двенадцать произведений соответственно. По этому списку видно разнообразие жанров и содержания детских произведений в первые годы после основания КНР. Здесь есть и реалистические произведения, и научно-популярные, а также множество книг о политике и истории. Все это свидетельствует о благополучии детской литературы того времени. Сама церемония награждения была первым «смотром» детской литературы за пять лет с момента основания КНР, она вдохновила авторов на дальнейшее творчество. Сформировались группы писателей, которые можно разделить на три категории: авторы, которые занимались детской литературой еще до 1949 года, в том числе Е Шэнтао, Бин Синь, Чжан Тяньи, Янь Вэньцзин, Чэнь Бочуй, Гао Туци и Цзинь Цзинь; авторы, продемонстрировавшие свои способности на этом поприще уже после основания КНР, в том числе Жэнь Далинь, Жэнь Дасин, Лю Чжэнь, Кэ Янь, Юань Ин и Жэнь Жунжун; писатели, которые в основном занимались литературой для взрослых, но периодически обращались и к детским произведениям[269].

Детская литература переживала расцвет. Среди сказок этого времени можно выделить «Секрет волшебной тыквы-горлянки» Чжан Тяньи (1957), «Гавань “Следующее плавание”» Янь Вэньцзина (1957), «Кот, который хотел летать» Чэнь Бочуя (1955), «Приключения маленького Бутоу» Сунь Юцзюня (1961); среди романов и рассказов – «Дитя с побережья» Сяо Пина (1954), «Я и Сяо Жун» Лю Чжэня (1955), «Сверчок» Жэнь Далиня (1955), «Маленький солдат Чжан Га» Сюй Гуанъяо; среди стихотворений – «Дядюшка Время» Гао Туци (1955), «История “маленького солдата”» Кэ Яня (1956), «Учитель папы» Жэнь Жунжуна (1962). Популярны были прозаические произведения Бин Синь «Маленький оранжевый фонарик» (1957) и «Новые письма маленьким читателям».

Развивались в то время литература для детей дошкольного и младшего школьного возраста, научно-фантастический роман и документальная проза. Писатели также успешно перенимали особенности фольклора и опыт классической литературы. Появились такие шедевры, как «Волшебная кисть» Хун Сюньтао (1959) и «Лодка сокровищ» Лао Шэ (1961). Замечательные результаты были достигнуты и в переводах зарубежной детской литературы (в особенности из СССР). По неполным данным, за семнадцать лет (от основания КНР и до «культурной революции») было переведено более двухсот произведений, в том числе около ста романов и рассказов и более пятидесяти сказок. Это не только обогатило духовную жизнь детей того времени, но и в определенной мере смягчило ситуацию с нехваткой в Китае собственных качественных произведений этих жанров.

Появились сдвиги и в теории детской литературы. В 1957 году «Цзяшаоэр чжуанъе чубаньшэ» учредило периодическое издание «Эртун вэньсюэ яньцзю», которое сначала готовилось для внутреннего распространения, а с 1959 года стало доступным для широкой публики. Это обозначало официальное установление теоретических возможностей детской литературы Китая в то время. Выдвинувший концепцию сохранения чистоты детских душ Чэнь Бочуй был неординарной фигурой в этих теоретических кругах.

Очевидно, что детская литература 1970-х годов при содействии политического режима могла с большей легкостью, чем это было возможно в освобожденных районах, получать материальную и моральную поддержку. Однако на фоне нарастания политического движения и превращения литературы и искусства в инструменты социалистической революции детская литература не могла выйти за рамки, установленные политикой того времени. Уже в 1960-х годах разницы между детской и идеологической литературой с точки зрения сюжетов фактически не было, и сосредоточенность взрослых на политике в значительной мере проявилась в детской литературе. После критики в 1960 году теории Чэнь Бочуя о необходимости сохранения чистоты детских душ детская литература была официально определена как «живое учебное пособие классовой борьбы».

Нельзя не признать, что в 1970-е годы детская литература, в сравнении со временами «культурной революции», переживала спокойный период. Хотя авторы навсегда запомнили функцию детской литературы в политическом просвещении детей, они по-прежнему сохраняли связь с современными эстетическими представлениями о воспитании, которые были заложены в них еще «движением 4 мая»: по возможности обеспечивать художественную эстетическую ценность и уважать интересы детей. Именно поэтому в годы призывов к классовой борьбе некоторые писатели продолжали писать для детей, создавать истории, отвечающие их возрасту. Это было единственной связью между детской литературой 1970-х годов и «движением 4 мая». Преисполненные чувства долга детские авторы в своем творчестве с любовью вспоминали свои уже давно прошедшие детские годы. Взрослые, лишенные в порывах классовой борьбы детской чистоты, при прочтении этих произведений невольно начинали улыбаться, предаваясь воспоминаниям. Дети же, выросшие на идеях революции, могли ощутить ту свободу и радость, которые свойственны ребенку.

Однако «Эртун вэньсюэ яньцзю» перестали выходить после публикации восьмого номера в апреле 1963 года. В 1966 году началась «культурная революция», пекинское «Чжунго шаонянь эртун чубаньшэ» и шанхайское «Цзяшаоэр чжуанъе чубаньшэ» прекратили свою деятельность. После краткого подъема в 1970-е годы детская литература ушла в тень политических движений.

На смену специализированным издательствам пришли «Шаоняньбао» Управления образования Шанхая (1966) и тяньцзиньская газета «Гайгэ цзебань жэнь» (1970). Как и для хунвэйбинов[270], во многих районах Китая публиковались произведения и издания, адресованные хунсяобинам – «Малым красным стражам». Эти детские издания по большей части напоминали популярные в то время политические хрестоматии. Из-за отсутствия связи с классовой борьбой и политикой фантастические и фольклорные жанры (сказки, притчи) были непопулярны. Принцип «трех выявлений»[271], который насаждался во взрослой, применялся и в детской литературе.

Не вполне верным будет заявление о погружении детской литературы времен «культурной революции» в сферу политической борьбы и полном отсутствии у таких произведений литературности и эстетической ценности. Детские авторы опирались на традиционную народную культуру. Ли Синьтянь, Хао Жань, Ян Сяо, Сюй Ин и несколько других писателей обращались к богатым источникам традиционной народной литературы для написания произведений, которые бы соответствовали историческому периоду, их книги отмечены сильными сюжетами, яркими персонажами, и при этом авторы практически не пишут о современных им событиях.

Ли Синьтянь (1929–?) в 1957 году публикует детское произведение «Два моих ребенка», за которым следует серия произведений, снискавших для их автора известность. Во времена «культурной революции» каждому было известно его произведение «Мерцающая звездочка» (1972). Книга рассказывает о сыне военного Пань Дунцзы, который растет в партизанских отрядах советских районов после того, как основные силы Красной армии отправляются на север для борьбы с японскими захватчиками. Благодаря смекалке и храбрости Пань многократно выполняет задания разведчиков и связистов и в итоге становится солдатом Красной армии. Эта книга выделялась на фоне других революционных произведений не столько потому, что была посвящена революционной истине, а потому, что автор смог точно передать народные обычаи, характер персонажа. Ли Синьтянь максимально сохраняет в Пань Дунцзы черты ребенка.

Сюжет известного произведения Сюй Ина «История образцового хозяйства» (1973) также разворачивается во время классовой борьбы, однако писатель смело черпает вдохновение из народного искусства и традиционных рассказов, постоянно использует поговорки и пословицы, передает дух древних сказаний и народных сказок, что интересно для детей.

С одной стороны, произведения Хао Жаня, Ян Сяо и других детских писателей неизбежно используют шаблоны классовой борьбы, но с другой – обращаются к народной культуре, что придает им естественности, которая и завоевывала детские сердца.

Глава 8

Литература времен «культурной революции»

Начавшаяся в 1966 году «культурная революция» представляет собой наиболее значительное политическое событие в истории современного Китая, поскольку в нем сконцентрированы все проблемы, накопившиеся в стране после победы революции. Именно это событие стимулировало столь принципиально важную политику реформ и открытости, которая последовала за ним. «Культурная революция» произошла в Китае не внезапно, она представляла собой неизбежный результат политической и культурной борьбы 1950–60-х годов. Это также период наиболее яростного проявления радикализации в современном Китае. Рассматривать «культурную революцию» как необходимый элемент революции в целом, равно как и говорить о том, что она была лишь последствием политических тенденций, не стоит, это поверхностное отношение к истории. В контексте этой монографии рассматривается ситуация в литературе, и поскольку первоначально «культурная революция» представляется как крайний результат современной радикализации, в дальнейшем она будет оцениваться именно так. Этот подход позволяет выявить специфический опыт Китая, где политика проникала в литературу, а литература погружалась в политику.

Феномен «культурной революции» и политизированная литература

Обычно период, длившийся с мая 1966 года по август 1976, называют десятилетием «культурной революции». Начало «культурной революции» не было неким взрывом, оно связано с радикальным критическим движением, которое зародилось в 1965 году в рядах деятелей литературы и искусства.

10 ноября 1965 года шанхайская газета «Вэньхуэй бао» опубликовала статью Яо Вэньюаня «Критика новой исторической пьесы “Хай Жуй уходит в отставку”», 30 ноября «Жэньминь жибао» перепечатывает материал Яо. Так разворачивается критика произведения У Ханя, послужившая прелюдией к «культурной революции». Со 2 по 20 февраля 1966 года Линь Бяо и Цзян Цин тайно готовят «Краткий протокол Рабочей беседы по вопросам литературы и искусства в армии, на которой товарища Цзян Цина уполномочил Линь Бяо». В этом документе выдвигается теория «диктатуры черной линии в литературе и искусстве» и однозначно перечеркиваются все результаты, которых соответствующие круги достигли за 17 лет с момента основания КНР. Кроме того, здесь же присутствует требование о необходимости «всеми средствами формировать героические образы рабочих, крестьян и солдат – это основная задача социалистической литературы». В этом заключается теоретическое обоснование курса на схематизацию и «троекратное выделение»[272].

Уже 20 июня Цзян Цин и Чжан Чуньцяо намеренно представляют докладную записку «О борьбе министерства культуры КНР против черной линии антипартийности, антисоциализма и антимаоизма», которая под видом официального документа ЦК КПК (№ 66) рассылается по всей стране. В этой записке заявлялось, что в среде деятелей литературы и искусства есть «черная линия антимаоизма», озвучивалось требование «распахнуть дворы и провести уборку», пока «до полной очистки». В этом и заключается политическая подоплека событий, которые стали началом «культурной революции».

5 августа 1966 года в пекинском Доме народных собраний открывается XI Пленум ЦК КПК 8-го созыва. На входе в здание делегатов ожидала огромная стенгазета дацзыбао[273]: «Огонь по штабам. Моя первая дацзыбао». На ней стояла подпись Мао Цзэдуна. В дальнейшем дацзыбао становятся наиболее важным средством борьбы «культурной революции» и одним из наиболее ярких признаков исторического безумия этого периода. 18 августа Мао Цзэдун принимал парад хунвэйбинов на площади Тяньаньмэнь, он объявил о начале «культурной революции», которая быстро распространилась по всему Китаю.

Существуют разногласия по поводу начала периода «культурной революции». Некоторые исследователи относят ее к анти-правому движению и «Большому скачку», однако другие полагают, что это кампания середины 1940-х годов по упорядочению стиля работы внутри КПК или движение за искоренение контрреволюции в середине 1950-х годов. Так, американский исследователь левых взглядов Ариф Дирлик отмечал, что «культурной революцией» правильно называть 1956–1976 годы, он указывал на историческую последовательность событий, которые связаны с этим явлением. Дирлик полагал, что уже метания после VIII съезда КПК в 1956 году предвосхищают те события, которые приходятся на 1966–1969 и 1966–1976 годы. Он подчеркивает, что «культурная революция» лишь обнажила накопившиеся проблемы. Именно проекция этих проблем через «культурную революцию» сделала маоистское общество и связанную с ним экономическую политику движением, пользующимся влиянием во всем мире[274].

Исследователи «культурной революции» зачастую отсчитывают начало этого периода с критического движения конца 1965 года и указывают на «Февральские тезисы» 1966 года как на первый официальный документ «культурной революции». Также отмечают, что опубликованная тремя месяцами позднее «Директива от 16 мая» фактически отвергла ту концепцию «культурной революции», которая была предложена в февральском документе. Вместо этого выдвигается программа радикальных группировок внутри КПК и начинается полномасштабная борьба с так называемыми «диктатурой черной линии» и «идущими по пути капитализма правящими силами». В начале июня по всему Китаю была опубликована «Первая марксистско-ленинистская дацзыбао», которая позволяла призывать к борьбе низы общества. Есть и точка зрения о том, что ни «Директива», ни стенгазета не дали возможности Мао Цзэдуну реализовать желаемую цель с «культурной революцией», поскольку рабочие группы местных парткомов и центральных властей перехватывали и направляли движение, которое привело к реализации правыми силами левого политического курса на протяжении 50 дней. Только с XI Пленумом ЦК КПК 8-го созыва и принятием «Шестнадцатого постановления» в августе 1966 года в Китае повсеместно стала насаждаться специфическая форма «культурной революции»: структуры партии на различных уровнях уже не могли контролировать массовое движение, которое стало внедрять модель «четырех демократий» (свобода мнений, открытое изложение взглядов, стенгазеты, написанные большими иероглифами, и прямая дискуссия). По всему Китаю распространились народные политические организации, которые не относились к партийным структурам.

Количество выпускаемой литературы времен «культурной революции» и ей же посвященной было ограниченным, поскольку политика этого периода охватила всю литературную деятельность и практически все пространство духовной жизни народа.

Перед началом «культурной революции», в 1965 году, несмотря на различные критические суждения, адресовавшиеся деятелям литературы и искусства, по-прежнему создавалось и публиковалось немало произведений. Публикация в «Жэньминь жибао» статьи «Критика новой исторической пьесы “Хай Жуй уходит в отставку”» Яо Вэньюаня стала заметным событием. «Жэньминь жибао» и «Вэньи бао» одновременно критикуют исторические романы «Песнь Гуанлин» и «Тао Юаньмин пишет “Погребальную песню”». Жестко осуждается новая редакция исторической пьесы «Ли Хуэйнян» Мэн Чао, фильм «Лавка семьи Линь» и другие произведения.

В 1965 году кинематограф переживал расцвет, только за этот год было создано множество фильмов, из них 24 художественных, в том числе «Вечная жизнь в бушующем огне», «Молодое поколение», «Цветок горького латука» и «Сестры на сцене». На этот же год приходятся кинозаписи таких драм, как «Алеет Восток», «Пламя гнева в пальмовом лесу» и «Шанхайская весна», а также цзинцзюй[275] «Цзе Чжэньго», оперы «Гора красной сливы», музыкальной драмы в жанре сицзюй «Богатство крестьянской семьи. Две насыпи» и хубэйской музыкальной драмы чуцзюй «Пара крестников». В 1965 году повсеместно проводились театральные художественные смотры. «Сицзюй бао» публикует специальный материал «Большой урожай современных революционных пьес 1965 года». В общей сложности было поставлено или создано за этот год 327 пьес, в том числе будущие революционные образцовые пьесы:

«Искры в тростниковых зарослях», «Легенда о красном фонаре», «Атака подразделения Белого тигра», «Взятие горы Хушань», «Гора кукушки», «Седая девушка» и «Красный женский отряд».

В это время Лян Бинь завершал написание третьего тома «Истории красного знамени». Проходила оценка третьего романа Ли Инжу «Верните мои реки и горы». «История красного знамени» и «Дикий огонь и весенний ветер осаждают старый город» были весьма популярными, и большие надежды возлагались на их экранизации. Был написан черновой вариант первых четырех частей многотомного романа Вэй Вэя «Восток», который повествовал о движении сопротивления американской агрессии на Корейском полуострове. Яо Сюэсинь спешно завершал второй том своего сенсационного романа «Ли Цзычэн». Покровительство Мао Цзэдуна во времена «культурной революции» позволило ему избежать расправы и дописать свое произведение.

Поскольку в 1970-е годы абсолютное большинство произведений клеймилось как «ядовитая трава» (этой участи не удалось избежать опубликованным в 1965 году книгам и изданиям), на период «культурной революции» приходится очень мало произведений, которые стали классикой. К последним относятся восемь образцовых пьес, однако среди романов не были объявлены «ядовитой травой» только такие произведения, как «Весенний погожий день», «Путь золотистого света» и «История борьбы за радужный юг».

Хао Жань[276] опубликовал в 1964 году «Весенний погожий день», который стал наиболее важным произведением времен «культурной революции» в силу того, что был одобрен для чтения. Хотя книги и издания 1970-х годов о социалистической перестройке деревни в основном фокусировались на темах классовой и политической борьбы, авторы все же могли в определенной степени представить сложность жизни в сельской местности. Так, «промежуточные персонажи» становились неким буфером, смягчавшим остроту описываемой борьбы. «Весенний погожий день» делает в равной мере упор на классовую и политическую борьбу и представляет, что среди классовых врагов, которые идут против социализма, есть не только помещики и богатые крестьяне, но и такие личности, как Ма Чжиюэ, умудрившийся затесаться в ряды КПК и занять пост заместителя главы кооператива. Он привлекает на свою сторону отдельных помещиков и зажиточных крестьян и постоянно ищет лазейки, которые позволили бы ему обойти правила социализма. Землевладелец Ма Сяобянь и богатый крестьянин Ма Чжай понимают, что Ма Чжиюэ вполне способен на совершение антисоциалистического переворота в пределах Дуншаньу, и поддерживают его. Классовые враги представлены в романе как двуличные преступники, которые не останавливаются ни перед чем: например, они сталкивают с утеса сына Сяо Чанчуня. Автор связывает деятельность классовых врагов в своем произведении с ожесточенными нападками правых на КПК, считает, что они действуют сообща с международными антикитайскими реакционными силами, желая подорвать социализм в Китае и реставрировать капиталистическую монархию. Так идеология того времени рассматривала социализм, Хао Жань формирует образ социалистического Китая в романе именно под влиянием идеологии.

Идеология – фундамент конфликта романа, который формирует повествование, выстраивающееся на четком разделении между противниками и союзниками общего дела: прогрессивную социалистическую сторону представляет Сяо Чанчунь, а силы, борющиеся против социализма, – Ма Чжиюэ. Это основное противостояние и составляет основу сюжета, который отмечен театральностью. Борьба между лагерями разворачивается раунд за раундом, постоянно принимая новый облик. Сяо Чанчунь – представитель прогрессивных сил в деревне и лучших людей из КПК. На его образ накладываются все идеализированные черты члена КПК, в том числе непреклонность в следовании по пути социализма, кристальная чистота, концентрация на потребностях партии и народа, бдительность в классовой борьбе, готовность продираться сквозь терновник на пути к истине. В то же время отрицательные персонажи Ма Чжиюэ и Ма Сяобянь – коварные и жестокие люди, их образы схематичны. Явственен призыв к классовой борьбе.

«Весенний погожий день» с его идеологизированностью – характерный текст того периода. Кроме того, в литературных произведениях всегда есть определенные эпизоды и моменты, которые выходят за пределы конкретного времени. Даже лучшее произведение может быть политизированным, как и чрезмерно политизированный текст может обладать литературностью. Если опустить классовую борьбу в «Весеннем погожем дне», роман сохранит литературную ценность.

Во-первых, это произведение точно передает атмосферу жизни в деревне и быт фермеров. Лэй Да указывал, что «Весенний погожий день» представляет собой удивительное смешение, произведение необычного дуализма. С одной стороны, художественный замысел автора контролируется политическими концептами, что лишает писателя возможности по-настоящему оценить судьбу китайского крестьянства с высоты истории и культуры. С другой стороны, в описании действий, черт характера, эмоций и речи персонажей автор добивается как раз обратного – образы рабочих, крестьян и военных в социалистической литературе Хао Жаня изображены крайне реалистично[277]. Определенная схематичность в образах персонажей все-таки присутствует, однако параллельно автор достигает иногда поразительной живости. Сяо Чанчунь эмоционально сдержан и крепок – типичный образ той эпохи. Цзяо Шухун указывает сыну Сяо Чанчуня, что ее следует называть «тетушкой», но не «сестрицей», и эта тонкая деталь задает атмосферу уюта. Ма Либэнь, в свою очередь, обладает поразительным чувством юмора: в романе рассказывается о том, как он видит во сне свидание с Цзяо Шухун. Когда он хочет поцеловать ее в темноте, неожиданно натыкается на лицо с бакенбардами – отца Цзяо. Подобные детали интересны, они позволяют представить атмосферу деревенской жизни.

Во-вторых, в произведении рассказывается о серьезных ударах, которые наносила государственная политика по традиционным семейным устоям в деревне в период социалистической революции. Здесь представлен диалог между отцом и сыном, где первый незаконно хранит провиант, а второй выражает крайнее недовольство «отсталостью и эгоизмом» отца.

«Одни глаза горели огнем, в других сверкал лед. Они смотрели друг на друга довольно долго. Наконец сын заговорил голосом, похожим на раскаты грома: “Вы[278] сделали столько хороших дел, и у вас все равно хоть шаром покати, нет ничего съестного?” Хань Байань прекрасно понимал, что он виноват, и впервые дал слабину перед сыном. Он выдавил несколько слов из себя: “Я-то все для тебя!” Сын даже подпрыгнул: “Для меня? Вы так поступаете для меня? Тогда понятно, вы, кажется, хотите меня погубить!” Эти слова прозвучали как зимний северо-западный ветер и заставили Хань Байаня задержать дыхание. Он почувствовал тяжесть и боль на сердце, и в старческих глазах неожиданно появились слезы. Дрожащим голосом он проговорил: “Маньтоу, ты-то как можешь такое говорить? Это все дается мне нелегко!” Сын ответил: “Вам нелегко? А кому легко? Мне вы не оставляете выбора. Вы постоянно шумите и указываете мне, когда я могу выходить из дома и видеться с людьми!” Хань Байань бросил взгляд на дверь и стену, которая виднелась за ним, и сказал, потирая руки: “Тише, тише…” Сын же повысил голос именно из страха, что никто не услышит: “Зачем же тише? Что же вы боитесь, что никто не узнает о вашем славном деле?!” Хань Байань даже начал приплясывать от волнения: “Ай, разве тебе не хватает того, что я выслушаю тебя? Тебе следовало бы быть позаботливее…” Тут сын прокричал: “Даже не думайте, что я буду почтителен к родителю! Вы не заботитесь обо мне, так и я не буду заботиться о вас!” Сказав это, сын в бешенстве зашагал на улицу. Хань Байань бросился вперед и ухватился за сына. Он жалобно пролепетал: “Маньтоу, Маньтоу, наверху – Небеса, снизу – Земля. Я как отец всю жизнь не сделал тебе ничего такого, за что мне стоило бы повиниться. Пусть я буду жить, пусть я умру, но прошу тебя, прости меня в этот раз”. Сын махнул рукой и все-таки вышел. Он успел пройти комнаты и вышел в передний двор. Еще несколько шагов – и вот он у кирпичных ворот… А там уже и национализация тех двух мешков чумизы. Тех мешков, которые Хань Байань собирал по зернышку, отказывая своему рту в еде… Хань Байань неловко, торопливо добежал до переднего двора и снова вцепился в руку сына: “Маньтоу, Маньтоу, чего ты хочешь от меня? Хочешь, чтобы я был достойным человеком? Так я становлюсь перед тобой на колени и кланяюсь тебе в ноги! Разве этого не достаточно?”»[279]

Отец Хань Байань отказывал себе в еде и потихоньку, зернышко за зернышком, сберегал свой паек. Сын же хочет быть прогрессивным и намерен отдать провиант в общественное пользование, для поддержания коллективного интереса, и здесь для него уважение и любовь к отцу уже не имеют значения. Семейные устои оказываются под юрисдикцией государственной политики, практически стираясь бесследно. Это, конечно, не хроника событий тех лет, однако роман отражает представления и поведение людей той эпохи и представляет пугающую человека реальность, в особенности это касается того, как описывается образ отца. В те времена он мог выглядеть жалким, отсталым человеком, однако в слезных мольбах Хань Байаня можно увидеть скрытое сочувствие Хао Жаня к персонажу. Этот момент, вполне возможно, был написан автором бессознательно, однако он не теряет от этого своей глубины и силы.

Роман неоднократно обращается к теме взаимоотношений между революцией и семьей. Логика революционного повествования направлена на попытку перестроить семейные устои посредством политических наставлений, однако он не может стереть из памяти традиции деревенской морали. Роман начинается с гибели жены Сяо Чанчуня, он становится вдовцом. Хоть это и было предпосылкой его участия в революционной работе, таким образом в романе наглядно изображается институт семьи.

Хотя любовь между Сяо Чанчунем и Цзяо Шухун составляет одну из светлых страниц произведения, она уступает в своей полноте и глубине тому, как описываются взаимоотношения между отцом и сыном. Еще один пример: когда Сяо Чанчунь обрушивает на Ма Ляньфу потоки брани, его отец – дед Сяо – впоследствии идет с повинной к отцу Ма. Даже в условиях революционного времени семейные устои продолжают играть важную роль. Крестьянин средней руки Ма Ляньшэн очень любит бахвалиться тем, что он живет лучше многих, и презирает односельчан, однако он остается бездетным, что является основной причиной его печалей.

Семейные устои сельской местности Китая сохранялись как на фоне социалистической революции, так и на фоне перестройки. Отношения между отцом и сыном в контексте этого произведения находят полноценное отражение, формируя базу для представления межклассовых взаимоотношений в революционной литературе. Зачастую мотивы классовой борьбы лежат на поверхности, но сюжет на самом деле выстраивается на взаимоотношениях между людьми и эмоциональных переменах в их жизни, которые в первую очередь обусловлены семейными устоями, – это ядро повествования. Поэтому подобные произведения привлекательны для читателя и в наши дни.

Наконец, роман имеет необычную структуру синхронного нарратива. Революционная история предполагает значительные промежутки времени, однако автор ограничивает действие достаточно короткими периодами. Основные события романа происходят чуть более чем за десять дней, в которые сельскохозяйственный кооператив занимается уборкой пшеницы. События изложены непоследовательно, разные эпизоды пересекаются, накладываются друг на друга, а смена времени и пространства повествования происходят естественно. Факт того, что действие разыгрывается на едином уровне, демонстрирует одновременность действий разных персонажей в разных обстоятельствах – это придает повествованию лаконичность и внушительность. Второй и третий тома романа в равной мере использовали аналогичную временную структуру. События, описываемые в главах 106–110, происходят как будто синхронно. Этот подход позволяет автору расширять пространство повествования, формировать более тесные взаимосвязи между персонажами, сплетая их в более близкие отношения. В равной мере это дает возможность более явственно представить образ жизни в деревне, обычаи северных фермеров и местные устои.

Во времена «культурной революции» Хао Жань также написал «Путь золотистого света». В этом романе представлены как идеологические пассажи, так и экспрессивность автора в описании жизни. Произведение имело широкий резонанс. Среди других характерных романов времен периода «культурной революции» следует отметить «Историю борьбы за Хуннань» – коллективное произведение литературных кружков рабочих, крестьян и солдат городского округа Шанхай, которое повествует о столкновениях, связанных с продвижением кооперативов в сельском хозяйстве в 1950-е годы. На это же время приходится роман Ли Жуцина «Горы залиты красным», о том, как отряд Красной армии переходил горы Цзинган, о создании в горах революционной базы. «Бурлящая горная цепь» Ли Юньдэ рассказывает об острой борьбе, которая разворачивается в процессе восстановления рудника на северо-востоке Китая вскоре после основания КНР. В этих двух произведениях почти незаметна проблема схематизации и формализма в искусстве.

Наибольшим влиянием в годы «культурной революции» пользовались десять так называемых образцовых пьес (восемь современных цзинцзюй и две современные постановки балета): цзинцзюй «Гора кукушки», «Легенда о красном фонаре», «Гавань», «Песнь реки Лунцзян», «Сражение за равнину», «Атака подразделения Белого тигра», «Шацзябан», «Взятие горы Хушань», постановки современного балета «Седая девушка» и «Красный женский отряд»[280]. Эти произведения были созданы в соответствии с формулой времен «культурной революции» – «Выше, больше, полнее». Эти музыкальные драмы довели до совершенства условность искусства цзинцзюй, они оригинальны. В то время у народа не было возможности знакомиться с другими пьесами, и цзинцзюй стали главным развлечением. Это самый яркий пример успешной популяризации пролетарской культуры. Политическая схематизация и форма наставления, вне всяких сомнений, деспотичны, однако революционная и политическая агитация могут развертываться и в рамках подобных условий. Это и есть уникальность современного художественного творчества в Китае.

Литературные периодические издания времен «культурной революции» можно пересчитать по пальцам, и уже упоминавшаяся ранее «Чжао ся» является наиболее известным профильным журналом этого периода. Многие авторы, которые приобрели известность уже после «культурной революции», печатались в «Чжао ся». В этом заключается связь между литературой «культурной революции» и литературой следующего периода.

Глава 9

«Литература шрамов» после «культурной революции» и ее значение в переосмыслении истории

Китайская литература конца 1970-х – первой половины 1980-х годов – это литература нового периода. Когда-то эти произведения блистали, но в наши дни они кажутся бесцветными воспоминаниями, что удивительно. Бурный поток обернулся проплывающими облаками. С одной стороны, кто-то может сказать, что эстетика литературы того времени была довольно ограниченной, и это стало основанием для того, чтобы люди быстро забыли ее. С другой стороны, китайская литература стремится к новому и неизведанному, и вторая половина 1980-х годов – 1990-е годы поражали китайцев потоком произведений различного толка. Какой человек в такой ситуации будет оглядываться на прошлое? С точки зрения современности так называемая китайская литература нового периода с ее примитивными сюжетами, однообразием приемов и явной идеологичностью кажется наивной и простой. Сейчас есть все основания испытывать недовольство произведениями этого времени. Несмотря на то, что фраза «литература – отражение невзгод народа» кажется уже устаревшей, а основная литературная тенденция тяготеет к техничности, говоря о новой литературе Китая, можно утверждать: «если не прошел через все сам, если не испытал сам всех эмоций, то не сможешь передать истинный смысл». Этот смысл заключен в сложных взаимоотношениях между литературой и определенной эпохой (ее политикой), в связи между автором, историей и личностью и в особых чувствах, которые переданы в повествовании. При попытке понять какое-либо явление, связанное с Китаем, следует подчеркивать его специфичность именно для Китая, которая, впрочем, важна только в тех случаях, когда дело касается искажения политики развития страны. Когда же люди обращаются к конкретным историческим обстоятельствам, они надменно смотрят на произошедшее сверху вниз, будто история лишь лист бумаги, который можно вырвать и выбросить. Легко подходить к истории с нигилистических позиций. Некоторые полагают (особенно ввиду существующих проблем Китая), что достаточно лишь намекнуть на политику, чтобы все стало ясно. Сложнее попытаться обнаружить в прошлом некоторый смысл и ценность.

Китайская литература после «культурной революции» с готовностью критикует этот период и призыв к «Человеку с большой буквы», стремится стать реальным обоснованием политики реформ и открытости и достигнуть успеха. Все это и многое другое представляет собой бунт против затянувшегося ультралевого пути. Популярная современная история литературы позитивно оценивает литературу нового периода. Возрождение человечности, блеск реализма, сознательный субъективизм писателей, освобождение человека – все это будто бы свидетельствует о том, что пишется новая «сказка». Однако трудно оценить художественное значение литературы этого времени. При изучении любого периода истории следует учитывать его место в общем историческом процессе, в противном случае весьма легко прийти к пристрастным умозаключениям. По сравнению с 1950–1960 годами 1980-е годы в Китае следует признать «золотым периодом» литературы, но удержать его послевкусие достаточно сложно. При этом принижать эту литературу несправедливо. Возможно, сущность, скрытые истории, причины и результаты «золотого периода» следует раскрыть с нескольких точек зрения, с позиции нескольких идеологических доктрин.

Необходимо систематизировать произведения, осуждающие и переосмысляющие «культурную революцию». Все ли точки зрения и идеологические измышления авторов имеют историческое значение? Был ли пройден путь от переосмысления «культурной революции» к попыткам избавиться от прямого политического вмешательства? Литература нового периода исполнила мечту об отделении от политики. После нового периода появляется некий новейший период, китайская литература избирает новый путь, автономный. Конечно, об этом говорится постфактум. Именно возможность исследовать литературу нового периода в таком режиме позволяет увидеть, что параллельно переосмыслению «культурной революции» и попыткам открыть новый путь она сохраняла традиции литературы 1950–60-х годов. Однако именно в этом заключается сложный характер литературы нового периода, и только так можно решить проблемы литературы Нового времени, а также приоткрыть завесу будущего.

Выявление «шрамов»: переосмысление истории после восстановления справедливости

С точки зрения временных рамок «литературы шрамов» этот жанр следует хронологически поставить после «туманной поэзии» 1978 года[281], которая имела достаточно продолжительный «подпольный период». «Литература шрамов» является источником основных направлений литературы нового периода, сюжеты произведений этого жанра стали образцом исторического нарратива. Жанр изначально был направлен на восстановление и формирование реалистичности. «Литература шрамов» появилась тогда, когда еще подавляли прежний мятеж и восстанавливали порядок, однако она не была незамедлительно спровоцирована ортодоксальными идеологическими направлениями в связи с влиянием глубоко укоренившихся левацких настроений. «Литература шрамов» обнажает самые острые темы, раскрывает темные стороны социализма. Фактически все это лишь подтверждает ограниченность объектов «культурной революцией». С позиций человека нашего времени, воспитанного в духе правильных идей, это представляется негативным явлением, которое вредит делу социализма, хотя обличения «культурной революции» и возложения ответственности за преступления на «Банду четырех»[282] требовала сама эпоха. В формулировках Пэн Му в статье «Широкий путь литературы нового периода» заметны настроения того времени, влияние «литературы шрамов». Пэн Му писал: «Критики, которые называли произведения такого толка недостаточно совершенными, принижали “литературу шрамов”. Однако со временем была доказана несостоятельность этого подхода. Полагаю, пришло время дать справедливую оценку множеству произведений того периода, рассказывающих о мыслях, чувствах, сознании, психологии, радостях, горе, гневе и идеалах миллиардов людей»[283]. Некогда сам термин «литература шрамов» имел отрицательную коннотацию и указывал на те произведения, которые обличали негативные элементы социализма. С 1978 года требовалось как обсуждение концепции «практика – единственный критерий истины», так и опровержение двух абсолютов «культурной революции»[284]. В 1979 году III Пленум ЦК КПК 11-го созыва объявил «культурную революцию» «десятью годами анархии» – это положило начало идеологическому раскрепощению. «Литература шрамов» заручилась поддержкой руководства страны. В 1984 году открылся IV съезд Китайской ассоциации писателей, и «литература шрамов» получила официальное признание: «Так называемая “литература шрамов” – серия романов средней длины с насыщенным патетическим колоритом – тронула сердца миллиардов людей, сыграв роль первопроходца, продирающегося сквозь заросли терновника, вырубающего колючие кусты»[285].

Существует два фактора, которые объясняют, почему «литературу шрамов» рассматривают как начало нового периода. Благодаря им был создан фундамент для идеологического раскрепощения. Во-первых, это разоблачение бедствия, которое принесла «культурная революция», и «Банды четырех» – источника всех злодеяний. Во-вторых, она вновь подтверждает и указывает на главные субъекты и периоды истории. Последнее является элементом, который игнорируется в течение продолжительного времени в исследованиях. Его теоретическому смыслу не уделяется должное внимание. Джеймсон при исследовании теорий Греймаса по поводу воспроизводства идеологии указывал, что воспроизводство субъектов истории и их субъективного сознания могут формироваться из целого ряда взаимоотношений между импульсами, в частности, посредством порождения, проекции, компенсации, подавления, смены и так далее. Несмотря на формализм и поверхностность литературной структуры, она скрывает многогранные и сложноинтерпретируемые глубинные понятия. Именно это Джеймсон называет «политическим бессознательным», которое многократно повторяется в различных текстах. Когда закрытая идеологическая модель пытается реструктуризироваться, эти активные факторы последовательно наводят на читателей бесконтрольную передачу особой информации. Именно поэтому Джеймсон пишет, что «посредством абсолютного использования историзации логически закрытые идеалы, даже при кажущейся несогласованности с диалектикой и мышлением, в настоящее время свидетельствуют о себе как о неотъемлемых инструментах центровых элементов логики и идеологии, и именно эти центровые элементы не могут быть реализованы или сдержаны, несмотря на все усилия, в определенном историческом тексте»[286]. В дальнейшем будет предпринята попытка определить, как после «культурной революции» развернется историзация посредством структурирования субъектов.

Первопроходцем «литературы шрамов» следует признать Лю Синьу, которого в дальнейшем величали «отцом» этого направления. Этот «статус» признают не все, однако нельзя отрицать вклад Лю Синьу в переосмысление «культурной революции». Его рассказ «Классный руководитель» известен как «первый росток, достойный почин литературы нового периода»[287]. Повествование ведется от лица главного героя Чжан Цзюньши, который рассказывает о психологическом состоянии нескольких учеников вскоре после разгрома «Банды четырех», размышляет о том, как дурно повлияла культурная диктатура на молодое поколение. Автор призывает спасать детей. Один из героев, хулиган Сун Баоци, – глупый, невежественный, вороватый и склонный к обману парень, который осознанно отказывается становиться лучше, этакий типичный плохиш. С точки зрения классного руководителя, этот парень стал жертвой ультралевой политики «Банды четырех», которая фактически уничтожала знания и культуру. Однако еще более серьезная проблема связана не с Сун Баоци, поскольку в нем сразу можно увидеть испорченного человека. Более глубокое влияние «Банды четырех» испытали способные ученики. Се Хуэйминь – честная, серьезная и прилежная ученица, которая предъявляет к себе высокие требования. Она секретарь комсомольской ячейки класса и хочет стать «хорошей революционеркой». В действительности же девушка консервативна, ее кругозор узок, у нее нет собственного мнения. Мысли Се Хуэйминь заняты классовой борьбой, пропагандой «Банды четырех», девушка с юности мыслит категориями «борьбы» и «бдительности». Се Хуэйминь заявляет, что рубашка с короткими рукавами является признаком буржуазных замашек, а те книги, которые не продаются в магазинах и отсутствуют в библиотеках, – это «черные книжки». Как и Сун Баоци, она считает, что «Овод» Э.Л. Войнич – плохая книга, которую не следует читать. В то время, сразу после разгрома «Банды четырех», положение образования было плачевным, его восстановление стало важнейшей задачей. Лю Синьу описывает серьезные последствия культурной политики «Банды четырех», выражает надежду на переоценку ценностей. Хорошие ученики, подобно Се Хуэйминь, уже не смогут адаптироваться к эпохе реформ и открытости, однако новая система ценностей еще требовала исправления ошибок, а также восстановления и утверждения справедливости. После публикации «Классного руководителя» автор получил свыше двух тысяч писем от читателей, что свидетельствует о большом общественном резонансе.

«Шрамы», которые открываются читателю в этом рассказе, остались в душах молодого поколения. В истории были подведены итоги, обозначены основные пункты: «Банда четырех» была главным зачинщиком «культурной революции», ее власть привела к печальным последствиям. Сейчас все прояснилось, «спасать детей» стали призывать и молодые писатели. Исторические перемены способствуют и переменам в людях. Те, кто когда-то испытали гонения «Банды четырех», люди, подобные Лю Синьу, ясно увидели истинную картину истории, взирая на прошлое, настоящее и будущее. «Литература шрамов» – это не только продукт сознания китайских писателей, которые в действительности мыслили в рамках заданного исторического контекста. В последующих исторических преобразованиях они начали постепенно идеологически отдаляться от этих истоков, проявлять индивидуальность.

Вслед за «Классным руководителем» Лю Синьу написал «Молодых людей в бежевой одежде», «Место любви», «Мне дорог каждый зеленый листок», «По желанию» и другие произведения. Все они пользовались значительным успехом, особенно «Место любви». Общая черта этих произведений – обвинение «Банды четырех» в бедствиях времен «культурной революции», что давало отдельному поколению авторов право на суждения об истории. Несмотря на необходимость руководствоваться заданными рамками, писатели постепенно выражали в произведениях свои мысли. Они ушли от описания «шрамов» к глубокому изучению души человека. Именно в этом видны следы истории, которая пошла новым путем. Как только открываются врата для переосмысления, появляются примеры воплощения в жизнь более радикальных действий, и среди пионеров движения за идеологическое раскрепощение были и отдельные авантюристы. Произведения, переосмыслявшие наиболее остро «культурную революцию», в частности, «Горькая любовь», «Полет на Небо» и «В архивах общества», постоянно затрагивали запретные темы, что вызывало определенную нестабильность нового периода истории Китая. В условиях идеологического раскрепощения такие произведения не считались чем-то из ряда вон выходящим.

Идеологическое напряжение в начале 1980-х годов переосмысливалось и выражалось в литературных произведениях со значительным политическим подтекстом, однако большинство писателей были осторожны, шли в ногу со временем, которое формировалось на их глазах в новый период. Благодаря такому подходу к происходящему они успешно играли роль субъектов переосмысления иcтории. Конечно же, каждый автор вносил свой, особый вклад в это дело, отражал свой опыт, который становился частицей общего течения истории и инициировал перемены в ней.

Сам термин «литература шрамов» взят из романа Лу Синьхуа «Шрамы», в котором рассказывается о горькой доле некой семьи во времена «культурной революции». Сюжет достаточно прост: преданная революционным идеалам девушка уходит из дома и разрывает отношения с матерью, которую бунтари «культурной революции» называют предательницей революции. Однако тем самым девушка берет на себя ответственность за последствия, связанные с политическим проступком ее матери. У девушки нет возможности сделать политическую карьеру, в равной мере она теряет связь со своим любимым. Единственное, что ей уготовано, – отказ от всех мечтаний и мучительная жизнь без чьей-либо заботы и поддержки. После разгрома «Банды четырех» девушка узнает о том, что дело против ее матери было сфабриковано. Взволнованная, с тяжестью на душе, она приходит глубокой ночью в родной дом, чтобы повидать мать, которая после пережитых физических и душевных мук умирает за несколько часов до прихода дочери. Роман показывает служение отцов и матерей Коммунистической партии и то, как эта верность подвергается испытаниям. Хотя роман может быть обвинен в определенной инфантильности, это произведение написано очень честно и точно, детали трагической судьбы персонажей видны даже в мелочах. Так, когда дочь Ван Сяохуа видит тело матери в морге, «среди глубоких морщин на лбу ее истощенной синюшной головы с поседевшими волосами прятались шрамы. Наполовину открытые глаза покойной продолжали неподвижно и спокойно взирать, будто выжидая чего-то». Под пресловутыми «шрамами» в романе подразумеваются не только физические раны родителей, но и душевная боль младшего поколения.

Политическая жестокость вынуждала молодежь отказываться от семейной морали, шрамы от этого оставались на челе родителей на всю оставшуюся жизнь. Однако этот роман, отражающий и душевные шрамы молодого поколения, написан с некоторой туманностью. Ван Сяохуа бросает мать, это предательство представляется историческим злодеянием, в котором нет личной ответственности человека, пострадавшего от истории. Автор критикует ультралевые политические силы, но игнорирует личностный фактор и тем более ответственность, которую должны нести китайцы за эти исторические события. Когда вопросы морали и природы человека трансформируются в политические и исторические проблемы, повествование приобретает значение, нужное конкретной эпохе, и может иметь реальную идеологическую силу. Сущность «литературы шрамов» заключена в политических обвинениях (критике «Банды четырех»). После обращения ненависти на «Банду четырех» молодое поколение превратилось в пострадавшую сторону, которой можно простить некоторые поступки. Это поколение с историческим опытом, которое имело возможность и храбрость взглянуть в лицо будущему. В финале романа сказано: «В ночной тиши стремительно несутся воды реки Хуанпу. Она чувствовала, будто кровь в теле кипела горячей струей. Неожиданно она потянула Су Ляолинь, и она быстро зашагала в сторону ярко освещенной улицы Наньцзинлу».

Эти идеи были присущи почти всем произведениям, переосмыслявшим «культурную революцию». Выявление «главных виновников» позволяло оправдать отдельных лиц, сплотиться и посмотреть в будущее. Вопросы истории и человеческой природы оставались нераскрытыми.

Закрепление «шрамов»: реконструкция истории и ее субъектов Тематика «литературы шрамов» достигла небывалой глубины через осмысление главных принципов движения за идеологическое раскрепощение. Пересматривать «культурную революцию» и порицать «Банду четырех» – это и есть объективизация истории, однако более принципиальным является новая ориентация на будущее на основании прошлого. В связи с этим осознанный пересказ событий «культурной революции» не может сводиться лишь к демонстрации «шрамов», оставшихся после нее. Описание этих событий предполагает рассказ о том, как заслуженные кадровые работники и интеллектуалы даже в условиях репрессий придерживались верности партии и верили в дело революции. Это позволило бы заново сформировать события жизни субъекта истории нового периода (в частности, старых кадров и интеллектуалов), вернув историческую непрерывность пострадавшим после того, как мятеж был подавлен, а порядок восстановлен, позволив им выйти на историческую сцену и руководить политикой реформ и открытости.

«Легенда горы Тяньюнь» Лу Яньчжоу рассказывает историю о поругании человека, представителя правых, и о том, как он сносит унижения, оставаясь преданным партии. Стилистически хорошо написанный роман рассказывает о том, как изменчивый мир политики обращается с китайскими интеллигентами. Ло Цюнь – типичный интеллектуал, и, несмотря на все препятствия жизненного пути, он сохраняет верность партии. Женские портреты – Сун Вэй, Фэн Цинлань и Чжоу Юйчжэнь – показывают моральный кодекс и эмоциональное состояние народа того периода. Появление необычной «Легенды» имело принципиальное значение, поскольку в произведении простое описание душевной раны превращается в автобиографическую повесть об интеллигенции, а гонимый человек – в субъекта истории, который при любых обстоятельствах держится своих принципов. Через воображение этого субъекта восстанавливается непрерывность истории. Автор обращается к истории в целом, обнаруживая в ней великолепие, которое заслуживает нашего внимания. В действительности с начала кампании против правых и до «культурной революции» китайские интеллигенты не могли отделаться от тревоги и ужаса. С завершением «культурной революции» для них начался новый период, и они стали новым ориентиром будущего.

Глубокое переосмысление истории, понимание своего положения в истории, самоидентификация себя в качестве самостоятельного субъекта истории – все это нашло выражение в «литературе за большими стенами» Цун Вэйси[288]. В 1957 году Цун Вэйси и его жену объявили правыми и принудили к физическому труду. В период «культурной революции» их отправили на сельхозработы в провинцию Шаньси, где они вынуждены были жить «за большими стенами». Наиболее влиятельное произведение Цун Вэйси в новый период – «Красная магнолия у подножия большой стены».

Это роман о заслуженном работнике, который, даже будучи скован решетками, остается непоколебимым. Несмотря на притеснения со стороны непорядочных людей, он не боится риска и организует мероприятие в память о скончавшемся Чжоу Эньлае. Принципиальность героя и его сильная воля превращают историю, сотканную из множества «шрамов», в красочное полотно борьбы за главное в жизни.

Среди других произведений Цун Вэйси этого периода – «Зов кукушки», «Десятое пулевое отверстие» и «Снег бесшумно опускался на Хуанхэ». Все они повествуют о продолжавшейся десятки лет китайской революции, обернувшейся трагедией для многих людей. Это увлекательные произведения, автор уделяет большое внимание созданию образов исключительно честных революционеров, преданных делу партии. Написанный Цун Вэйси в начале 1990-х годов автобиографический роман «Мост Дуаньцяо» делает акцент на осмыслении истоков трагичности китайской политики и уже не подчеркивает верность и убеждения интеллигенции. Впрочем, в определенное время после «культурной революции» последнее представлялось крайне важным.

Такой подход позволял не только показать размах начала новой истории, но и восстановить события прошлого, попытаться найти связь между разрозненными элементами. «Шрамы» – вполне точное определение, так как шрам – это уже не рана, а отпечаток, который остается после ее заживления. Наиболее важным представляется то, что шрам не свидетельствует собственно о том, что была нанесена рана, а о том, что человек ее выдержал и силой воли превозмог ее.

Идеологические удары «литературы шрамов» исходили из политической напряженности. После смены двух абсолютов на постепенный ввод «практики как единственного критерия истины» в качестве руководящей идеи рефлексирования по поводу «культурной революции» эти удары больше не имели значения политической передовой линии и не выступали в качестве мотива для столкновения с основным направлением истории.

Появилась необходимость в поисках новой исторической рациональности, новых обоснованных основаниях непрерывности истории. К тому времени раны затянулись, шрамы стали не столь явными, оставаясь лишь приятным воспоминанием.

Среди авторов «литературы шрамов» Чжан Сяньлян выделяется богатым и живым стилем[289]. Его произведения пленяли не только идейностью, но и художественностью. Произведения Чжан Сяньляна по-прежнему популярны, а сам автор известен как «китайский Милан Кундера»[290]. В 1957 году Чжан Сяньлян (ему был 21 год) публикует в журнале «Яньхэ» поэму «Песнь Большого Ветра». В ней уже был виден его незаурядный талант, но впоследствии эта же поэма принесла ему беды. В том же году его заклеймили как представителя правого движения, и Чжан начал свою 18-летнюю карьеру на поприще трудового перевоспитания. Однако именно трудности помогли ему. Чжан Сяньлян отмечал: «Трудовой народ дает мне утешение, природа родины с ее горами и реками воспитывают меня, физический труд обеспечивает мне закалку и тренировку, произведения Маркса и Энгельса приносят мне вдохновение. Все это капельки, которые медленно скатываются со сталактита в мрачной пещере, орошая мою душу. Только благодаря этому я уцелел»[291]. Для Чжан Сяньляна пересказ истории «культурной революции» был не просто возможностью описать страдания того времени, но и выявить чувство прекрасного в оставшихся от него «шрамов», «представить ту сторону этих “шрамов”, которая воодушевляет людей, пробуждает философские размышления и эстетическое удовольствие»[292].

После «культурной революции» Чжан Сяньлян привлек к себе внимание романом «Душа и плоть», в котором писал о том, как Коммунистическая партия Китая прячет и воспитывает Сюй Линцзюня – ребенка богатых родителей, оставшегося одного. В дальнейшем Сюй Линцзюня заклеймили как представителя правых сил, революционеры отвернулись от него. Его отсылают на захолустную ферму, где он присматривает за скотом. Поделиться своим горем он может только с конями. Здесь чувства Сюй Линцзюня объединяются с силами природы: «Его обида на судьбу постепенно сменилась горячей любовью к жизни». Природа Китая помогает залечить рану Сюй Линцзюня. Однажды из-за границы возвращается родной отец героя, который просит сына уехать с ним, чтобы однажды получить наследство. Это событие вновь заставляет героя почувствовать ноющую боль, однако он решительно отказывает отцу и остается в Китае. В этом и заключается единство души и плоти и сублимация душевных устремлений. Чжан Сяньлян в начале произведения раскрывает личные качества и жизненные обстоятельства героя. Сюй Линцзюнь горячо любит природу, придерживается моральных устоев в семье, привязан к той жизни, которую знает. Все это – искренняя любовь к родине. Сам образ родины уже не сводится к политической абстракции, это воспоминания из жизни реального человека. Это было новшеством Чжан Сяньляна. Однако в жизни его героя между моментами возвышенного патриотизма в политическом смысле есть и определенные пробелы. Чжан Сяньлян, показывая физическое и духовное унижение, которое годами терпит Сюй Линцзюнь, представляет пламенного патриота, который отказывается от сытой жизни за пределами Китая, остается лояльным и не жалуется на свою долю. После публикации романа Сюй Линцзюня называли одухотворенным патриотом. В начале 1980-х годов такой образ был важной предпосылкой для обозначения статуса интеллектуалов как субъектов истории.

Возможно, диалектический подход комплементарной оппозиции, который раскрывается в «Душе и плоти», покорил Чжан Сяньляна, поскольку в дальнейшем в его произведениях всегда присутствовали противоположности. «Любовь в подземелье» рассказывает о том, как красивая надзирательница влюбляется в преступника, в реальности – благородного человека, который подвергся репрессиям ультралевых. Здесь раскрывается секрет построения сюжета Чжан Сяньляна: герой попадает в беду, красавица приходит ему на помощь. Вне зависимости от тяжелых обстоятельств герой остается верным партии и верит в дело революции – это и есть «душа». Превозмогать бедственное положение ему помогают женщины, они утешают его в горе. В рамках конкретного нарратива неоднократно появляются их прекрасные лики и тела, которые составляют «плоть», она сплетается с «душой» воедино в истории, отражая яркий блеск «шрамов».

«Акация» – самое важное произведение Чжан Сяньляна, в котором единство противоположностей, уже выраженное в «Душе и плоти», видно наиболее ярко. Автор сам заявлял, что «Акация» – часть неизданного «Откровения материалиста». Роман рассказывает об интеллектуале Чжан Юйлине, который посвящает себя семье, представляющей класс эксплуататоров. Перед лицом притеснений со стороны антиправого движения он пускает в ход все средства для того, чтобы выжить.

Он осознает свои дурные стороны и поэтому постоянно старается стать более сознательным. Он не видит абсурдности в этом движении, а наоборот осуждает себя за недостаточную близость к марксизму. После изучения «Капитала» он становится идейным человеком и начинает связывать свою судьбу с судьбой страны, стремится превзойти себя и ступить на «чистую землю» настоящего коммунизма. Его духовное возвышение находит и физическое выражение в чувствах к «божеству из снов» – прекрасной и достойной Ма Инхуа[293]. Девушка заботится о Чжан Юйлине, и так называемая «американская гостиница», в которой она работает, становится для него пристанищем на время обременительного трудового перевоспитания. Жизнь Ма Инхуа тоже была непростой. То, чего ей не хватало с точки зрения общей культуры, в полной мере компенсируется ее жаждой знаний. Любовь Ма придает Чжан Юйлиню сил. Невзгоды отходят на задний план, и повествование превращается в трогательную любовную историю. Можно сказать, что таким образом автор придает красоты «шрамам», делает их практически незаметными. Именно в этом заключается «история шрамов», которую выписывает Чжан Сяньлян. Он придает страданиям интеллектуалов возвышенность и посредством сопоставления душевных и телесных страданий постепенно нивелирует как «шрамы», так и иррациональность, абсурдность истории. В произведениях Чжан Сяньляна человек в любых стесненных обстоятельствах может найти любовь и красоту. Не тяжелый путь, а специфические обстоятельства, через которые проходит человек, формируют и воспитывают героя.

Если предположить, что в «Душе и плоти» и «Акации» Чжан Сяньлян по-прежнему применяет материалистический подход, то в романе «Половинка мужчины – женщина» уже использует новые методы: отказывается от логики и композиционности, на первый план выводит ощущение прекрасного, эстетику «шрамов», акцентирует на этом внимание, делает это основой патетического повествования о природе человека. В середине 1980-х годов произошло отделение литературы от политики, и процесс переосмысления уже в меньшей мере затрагивал тему руководящей идеологии эпохи. Вместо этого под влиянием дискурса о гуманизме и человеческой сущности начали появляться произведения, посвященные особенностям людей. Чжан Сяньлян все еще стремился показать прекрасные «шрамы», которые остались у интеллектуалов после «культурной революции». Однако теперь чувство прекрасного было не воплощением возвышенного духа, а элементом теплоты человеческой природы. Главным героем романа по-прежнему является Чжан Юйлинь, в то время как героиней становится Хуан Сянцзю. Духовный мир этих персонажей выражается в движениях их тел. В романе заметно ослабевает политический подтекст, и автор очевидно усиливает повествование о плоти. Роман начинается с того, что главный герой подсматривает из чащи тростника за прекрасной обнаженной женщиной. Чжан Сяньлян умышленно обращается к интриге и постоянно делает отступления, посвященные женскому телу: «Она умывалась. Она не осмеливалась заходить глубже. Обеими ногами она стояла среди водорослей у берега и, размахивая гладкими руками, поливала из горсти шею, плечи, грудь, талию, низ… Все ее тело было округлым и гладким, каждая его часть демонстрировала мягкую пластичность и силу. Солнечный свет пробивался меж зарослей тростника, и ее кожа выглядела как натянутый шелк или атлас, казалась гладкой и полупрозрачной. Движения плеч и груди придавали ей лишь больше искрящегося теплого блеска. Две тени под ее приподнятыми грудями были прекрасны. Ее кожа не была бледной, но казалась молочно-желтой, близкой к белой, поэтому она выглядела упругой, эта природная красота не требовала прикрас. Она мылась, и верхняя часть ее тела то поднималась, то опускалась, подобно забавляющемуся дельфину, легко устремляющемуся ввысь. Она поливала себя водой и с усилием растиралась ладонями. На ее лице мелькало почти детское удовольствие от холодной воды».

Этот фрагмент заставляет вспомнить известную картину Энгра «Источник»[294], которая в 1980-е годы была популярна в Китае. Появление обнаженной женщины на страницах общедоступного романа в те времена было экстраординарным явлением. Он увеличил продажи романа. Это исключительно красивое описание, тело женщины представлено во всей полноте, и в романе этому эпизоду посвящено более тысячи иероглифов. Когда-то такое описание было неслыханным.

Роман Чжан Сяньляна по-прежнему акцентирует внимание на материалистическом мышлении человека. Здесь материализм постепенно переносится из сферы кулинарии к телу человека. Интеллигент в своих воспоминаниях об истории бессмертной веры переходит к воспоминаниям о прекрасной женщине. Это роман о том, как мужчины и женщины во всем помогают друг другу во время тяжелых испытаний. Подобный трогательный эпизод позволяет увидеть постепенную гибель исторического дискурса.

В середине 1980-х годов Чжан Сяньлян уже не имел возможности в рамках переосмысления исторических событий формировать историю, которую интеллектуалы могли бы лично подтвердить. Сложно было и соединить подобный нарратив с историческими мифами о преданности. Мифы материалистов уже были разрушены, и в женском теле автор находит новое пристанище, новое начало. Роман близится к завершению, а кульминации все еще нет, но именно в этом и заключается смысл: «Материалисты уверены, что только после прочтения «Капитала» могут стать настоящими революционерами, убежденными в будущем революции, настоящими героями. Хуан Сянцзю же замечает, что “благодаря мне ты стал настоящим мужчиной…” Повествование об убеждениях интеллектуалов уже предано забвению, женщина становится центром всего. Это значит, что переосмысление «культурной революции» в 1980-е годы уже завершено, и движение за идеологическое раскрепощение временно остановилось. На идеологическом фоне теорий человеческой сущности, гуманизма и субъективизма слова о человеческих свойствах становятся очевидными и быстро трансформируются в дискурс о врожденных склонностях и теле. Именно поэтому начинают формироваться средства эстетических чувств, которые имеют более индивидуальный, более повседневный характер».

Глава 10 Духовное величие как наследие «туманных» поэтов

Сомнительно и даже странно рассматривать «туманную поэзию» как отправную точку китайской словесности нового периода. Ведь под этой словесностью понимается доминирующая литература, а «туманная поэзия» родилась как сомнение в главенствующих идеях и культуре, как скрытый протест против них. После дискуссии о столкновении «я» и «духа времени», «туманные» поэты вновь на время становятся мощным авангардом доминирующей новейшей литературы[295]. Однако в конце концов большинство этих поэтов в той или иной форме отдаляются от основного литературного массива. И неважно, сколь яростно представители так называемой «новой туманной поэзии» и поэты «третьего поколения»[296] впоследствии сопротивляются поэтическому стилю школы Бэй Дао, они все же продолжают эту традицию. Второе и третье поколения «туманных» поэтов сохранили дистанцию с доминирующей новейшей литературой, некую «инаковость» духа. Но в начале 80-х годов в мире зазвучал голос «туманной поэзии», который вещал о новых для китайской литературы идеях, чувствах и нес новую, непривычную лексику. Эти стихи заставили китайцев переосмыслить свое самосознание и открыли новую эпоху, приходу которой было невозможно сопротивляться. «Туманная поэзия» вырвалась из плена исторического дискурса. Она смотрела в будущее, которое знаменовало отделение литературы нового периода от популярной. Основные тенденции китайской словесности нового периода были поверхностными. Уже в самих тенденциях, возникших на начальном периоде развития этой литературы, были предпосылки для изменений. То есть тенденции новейшей китайской литературы вобрали в себя разные течения, в том числе и скрытые. Именно эти скрытые течения определяли, какими будут тенденции. По менталитету «туманная поэзия» расходилась с современной литературой Китая и тем не менее, подобно волшебному созданию, спящему до поры до времени, дышала жизненной силой, предвещая грядущее размежевание литературы.

Одновременно с «туманной поэзией» возникает «поэзия возвращения». «Возвращенцы», рассказывая о своем самом близком соприкосновении с эпохой, выражают свое отношение к ней. В книгах «возращенцев» запечатлена боль, которую причинила их современникам ушедшая эпоха. Они верили, что объективная действительность – это путь в будущее, и оттого в своем творчестве не отходили от нее. А вот более молодые «туманные» поэты стремились сами создавать будущее. Гу Чэн говорил: «Мои глаза черны, подарок темной ночи, но я ищу не тьму, а свет во всем вокруг». А у Бэй Дао есть строки: «В эпоху без героев хочу быть просто человеком». То поколение по-своему добивалось «пропуска» в современность. История свидетельствует, что граница между двумя поэтическими объединениями начала 80-х постепенно становится все отчетливее: «туманные» поэты выбирают путь, не такой, как «возвращенцы», которые на свой лад вливаются в доминирующую культуру[297]. В поэзии, как и в «литературе шрамов», существует напряжение между тем материалом, который рассматривается как результат исторического развития, и тем, который был повторно историзирован. «Туманная поэзия» была склонна к «реисторизации» и «деисторизации»[298].

Это литературное направление играло важную роль в процессе преобразования новейшей литературы и культуры.

В целом чуткое и внимательное отношение к истории в поэзии 1980-х годов берет начало в «туманной поэзии», для всей предшествующей литературы оно не было характерно. Это своеобразное историческое сознание связало духовный мир индивида с колоссальными переменами в обществе. Прошло немало времени, многое изменилось, и теперь совершенно необъективно, незаслуженно называть «туманную поэзию» незатейливой, эмоционально гипертрофированной. Ведь только в соответствующем историческом контексте можно понять эти стихи, увидеть, как перетекают друг в друга и сменяют друг друга тенденции новейшей китайской литературы, разглядеть в них ее будущее.

«Подземелье» и рождение журнала «Цзиньтянь»

В середине 1970-х годов близ озера Байяндянь (округ Баодин провинции Хэбэй, недалеко от Пекина) собрались несколько образованных молодых пекинцев. Они начали тайно писать стихи. Это были Ман Кэ (Цзян Шивэй), Гэнь-цзы (Юэ Чун) и До До (Ли Шичжэн)[299], все выходцы из пекинской Третьей высшей школы. Кроме них в литературное объединение также входила образованная молодежь из Четвертой высшей школы[300] Пекина. Байяндянь стал временным лагерем для молодого поколения, которое любило литературу и уже начинало свободно мыслить. Здесь зародилась новейшая китайская поэзия. В те годы писание стихов было опасным занятием, особенно если автор пытался выразить собственные чувства и мысли. Поэтому байяндяньские поэты писали и общались тайно, Байяндянь же превратился в храм искусства. В то время Ман Кэ создает такие произведения, как «Ода октябрю», «Надежды», «Подсолнечник под солнцем», «Безвременно ушедший день». В этих стихах выражена жажда свободы – та, какую испытывали молодые люди, угнетенные сложившейся обстановкой: «В холодной, но великой, думе той / ты лепишь нашу жизнь другой, сражаясь с пустотой». В его «Небе» – необыкновенная сила, потрясающая людские сердца: «Солнце восходит, / небо кровью сочит, / точно огромный щит. / Солнце восходит, / небо – словно кровавый щит». Поэзия Ман Кэ – живая и выразительная, и вместе с тем полна бурных чувств. Стихов Гэнь-цзы сохранилось немного, впоследствии он переложил их на музыку и осуществил свою мечту – исполнял эти песни. Гэнь-цзы пел их глубоким басом. Среди сочинений До До, доступных читателю ныне, – «Заявление», «Ремесло», «Наставление» и «Больно видеть плуг на заросших полях Севера». В стихах До До встречалось много отвлеченных идей, казавшихся в то время таинственными и заставлявших глубоко задуматься. Свои сомнения в реальности объективных явлений поэт превратил в вопрос об универсальной сущности внешнего мира. В то же время До До уже связал трансформацию, происходящую с поэзией, с особенностями проявления ее смысловой сложности, неоднородности.

В ту эпоху поэты, подобные Гэнь-цзы, Ман Кэ и До До, идеологически по большей части были бунтарями, не принимали атмосферу несвободы, царившую тогда в обществе. Стихотворчество выражало их ревностную любовь к литературе, в поэзии они осмысляли действительность. Поэтому их поэтический стиль резко отличался от стиля, который тогда был в почете. Байяндяньцы прибегали к иносказаниям, чтобы в скрытой форме выразить свои мысли и ощущения, находившиеся за пределами реального. С одной стороны, в этих стихах заключены искренние чувства, с другой – эти сочинения кажутся туманными и непонятными.

В декабре 1978 года среди поэтов стал распространяться рукописный журнал «Цзиньтянь», выходивший под редакцией Бэй Дао, Ман Кэ и Хуан Жуя. Затем издание печатают на мимеографе с использованием восковой бумаги. В 1980 году ответственные органы приостановили выпуск журнала, к этому времени вышло девять его номеров. Помимо стихов журнал печатал прозу, критические статьи и переводы. Его ведущие авторы впоследствии стали костяком «туманной поэзии»: Бэй Дао, Гу Чэн, Цзян Хэ, Шу Тин, Ман Кэ, До До, Янь Ли, Вань Чжи, Чжао Ифань, Линь Ман, Фан Хань и другие. Байяндяньская школа стала школой журнала «Цзиньтянь». Это означало, что в недрах новой китайской поэзии зрела масштабная революция. В «Слове к читателю» первого выпуска «Цзиньтянь» Бэй Дао писал: «Сегодня, вновь поднимая наши взоры, мы не будем больше смотреть лишь в глубь истории, на тысячелетнее культурное наследие. Мы обратим внимание и на современность, обозрим окружающие нас горизонты». Бэй Дао отметил, что движение 5 апреля 1976 года[301] «стало символом начала новой поэтической эпохи. Эта эпоха непременно утвердит для каждого человека смысл существования, а затем покажет людям, что есть свободный дух»[302]. Некоторые лица обвиняли авторов «Цзиньтянь» в «бегстве от действительности». Однако поэты этого поколения, напротив, уделяли большое внимание судьбам народа и личной ответственности – отсюда и название их журнала. Бэй Дао проникновенно пишет о том, что стихи его поколения «коренятся в плодородной почве древних времен, в убеждении о том, что они живут и умирают ради древности. Но прошлое ушло, а до будущего далеко, поэтому у нас есть сегодня, только сегодня!» Вокруг стихов, звучащих как голос личности, разворачивались ожесточенные дискуссии, так появилось мощнейшее литературное движение – «туманная поэзия».

Стоит отметить, что некоторое время на школу журнала «Цзиньтянь» оказывал влияние Хуан Сян[303]. Он и несколько других гуйчжоуских поэтов 10 октября 1978 года приехали в Пекин и расклеили в оживленном районе Ванфуцзин поэтические дацзыбао «Симфония бога Огня». В течение полугода Хуан Сян дважды расклеивал в Пекине стихи и дацзыбао. Эти события становились сенсациями. В свою третью поездку в Пекин он привез в столицу любовные поэтические циклы «Мои сонаты» и «Весна, внемли отчаянного песне». Творчество Хуан Сяна и других гуйчжоуских поэтов перекликалось со стихами пекинской школы журнала «Цзиньтянь». В результате поэтические круги пришли в оживление. Тогда во всем Китае существовало более сотни обществ и кружков, их активисты устремлялись в Пекин, создавая там атмосферу всеобщего творческого подъема. Впоследствии Хуан Сян столкнулся со множеством невзгод, его жизнь стала крайне трудной. Он выбыл из рядов главных китайских поэтов. В 1998 году поэтический сборник Хуан Сяна «Тварь, что все пьет и не пьянеет» был издан в США и привлек большое внимание.

«Возвратившиеся поэты»

На рубеже 1979–1980-х годов в Китае настал переломный момент, обстановка круто изменилась. После III Пленума XI съезда КПК, прошедшего в декабре 1978 года, не только изменился политический климат в стране, но, что важнее, и в китайский поэтический мир «вновь пришла весна»[304]. В зрелые годы к творчеству возвращаются поэты, которым в 1950–1970-е годы, в пору их юности, пришлось хлебнуть горя – особенно те, кто в «культурную революцию» попал в тюрьму или на трудовое перевоспитание. Они вновь взошли на поэтическую трибуну, взялись за кисти и создали стихи, в которых размышляли о жизни и надежде, о взаимоотношениях истории и человека. С конца 1970-х по 1980-е годы звучная, молодая «туманная поэзия» сосуществует с серьезным, немолодым, но все еще сильным голосом зрелых и пожилых поэтов. В 1980-е годы мир китайской поэзии являл собой сочетание разных стилей двух поколений.

Под «возвратившимися поэтами» подразумевают главным образом тех, кто снова вступил в поэтический мир, когда пришла новая эпоха. До этого же на протяжении двадцати лет они страдали от невзгод, связанных с ультралевой политической идеологией, доминировавшей тогда в обществе. Сформировалось несколько основных поэтических групп. Первая – поэты, которые были заклеймены как правые элементы: Ай Цин, Гун Му, Люй Цзянь, Су Цзиньсань, Гун Лю, Бай Хуа, Шао Яньсян, Лю Шахэ, Чан Яо, Чжоу Лянпэй, Сунь Цзинсюань, Гао Пин, Ху Чжао, Лян Нань и Линь Си. Вторая – стихотворцы школы журнала «Ци юэпай», пострадавшие в 1955 году в связи с делом о «контрреволюционной клике Ху Фэна»[305]: Ню Хань, Люй Юань, Цзэн Чжо, Цзи Фан, Люй Ли, Пэн Яньцзяо и Ло Ло. Третья – поэты школы «Девятилистья», которых в 1950-е годы обходили вниманием в поэтических кругах, поскольку их взгляды на искусство не совпадали с тогдашней политической средой. «Девятилистники» вынуждены были отложить кисть и постепенно исчезли из поэтических кругов. Среди них – Му Дань, Чжэн Минь, Синь Ди, Чэнь Цзинжун, Тан Чжи, Тан Ци и Ду Юньсе[306]. Кроме того, сюда же относился и Цай Цицзяо, который в 1950–1960-е годы подвергся критике и не мог открыто публиковать свои стихи.

Все эти разномастные по стилю и принадлежавшие к разным течениям стихотворцы сформировали одно большое направление, которое получило название «возвратившиеся поэты».

Вернувшись в поэтический мир через двадцать лет тишины, они писали, главным образом, о невзгодах, свалившихся на плечи человека, о верности своим народу и стране, о превратностях судьбы, переживаниях и впечатлениях. Еще в стихах они, конечно же, рассказывали о радости «возвращения» и о вере в будущее. «Возвращенцы» – поистине многочисленное и величественное поэтическое содружество. Шао Яньсянь после «Серенады истории» написал стихотворение «С улыбкой провожаю семидесятые». В «Думах» Гун Лю переосмысляет историю, Ай Цин в «Окаменелой рыбе» размышляет о жизни, «на гребне волны» поет «Гимн свету. Звучен голос Бай Хуа в стихотворении «Никому не присвоить солнца», а стихотворение «Скоро хлынут вешние воды» исполнено страсти, порыва. Поэт «Июля» Ню Хань публикует своего «Китайского тигра», Люй Юань выпускает «Человеческие стихи», а Цзэн Чжо – «Дерево у скалы». В сочинении поэта-«девятилистника» Тан Чжи «Иллюзорное странствие» заключена мечта о возвращении, в стихотворении «Дряхлеет только время» Чэнь Цзинжуна звучит вера в себя, в свои силы. В свет выходит «Стихотворный цикл о представлении» – новая поэзия Чжэн Минь, а Ду Юньсе выносит на суд публики свой сборник «Поздний рис». Еще один «возвращенец», Цай Цицзяо, выпускает поэтические сборники «Навстречу ветру», «Изливая душу» и «Песни о жизни». Так эти «небесные беспризорники» (Линь Си, «Падающая звезда»), «сгинувшие в пустоши» (Люй Цзянь, «Посвящение другу»), наконец-то «живыми вернулись из дальних краев» (Лю Шахэ, «Возвращение») и завели «песнь возвращения» (Ай Цин, «Песни возвращения»).

С точки зрения главной темы и эмоциональных стремлений, можно выделить два типа поэзии «возвращения». Первый – политическая лирика, наполненная переосмыслением политики и истории общества. Отличается вниманием к общественно-политическим вопросам. Второй – стихи, в которых упор делается на внутренние чувства, переживания и опыт индивида, на «я», субъект и все, что с ним связано. Это размышления о жизни, дружбе и любви, изучение этих явлений. Первый тип в основном представлен стихами таких правых поэтов, как Ай Цин и Гун Лю, а также поэзией Ню Ханя. Ко второму типу относятся стихи поэтов школ «Июля» и «Девятилистья». Второй тип поэзии «возвращения» больше сосредоточен на эстетике стиха. Авторы первого типа активнее обращаются к общественному сознанию. Переосмысляя исторический контекст «культурной революции», поэты заново консолидировали дух и взгляды тех, кто потерпел историческое поражение, и тем самым помогли сплотить народ, направить его взор в будущее. Конечно, в обоих типах стихотворений эмоциональная и общественно-значимая составляющие зачастую пересекались, переплетались друг с другом. На долю «возвращенцев» выпало немало бед, но все же они не стремились рассказывать о своих «шрамах». Может быть, потому, что боялись повторения этих ужасов? Или потому, что радовались своему спасению? Наверное, и то, и другое. В этом поэзия «возвращения» довольно сильно отличалась от современной ей «литературы шрамов». Впрочем, «красота шрамов» – творчество автора более позднего периода, Чжан Сяньляна, – по форме было иным, чем поэзия «возвращения», но вместе с тем оно обладало сущностным единством.

Среди всех поэтов – как правых «возвращенцев», так и вообще всех стихотворцев «возвращения», – самым выдающимся считается Ай Цин. Пережив все превратности истории, он сохранил бодрость духа. В конце 1970-х годов он вновь выходит на поэтическую арену, и его возвращение становится символом возрождения китайской поэзии после катастрофы «культурной революции». На Ай Цина возлагают большие надежды: кажется, будто с ним в поэзию приходит весна. В 1930–1940-е годы он пришел на зов бедствующей Родины, а в конце 1970-х – начале 1980-х годов, пережив бедствия, он возвращается в строй и на радость поэтическому миру бросает в пустынных землях поэзии новые семена.

30 апреля 1978 года в шанхайской газете «Вэньхуэй бао» Ай Цин публикует первое за долгое время стихотворение «Красное знамя». Эта публикация стала большим событием – началом «новой эпохи» в поэзии. Один читатель написал Ай Цину: «Мы искали тебя двадцать долгих лет, ждали тебя целых двадцать лет. И теперь ты снова здесь, Ай Цин! Ай Цин – не просто новое имя в поэзии, он – новое начало. Ты стал символом, ты – зеленое пламя[307]! Это пламя зажгло отошедшие вёсны и теперь предвещает весну молодую»[308]. Из этой цитаты видно, сколь серьезное давление испытывали на себе китайские поэты в 1970-е годы, сколь многим простым людям Ай Цин тогда вновь дал надежду.

Стихотворения Ай Цина можно разделить на четыре вида.

1. Стихи о справедливости, открытости, политике и власти в обществе (на эти темы он писал еще в 1930–1940-е годы): «Гимн свету», «В день поминовения усопших дождь все льет и льет», «Древнеримский Колизей».

2. Стихи, в которых большое внимание уделяется индивидуальному восприятию: «Окаменелая рыба», «Утраченное время».

3. Описание общественных проблем.

4. Произведения, осмысляющие философские воззрения и эмоции человека.

Также существуют короткие вольные стихи Ай Цина, в которых автор в частном показывает целое, просто излагает сложные мысли, а чтобы обосновать свои рассуждения, приводит в пример различные жизненные явления. Это «О глазах», «Бонсай», «Замечая друг друга». Стихи Ай Цина, которые он создал после возвращения, по большей части были опубликованы в сборниках, вышедших в 1980-е годы – «Песни возвращения», «Разноцветные стихи» и «Снежный лотос».

Поэзия Ай Цина показывает, что после пережитого поэт ощущал бренность бытия. Он научился великодушно и без жалоб сносить все невзгоды, на которые его обрекала история, с мудрым молчанием преодолевать в себе желание винить всех и вся.

Ай Цин как поэт, много страдавший, постиг суть жизни. А потому чувства он стал выражать в более лаконичных, концентрированных и сильных поэтических формулировках и метафорах, чем прежде. Его взгляд на искусство стал глубже. Эта яркая особенность воплотилась, к примеру, в коротких стихах «О глазах», «Бонсай», «Утраченное время» и «Окаменелая рыба». Если прежде эстетика поэзии Ай Цина отличалась меланхолией, в которой были заключены простота и прозрачность, характерные для той эпохи, то после «возвращения» к этой меланхолии примешивается насыщенная, но лиричная сдержанность. В те годы для поэзии «возвращенцев» были характерны лирические излияния. Стихи Ай Цина кажутся слишком уж «исповедническими», но все же они изящны, точны и выразительны. Его поэмы (например, известные «На гребне волны», «Гимн свету», «Древнеримский Колизей», «Повернувшись к морю», «Все люди – братья») унаследовали ту мощь и бескрайность, какие отмечались в творчестве поэта в 1930–1940-е годы. В них Ай Цин все еще радел за эпоху, воспевал справедливость и неустанно стремился к истине. Литературная критика того времени чрезвычайно высоко оценила эти стихи, кажется, даже немного перехвалила.

Среди правых поэтов-«возвращенцев» в новейший период ярко проявили себя Гун Лю, Бай Хуа, Шао Яньсян, Лю Шахэ и Чан Яо. Творчество Гун Лю по-прежнему было исполнено страсти и пафоса, писатель искренне и решительно критиковал общественно-политическую действительность и переосмыслял исторические проблемы. Получив горячий отклик общественности, Гун Лю вновь обратился к публицистике и эссеистике. Бай Хуа после «возвращения» в основном уходит в прозу, театр и кино. Его творение, фильм «Несчастная любовь», потрясло зрителей. Стихи, которые он написал, едва вернувшись в литературный мир, весьма неординарны. В них Бай Хуа передал чувства народа после «культурной революции». Ни с чем не сравнимо то чувство ответственности, с каким в этих стихах автор относится к действительности.

Лю Шахэ после «возвращения» издает поэтические сборники «Расставание с родиной» и «Дневник путешественника» – сентиментальные воспоминания о былых временах, а затем посвящает себя изучению теории стиха и тайваньской поэзии.

Шао Яньсян публикует множество поэтических произведений, их набралось более десяти сборников. Помимо двух, упомянутых ранее, это «Антология лирических поэм Шао Яньсяна», «В дальних краях», «Свидетель юности», «Пышный цвет», «Запоздавшие цветы», «Годы и вино», «И радости, и печали». В этой поэзии – и живой интерес к общественным проблемам, размышление над ними, и тонкий психологизм. Большой стихотворный цикл «Пятьдесят струн»[309] повествует о чувствах. Стихотворения цикла нежны и прекрасны, мягки и утонченны, их оценивают достаточно высоко. С середины 1980-х годов Шао Яньсян сосредоточился на очерках и эссе и добился успеха на этом поприще.

Среди «возвратившихся» поэтов правого крыла Чан Яо[310], возможно, фигура особая. О нем самом и его стихах до сих пор известно не так много, как хотелось бы. В 1953 году в сражении при северокорейском Вонсане Чан Яо получил ранение и вернулся в Китай. Откликнувшись на призыв правительства развивать северо-западные районы Китая, Чан устремился в Цинхай. У него появилась поэтическая связь с этой таинственной землей, высокогорье питало его чувства, вдохновляло. Именно здесь он почерпнул большую часть материалов для творчества. В его стихах переданы те необычные чувства и глубокая любовь, какие испытывает гость, прибывший в горный край провинции Цинхай. В 1957 году Чан Яо осудили как правого уклониста за стихотворение «В лесу пробую играть на флейте». Двадцать два года он был то заключенным, то бродягой. Когда Чан Яо «вернулся» после «культурной революции», он сначала вспоминал об ушедших годах, но, будучи поэтом с сильным художественным самосознанием, вскоре понял, что жалобы и скорбь не способны по-настоящему выразить его поэтическое настроение. Он по-новому смотрит на строптивую красоту северных земель, вдыхает в них жизнь. Идолами поэта становятся люди, все свои годы проводящие верхом на лошадях, поклоняющиеся рыбам и гадам и страстно любящие выпить, – эти свободные баловни матушки-природы, которые лелеют степь, возделывают землю и сочиняют пастушеские песни. Под кистью поэта их примитивные простота и дикость становятся жизненной силой. В цикле поэм «Путь к спасению», созданном в 1980–1981 годах, есть строки, в которых поэт, его творение и природа сливаются воедино: «Он одиноко восседает посреди нагой равнины. / В ногах – осколки звезд, еще горящие огнем небес. / А за спиной – речное русло, что измыслила природа, – / в нем духи рыб, моллюсков, ламинарий / приходят из девона порезвиться в мерцающей химере древних вод». Поэзия Чан Яо отличается художественной индивидуальностью, он отталкивается от естественной, нетронутой жизни экзотического высокогорья – первобытного и дикого. В этих строках чувствуется таинственное эмоциональное напряжение – простое и свободное, но вместе с тем величественное и непостижимое. Слог у Чан Яо безыскусный, однако плотный, строки на байхуа переплетаются с вэньянем, сливаясь в прекрасную симфонию. Выражения подобраны незаурядно и метко, создается ощущение полета, а наравне со свободой и энергичностью присутствуют печаль, замкнутость и высокомерие. Чан Яо упорно отстаивает индивидуальный взгляд на свободу искусства, а не плывет по течению. Даже живя на малоразвитом северо-западе Китая, он всегда занимал особое место в поэтическом мире.

Фуцзяньский поэт Цай Цицзяо после «возвращения» объединил свои старые и новые произведения в сборники «Мольба», «Двойная радуга» и «Избранная поэзия Цай Цицзяо». Его поэтическая эстетика сформировалась под существенным влиянием романтизма. Цай Цицзяо любил стихи Уолта Уитмена и подчеркивал, что творчество поэта должно впитывать мировую культуру, что искусство есть сгусток человеческой жизни. Мерилом творчества он считал гуманизм, по его мнению, поэт способен стать мостом, соединяющим мечты с реальностью, несущим в мир красоту и радость. Даже на склоне лет Цай Цицзяо не оставлял активного самоанализа, продолжал совершенствовать свои взгляды, успешно шел от традиции к новаторству. Очевидно, именно эти черты выделяли его среди других поэтов. Цай питал слабость к красоте женщины и природы: у него много любовной лирики, стихов о горах и водах. Поэт горячо любил родной край – в «Сборнике о Фуцзяни» собрана пейзажная лирика, повествующая о юге родной автору провинции.

Ню Хань[311] начал печататься в 1940 году. Тогда он был восходящим светилом «апрельской школы» и верным другом Ху Фэна. В 1950-е годы вышли его сборники «Разноцветная жизнь», «Любовь и песня» и «Пред отчизной». В 1955 году после «дела Ху Фэна» Ню Ханю тоже не удалось избежать обвинений. В годы «культурной революции» поэт прошел трудовое перевоспитание в хубэйской Школе кадров 7-го мая[312] и продолжал писать стихи. В «самом непоэтичном месте, в самое непоэтичное время» он «запечатлел для нас боль и величие эпохи»[313]. После «культурной революции» Ню Хань работал заместителем главного редактора в журнале Чжунго, а в 1980-е годы опубликовал несколько стихотворений, которые удостаиваются высокой оценки. В новейший период литературы Ню Хань в своем творчестве зачастую передает чувства и настроение с помощью объективно существующих вещей. Эти стихи строги, содержательны и лаконичны, в них уже нет той открытости, что была свойственна ранним сочинениям поэта. Это особенно заметно в таких стихотворениях, как «Китайский тигр», «Скорблю о клене» и др. Подобные произведения вошли в сборники «Горячий источник», «Бабочка над морем» и «Молчаливый утес». Со второй половины 1980-х годов Ню Хань отказался от прежнего изображения взаимосвязей между личностью и окружающим миром, которое было характерно для него со времен «апрельской школы». Он выходит за рамки ситуативной поэзии и в попытке проникнуть в подвижную, свободную творческую реальность обращается к более субъективным представлениям. Его «Путешествия во сне», «Царство грез у подножья горы Саньвэйшань»[314], «Необъятные дали» кажутся безграничными и далекими, загадочными и вольными. Возможно, именно оттого, что Ню Хань усердно оттачивал свое художественное мастерство и постоянно покорял новые вершины, с годами только закалялся, не старел душой и стал одним из самых выдающихся «возвращенцев».

Конечно, из поэтов «июльской школы» в результате «дела Ху Фэна» пострадал не только Ню Хань: с невзгодами столкнулись также и Люй Юань, Цзэн Чжо, Цзи Фан, Лу Ли, Пэн Яньцзяо, Ло Ло и другие писатели. Люй Юань, вернувшись в 1980-е годы в литературный мир[315], выпускает сборник своих старых произведений – «Человеческие стихи». В этом сборнике самыми заметными следует назвать стихотворения, созданные в трудные времена: «Еще один Колумб» (1959), «Перечитывая “Библию”» (1970) и т. п. В них правдиво рассказано о том, как выживали и во что верили писатели в годы бедствий. Поэт поднял несчастье одного человека до уровня всеобщей трагедии, на примере судьбы индивида подробно проанализировал ценность жизни вообще, решительно взвалив на свои плечи это общественно значимое исследование. В 1980-е годы Люй Юань публикует много новых стихов, например, «Подбирая колосья», и сборник «Кислый виноград». Под влиянием эпохи, возраста и психологии автора из этих произведений начисто изгоняются прямота, наивность и страсть. Здесь поэтика уже спокойна, серьезна, мудра и даже стремится к монотонности, безыскусности. В ней чувствуется дыхание философской зрелости.

Цзэн Чжо (1922–2002) – уроженец города Ухань провинции Хэбэй. Как поэт стал известен в 1940-е годы, в 1950-е сталкивался со всевозможными невзгодами, после «культурной революции» вернулся в литературу. Среди его поэтических сборников – «Дерево у скалы», «Песни старого моряка», прозаических – «Искатель красоты», «Слушая флейту». Первый этап творчества Цзэн Чжо ограничивается 1944 годом: после этого поэт достаточно долго ничего не публикует. В 1955 году из-за «дела Ху Фэна» Цзэн попадает в тюрьму и там берется за творчество, чтобы облегчить муки одиночества. В этих стихах, опубликованных позже, сквозь усталость и измученность лучатся тепло и надежда. Так, «Дерево над пропастью», по мнению критиков, есть символ несгибаемости и упорства жертв нового общественного порядка. Поэтический стиль Цзэн Чжо можно охарактеризовать как мягкий и искренний. Ню Хань говорил о его сочинениях: «Пусть его стихи исходят кровью от ран, от них веет теплом и красотой… В горечи чувствуется мед»[316]. С 1980-х годов творчество Цзэн Чжо постепенно обретает зрелость и спокойствие, какие обычно приходят к писателям в преклонном возрасте.

После «возвращения» (в новейший период) выходят также новые произведения таких поэтов «июльской школы», как Лу Ли, Цзи Фан, Ло Ло и Пэн Яньцзяо. Лу Ли развивает свой иносказательный, философский стиль, которого придерживался и ранее. Этому поэту прекрасно удается видеть общее в мелочах, в простой и естественной фабуле его произведений таится глубокая мудрость. Наиболее известны его поэтические циклы «Сердце», «Вкратце», «Возрождение» и «Весенний шелкопряд». У Цзи Фана выходят сочинения «Славлю красоту» и «Незатихающая серенада». Пэн Яньцзяо в 1984 году издает сборник своих произведений «Избранная поэзия Пэн Яньцзяо», у Ло Ло выходят сборники «После дождя» и «Солнце и туман». В целом творчество этих «возвратившихся» поэтов приобретает новые краски, меняется.

Среди «возвращенцев» заметной силой, несомненно, обладали и поэты школы «Девятилистья». Но поскольку у «девятилистников» были отличные от принятых художественные идеи и стиль, влияние их сочинений, созданных сразу после «возвращения», было недостаточно заметным. Тогда в поэтическом мире царила политическая лирика, а в высокохудожественных стихах было трудно выразить чувство коллективизма, охватившее страну. Однако как отдельное поэтическое направление «девятилистники» обогатили творческие подходы китайской поэзии собственным опытом, к тому же, как сказано выше, издали новые сочинения. Из «девятилистников» в новейший период больше всего произведений опубликовал Тан Чжи[317]: у него вышли семь поэтических сборников (говорят, он написал более тысячи сонетов). Кроме того, Тан занимался изучением теории стихосложения – в его исследованиях имелись недостатки, но были и достижения. Наибольших успехов в искусстве и теории стихосложения добилась Чжэн Минь: она не только восприняла опыт предшествующих поэтов, но и преуспела в исследовании теории поэзии. Ее деятельность повлияла на дальнейшее развитие китайской поэзии. Другой «девятилистник», Му Дань, еще до начала новейшей поэтической эпохи вернулся к творчеству и создал более двадцати стихотворений. К сожалению, он покинул мир в самом расцвете сил. Однако исследователи оценили его поэзию, и в истории новейшей литературы имя Му Даня обрело вес.

В 1940-е годы Чжэн Минь[318] выпустила «Сборник поэзии 1942–1947 годов» и стала важным участником школы «Девятилистья». Науку поэзии она восприняла от Ма Чжи и из творчества Райнера Марии Рильке. В естественных явлениях и повседневном опыте Чжэн Минь умела раскрыть бесконечность мироздания и другие философские вопросы. Ей всегда удавалось сконцентрировать деликатные, тонкие ощущения в рациональный образ и тем самым слить разумное с чувственным. В результате поэзия Чжэн Минь обретала ту безмолвную скульптурную красоту, какая была характерна для творчества Рильке. Яркий пример – раннее сочинение поэтессы под названием «Пучок золотисто-желтого риса».

В начале 1980-х некоторым произведениям Чжэн Минь еще были присущи черты политической лирики 1950-х годов. С середины 1980-х она объединяет китайскую поэтическую теорию с западной, особенно с западным языкознанием, серьезно переосмыслив китайское стихосложение. У Чжэн Минь появляется новое видение предмета поэзии. В своей статье «Конец века: реформы китайского языка и новая китайская поэзия» она изучает язык и формы новой поэзии, по-новому описывает взаимосвязь этой поэзии с традицией. В 1990-е годы это исследование вызвало горячие дискуссии в поэтических кругах. Цикл сонетов «Поэт и смерть», созданный Чжэн Минь в 1990-е годы, посвящено смерти ее товарища по перу Тан Ци (умер в 1990 году) и представляет собой одно из важнейших произведений поэтессы этих лет. Чжэн Минь внимательно изучает явление жизни, продолжая тем самым идейную линию школы «Девятилистья»: она сосредоточена на теме смерти. Это редкие для новейшей китайской поэзии произведения, в них современный интеллигент неустанно вопрошает о жизни, пытается докопаться до ее сути. В «Поэте и смерти» ощущаются свобода и глубина размышлений: даже в преклонном возрасте писательницу не покидала острота ума.

Поскольку Му Дань скончался в 1977 году, его вряд ли можно было бы причислить к «возвращенцам». Однако Ван Гуанмин считает, что поэзия Му Даня для школы «возвращенцев» просто незаменима: на собственном правдивом индивидуальном опыте и четком жизнеощущении он показал раскол своей личности и духовную агонию[319]. Му Дань – поэт, с которым общество познакомилось второй раз после его «возвращения». История творчества Му Даня такая же, как и у остальных «возвращенцев»: он начал писать, затем вынужден был отложить кисть, и, наконец, вновь взялся за стихи. В 1976 году, когда политическая обстановка еще не прояснилась, чуткий стихотворец Му Дань уже начинает раскрывать в творчестве подлинный энтузиазм, настоящие сомнения и воспоминания о ценности жизни. После двадцатилетнего молчания поэт вновь берется за кисть и создает более двадцати стихотворений: «Весна», «Осень», «Песнь мудрости», «Я» и др. Все они занимают важное место в китайской поэзии и в некотором смысле стали предвестниками «возвращения». Именно они свидетельствуют о том, что Му Дань оказался поэтически восприимчивее других «возвращенцев». Эти стихи унаследовали богатый рационализм поэзии 1940-х годов, в них таится и все же выдает себя глубокая лиричность. Ван Цзолян отмечал: «Отточенный язык, строгая форма – все как прежде. Изменилась только эмоциональная составляющая: теперь это спокойствие, вдумчивость, легкая печаль и иногда – нечаянный стон, вырывающийся из души автора»[320]. Если в самой ранней поэзии Му Даня воплощается борьба идеи и страсти, то его стихи после «возвращения» – это мудрость человека, которому многое довелось перенести. И с высоты этой мудрости он вновь размышляет о дружбе, любви и жизни, молодости и мечтах. Творчество Му Даня занимает важное место в истории современной китайской поэзии: рационализм его сочинений привел новую поэзию Китая в земли зрелого модернизма, но модернизма, отмеченного особой печатью китайской поэтики. Если сравнить жизнь Му Даня с рекой, то она будет такой, как в самом последнем его стихотворении «Осень»: «И та река, что волновалась под бурей летнего дождя, / Теперь в осенней тишине журчит блаженно и спокойно». В его последних двадцати шести стихотворениях «перед дорогой нежно прощается он тут, / лишь он уйдет – его глаголы знак за знаком отомрут» («Осень»).

Именно в такую эпоху жили «возвратившиеся» поэты. И с тем, как они ее воспринимали, осознавали, были тесно связаны их стихи. В поэзии «возвращенцев» всегда сливались воедино чувства поэтов и надежды эпохи, народа. Перенеся множество невзгод, эти творцы сохранили в своих стихах страсть, пафос, жизненную стойкость и многосторонность. И хотя в художественном плане у сочинений «возвращенцев» были как достижения, так и промахи, и многие проблемы переосмыслены ими недостаточно глубоко, жизнь каждого из этих поэтов сама по себе – щемящая душу поэма. Они не только оставили в истории литературы собственный художественно-поэтический опыт, но и навсегда увековечили свой непоколебимый дух.

Глава 11 Исторический выбор: «литература реформ» и «литература образованной молодежи»

Китайская литература после «культурной революции» стремится к реализму. Считается, что в реалистических произведениях – в отличие от «фальшивой, раздутой и пустой» литературы периода «культурной революции» – авторы стремятся к истинному изображению реальности. С точки зрения того, как в «литературе реформ» переданы исторические чаяния общества, она действительно реалистична. Реформ в постреволюционную эпоху жаждали больше всего, и именно в этом литература совпадала с реальностью, которую и пыталась выстроить силой своих идеалистических требований.

Переосмысляя «культурную революцию», «литература шрамов» подтвердила, насколько верны и честны были старые кадровые работники и интеллигенция. В этой литературе в полной мере воплотились их преданность партии и народу, их непобедимая возвышенная вера. Ныне «вернувшиеся» старые кадровики и интеллигенты постепенно становятся основными действующими лицами, первопроходцами экономических реформ и модернизации, героями эпохи. Экономическими реформами Дэн Сяопин положил конец политике «классовой борьбы». К III Пленуму 11-го созыва ЦК КПК система подряда в деревне уже дала положительные результаты, началось преобразование городских предприя_ тий. Но реформы не всегда шли гладко: в начале 1980-х годов из-за серьезных препятствий они практически остановились. Китай нуждался в «выправлении ошибочного и восстановлении правильного», и литераторы выражали эту историческую потребность в легендах о героях, сметающих все препятствия и стремительно идущих вперед. Ряд писателей, взяв за основу события экономических реформ, создают новый образ героя-реформатора.

Никогда в истории Китая народ не возлагал на словесность столь большие надежды, как на появившуюся после «культурной революции» «литературу реформ». Казалось, что именно литература определяла исторические ожидания населения и указывала, куда дальше двигаться. В переломную, реформаторскую эпоху она прокладывала для общества путь. И повествование о национальном государстве в этой литературе уже не было просто фантазией – оно прямо связывалось с исторической практикой.

Разумеется, согласно другой точке зрения, «литература образованной молодежи», существовавшая в тот же период, обращалась к действительности с совершенно иными требованиями. Реалистическая направленность этой литературы была столь же сильна, однако ее авторов больше заботило индивидуальное восприятие действительности, источником литературной выразительности они пытаются сделать опыт личности. Если «литература реформ» движется от понятия к реальности, то «литература образованной молодежи» находит более правильный способ соединить идеалы с действительностью – в отношениях между ней и человеком. Впервые за историю реализма в новейшей китайской литературе образованная молодежь начинает осваивать непосредственный опыт индивида.

Создание главных героев эпохи: первопроходцы

Первые ряды таких писателей эпохи возглавил Цзян Цзылун[321]. Рассказ «Директор Цяо приходит на завод», который он опубликовал в номере «Жэньминь вэньсюэ» за июль 1979 года, положил начало «литературе реформ», продвигавшей новую эпоху. В этом произведении сформировался образ реформатора, получившего указания действовать в крайне нелегкий и опасный период. Цяо Гуанпу сталкивается с полнейшей разрухой и хаосом: цехом управляют как попало, рабочие недисциплинированны, да ко всему прочему новому директору противостоят косные, консервативные силы. Однако умный и отважный Цяо Гуанпу проявляет стойкость и нечеловеческими усилиями спасает положение. Он мыслит свободно и реалистично, ценит науку и эрудированность, пестует талантливых работников. Самое смелое преобразование Цяо – борьба за самостоятельность завода. Это ключевой шаг, который правительство предпринимает в рамках реформирования китайских предприятий после «культурной революции», он отражает необходимость преобразований. В произведении обретают жизнь, а затем идеалистически укрощаются все пороки и трудности эпохи. Эпохе нужно чувство ответственности, действительность взывает к героям, а в деле «четырех модернизаций» никак не обойтись без таких лидеров, как Цяо Гуанпу. Цяо Гуанпу – классический образец персонажа, созданного по литературным канонам реализма, легендарный утопический герой, воссозданный в действительности и выразивший беспокойные надежды эпохи. Идеализированная героическая фигура Цяо Гуанпу – образ собирательный. «Директор Цяо приходит на завод» – не просто удачное литературное произведение: для периода экономических реформ рассказ стал своего рода откровением. Опубликовав это сочинение, Цзян Цзылун получил миллионы писем от читателей, кроме того, немало директоров предприятий писали автору с просьбой создавать побольше подобных произведений, дабы расчистить путь для реформ. В ряде сочинений литератор создал образ «первопроходца» и выразил тем самым чаяния народа.

В рассказе «Тридцать миллионов» (1980) Кэ Юньлу создает образ новатора, крепкого и непоколебимого, как скала. По сюжету, один маститый руководитель, вернувшись на пост, наводит порядок в капитальном строительстве, растянувшемся на десять лет. Главному герою, начальнику строительного управления Мэну, в годы войны довелось тянуть солдатскую лямку, прошел он и через десять лет «культурной революции». Мэн с твердой решимостью и пылом вновь приступает к работе. Так же, как у Цзян Цзылуна, персонаж – ответственный кадровый работник, который уважает знания, действует в соответствии с экономическими законами и при этом последовательно ведет политико-идеологическую работу. Антагонист начальника Мэна – управленец Чжан Аньбан, он намного моложе главного героя. Чжан – отрицательный персонаж. Этот характер порожден смутой «культурной революции», он относится к типу предпринимателей, которым удалось преуспеть благодаря беспорядкам и которых впоследствии причисляли к «трем типам неблагонадежных людей»[322]. Возвращение заслуженных руководителей было актом перераспределения власти, однако это перераспределение не имело аналогов в истории: на этот раз молодые цзаофани («бунтари») передавали власть пожилым людям. Молодых людей по большей части считали ненадежными отрицательными персонажами, которые встали на ноги, чиня беспредел; их политические взгляды ставились под сомнение. Но вскоре после этого, когда в Китае избавились от многих «третьесортных», поневоле пришлось принять «омоложение» руководящих кадров. В рассказе «Тридцать миллионов», как и в подавляющем большинстве прозаических сочинений того времени, посвященных реформам, положительными персонажами были старые кадровые работники – с большим опытом борьбы, политически зрелые и энергичные.

Люди того времени считали, что стоит только вернуть управленцев-ветеранов, как все проблемы Китая тут же решатся, верили, что настал лучший момент для «четырех модернизаций». Но некоторые писатели уже начали осознавать, что все не так просто. Реформаторская практика набирала темп, и уже нельзя было не считаться с тем, что приближается кризис этих реформ. Именно поэтому в «литературе реформ» появляется определенное общественно-критическое сознание, и к оптимистическому лейтмотиву примешивается некий драматизм. Шуй Юньсянь в своих «Междоусобицах» (1981) смотрит в лицо трудностям, с которыми приходится сталкиваться героям-реформаторам. В романе говорится о том, как управленец Фу Ляньшань вызывается занять должность руководителя на разорившемся предприятии, но ему противодействуют на всех уровнях, а его проект преобразований не так просто осуществить. Однако он не сдается и отважно идет вперед, решительно исполняя намеченные реформы, пусть в итоге и терпит поражение. Фу Ляньшань сталкивается с непреодолимым препятствием – властью, которая сплетается в сеть с некоторыми отрицательными чертами национального характера китайцев, и эта сеть не дает главному герою реализовать свои стремления. В отличие от Цяо Гуанпу, невероятными усилиями спасшего свое предприятие, столь же одаренный и выдающийся Фу Ляньшань терпит одну неудачу за другой. Образ управленца Фу, этого проигравшего героя, достаточно драматичен и отражает обеспокоенность судьбой реформ, какую тогда испытывало общество.

Отдельного упоминания заслуживает роман «Тяжелые крылья»[323], написанный в 1981 году Чжан Цзе – писательницей, повествующей о личных чувствах. В этом произведении описывается борьба, развернувшаяся в Министерстве тяжелой промышленности КНР между реформаторами и консерваторами по вопросам управления предприятиями, политической и идеологической работы и смены руководства. Чжан Цзе устремляет взор не только на препятствия, с какими сталкиваются преобразования, но и весьма проницательно осознает, что реформаторы сами нуждаются в «модернизации». Центральное место в размышлениях автора отведено проблеме того, в какой мере новаторы сами современны. И хотя главный герой Чжэн Цзыюнь все еще окружен ореолом идеализма, его фигура есть отражение того, как человек эпохи модернизации ищет новые ценностные ориентиры. Повествование в «Тяжелых крыльях» отличается от стиля изложения, присущего предшествующим сочинениям Чжан Цзе: оно свободно и непринужденно, охватывает достаточно большой пласт жизни, характеры персонажей прорисованы не скупо, а тщательно, даже с размахом. Впрочем, время от времени этим характерам – да и событиям вообще – уделяется чрезмерное внимание, персонажам недостает лаконичности, отчего повествование кажется многословным и затянутым.

В романе Чжан Сяньляна «Мужской характер», вышедшем во втором номере журнала «Сяошоцзя» в 1983 году, создан образ молодого человека 1980-х годов (Чэнь Баоте). Этим произведением автор задал новый тон в «литературе реформ». В то же время Ли Говэнь[324] в романе «Улица Хуаюаньцзе, [дом] номер пять», напечатанном в третьем номере журнала «Шиюэ» в 1983 году, на фоне эпохальных перемен изображает превратности судеб персонажей и сложность человеческой природы, демонстрируя при этом отточенность стиля.

Образ эпохи: победа над идеализмом

Лян Сяошэн[325], начав свой творческий путь, принес в «литературу образованной молодежи» яркие черты героизма, дерзость и необузданность. Этот автор и в 1970-х годах писал рассказы, но особого успеха они не имели. В 1982 году в восьмом номере «Бэйфан вэньсюэ» он публикует рассказ «Эта священная земля» и приобретает известность. В этом рассказе повествуется об отряде образованной молодежи, отправленном на целину – в опасные болотистые края, в суровые пустыни. Описывая тяжелые и опасные условия жизни в Великой северной пустоши, автор все же не останавливается на подробном изображении всех этих тягот и не предается рефлексии. Эта угрюмая пустошь – не более чем фон, на котором Лян Сяошэн изображает героические деяния и борьбу образованной молодежи. Молодые люди, выросшие в больших городах, отказываются от всего и решительно сливаются с этой землей в единое целое. Ли Сяоянь, девушка из Шанхая, превосходно танцующая и поющая, добровольно вступает в отряд и на присяге клянется, что три года не уедет домой с целины. Выступая перед женской компанией, она призывает соратниц не смотреться в зеркало, не пользоваться кремом для лица, не носить пестрой одежды, а всеми силами стремиться изменить себя, чтобы еще больше соответствовать эталонам «красоты трудящихся». В конце романа все девушки жертвуют своей жизнью ради этой земли. Звучание «литературы Великой северной пустоши», созданной Лян Сяошэном, не похоже на скорбные, негодующие интонации литературных произведений, в которых рассказывалось о том, что пришлось пережить образованной молодежи. Лян с пафосом воспевает боевой опыт современников, доносит до читателя всю бескорыстность их вклада, дает понять, что они ни капли не сожалели о том, что выпало на их долю. Повествование крайне стремительно, энергично, преисполнено сильного лиризма и перемежается отдельными тонко выписанными душевными конфликтами. Благодаря всему этому в своей звучной интонации роман не теряет мягкой, волнующей выразительности.

Эта «литература Великой северной пустоши» стала популярна среди образованной молодежи. В повести «Сегодня ночью снежная буря», которая вышла в первом номере литературного сборника «Цинчунь цункань» в 1983 году, автор с еще большей гордостью описывает характеры и судьбы образованных юношей и девушек, отправленных на освоение Великой северной пустоши, образы героев преисполнены еще большего героизма. В этом сочинении рассказывается о разногласиях, возникших между начальником производственно-строительного корпуса Великой северной пустоши и комиссаром в ходе собрания корпуса зимой 1979 года. На собрании решалось, возвращаться ли восьмистам членам корпуса в город или оставаться на целине. В это время в народ просачивается хранившаяся в штаб-квартире тайная информация о том, что корпус возвращается в город в ближайшие три дня – после того, как будут отданы соответствующие распоряжения. Молодежь, рассредоточенная в радиусе нескольких десятков ли[326] от штаба, с зажженными факелами на всех видах транспорта устремляется туда. И тут на бунтующие толпы налетает буран. В эту необычную ночь раскрываются мысли, психология и характеры каждого персонажа. Автор показывает, к каким плачевным последствиям приводит ультралевый идеологический уклон.

Несомненно, образы героев-бойцов отряда, пожертвовавших жизнью, несколько идеализированы, однако в те годы подобных пылких молодых людей было много. Тогда юношескому энтузиазму уделяли много внимания – вот и Ван Мэн был невероятно восхищен сочинением Лян Сяошэна: «Мощная, грандиозная, контрастная, острая и напряженная, эта повесть захватывает и не отпускает, дочитываешь ее – и сердце громко стучит, трепещет, все никак не успокаиваясь. <…> Она родилась не в кабинете, а в бескрайних метелях Великой северной пустоши»[327]. В самом деле, эта трагическая история раскрывает суть жизненных ценностей той молодежи: пожертвовать юной жизнью – оросить ею черноземы.

Затем Лян Сяошэн создает роман «Снежный город» (1988), по которому впоследствии снимут телесериал. Влияние «Снежного города» было беспрецедентным, и это говорит о том, что биография и менталитет образованной молодежи опирались на реальность. Все стремились почерпнуть из литературных произведений силу – этого требовала эпоха. Восьмидесятым нужна была энергия, чтобы развиваться, а проигравшему поколению образованной молодежи – воодушевление и утешение. Эти потребности Лян Сяошэн своевременно обозначил в своих героических и идеалистических воззваниях. В этом смысле писателю присуща историческая проницательность, то есть он видит, кто хочет проявить себя в других условиях, в новом мире, в новых исторических условиях. Спустя много лет Лян Сяошэн вновь пишет сценарий, по которому снимают телесериал под названием «Годичные кольца» (1995). Страница идеализма уже перевернута, и история образованной молодежи предстает уже более спокойной, правдивой – в виде воспоминаний одного человека. Таково было состояние и самого автора, когда он писал «Годичные кольца»: в изображении Лян Сяошэна скромный быт молодых людей оттенял их куда более богатые и разнообразные внутренние переживания.

Первая половина 1980-х годов запомнилась эпохой страстных порывов и бурь, и эта возвышенная сила переполняла литературу. В тот период идеализм Чжан Чэнчжи[328], возможно, был самым ослепительным: в ряде своих произведений автор, преисполненный пафоса, выплескивает необузданные стремления тогдашней молодежи. В 1968 году Чжан отправляется в степи Внутренней Монголии скотоводом. Безбрежные и пустынные степи воспитывают в нем мужество и решительность, а глубокие и искрение чувства местного населения навсегда остаются в памяти будущего литератора. В своем первом произведении «За что наездник воспевает мать», напечатанном в десятом номере «Жэньминь вэньсюэ» в 1978 году, автор заявляет: «Мать, то есть народ, – вечная тема нашего бытия!» И эта тема пронизывает все его сочинения, повествующие о жизни в степи. В образе «матери-народе», возможно, отражены его личные воспоминания, но вместе с тем в это понятие вложен универсальный смысл, характерный для литературы реализма. В описаниях степных воспоминаний Чжан Чэнчжи всегда резко эмоционален, личный опыт молодости и признательность скотоводам у автора сливаются воедино. Произведения Чжана наполняют историю образованной молодежи холодным, элегическим звучанием. Мощный лиризм повести «Черный скакун»[329] вознес славу Чжан Чэнчжи до небывалых высот. В этом произведении рассказывается о том, как у ханьца, которого приютили монголы, завязывается крепкая дружба с этим скотоводческим народом. Главный герой Бэйинпалика вырастает и покидает степи, поступает в университет. Много лет спустя герой возвращается в поисках прошлого, но его ласковая прабабушка уже отошла в мир иной, а первую любовь Сумиер выдали замуж в далекие края. На черном скакуне он ищет повсюду ту, что любил когда-то, и наконец находит. Однако Сумиер – уже не та девушка из снов, она мать троих детей, замученная суровой жизнью. Это типичная история об образованной молодежи: в воспоминаниях прошлое становится несравненно прекрасным. Те возвышенные чувства, какие переживали люди, ставшие главными действующими лицами эпохи, можно назвать любовью и благодарностью. Ностальгия, поиски, разочарование, воодушевление, чувство ответственности перед историей – все эти эмоции делают повествование Чжан Чэнчжи необъятным и страстным.

В 1984 году Чжан Чэнчжи пишет повесть «Северные реки», напечатанную в первом номере «Шиюэ». В предисловии он говорит:

«Верю, что однажды у людей появится верное и глубокое понимание того, что мы делали. И лишь тогда то, как наше поколение боролось, мыслило, навешивало ярлыки и делало свой выбор, обретет для них смысл. Но к тому времени мы сами уже будем сожалеть о наивности, заблуждениях и ограниченности, что были свойственны человеку в молодости, а еще больше – переживать, что не можем заново прожить эту жизнь. Это серьезное основание для пессимизма. Впрочем, будущее страны с обширной территорией и многовековой историей все же светлое. Потому что в жилах этого материнского организма всегда будет течь единая кровь, у него будут вода и суша, будет творческая сила, благодаря которой в мир придут деятельные и крепкие дети, и в их веселом крике потонут болезненные, слабые вздохи. В этом смысле все же есть повод и для оптимизма».

Это была жизнерадостная эпоха – самое время для героизма и идеализма Чжан Чэнчжи. Только такой фон, как живая и выразительная природа, как четыре огромных реки, напитавшихся историей, культурой и этническим духом, согласовывался с тем, как воспринимал себя человек, жаждавший «прожить жизнь заново».

Когда-то сам Чжан Чэнчжи верхом на «Черном скакуне» искал утраченные воспоминания юности в степных просторах Севера. Но печаль, разочарование, растерянность и нежность, описанные в сборнике «Старый мост», взяты из памяти не одного только автора: это память целого поколения образованной молодежи. Только будучи похороненными, эти воспоминания обрели подлинный пафос, на их основе создавались оды «Человеку с большой буквы». Главные герои, реальные люди, писали свою историю, стоя лицом к лицу с могущественной природой. Для них, жаждущих раскрыть свои способности, коротких «семнадцати лет» после Освобождения[330] и десяти лет «культурной революции» было недостаточно. Нужно было гораздо больше времени, требовалось наладить связь с человеческой природой. Человек, избавившись от воспоминаний о «культурной революции», постепенно начинает черпать силы из богатых традиций, из богатства окружающей его действительности.

Поэтому герой Чжан Чэнчжи – «он», страждущий ребенок, росший в материнских объятиях, одинокий сын, которого бросил отец, – вдруг просыпается и осознает свои силы. И тут же решает разорвать отношения с этим «ублюдком» – с отцом, давшим ему телесное существование, но отвернувшимся от него. Герой стоит на берегу «гордой и неукротимой» реки: «“Однако теперь ты вдруг понимаешь, что у тебя все же должен быть отец, да ты уже и нашел его. <…> Сегодня и правда чудный день, ведь именно сегодня ты отыскал отца. Вот он, перед тобой, – Хуанхэ”. Стоя на берегу реки, <…> он ощутил, сколь загадочна эта великая река: “Да, вот мой отец. Грубовато и тепло ласкает меня”. <…> “Папа”, – тихонько пробормотал он и тут же почувствовал себя крайне неуютно и неловко. Далекие речные воды волновались и выгибались самым непостижимым образом. “Поведай мне все, Хуанхэ, чтобы я вписал твой рассказ в свое сочинение. <…> Оно больше не будет просто экзаменационным сочинением, но превратится в песню, поэму, вечную мелодию об отце и сыне”»[331].

Ныне ребенок, у которого никогда не было отца и который всегда этого отца ненавидел, набрался сил, распрощался с этим «ублюдком» и породнился с природой. Природа (река) символизирует не только истоки жизни, но и нацию, отчизну, историю, традиции. Конечно, пассажи о расписной керамике с орнаментом в виде реки в контексте всего повествования выглядят несколько неожиданными и надуманными, но они крайне необходимы. «Древняя керамика стала рекой» – так расписные горшки и миски стачали воедино могучую природу и многовековую культуру. Не только дети природы берут от нее неисчерпаемую жизненную силу, но и сама она вливается в историю и культуру человечества. Разумеется, в данном случае природа есть носитель наивысшей сокровенной истины, а история и культурные традиции неразрывно с ней связаны и составляют ее сущность.

Одинокий, покинутый, не признанный родным отцом сын теперь так нетерпеливо сливается с «отцом» новообретенным – совокупностью природы, истории и культуры. Это могучий отец, который герою повествования ныне крайне необходим, ведь, слившись с ним, брошенный сын родится заново. Страдалец прощается с одиноким детством и путешествует вдоль четырех северных рек, проходя своего рода «инициацию»: «“Я вот-вот созрею… стану взрослым…” – в его глазах засияла священная гордость. “Благодарю тебя, северная река”, – говорил он, – “за то, что взрастила меня на своих бескрайних землях и водах, что невольно влила в мои вены отвагу и спокойствие, грубость и нежность, традиции и культуру. Своими мощными, неуемными волнами ты сдираешь с меня старую плоть, в твоем лоне я воистину стану мужественным человеком, бойцом”»[332]. В идеализме Чжан Чэнчжи наиболее полно по меркам того времени отразилось стремление к освобождению личности, поиску себя. Автор запечатлел дух, настроение образованной молодежи, страстно желавшей стать движущей силой истории.

«Северные реки» вызвали в обществе сильнейший резонанс. Героический дух и яркий индивидуализм, переданные в этой книге, тотчас же превратились в зеркало для целого поколения молодежи. Десять лет прошло с того момента, как завершилась «культурная революция», и не было уже полусирот, брошенных отцами-«ублюдками». Вчерашние безотцовщины, заново связав действительность с историей, нашли в этом сочетании источник жизни и силы. Некоторые исследователи выделяют в «литературе образованной молодежи» три основных темы: о том, что молодость не знает сожалений, о том, как бездумно тратит она свои годы и как, пережив беды и злоключения, она вновь блистает. Чжан Чэнчжи развивает все три темы, выходя при этом за их рамки: соединяет их, призывая начать новую борьбу за жизнь. Новое поколение обретает силу, становится отважным бойцом истории. Середина 1980-х годов – золотое время для этого поколения. Все будто бы только начиналось, а потому сулило неограниченные возможности. И казалось, что дух и вера, идеи и действия молодежи непременно определят направление этого развития.

«Литература образованной молодежи» в целом была скудна на рефлексию – поколение не было склонно к самоанализу. Ведущее место в их произведениях занимали радость от безделья и погруженность в разочарования юности, эти темы заслоняли более глубокие размышления над связью образованной молодежи с историей. Чжан Канкан писала в своей статье «Безутешные годы»: «Мы уже неоднократно жаловались на невзгоды, через которые пришлось пройти нашему поколению. Гнев и скорбь, живущие в наших сердцах, привлекли внимание многих современников. Наше вопрошание к истории и обществу снова и снова становится достоянием публики. Но, подходя к концу XX века, способны ли мы усмирить свой пыл, вспомнить былое, всмотреться в самих себя и сказать о себе хоть несколько правдивых фраз?»[333] Образованная молодежь была частью истории того периода, участвовала во многих исторических событиях и многие из них творила сама. Несмотря на то, что человек всегда есть плод истории, все же чтобы понять, почему она сотворила его так, а не иначе, необходимо переосмыслить его природу. Не стоит безосновательно приукрашивать жизнь образованной молодежи.

С конца 1980-х годов «литература образованной молодежи» идет на спад. Авторы, которым удалось прославиться, постепенно переключаются на другие, «немолодежные» темы. Поскольку этой литературе на смену пришла «литература поиска корней», авторы модернистской литературы (или «прозы новой волны») направили литературу нового периода к исканиям внутри самой себя. И этот «поворот вовнутрь» сосредоточил внимание литературы на собственной литературно-художественной ценности. Ма Юань, Цань Сюэ, Мо Янь и последующие авангардисты увели новейшую китайскую литературу с прежнего пути, на котором она в основном переосмысливала историю. Теперь литература обращается к своей сущности. В 1990-е годы «литература образованной молодежи» вновь «поднимает голову», создаются знаковые произведения. Это «Образованная молодежь Китая» Го Сяодуна, «Мечта образованной молодежи Китая» Дэн Сяня, «Кроваво-красные сумерки» Лао Гуя. Огромный резонанс вызвал «Волчий тотем» Цзян Жуна, вышедший в 2004 году. Фактически этот роман также относится к «литературе образованной молодежи» (или «поздней литературе образованной молодежи»), но проблема национального характера, над которой размышляет автор, выходит уже далеко за рамки привычных тем. И пусть истории об образованной молодежи по-прежнему в разных формах появляются в новейшей литературе Китая, «литература образованной молодежи» как тип словесности с особой рефлексией и специфическими темами изжила себя. Теперь можно переписать историю образованной молодежи на более широком идейном полотне.

Глава 12 Реакция на западные тенденции:

модернисты и «литература поиска корней»

В 1980-е годы китайская литература претерпела большие изменения, пережила подъемы и спады, в ней рождались и развивались многие течения. Главным изменением стал трудный переход от реализма к модернизму. Этот переход не завершен и по сей день: возможно, он никогда не начинался и не прекращался по-настоящему, поэтому то, как его позиционируют, зависит от подхода к пониманию истории. Но невозможно отрицать, что преобразовательные тенденции продолжаются. Вне зависимости от того, как оценивается литература, создававшаяся с середины 1980-х годов, ее богатство и многообразие не вызывают сомнений. Такая обстановка в новейшей литературе Китая сложилась под влиянием литературных веяний западного модернизма. С 1949 года китайская словесность непрестанно совершенствовалась, но этим усилиям недоставало той активности и художественной интеллектуальности, с какими в конце 1980-х китайские писатели приняли вызов западного модернизма. Ведь подобный вызов в определенной степени подразумевал наличие новаторского литературного сознания авторов. Китайские писатели начали вести литературный диалог с Западом, с миром. Все это происходило одновременно с политикой реформ и открытости. Да, модернистские веяния проявились еще не в полной мере и напряженно конфликтовали с главенствовавшей в обществе социалистической культурой. Однако именно поэтому «неполноценное» модернистское литературное и культурное движение серьезно повлияло на развитие всей последующей китайской литературы.

Подъем модернизма в историческом контексте

На Западе модернизм – мощное движение в искусстве, начавшееся во второй половине XIX века и длившееся в общей сложности более полувека. По поводу временных рамок модернизма до сих пор нет единого мнения. Французский критик Ролан Барт ведет историю модернизма от 1850 года. В работе «Нулевая степень письма» он высказывает следующее: «Примерно в 1850 году вдребезги разлетелось классическое письмо, и вся литература – от Флобера до наших дней – превратилась в одну сплошную проблематику слова»[334]. Эта точка зрения предполагает самую раннюю датировку начала модернизма. Американский исследователь Эдмунд Уилсон в своей классической работе «Замок Акселя» началом модернизма считает литературное движение символизма. Отправной точкой литературы символизма Уилсон называет 1880 год[335]. В своем исследовании «Модернизм: 100 ключевых английских, французских и американских книг, созданных в 1880–1950-х годах» Сирил Конноли высказывает мнение, что 1880 год был переломным, после него абсолютно точно можно говорить о возникновении модернистского движения. Юань Кэцзя полагает: «Литература модерна – международное литературное направление, распространившееся в 1890–1950 годах в ведущих капиталистических странах. “Модерн” есть обобщенное наименование для шести литературных направлений – символизма, футуризма, имажинизма, экспрессионизма, сюрреализма и учения о потоке сознания»[336].

Модернизм считается одной из самых яростных революций в искусстве. Герберт Рид писал в 1933 году: «До модернизма искусство непрестанно менялось, перемены случались в каждую эпоху, каждый век рождал все более и более обширные и глубокие чувственные трансформации. И эти трансформации получали название: период XIV века, период XV века, периоды барокко, рококо, романтизма, импрессионизма. Но я думаю, все уже заметили: нынешние преобразования носят иной характер. Это не поворот и не отступление, а дезинтеграция и вырождение или, как говорят некоторые, крушение. Эти перемены катастрофичны»[337]. Клайв Стейплз Льюис считал, что величайшей в мире литературной периодизацией будет разделение на две эпохи: эпоху модерна и эпоху Джейн Остин и Вальтера Скотта. Эта дифференциация монументальнее, чем разграничение литературы «Темных веков» и Древности, Средневековья и «Темных веков», ведь с началом модерна в политике, религии, общественных ценностях, искусстве и литературе произошли колоссальные изменения. Вот что Льюис пишет: «Ни одна из предшествующих эпох не рождала таких произведений: сколь поразительно оригинальными – даже в наше время – кажутся эти творения кубистов, дадаистов, сюрреалистов и Пикассо, сколь сильно они озадачивают нынешнюю публику. Глубоко убежден, что то же можно сказать и про поэзию, и не вижу, кто бы мог в этом усомниться: в сравнении со всякими другими “новыми стихами”, поэзия модерна отличается не только большей свежестью, новаторством, но и по-новому проявляет этот новаторский колорит – едва ли не с кардинально иным размахом»[338]. Подавляющее большинство искусствоведов склонны считать, что модернизм начал новую эру – эпоху серьезной переоценки идей, трансформации общества и идеологии. Малколм Брэдбери и Джеймс Макфарлейн отмечают: «День ото дня растет господство модернизма над эмоциями, эстетическими воззрениями и идеями наших великих писателей, в мечтах самых чутких и восприимчивых читателей он становится чем-то правильным, необходимым… Вместе с тем модернизм – революционное движение: он воспользовался масштабной идеологической перестройкой, происходившей тогда в обществе, и крайней неудовлетворенностью всем предшествующим искусством. Движение это в основе своей интернационально, отличается богатством идей, форм и ценностей, которые, перетекая из страны в страну, развились в главную западную традицию»[339].

Модернизм развился в период бурных капиталистических преобразований – как отражение духовного кризиса, связанного с пересмотром ценностных систем, который произошел в западном обществе в связи с активным экономическим развитием и разложением традиционного социума. Представители этого художественного направления преклонялись перед проявлением индивидуальности, стремились к мистицизму и агностицизму, делали упор на формальную технику. Техника реализовывалась в таких эмпирических формах, как абстракция, символ и метаморфоза, и все они противопоставлялись традиции. Поэтому модернизму зачастую присущи свойства авангардизма: им движет неустанный революционный поиск, на который людей толкает озабоченность будущим. Официальная точка зрения, принятая в 1980-е годы в Китае, гласит, что модернизм есть отражение духовного упадка и моральной деградации капиталистического общества. Китайская культура отвергала модернизм из-за его антиреалистической сущности. Однако по мере развития политики реформ и открытости, движения за идеологическое раскрепощение модернизм неизбежно проникал в умы мыслителей и литераторов Китая, способствуя прогрессу китайской литературы.

Фактически модернизм проник в Китай еще в 1920–1930-е годы и быстро стал популярен. Но в 1980-е китайцы, кажется, забыли о том, что это направление появилось еще во времена «движения 4 мая» 1919 года. Это говорит о том, сколь слабо литература 1980-х годов – нового периода – была связана с литературой, существовавшей в период упомянутого движения и в 1930–1940-е годы. Лишь в 1990-е молодые писатели вновь вспомнили о Лу Сине и других мастерах современной словесности. Расцвет модернизма в 1980-е годы был обусловлен общественными предпосылками, идеологическими ресурсами и тем созидательным началом, которое проистекает из самой истории литературы. К тому же реализм, который тогда занимал главенствующее положение, уже развился до определенной степени, и в результате появился модернизм. Более того, впоследствии уже модернизм менял реализм.

Расцвет китайского модернизма в 1980-е годы не был отмечен каким-либо определенным временным маркером, он не сопровождался манифестами, созданием творческих объединений и не перерос в масштабное, продолжительное движение. Точнее будет назвать его тенденцией, которая незаметно зрела внутри существующей культурной системы. Можно выделить два истока модернизма – современные поэзия и проза. В начале развития этого литературного течения стихи и проза практически не перекликались и не имели прямой взаимосвязи. В художественной литературе модернизм вырос из реализма. Так авторы литературы «потока сознания» пытались не идти вразрез с реалистическим направлением – это была своего рода попытка обновления. В истории литературы – применительно к «новому направлению» в литературе нового периода – «поток сознания» всегда рассматривался как один из новаторских приемов, нехарактерных для реалистической литературы. Здесь прослеживается исторический характер модернизма. Некоторые считают это направление заимствованием, простым подражанием западному модернизму. По моему мнению, новейшая литература Китая, несомненно, есть реакция на вызов, который ей бросили современные западные веяния, но вместе с тем она уходит корнями в глубины национального мышления и представляет собой результат прорыва в идеях и искусстве, к которому она стремилась после «культурной революции». Реализм и модернизм – не антагонисты, и они не сменяют друг друга, но сосуществуют. Модернизм – не полное отступничество, он произрастает из доминирующей культуры. Поэтому, если оценивать китайский модернизм по критериям западного, едва ли отыщется в Китае идеальный образец модернистской литературы. Под современным китайским модернизмом понимаются сочинения, в которых адаптированы художественные особенности и выразительные средства западной модернистской школы, преобразованы образ мышления и формы традиционного реализма. В контексте новейшей китайской литературы модернизм – понятие образное. Произведения и художественная деятельность, хоть немного отклоняющиеся от классического реализма, могут производить поразительный эффект, и тогда им в определенной степени будут приписаны черты модернизма. Разумеется, модернизм в поэзии несколько отличается от прозаического – к этому вопросу вернемся позже.

Литературный модернизм, прежде всего, проистекает из идеологических требований эпохи. Многочисленные политические движения 1980-х годов рассматривали модернистское направление как опасного противника доминирующей культуры и критиковали его. Все они – и кампания за «духовное очищение», и «движение против буржуазной либерализации» – главной мишенью критики выбрали модернизм. Это вовсе не означает, что модернизм был направлен против доминирующей культуры: он всего лишь отражал столкновение двух сил в общественной идеологии Китая. На протяжении первой половины 1980-х годов модернизм был плодом движения за идеологическое раскрепощение, своевременной реакцией на политический призыв «осуществлять модернизацию», озвученный главенствующей идеологией.

Движение за идеологическое раскрепощение, начавшееся со «спора о критерии истины»[340], в литературных кругах развертывается в форме дискуссий по вопросам литературы и политики, гуманизма и теории человеческой сущности. Углубление этих дискуссий неотвратимо вело к поиску новых идей, которые помогли бы объяснить и разрешить противоречие между историей и действительностью. Модернизм определил систему координат для размышлений над ценностью и природой человека, дал критерии для поступательного развития движения за идеологическое раскрепощение. Именно поэтому модернистские изыскания в литературе можно рассматривать как продолжение этого движения. К примеру, проза «потока сознания» (Ван Мэн и др.) становится первой модернистской литературой: формально относясь к «литературе шрамов», идейно она заметно глубже последней. Как говорилось в предыдущей главе, «литература шрамов» возникла и развивалась как переосмысление ведущих принципов «культурной революции», раскрывала преступления «Банды четырех». Она еще раз поведала читателям о том, сколь преданы партии были маститые управленцы и интеллигенты, сколь сильно они верили в дело революции. Такие произведения главным образом посвящались «второму типу преданности»[341] и воспроизводили историю китайской интеллигенции. А в прозе Ван Мэна освещены иные темы. Он с самого начала осторожно касается антибюрократических вопросов и в эпоху, когда общество занято «выправлением ошибочного и восстановлением правильного», в первую очередь озабочен тем, действительно ли возвращение старых руководителей отвечает интересам народа. В сложившейся тогда исторической обстановке он не мог слишком открыто выражать свои мысли. Поэтому особое психическое состояние персонажей, а также свои идеи он выражал через «поток сознания». Эта тема раскрывается в рамках общей линии «выправления ошибочного и восстановления правильного», направленной на переосмысление «культурной революции». Однако нельзя не заметить, сколь глубоки и прогрессивны взгляды Ван Мэна на эту идеологическую линию, они побуждали автора искать новые средства выразительности. Благодаря идеологическому раскрепощению ряд писателей и интеллигентов стали более активно заниматься переоценкой «культурной революции». Тогда-то и проявился модернизм в литературе.

Истоки «литературы поиска корней» и ее выдающиеся произведения

К 1980-м годам в китайской литературе нового периода произошло много изменений. Кульминационными этапами развития этой словесности стали дебаты «туманных поэтов», спор «литературы шрамов» с гуманизмом, возвышение «литературы реформ», идеализм авторов из числа образованной молодежи. Литература оказывала большое влияние на мысли и чувства людей, ее связь с социальной действительностью стала необыкновенно прочна. И потому писатели занялись рефлексией, поисками путей развития литературы. Середина 1980-х была отмечена непрестанной идеологической борьбой, однако споры о гуманизме, субъективизме и отчуждении обострили взаимоотношения между ведущей идеологией и воззрениями интеллигенции. И эти неясные, смутные столкновения, похоже, предвещали еще больший внутренний раскол, тем не менее в литературном мире царили оптимистические настроения. Художественные поиски и новаторство, казалось, были знаком перемен во всем обществе. Модернисты уверовали в свою правоту и осмелели, ведь считалось, что модернизм есть отражение господствующего духа времени – культурный символ прогресса, духовный плод его неизбежной победы. Подобные домыслы серьезно усугубили внутренний конфликт истории: модернисты полагали, что идут в ногу со временем, ассимилируются с господствующими историческими силами, а на самом деле рушили их барьеры. Благодаря модернизму и его идеям интеллигенция стала мыслить шире. Поэтому в 1990-е образ мыслей, существовавший в институтах, приобрел некую независимость – возможно, причиной были и перемены, связанные со сменой поколений. А вся идеологическая основа, согласовавшаяся с духом времени (модернизацией), вне сомнений, послужила предпосылкой для последующих событий. В этом смысле то, что называется историей ведущих направлений новейшей китайской литературы, фактически стало результатом конфликта между двумя культурами – старой доминирующей и стремительно возвышающейся новой. При этом первую никак нельзя считать консервативной, поскольку у нее всегда имеется преобразовательно-новаторский потенциал, и только благодаря этому потенциалу новой возвышающейся культуре удается найти точку соприкосновения с прежней. История формируется благодаря синтезу и распаду. «Основные тенденции» не непоколебимы, они не являются единственным отражением прошлого: будь это так, «ведущие направления» не протянули бы и дня. «Основные тенденции» все время покачиваются на волнах реформаторства и способны – без этого им никак – черпать из этих волн новые силы. Только это позволяет авторам, работающим в рамках данных тенденций, «историзировать»[342].

Очевидно, что призыв «искать корни» и следование этому лозунгу знаменуют собой усилия, направленные на освоение новых путей в литературе. Все это проистекает из стремлений модернизировать китайскую литературу. Подъем «школы поиска корней», несомненно, связан с антитрадиционными веяниями, популярными в то время в Китае (антитрадиция – классический идеологический толчок к модернизации. – Примеч. авт.). Как же возможно было увлекаться «поиском корней» в период, когда вокруг бушевала антитрадиция? По какой причине, признав мировую культуру, китайцы в то же время поддержали возрождение конфуцианства, происходившее у заморских соседей? На самом деле «поиск корней» – всего лишь термин. Историческая практика нуждалась в собственном толчке для развития, и таковой стало создание образованной молодежью «школы поиска корней». Поначалу «литература образованной молодежи» фокусировалась на чувствах и воспоминаниях отдельного человека, но даже когда эти авторы решили подняться над действительностью и войти в историю как некая общность, они продолжали писать о том, через что прошли и что чувствовали.

В некотором смысле «литература поиска корней» родилась в погоне за модернизмом. Китайские писатели неожиданно вдохновились магическим реализмом латиноамериканской литературы: они поняли, что и при возврате к культурным традициям своего народа можно сохранить современность произведений и не отставать от новейших достижений модернизма. В середине 1980-х годов писатели Латинской Америки неоднократно удостаивались всевозможных западных наград и были крайне популярны. В 1982 году колумбийский писатель Габриэль Гарсиа Маркес получил Нобелевскую премию по литературе за роман «Сто лет одиночества». Запад также высоко ценил сочинения аргентинца Хорхе Луиса Борхеса, и это заставило китайских писателей поверить в литературу стран «третьего мира» и по-новому взглянуть на взаимосвязь этничности и космополитизма. Оказывается, «искатели корней» могли спуститься с высоты западного модернизма, вернуться к народу или даже писать о деревне, используя художественные методы реализма, и это вовсе не означало, что такая литература утратит художественные свойства или перестанет быть современной.

Произошла переоценка творчества старшего поколения писателей, и напряженность между новаторством и традицией в китайской литературе несколько спала. В прозе Ван Цзэнци[343]звучат главным образом воспоминания о родном крае; автор пишет о светлой и яркой родине, раскинувшейся на фоне блеклой природы. Из-под его кисти люди и события выходят весьма заурядными, в произведениях нет крупных коллизий и противоречий, а присутствуют лишь неизгладимые воспоминания и тоска. Эту скромную картину автор стремится выписать тщательно и аккуратно, придать ей некую стройность. В «Обете» говорится о прошлом родного автору края, рассказ наполнен ностальгией, написан светло и непринужденно, сквозь деликатность и незатейливость проглядывает стремление к гармонии. Ван Цзэнци держится в стороне от острых вопросов идеологии, далек от духа времени и в своем творчестве доносит до читателя только личный жизненный опыт. В оживленном литературном мире середины 1980-х годов его проза светится совершенно иным очарованием. Подобные произведения особенно восхищают молодых писателей, дают им осознать, сколь необычна и исключительна словесность, в которой возвращаются к традиции, к былым вещам и явлениям. На протяжении 1980-х годов литературу Китая заботило новаторство: казалось, что выход заключается только в стремлении к модернизму. Появление Ван Цзэнци привнесло в новейшую китайскую литературу новые идеи. А это значит, что литературный мир попытался иначе взглянуть на свою тягу к новаторству и на ресурсы для этого обновления.

Еще один писатель, которого литературный мир почитал за традиционализм творческого стиля, – пекинец Линь Цзиньлань[344]. Еще в 1962 году в Пекине прошли три семинара, посвященные его прозе. На всех трех председательствовал Лао Шэ, он же тогда отмечал: «Среди всей пекинской пишущей братии, возможно, лишь два человека способны создать что-то путное: один – Ван Цзэнци, а второй – Линь Цзиньлань». И хотя стили обоих писателей несколько различны, и тот, и другой творят в духе традиционного реализма – их слог прост, но сочится культурным подтекстом. В 1987 году был опубликован сборник «Вид на мост Айдэнцяо», в него вошли рассказы, которые один за другим выходили в первой половине 1990-х годов и какое-то время пользовались большой популярностью. В этом сборнике описывается родной город автора, Вэньчжоу, его прошлое и то, как он изменился в новый период. Линь Цзиньлань соединил реализм реформ и открытости с фольклором и забавными деревенскими слухами, описав особую атмосферу этого города.

Проза Линь Цзиньланя не так проста, как может показаться на первый взгляд. По стилю его произведения похожи на легкие эссе: свободны по форме, богаты содержанием. В его текстах весьма удачно сочетаются простота и сложность, в них таится много необыкновенного. Поэтому проза этого писателя потрясает своей силой и изумляет: Линь Цзиньлянь создает жизненные ситуации на грани реальности и вымысла. Его язык своеобразен: он кажется необычным и интересным, потому что отличается крайней лаконичностью, а за его мягкостью и плавностью стоит смелость и твердость. Писатель часто включает в текст цзяннаньский[345] диалект и делает это со вкусом.

Писатели и стили старых школ сподвигли любителей модернизма пересмотреть свои взгляды[346]. Для литературы, всю первую половину 1980-х годов одержимой идеологическими проблемами, возврат к самой себе был вопросом времени. «Поиск корней» стал коллективной сменой курса, и еще явно не избавился от черт, присущих литературе 1980-х. «Искатели корней» стремились увязать свои сочинения с переосмыслением важнейшей проблемы эпохи – модернизации, но в душе желали вернуться к самой литературе, чтобы отыскать внутри нее пути к обновлению.

Благоприятной возможностью для рождения «литературы поиска корней» стало собрание, прошедшее в декабре 1984 года в санатории на берегу озера Сиху (Ханчжоу). После этой встречи (в 1985 году) в прессе были опубликованы статьи с различными взглядами на «поиск корней». Среди этих публикаций важнейшими можно назвать следующие: Чжэн И, «Зона кросс-культурного разлома»; Хань Шаогун, «“Корни” литературы»; Чжэн Ваньлун, «Мои корни»; Ли Ханъюй, «Подумаем над нашими “корнями”»; А Чэн, «Культура определяет человека»[347]. Эти статьи вызвали большой резонанс, это означало, что теоретические идеи «литературы поиска корней» сумели занять свои позиции. И хотя эта литературная школа развернула свое знамя в конце 1985 года, произведения, считающиеся ее важнейшими образцами, увидели свет еще до этого. Даже в «литературе образованной молодежи» и ее «природных темах»[348], появившихся прежде «литературы поиска корней», ощущалась атмосфера иных культур. Хань Шаогун подчеркивает, что необходимо отыскать истоки утерянной чуской[349] культуры, и заявляет: «поиск корней» рождается не из дешевой любви к старине, не из узкоместнических взглядов. Это и не поверхностная увлеченность сехоуюем (иносказанием-недоговоркой. – Примеч. пер.). «Отыскивая корни, мы заново узнаем народ, пробуждаем историю, сокрытую в эстетическом сознании, овеществляем чувство вечного и беспредельного, возникающее, когда мы стремимся постичь мир людей»[350]. В своем творчестве авторы «литературы поиска корней» не преследовали такой цели, как возвращение к истокам (да никогда и не формулировали какой-либо конкретной цели): основой для произведений служили индивидуальные и коллективные воспоминания образованной молодежи. Бедные деревушки, чужеземный колорит, отношения между людьми и их традиции – все это прежде было лишь фоном для историй о навсегда утраченной молодости, оттеняло душевные страдания героев, напрасно проживающих свои годы. Теперь же оно вышло на поверхность истории и стало литературным материалом – сначала обрело могучую жизненную силу, а затем наполнилось историческим и культурным смыслом. И смысл этот был двойственен, даже резко противоречив: в нем звучали мягкие, нежные людские добродетели, проглядывали китайские традиции, либо же изображались самые нелепые глупость и упрямство, жизненные тупики. К примеру, Хань Шаогун, восхищавшийся чуской культурой как образцом совершенства, по-прежнему изображал невежество и упрямство жителей гор, которые упорно придерживались традиционной культуры.

Повесть Чжэн И «Дальняя деревня» (1983) впоследствии причислили к важнейшим произведениям «литературы поиска корней». Автор тщательно воссоздает местность и традиции горной деревушки Северо-западного Китая, тепло ее летних ночей, запах травы на склонах гор, тоскливые деревенские песни и пастушьи горести. Эта чистая и теплая атмосфера бесконечно утешает героя Ян Ваньню, который уже восемнадцать лет «идет в пристяжке»[351] у семьи своей возлюбленной. Чжэн И изображает терпение без какой-либо надежды, рисует специфическую ситуацию, особый дух культуры. В «Дальней деревне» писатель не столько «ищет корни» народной жизни, сколько исследует страдания, причиненные людям историческими пережитками. И хотя это исследование не помогает лучше разобраться с действительностью, оно дает материал для эстетического созерцания.

Хань Шаогун[352],несомненно, одна из главных фигур в «литературе поиска корней». За долгую творческую жизнь у него было немало успехов. Повесть «Папа, папа, папа» (1985) всегда считалась образцом «литературы поиска корней». В ней рассказывается история племени, еще не преодолевшего невежества, – это нищие, дикие и слабые люди. У них нет индивидуальной системы ценностей: каждый член племени – не более чем пассивная фигура внутри этой нецивилизованной общности. Люди осознанно подчиняются власти и обычаям рода. Жертвоприношения, стремление к древности, борьба с несправедливостью, миграция – все подчинено традиции, ритуалу. Бытовые привычки продолжают существовать, уничтожить их не могут ни вражда между предками, ни Колченогий Жэнь, чье мировосприятие уже несколько изменилось. Главный герой, Бин Цзай, – слабоумный, и с его подачи жизнь племени кажется еще нелепее. В этой повести Хань Шаогун иносказательно критикует национальные пороки, использует символы и аллюзию. Глядя на мир глазами Бин Цзая, автор ярко описывает безумную атмосферу, в которой живут эти люди.

Повести А Чэна[353] «Царь шахмат» и «Царь детей», а также сборник «По всей земле – пережитки» несомненно принадлежат к «литературе образованной молодежи». В этих произведениях ощущается непритязательность, спокойствие и тишина, кажется, будто вступаешь в даосскую или чань-буддийскую обитель. Ши Тешэн и А Чэн превратили «литературу образованной молодежи», повествующую об эпохе и истории, в творчество, которое описывало личные воспоминания молодых людей. Это было важное изменение, не признанное как персонализация в изначальном ее смысле, но раскрывшееся в грандиозном нарративе о духе времени.

В повести «Царь шахмат» рассказывается о жизни образованной молодежи. Можно сказать, что проблематика «Царя шахмат» раскрывается на трех уровнях, каждый из которых связан с общими воспоминаниями образованной молодежи. Первый – мысли о еде. Автор невероятно тщательно и красочно описывает еду, раскрывая самое важное воспоминание – о еде как символе голода. Второй уровень – память о китайских шахматах ци, то есть о пассивном принятии нравов общества, нежелании бороться с внешним миром. Между двумя типами восприятия – «игрой в шахматы» и «поглощением пищи» – не простые бинарные отношения по типу «еда – материальное насыщение, а шахматы – духовное». Оба типа наделены культурным подтекстом. На примере обоих типов можно разъяснить учение Лао-цзы и Чжуан-цзы. В «Царе шахмат» А Чэн повествует о том, что значит держаться вдали от мирских дел. Были бы еда и шахматы – вот мировоззрение человека, готового довольствоваться малым. Все это так далеко от великих стремлений «пожертвовать жизнью», «прочно встать на ноги», «превзойти всех», но во всем этом – простой и скромный человек, вернувшийся к бесхитростной жизни. В сложившейся обстановке многим образованным молодым людям ввиду своего происхождения постоянно приходилось вести жестокую борьбу, но они ничего не могли с этим поделать и начинали искать утешения. Однако такое отношение к жизни тогда приходилось скрывать в самых глубинах души, его нельзя было выражать открыто. В повествовании о жизни образованной молодежи А Чэн раскрывает перед читателем воспоминания этих молодых людей – то общее, что всплывало тогда в памяти многих из них. Третий уровень – размышления о социальном происхождении. В «Царе шахмат» автор перевел немало чернил, чтобы поведать о семьях Ван Ишэна, повествователя и Ни Биня. В период «Великой культурной революции» вопрос о социальном происхождении стоял как никогда остро. То была эпоха, когда людей классифицировали по политической шкале, на одном конце которой была суровая дискриминация, а на другом – бесконечные привилегии.

Писатели «поиска корней» – в основном те самые литераторы из числа образованной молодежи, поэтому проза «поиска корней» изначально была не чем иным, как прозой образованной молодежи. Эти авторы, обращаясь к индивидуальному опыту и воспоминаниям, доносили до читателей истории потерь и разочарований молодости. Воспоминания о глухих горных деревушках пронизаны сожалениями, но вместе с тем и любовью. Эта литература трогательно правдива.

«Царь шахмат» обстоятельно описывает то, что пришлось пережить молодежи. И глубина повествования определяется не его культурной значимостью, а духовными ранами поколения, сокрытыми под слоем культуры. Эти раны остались от личных переживаний. В «культурную революцию» образованную молодежь более всего тревожило, признают и примут ли ее политически. Возможно, подобное испытал и А Чэн, или же он попросту очень хорошо понимал, какие страдания пришлось перенести образованным молодым людям. Только это позволило ему создать сложную психологию Ван Ишэна, изобразить сомнения и безысходность столь искренне, лишь поэтому удалось передать те отчаянные усилия, которые герой прилагает, чтобы выбраться из тупика.

Из запечатленных в «Царе шахмат» воспоминаний образованной молодежи самые главные – не о культуре или отношении к ней, а о боли ребенка, оставшегося без отца. Эта самая сокровенная тревога поколения сосредоточилась в душе Ван Ишэна. Глубок и многозначителен образ отца Ни Биня, в ходе описываемых событий так и не появившегося, – невозможная гармония политики и культуры, причудливая смесь эстетической идеологии. Символичен и финал повести: Ван Ишэн побеждает старика. Для героя игра в шахматы – важный способ самоутверждения. Сразившись со всеми мастерами бесчисленное количество раз, Ван Ишэн вырастает в решительного, но спокойного и непритязательного шахматиста. И хотя душевное состояние ребенка, ищущего отца, в повествовании присутствует неявно, оно постоянно напоминает о себе.

В 1980-е годы, когда все переосмысляли «культурную революцию», в политической критике личные истории образованной молодежи классифицировались как направленные против этой «революции». Под флагом «поиска корней» воспоминания вновь сменились рассуждениями о культуре. Писатели из образованной молодежи больше не разрабатывали темы самосознания и индивидуального опыта, но намеренно демонстрировали примитивный или экзотический колорит, изображая нищую и отсталую жизнь отдаленных горных поселений. У их жителей никогда не было так называемой «культуры», а уж тем более «корней». Однако «литература поиска корней» поместила сельские нравы и обычаи, с которыми образованной молодежи когда-то пришлось столкнуться, в центр творчества и критики.

Главный герой исчез, скрывшись за фигурой переоценщика, стоящего за текстом и досконально разбирающегося в истории. Когда в «Царе шахмат» автор переходит к собственно «поиску корней», то начинает излагать взгляд на жизненную позицию Ван Ишэна в парадигме конфуцианства, даосизма и буддизма, а затем возвышает мироощущение героя до уровня специфического духа всех восточных народов. В результате читателя приводят к размышлению над ценностью этого духа в контексте современной цивилизации, о том, насколько значим этот дух для Китая, приступающего к модернизации. До 1985 года истории с чужеземным колоритом, вышедшие из-под кисти Хань Шаогуна, Ли Ханъюя и Чжэн Ваньлуна, представляли собой взгляд на то, что пришлось пережить образованной молодежи. После 1985 года личные воспоминания исчезли из творчества этих писателей, и основной темой произведений стали местная география и нравы, прежде характеризовавшие лишь среду обитания отдельных героев. Обнаружив культурную значимость локальных обычаев, писатели стали рассматривать их на стыке эпох – в тот момент, когда Китай вступал в эру модернизации. Культурная ценность придавала национальным традициям особое очарование. Хань Шаогун как-то говорил, что истоки многих исторических явлений можно обнаружить в глубинке – не только потому, что китайцы считают эстетику города пока недостижимой, но прежде всего потому, что чувствуют: Китай – еще аграрная страна. Таким образом, на смену подавленности и растерянности образованной молодежи приходит осознанное литературное стремление, а там, где автор прежде обращал сознание героев к сфере эмоций, теперь создается амбициозное историческое обозрение.

Стремления эпохи оказались притягательны и для А Чэна и в дальнейшем повлияли на его самоопределение. Впрочем, в восприятии культуры он не вернулся к духовной жизни индивида, но усилил свою связь с определенными традициями. В середине 1980-х литературный мир, жаждущий модернистского обновления, хвалил бесцветность и монотонность А Чэна. У этого с виду немного странного обстоятельства были причины. Определенную роль тут сыграл Ли То, который постоянно привлекал внимание к творчеству А Чэна, но и сам автор постарался для своей популярности, когда сумел разобраться с проблемой углубления рефлексии. Стройность и отточенность стиля этого писателя сложились естественным образом; сквозь ровный слог и спокойную манеру изложения, кажется, проглядывает нечто непостижимое, видится неисчерпаемое множество смыслов. Новое творчество А Чэна влечет его самого и других к тому, чтобы переосмыслить такие масштабные вопросы, как история, культура и судьба модернизации Китая. Эта задача прежде была под силу китайским писателям. «Поиск корней» – возврат к реалистической критике, отход в сторону подлинной ответственности за просветительство. Привлеченное агностическим мистицизмом и неопределенностью этого литературного направления, целое поколение писателей из числа образованной молодежи вернулось к литературной работе над действительными проблемами. «Поиск корней» не считался возвратом к личным воспоминаниям: его называли подъемом к новым высотам – культурному новаторству и исторической рефлексии (разумеется, такими «альпинистами» мнили себя сами писатели этого нового направления). Впрочем, размышления о «культурной революции», действительности и современниках не помогли писателям из образованной молодежи усилить свое критическое сознание. Вместо этого они перешли к истокам культуры. Решившись на это историческое изменение, поколение временно ушло от неизбежного выбора, столкновения с реальностью. Ситуация круто изменилась и далее развивалась «по синусоиде».

В 1982 году Ли Ханъюй[354] публикует «Последнего рыбака». Этот рассказ входит в «гэчуаньскую серию», к которой также относятся такие произведения, как «Семья на реке Гэчуань», «Обычаи Шацза», «Часть мира людей» и «Лодочник на коралловом песке». В них изображены традиционные отношения и колорит, до сих пор сохранившиеся в поселениях близ реки Гэчуань. Описывается безвыходное положение, в котором местный народ с жизненным укладом, существовавшим испокон веков, оказался под давлением современной цивилизации. Важнейшее из названных произведений – «Последний рыбак». В нем говорится о старом рыбаке Фу Куе, упорно защищающем реку Гэчуань. Модернизация незаметно вторглась на берега этой реки, и новая прибрежная жизнь манит коренных обитателей Гэчуани своими соблазнами: один за другим они прекращают жить на воде и перебираются на берег, поскольку считают, что там водятся деньги и есть возможность разбогатеть. Но на берегу встречаются также обман и алчность. Один только Фу Куй продолжает ловить рыбу по старинке. На берегу же люди уже вовсю развивают рыбоводство, но вместе с тем растет и их жажда денег. Разумеется, Фу Куй среди них – отщепенец и неудачник, он все так же беден и ведет жалкую, полную лишений жизнь. Однако автор отнюдь не высмеивает героя, он показывает стойкость духа, с которой Фу Куй упорно защищает традицию.

«Литературе поиска корней» удалось укрыться от острых противоречий, вскрывшихся в начале 1980-х годов в ходе политики реформ и открытости. Писатели возлагали надежды на ту критику действительности, которая была заложена в культурной рефлексии. В 1980-е это был вынужденный выбор.

Два произведения – «Деревня Сяобаочжуан»[355] писательницы Ван Аньи и «Старый корабль»[356] Чжан Вэя – не были задуманы как «литература поиска корней», но культурное сознание в них выражено довольно ярко: авторы рассматривают жизнь, характер и судьбы людей сквозь призму культуры. Поэтому оба сочинения считаются классическими образцами этого литературного направления.

В «Старом корабле» Чжан Вэй[357] описывает историю борьбы Суй и Чжао, двух знатных родов городка, расположенного на севере провинции Шаньдун. Противостояние длилось несколько десятков лет – с периода традиционного патриархального общества и до социалистической революции. Автор стремится раскрыть феодальную сущность китайского социума. Он подчеркивает, что в провинции все еще сохраняется феодально-патриархальная система власти: она прочно укоренилась в деревенском Китае. В провинциальном обществе у личности нет свободы и независимости, а местные же чиновники отчуждены в силу собственной власти. В романе явно присутствует осознанная критика, прослеживаются традиции просветительства, существовавшего в период «движения 4 мая». Показывая суть властных отношений (к примеру, в изображении Сы Ее («деда Четвертого»)), автор стремится к критике и переосмыслению действительности. Повествование наполнено энергией, структура четкая и понятная, образы персонажей схвачены чрезвычайно точно. Жизненные муки выписаны ювелирно, отполированы до блеска, сельская жизнь изображена верно и детально. Роман отличается богатством фактуры, он яркий и мощный, как красочное полотно, написанное маслом. «Старый корабль» – самое серьезное и содержательное произведение из числа сочинений, написанных в 1980-е и посвященных переоценке истории. Кроме того, это выдающийся образец современной семейной саги.

Хотя Цзя Пинва[358] и не высказывался по поводу «поиска корней», благодаря необыкновенной просвещенности, которую этот писатель взращивал в себе долгие годы, среди литераторов рассматриваемого направления его связь с культурой, возможно, была самой тесной, интимной. Проза этого писателя отличается ярким деревенским колоритом, Цзя Пинва хорошо знает народные нравы и обычаи, к которым он культурно тяготеет, и которые, соответственно, проникают в его творчество. Цзя Пинва завоевал внимание читателей повествованием о культуре района Шанчжоу (городской округ Шанло, провинция Шэньси) и о своеобразной атмосфере захолустных местечек. В сборниках «Первые зарисовки Шанчжоу», «Снова о Шанчжоу» и «Еще раз о Шанчжоу» автор основывается на реальных фактах, пишет обыденным, но тонким языком, повествование у него складывается в весьма своеобразную картину. Цзя Пинва уединенно жил на юге Шэньси, и это географическое расположение сыграло ему на руку. Писатель старательно просмотрел восемнадцать томов шанчжоуской краеведческой литературы, уделив большое внимание географии этого края и взаимоотношениям его жителей, понял, сколь девственна шанчжоуская природа и сколь аутентична местная культура. На самом деле Цзя Пинва не принимал культуру за концепцию или символ, он стремился слить ее с человеческим характером, показать, как в характере человека проступают нравы и обычаи его народа, изобразить людскую природу через местные традиции и природные условия. Писатель не дробит историю, не отделяет «поиск корней» культуры от теории об изначальной сущности, принятой в литературе нового периода. Он сглаживает переход между двумя литературными периодами, не отставая при этом от жизни. Рисуя особую географию местности, Цзя Пинва старается показать, сколь добродетельны и благородны люди, выросшие в подобной культуре, и вместе с тем очень тонко и точно изображает необузданную, тайную любовь, которая порицается обществом. Писатель прекрасно разбирается в характерах людей, его произведения – живое исследование человеческой природы.

С середины 1980-х годов Цзя Пинва по большей части рисует характеры мужчин и женщин на фоне местной культуры. В повести «Небесный пес» рассказывается история некоего Тяньгоу, который в 36 лет все еще холост и продолжает страстно любить жену своего учителя. С учителем в пути случается несчастье, и его парализует: тогда он принимает решение свести свою жену с Тяньгоу. Однако Тяньгоу, храбро приняв на себя ответственность за содержание семьи учителя, не может воплотить свою давнишнюю мечту. Автор детально раскрывает психологию героев и прекрасно показывает их нравственный рост. Учитель помогает жене и Тяньгоу, покончив с собой, и тем самым вновь акцентирует внимание на моральной стороне проблемы, в основе которой лежит половое влечение. Это часть культуры, и она оказывает определенное влияние на все содержание романа, неся в себе определенное наставление всем читателям.

Конечно, культура, отмеченная местным колоритом, своеобразна. В «Хождении по горам» описана культурная самобытность, таящаяся на границах человеческой природы. Неординарный опыт человека – тот элемент повествования, в котором наилучшим образом воплощается значение культуры. Главный герой романа, Лю Цзыянь, молодой и талантливый специалист по фэншую, с первого взгляда влюбляется в Сы Итай и начинает мечтать, но ничего не предпринимает. Лю Цзыянь не трус, просто ему нравится жить иллюзиями. Действия героя вялы и глупы: всего однажды он набрался смелости, но нарвался на обман прислуги и потерпел неудачу. Однако как мечтатель он отличается превосходным, тонким воображением. Лю Цзыянь уклоняется от соблазна, но в результате воображает этот соблазн в мельчайших деталях. Таким образом, читатель видит сцены из жизни захолустья, которые выходят за рамки общепринятых норм, но в то же время они прикрыты теплой и уютной вуалью сентиментальности. Местный культурный колорит, присутствующий в повествовании, превратил эти истории об иррациональности и абсурдности человеческой природы в оригинальное исследование ее особенностей.

Такой характер героя всегда отмечен печатью местных обычаев и природных условий, и, чтобы показать особую прелесть культуры, даже Цзя Пинва приходится доводить необычность натуры персонажа до предела. Герой Укуй одноименного романа уже в шестнадцать лет взваливает на себя заботы о невесте и в столь юном возрасте познает женщину. Пострадав от нападения разбойников, он радуется, что может снова обнять невесту: Укуй мнет маленькие женские ножки, и кровь гулко пульсирует в его сосудах. Герой рискует жизнью, чтобы спасти молодую госпожу, но не удостаивается благодарности от семьи Лю, а девушке приходится сносить позор и унижение. Затем он идет работником в имение этой семьи, чтобы созерцать улыбку молодой госпожи и слышать ее смех. В конце он спасает девушку и поселяется с ней вместе в глуши. Однако у героя, столкнувшегося с сексуальным соблазном, просыпаются совесть и добродетельность – благородный мужчина не прикасается к любимой. Автор пишет о нежных фантазиях по отношению к женщинам и тут же – о том, как женщин мучают и истязают. Историями о дурном отношении к женщинам Цзя Пинва как бы оттеняет красоту эротических фантазий Укуя и чистоту его духа. Повествование шаг за шагом приближается к гротеску, вплоть до совокупления молодой госпожи с псом, являя читателю целый комплекс крайностей. Женщина, подобная бодхисаттве, не сумела сдержать огненной похоти и разбила вдребезги добродетельность Укуя, после чего покончила с собой, бросившись в ущелье. Местная культура раскрывается в сексуальных отклонениях и носит необыкновенный характер: для нее свойственны бандитизм, истязание и убийство жен, вера в то, что человек может приносить несчастье. Герой блаженствует, прикасаясь к бинтованным женским ножкам, влюбленные сбегают вместе без брачного обряда, женщина совокупляется с животным… Есть ли еще произведения, где бы рассказывалось о столь странной культуре? Но все эти странности сливаются в старомодную и трогательную историю любви – в этом и заключается феноменальный талант Цзя Пинва, столь рано у него проявившийся.

«Поиск корней» культуры (или ее исследование), которым занимается Цзя Пинва, трудно понять в безусловном или критическом смысле. У писателя культура тесно связана с человеческими характерами, он склонен смаковать ее, упиваться ею. В ней – бесконечное молчаливое терпение и вместе с тем несуразность, неописуемая подавленность и в то же время нежность и деликатность. Такая культура естественно отличается местной спецификой и пропитана самобытным вкусом Цзя Пинва.

У Мо Яня[359] тоже не было намерения «искать корни». Он вошел в литературный мир благодаря своему богатому жизненному опыту и тому, что относился к литературе просто и искренне. Однако Мо Янь открыл для «литературы поиска корней» еще одну возможность. Повесть «Красный гаолян» и другие сочинения из этой серии, которые писатель опубликовал в 1986 году, для «поиска корней» стали неожиданной удачей, но при этом являлись и неизбежным результатом этого течения. Их публикация вызвала огромный резонанс, а затем в «Цзефанцзюнь вэньи чубаньшэ» вышла серия «Красный гаолян: семейная сага».

Как Мо Янь в те годы обратил внимание на «литературу поиска корней»? Неизвестно. Знаем только, что творчество Мо Яня было тесно связано с деревней, в которой он вырос. Писатель и любил, и ненавидел свой родной край, и эти чувства определили его отношение к культуре: Мо Янь переосмыслял ее, пытаясь отыскать истоки, а не подходил к переоценке культуры идейно, как это делала образованная молодежь. Он просто чувствовал и помнил, что связан с деревней плотью и кровью – в этом и состояла «локальная ориентированность» его творчества. Спустя много лет, вспоминая о своих отношениях с родиной, Мо Янь отметил: «Пусть я ругаю и ненавижу этот край, но никак не могу разорвать с ним связь. Там я родился и вырос, там мои корни. И хотя я не выношу те места, боюсь, подсознательно я все еще горячо люблю их. Вероятно, такова уж эта ненависть: былая деревенская жизнь топит и губит меня, я остро ощущаю ее уродливость, эти земли тяжко давят на меня»[360].

Впоследствии Мо Янь упоминал, что пошел в армию, поскольку мечтал сбежать от бедности и тяжкого труда, уготованных для него в родном краю, и чем дальше, тем лучше. В итоге будущего писателя, к его большому сожалению, распределили в часть, которая была расквартирована в каких-то трехстах ли от его родных мест. Впрочем, спустя три года настрой Мо Яня изменился: «Вступив на родные земли, я ощутил необыкновенное душевное волнение. Я увидел, как мать с красными опухшими глазами, переставляя свои маленькие бинтованные ножки, измученно возвращается с площадки, где молотили пшеницу. Она шла встретить меня. Тут что-то горячее подкатило к горлу, и я залился слезами. В этот момент я смутно почувствовал, как родные места держат человека. Землю, что родила и вскормила тебя, что приняла в себя душу и кости твоих предков, ты можешь любить и можешь ненавидеть, но тебе никогда не освободиться от нее»[361].

В середине 1980-х годов в «литературе поиска корней» ослабло беспокойное стремление к модернизму. Благодаря этой «разрядке» Мо Янь сумел писать о деревне, о земле, о семьях столь «прогрессивно». Но и он открыл для «литературы поиска корней» новую возможность. Писатель возвращается к сельской жизни. Эти истоки – не «национальные корни», не жизненные ценности и ориентиры, о которых испокон веков напоминают памятники культуры. У Мо Яня «поиск корней» непосредственно связан с родными местами.

В романе «Красный гаолян» Мо Янь горячо и остро пишет о дикой жизни шаньдунского уезда Гаоми. Ядро истории составляют убийства, грабежи, похищение невесты, секс под открытым небом – персонажи дают волю распущенности и первобытным желаниям. Дедушка рассказчика, Юй Чжаньао, родом из бедной семьи. В шестнадцать лет Юй убивает монаха, вступившего в связь с его матерью-вдовой. Мать повесилась, а Юй отправился бродяжничать. Герой становится поденщиком, носит паланкин. В 24 года он встречает нежную и прекрасную как цветок Цзюэр, похищает ее и силой берет ее в поле гаоляна. После этого Юй Чжаньао тайно пробирается в дом семьи Дань и убивает отца этого семейства и его сына. Таким образом Цзюэр вскоре становится вдовой, молодой госпожой и полноправной хозяйкой винодельни. Затем Юй устраивается рабочим на винодельню молодой госпожи и наконец тайно вступает в брак с Цзюэр. Спустя время действующих лиц романа начинают притеснять бандиты, чиновники и японские захватчики – и тогда Юй Чжаньао становится разбойником и героем антияпонской войны. Образ Юя – тот самый мощный призыв к жизни, который китайцы в 1980-е годы обращали к обществу. Честность и справедливость воплощались только в непокорном, слегка бандитском рыцарстве. Так историческая логика о «винтовке, рождающей власть»[362] звучала в народной интерпретации.

Цзюэр тоже полностью «переписала» образ китайской женщины. Смелость и харизма этой героини поражают. Цзюэр своенравна, ловка и умела. Мо Янь изобразил величие женщины, отважившейся стать хозяйкой собственной жизни. Она напоминает женские персонажи, описанные в революционной классике, например, Лю Хулань[363]. В 1980-е годы – время, когда всюду витают идеи освобождения личности, – Мо Янь дал эпохе свежий женский образ и сделал это по-своему.

Повествуя о событиях глазами бабушки и дедушки рассказчика, автор создает в романе некое ощущение семейной хроники, «поиска корней». До этого вся «литература поиска корней» была составной, рассказ велся от лица и с точки зрения представителя народности. Мо Янь же вводит в текст дедушку и бабушку рассказчика – и вот они, корни, связанные с опытом и самой жизнью повествователя. Идейно-историческое сознание, туманная и нерешительная критичность, а также экзистенциальная философия, присущие «литературе поиска корней», были преодолены в творчестве Мо Яня верой героев в себя, положительным самосознанием и осязаемой жизнью деревенского Китая. Грубость и необузданность творчества Мо Яня пробудили в обществе воспоминания о своих семьях, тем самым воскресив народную память. Писатель изменил исторические цели «поиска корней»: суть этих корней вновь свелась к тому, чтобы принимать собственную жизнь такой, какая она есть. Для Мо Яня жизнеспособны только те корни, которые связаны с существованием или кровными узами человека, и в 1980-е годы только они и были основой жизни для народностей Китая. В этой жизненной мощи содержатся как ницшеанская воля к жизни (свойство нации, которое китайцы в середине 1980-х жаждали обрести. – При-меч. авт.), так и доблесть, гордость, присущие китайцам (как в легендах о странствующих рыцарях. – Примеч. авт.).

Мы видим, что на протяжении всего романа «Красный гаолян» Мо Янь пишет о взлетах и падениях – пишет размашисто и яростно, широко, неукротимо и свободно, словно река выходит из берегов. То тут, то там звучит ирония, все повествование наполнено безудержной радостью. В этих романах Мо Янь обращается к еще более реалистичному деревенскому опыту, чем прежде, идет в плоскость языка и ощущений. Вместо глубоких исторических размышлений, в которые погрузились искатели корней национальной культуры, – жизненная мощь. Она сочится из текстов писателя. Рисуя дикую и необычную жизнь, писатель сплетает воедино историю, природу и человека. Мо Янь прокладывает для новейшей китайской прозы отдельный путь и на этом пути освобождает ее идеологически и стилистически.

«Красный гаолян» был экранизирован режиссером Чжан Имоу, и этот фильм в свое время пользовался популярностью. Экранизация по духу и сюжету совпала с чаяниями китайского народа, который в период модернизации стремился утвердить свою национальную принадлежность и жаждал стать смелым и неукротимым. «Красный гаолян» создал для Китая того времени своего рода воображаемые коллективные отношения. И в данном смысле личный опыт Мо Яня – более близкий к земле, более простой и честный – слился с эпохой основательнее, чем у предшествующих авторов.

В тот же период Мо Янь создал такие произведения, как «Редька, красная снаружи, прозрачная внутри», «Взрывы» и «Шаровая молния». В них особенно ярко проявилось дарование писателя – умение описывать, выразительность языка и богатое художественное восприятие.

Роман «Красный гаолян: семейная сага» исполнена страсти, и эта страсть воплощается не только в том, как автор развивает историю, но главное – в необузданном, ярком и прекрасном языке повествования. Мо Янь во многом повлиял на менталитет появившихся впоследствии новеллистов авангардизма: своими языковыми изысканиями; тем, как изображает жизнь; какими напряженными выписывает характеры и образы персонажей; сколь сильно, до крайности обостряет чувства; как бросает вызов представлениям о морали и нравственности. Вернувшись к опыту отдельного человека, к самому стилю изложения, Мо Янь расширил представление о китайской прозе. После него в гору пошли авангардисты, отчаянно ринулись по опасному пути, который он проложил, и в мгновение оказались на вершине литературы.

У каждого из писателей «литературы поиска корней» были свои мотивы, да и результат изысканий оказался не совсем одинаков. Однако многие писатели пытались нащупать собственный художественный язык. У них «корни культуры» по большей части превратились в стиль описания, а историческое повествование в итоге стало историей о самой литературе. Эстетический импульс, который сначала был направлен на обновление словесности, а затем преобразован в мощный порыв к перестройке истории, вновь вернулся к литературе. И пусть данный путь оказался трудным, утомительным и даже немного ироничным, значимость импульса не потонула в иллюзорном историческом пространстве: этот импульс изменил литературные идеи и эстетику. Кроме того, «литература поиска корней» породила новый художественный опыт. Цзя Пинва изобразил величественную, странную и еще немного примитивную культуру циньских земель[364], показав суровый и независимый характер местных жителей. Ли Ханъюй с головой ушел в вольную и необузданную культуру провинций Цзянсу и Чжэцзян, в его произведениях человек един с природой. У Ли Шаогуна хитрость и красота чуской культуры причудливо слились с его собственными романтикой и проницательностью. Чжэн Ваньлун с энтузиазмом исследует первобытность орочонов[365], душевный порыв автора в сочетании с грубой силой первобытного народа волнуют умы и сердца читателей. Иноплеменник Таши Дава, запрыгнувший в уходящий поезд «литературы поиска корней», тихо проводил годы в Тибете, разыскивая души неизвестных ему умерших людей. Его повествование словно волшебный иноземный пейзаж.

«Школа поиска корней» – это собирательное имя для сформировавшейся системы идеологических умозаключений, расширила индивидуальные воспоминания образованной молодежи до коллективных, эпохальных и национальных. Поэтому писатели «поиска корней» стали мыслящей движущей силой истории, находящейся на границе между традиционной и современной культурами. И значимы «искатели корней» были не потому, что писали об истории, а потому что писали исторически. Образованная молодежь, прежде растерянно всматривавшаяся в свои «шрамы», теперь встала на передовую современных веяний. На рубеже истории и действительности, традиции и современности «школа поиска корней» имела все основания примерить на себя роль главного действующего лица истории, ведущего диалог с миром от имени национальной культуры.

После исторической перестройки литературный нарратив обогатился новыми историческими ресурсами, а его главные герои заняли активное, доминирующее место в истории. Что же до истории, действительности и чувств индивида – словесность нового периода создала целую идеографическую систему взаимоотношений литературы и реальности, и в этой системе «эстетическая» идеология воплотилась практически[366]. Однако до сих пор остается открытым вопрос о том, как вернуть литературу к самой себе. Это и онтологическая проблема, с которой словесность, всегда пытавшаяся избавиться от политического контроля, столкнулась в ходе дебатов о субъективизме. В начале 1980-х годов в литературной идеологической практике постоянно использовались новшества, к примеру, «туманная поэзия» и проза «потока сознания». И та, и другая родились в ходе обновления китайской словесности: первая – под влиянием русского романтизма, а также западного модернизма и романтизма, вторая же есть непосредственный плод западного модернизма. В той идеологической практике «туманная поэзия» и проза «потока сознания» воспринимались как выражение духа времени. Новейшая литература обновлялась под давлением идеологии, идеология видоизменяла и усиливала новаторские тенденции. В середине 1980-х жажда обновления начала ощущаться еще острее. Озабоченность новаторством была типичной для модернистских идей и необходимой для того, чтобы реформировать требования к изменению стратегий литературы (оба аспекта до сих пор едины). На самом деле в середине 1980-х годов новых идей в искусстве появилось не так уж много, но велико было стремление к ним, велико было и сопротивление, с которым сталкивались новшества. «Литература поиска корней», называвшаяся «новой волной 1985 года», фактически стала урезанным обновлением, и ее сочли близкой к мировым тенденциям только в связи с тем, что она некоторым образом оттеняла латиноамериканский магический реализм. По факту же «литература поиска корней» оказалась всего лишь неким углублением «литературы образованной молодежи». И тогда стало ясно, что стремительно обновляться новейшей литературе суждено только под флагом реализма.

В целом появление в 1985 году «школы поиска корней» и модернистов свидетельствовало о том, что словесность нового периода подошла к концу. В литературу вошли Ма Юань, Цань Сюэ и другие подобные им писатели, и это ознаменовало определенный поворот в развитии словесности. Эти авторы были предтечей совершенно иного течения, сформированного авангардистами и развернувшегося в конце 1980-х – в 1990-е годы, – литературы постнового периода[367]. Доминирующая культура не могла отнести авангардистов к основной литературной истории – хронике «преданности и убеждений», воскрешенной писателями «литературы шрамов», воспевающей «Человека с большой буквы» и отличавшейся пониманием современности. В дальнейшем китайская словесность лишилась идеологической функции, литература перестала черпать принципы и силы из политической практики и пошла своим путем. Путь этот неровен, но в конечном счете открывает много возможностей для китайской прозы.

Глава 13 «Школа авангардизма»:

трансформация и постмодернизм

«Школа авангардизма», появившаяся в конце 1980-х годов, стала результатом ослабления идеологии и поворота литературы «внутрь себя». Стремление к новаторству авангардисты унаследовали от модернизма. Ввиду сложного исторического контекста китайская литература всегда исходила из локальной культуры, коренилась в ней, а потому словесности Китая присущи специфические черты, и, сливаясь с модернизмом, она в то же время отходит от него. В этом смысле китайская литература носит некоторый постмодернистский оттенок.

Авангардизм возникает не в какой-либо конкретный временной отрезок: это направление может появиться в любой период, отличается новаторским духом и выходит за рамки традиции. Зачастую определенный смысл понятия устанавливается, когда оно входит в общепринятую практику: термин «авангардизм» наполнился содержанием в процессе литературной критики последних десятилетий. В конце 1980-х появилась плеяда писателей, которые смело брались за обновление литературных форм. Чтобы отличать от модернистов начала 1980-х, их стали называть авангардистами. Поэтому, обсуждая вопрос авангардизма в китайской словесности нового периода, вновь обратимся к исследованию модернизма.

На протяжении первой половины 1980-х годов писатели новейшей китайской литературы гнались за модернизмом. В то время их творческую деятельность характеризовали терминами «модернизм» и «новая волна», по большей части также имея в виду и некие авангардистские поиски. Современный авангардизм не был литературной школой, но у него явно имелись четкие границы. Под авангардистами в основном подразумевали молодых писателей, которые появились после Ма Юаня, были явно нацелены на новаторство, пытались открыть новые художественные формы и уже начали формировать собственные стили повествования. Это Мо Янь, Ма Юань, Гун Фэн, Цань Сюэ, Таши Дава, Су Тун, Юй Хуа, Гэ Фэй, Е Чжаоянь, Сунь Ганьлу, Пань Цзюнь, Бэй Цунь и Люй Синь. Эти авторы в свою очередь повлияли на писателей 1990-х.

Авангард реформ: Мо Янь, Цань Сюэ и Ма Юань

18 октября 1986 года в «Вэньхуйбао» вышла статья Лу Шу-юаня «О повороте литературы нового периода “внутрь себя”». В этом исследовании автор резюмирует тенденцию развития западной литературы, существующую с эпохи модернизма, – обращение «внутрь себя». Затем он рассматривает китайскую словесность нового периода и приходит к заключению, что поэзия и проза этого периода также обратились «внутрь себя». Лу Шуюань подчеркивает: «После разгрома “Банды четырех” в литературном мире появились прозаические сочинения, которые были иррациональны по сравнению с традиционным стилем, к примеру, так называемая проза трех “нет”[368]. В этой прозе вовсе не обязательно нет сюжета, персонажей и темы. Просто литераторы, отказавшись от театральности фабулы, реальности персонажей и четкости темы, взамен предложили читателю насыщенность лейтмотива, мощь атмосферы, сложность переживаний и ясность восприятия. Не все эти произведения оказались успешными, но их объединяло одно: их авторы пытались иначе взглянуть на искусство, увидеть внешний мир через призму внутренних ощущений и переживаний и тем самым выстроить время и пространство в психологическом смысле этих понятий. Проза одухотворилась, в ней появились эмоции, поэзия, музыка. Пожертвовав некоторыми внешними атрибутами, новая проза обрела еще большую внутреннюю свободу»[369].

Кажется, что под теорию об обращении «внутрь себя» Ли Шуюань подвел и модернизм, и китайскую словесность нового периода, и даже современную китайскую литературу «движения 4 мая». В частности, исследователь считает, что проза Лу Синя также была обращена «внутрь себя». Возможно, Ли Шуюань определил Лу Синя родоначальником исконно китайского «поворота внутрь себя», чтобы опровергнуть критические заявления о том, что этот поворот – всего лишь «китайский отклик на западный модернизм». Однако это обобщение получилось слишком широким и, напротив, ослабило аргументацию в пользу самобытности исторических изменений. Несмотря на это, рассуждения Ли Шуюаня были весьма проницательны, он ухватил суть трансформации, происходившей в новейшей китайской литературе в 1980-е годы. В поисках творческих ресурсов словесность этого периода действительно отошла от вопросов, которые прежде особенно заботили идеологическое движение, и вернулась к самой себе. «Поворот внутрь себя» подразумевал, что литератор начинает уделять больше внимания чувствам и психологии человека, форме, языку и стилю сочинения, а также своим собственным воспоминаниям и опыту. Одним словом, прежде методы и подходы в прозе были направлены на описание действительности, на согласованность с духом времени. Теперь же литература обратилась к изучению внутреннего мира человека и исследованию собственной художественности.

Во второй половине 1980-х годов политика реформ и открытости добилась первых успехов. Экономика изменила условия жизни людей, на первое место вышла выгода. Поэтому воображаемые отношения, которые создавались на основе отношений производственных, неизбежно начали разлагаться. Литературный «Человек с большой буквы» не только столкнулся с реалиями экономического развития, но и попал под удар различных инокультурных идей. И поскольку в реальном мире ценность человека была поставлена под сомнение, конечно, она больше не могла играть основополагающую, созидательную роль в разработке и обосновании идеологии. В 1980-е годы общество претерпело слишком много изменений, словесность лишилась авторитетного дискурса, позволившего бы ей сохранять единые стандарты. С одной стороны, распались действительные (прежние) воображаемые отношения, связанные с человеком, а новые отношения еще не сформировались. Литература была не в состоянии говорить от имени эпохи, не могла излагать всеобщие надежды и рисовать образ будущего. С другой стороны, из-за границы в Китай хлынуло множество сложных идей и образцов словесности: менее чем за десять лет удалось мельком увидеть лучшие западные идеи и литературные произведения. В части философской теории китайцы имели общее представление о волюнтаризме, Фрейде, феноменологии, экзистенциализме, семиотике, конструктивизме, логическом позитивизме и постструктурализме. Были знакомы с Францем Кафкой, Уильямом Фолкнером, Эрнестом Хемингуэем, Вирджинией Вулф, Марселем Прустом, Кавабатой Ясунари, Габриэлем Гарсиа Маркесом и Хорхе Луисом Борхесом, из литературных направлений – с литературой «потока сознания», «антироманом»[370], абсурдизмом, черным юмором, латиноамериканским магическим реализмом и даже с постмодернистским экспериментальным романом[371]. И пусть еще не было всестороннего понимания, накопленных знаний с лихвой хватило, чтобы сформировать представление о литературе и заложить базу для творчества. Но именно потому, что база была зачаточной, простой, в дальнейшем литераторам пришлось изменить творческие подходы и методы. А поскольку «чистую литературу» оттеснили на периферию, одним из возможных вариантов для нее остался традиционный диалог с самой собой, возврат к себе. За основу творчества «чистой литературе» пришлось взять язык, нарратив и еще более универсальные человеческие идеи. Более того, «чистая словесность» уже разошлась с очерковой литературой и документальной прозой, которые вели напряженный диалог с действительностью, и в результате ей стало еще труднее найти пространство в реальности. Конечно, можно критиковать этот путь, но при этом необходимо учитывать, что «чистая литература» находилась в таких исторических условиях, в которых у нее попросту «не было выбора».

Разумеется, если я акцентирую внимание на внешних исторических условиях, это вовсе не означает, что литература шла на поводу у действительности. Эти внешние обстоятельства всего лишь сформировали такую среду, в которой словесность смогла вновь трансформироваться: в самой литературе были предпосылки перемен, которые могли коснуться ее формы. Китайскими писателями всегда движет стремление к художественному новаторству, правда, литература нового периода (да и вся современная китайская литература) столкнулась со своими особыми историческими проблемами. Даже в начале нового периода в словесности Китая по-прежнему таились силы, могущие видоизменить ее. Например, экспериментальная проза «потока сознания». А поскольку у устоявшейся литературной парадигмы мощная созидательная функция, основной темой исследования формы по-прежнему остается «человек». Однако стоит теме «человека» отойти на задний план, как глубокий смысл таких исследований также исчезает. Ввиду того, что в прозе Мо Яня достаточно заметен «поиск корней», на то, как этот писатель понимает культуру и жизнь, обращают больше внимания, чем на его находки в области формы прозы. То, как Мо Янь «ищет корни» и как выражает свое отношение к жизни, во многом связано с особым способом художественного изображения. Звучный и приподнятый тон повествования у Мо Яня не обходится без жестокой истории о выживании, без дикого исторического насилия, без поисков логики, направленной на поддержание исторической справедливости. Во всем этом автор видит прозаический нарратив об истории, культуре и обществе, этот нарратив тесно связан с художественными формами прозы Мо Яня.

Ключевую роль в историческом повороте литературы, несомненно, сыграл Ма Юань. Именно Ма Юань[372] – наряду с Мо Янем – послужил своеобразным ярким ориентиром, вехой на пути новейшей китайской литературы, обратившейся «внутрь себя».

Благодаря своей природной мятежности Ма Юань первым определил, что в литературе возможен «поворот внутрь себя».

С 1984 по 1986 год он опубликовал ряд произведений, которые, правда, не привлекли к себе большого внимания. Только в 1987 году литературный мир оценил значение и важность этого писателя (в тот год по всей стране – от севера до юга – прошло не менее десяти форумов, посвященных Ма Юаню). Творчество Ма Юаня непосредственно связано с его личным жизненным опытом. Во-первых, это его путешествие в Тибет в 1982 году: то, что писатель увидел и испытал там, стало важнейшим материалом для его произведений. Во-вторых – книги Маркеса, Борхеса, Хемингуэя и других западных писателей. Перевод сборника рассказов Борхеса вышел в Китае в 1983 году, а в 1984 году китайцев покорили маркесовские «Сто лет одиночества». И хотя в сравнении с предшественниками Ма Юань не был озабочен универсализацией идеологии, считается, что его новый метод повествования ознаменовал трансформацию новейшей китайской литературы. Кроме того, в манере повествования этого автора обобщены все наработки писателей, «возвращавших» литературу «к самой себе». В китайской литературе этот опыт свидетельствовал о завершении нового периода и переходе к постновому периоду.

Писать Ма Юаня побуждало уже не желание создать «Человека с большой буквы» или полноценный сюжет, а главным образом «капкан повествования». Для Ма Юаня сочинять означало творить вымышленную историю, а не пересматривать реальную. Конечно, будет преувеличением сказать, что его «капкан повествования» загубил «Человека с большой буквы» или «грандиозную историю». Потому что увядание «Человека с большой буквы» стало неизбежным итогом разложения воображаемых коллективных отношений. Отправной точкой литературного творчества постнового периода послужил отказ от историзации: реисторизация в литературе могла произойти только в форме «постисторизации». Впрочем, необходимо обратить внимание на ту новаторскую роль, какую сыграл «капкан» Ма Юаня: он положил начало творчеству, отвергающему историзацию, впервые в истории китайской словесности «удушил» героя повествования. У Ма Юаня «герой» превратился в «персонажа», который произвольно появляется в вымышленном пространстве или в полуреальной действительности. Герой, рассказчик и реальный автор часто сливаются в одно лицо. Писатель всегда хитро обходится с фигурой рассказчика: повествование ведется то от лица нарратора, то о нем самом, перескакивая с одного персонажа на другого. В этом смысле текст не копирует реальность, а представляет собой некую игру рассказчика.

В 1985 году во втором номере «Шанхай вэньлунь» вышла повесть Ма Юаня «Очарование гор Гангдисе». В этой повести автор устами приезжего, изучающего местные тибетские нравы и обычаи, рассказывает несколько услышанных историй и в них описывает своеобразную жизнь мистического высокогорья Гангдисе. Произведение состоит из трех несвязанных друг с другом историй, во всех трех происходит нечто неожиданное. Одаренного тибетского охотника Цюнбу зовут охотиться на медведя, в результате он обнаруживает гималайского снежного человека. Исследователь Лу Гао знакомится с прекрасной тибетской девушкой Янцзинь, а вскоре после этого она вдруг погибает в автомобильной аварии. Лу Гао и Яо Лян идут смотреть обряд захоронения под открытым небом, но мастер церемоний не допускает их. Последняя история – об удивительной жизни двух братьев-тибетцев, Дунь Юэ и Дунь Чжу. В ней тоже внезапно случается несчастье. Проблематика повести напоминает «Снега Килиманджаро» Хемингуэя. В этом рассказе Хемингуэй, пользуясь приемом «потока сознания», на своеобразном природном фоне показывает, как мыслят персонажи. Извечная тема смерти и бессмертного человеческого духа, ощущение «полосатости» жизни, в итоге заканчивающейся гибелью на границе вечных снегов – все это волнует и печалит читателя. Хемингуэй, вне сомнения, повлиял на прозу Ма Юаня: то, как он «очаровывает» читателя, видится нам таким же необыкновенным, как и у Хемингуэя, и проявляется в двух аспектах. Во-первых, это притягательная сила, которой для рассказчика обладает загадочное тибетское нагорье. Во-вторых – связь между божественным духом гор Гангдисе и жизнью тибетского народа.

История разворачивается в величественных горах Гангдисе. Автор описывает чарующие пейзажи и удивительные обычаи Тибета, местный образ жизни, передает атмосферу, полную чужеземного колорита. Если говорить об особенностях этой повести, я бы выделил несколько моментов, заслуживающих внимания. Первый – свобода и вариативность повествования. В традиционной реалистической прозе повествование линейно, благодаря этому выстраивается целостный художественный мир произведения. У Ма Юаня же несколько историй объединены произвольно, при этом внутренняя связь между ними не столь уж сильна. Это сюжеты об охотнике Цюнбу и снежном человеке, о смерти тибетской девушки Янцзинь и традиционном похоронном обряде, о том, как Дунь Чжу поет «Властителя Гэсара» и как за ним ухаживает жена его младшего брата. Здесь несколько историй объединяются в одном повествовании, чтобы оттенять друг друга. Однако этот замысел трудно донести до читателя. Ведь все истории непостижимы и таинственны. В свободном, грубом, вольном слоге Ма Юаня таится гордость – именно это делает его нарратив непринужденно-открытым. И в этом особый вклад писателя в развитие китайской прозы. Вторая особенность: жизненные обстоятельства в повести всегда предстают как непостижимые случайности. Читателю кажется, что с красавицей Янцзинь случится что-то трогательное. Но этому не бывать – она неожиданно погибает, легко обрывается эта прекрасная жизнь. Автор так просто излагает историю Янцзинь, кажется, ужимает многие события, оставляя только начало и финал. И это глубоко потрясает. То же с рассказом о Дунь Юэ и Дунь Чжу: явления, с которыми они сталкиваются, странны, невероятны и нелогичны, но они же есть самая крепкая основа бытия. Третья особенность – одухотворенность и таинственность Тибета. Эти земли всегда представляли как некую божественную чужбину, Ма Юань стал писать о Тибете под влиянием этой чужеземной мистики и приложил немало усилий, чтобы сохранить эту мистику до конца повести. Он прятал ее в волшебных пейзажах, невообразимых случайностях, в аномальных явлениях. Однако все это крайне сложно передать, ведь до таинственного и странного иногда рукой подать, тогда как настоящее волшебство – это недостижимая природа. Витгенштейн говорил, что мистическое – не то, как мир есть, а что он есть.

В первом номере «Сицзан вэньсюэ» за 1985 год была опубликована повесть Таши Давы «Тибет – это черт на кожаном ремешке». В ней автор демонстрирует богатство воображения и весьма реалистично описывает экзотическую жизнь тибетцев: кажется, будто он схватывает самый их дух. И хотя в повести говорится, что «местные жители тихо наслаждаются благами современной жизни», в эту современную жизнь просачиваются удивительные и мистические истории. Сначала рассказчик заявляет, что собирается взять интервью у живого будды Санджайды, а после вставляет в повествование собственное неоконченное сочинение. История сначала переносится в далекое прошлое, а затем возвращается к описанию событий настоящего. Тарбе и Дзин, похожие на героев древних легенд, отправляются в дальние, неведомые края. Неизвестно, почему Дзин идет вместе с Тарбе. У Дзин на поясе кожаный ремешок, с помощью которого она отмечает время. Девушка всю дорогу жаждет вернуться в настоящее, но путь Тарбе – путешествие в неизвестность. В финале повести рассказчик выводит Дзин и Тарбе из истории и ставит их в один ряд с собой. Когда Тарбе умирает от ран, на кожаном ремешке Дзин уже 108 узелков – ровно столько, сколько бусин на буддистских четках Тарбе. Девушка вновь пускается в путь, теперь уже с рассказчиком, а время возвращается к началу. В повести нарушается линейность повествования, события описываются живо и свободно, настоящее вольно соединяется с будущим, первобытная память о Тибете переплетается с современным миром (например, с известиями о 23 Олимпиаде в Лос-Анджелесе, которые передаются по телевидению и радио). На протяжении всего повествования Таши Дава чрезвычайно свободно обращается с повествованием. Лучше всего у него получается переносить современный Тибет в далекие исторические эпохи или наоборот перемещать прошлое в настоящее.

Рассказ «Призрачный крик»[373] тибетского писателя Себо, творившего в тот же период, что и Таши Дава, – тоже экспериментальное произведение. В нем речь идет о страннике из народности монпа, который разыскивает отца. Предысторией стал старый монпаский брачный обычай, согласно которому братья женятся на одной девушке. Через двадцать с небольшим лет единоутробный младший брат главного героя сближается с девушкой из монпа и, как в свое время младший брат отца этого героя, бежит с любимой в дальние края. Только теперь эти края еще дальше – где-то рядом с городом, где есть электричество и можно смотреть кино. История повторяется, но уже с совершенно иным смыслом. Судьба героев вместе со всеми переменами эпохи изменяется так, что читателю остается только вздыхать. «Призрачный крик» – рассказ волшебный, таинственный, сквозь фантастическую оболочку просвечивает поэтическая идея, настроение. В середине 1980-х годов в «Сицзан вэньсюэ» было опубликовано немало сочинений, авторы которых вели своеобразный творческий поиск. Эксперименты с формой – особенно в сочетании с культурой, историей и религией Тибета – захватывали и очаровывали читателей. Но именно ввиду культурной специфики экспериментальность подобных произведений не привлекла внимания более обширной читательской аудитории. Да, возможно, экзотическая атмосфера Тибета повлияла на Ма Юаня, однако в его творчестве не было той легкой и естественной сакральности, какая встречалась у других тибетских писателей.

Первым и самым успешным последователем Ма Юаня считается Хун Фэн[374]. Впрочем, об особой роли Хун Фэна не принято говорить. В 1986 году он опубликовал рассказ «Спеша домой на похороны родственника». К традиционной литературной драме автор примешивает иронию. Отчаянно печальны и трагическая кончина отца, и то, как рассеивается его ужасающий авторитет. Описывая отца, Хун Фэн будто снимает чары с мира и сообщает, что теории человеческой сущности и «Человеку с большой буквы» пришел конец. Другие его выдающиеся произведения этого же периода – «Безбрежное море» (1987) и «Со стороны полюса» (1987): в первом ощущается влияние еще не совсем увядшей «литературы поиска корней», а второе даже в некотором смысле превосходит прозу Ма Юаня. Оба сочинения художественно более зрелы, чем «Спеша домой на похороны родственника», правда, в них нет той провокационной силы, что таится в этом более раннем рассказе. С 1990-х годов Хун Фэн много пишет. Выходят романы «Мир страданий» (1993), «Мирные годы» (1995), «Время любви» (1995), «Женская башня» (1997), «Встреча жизни и смерти» (2001), «На рубеже зрелых лет» (2002), «По дороге в завтра» (2003). Однако реакцию они вызвали скудную.

В используемых средствах художественной выразительности Цань Сюэ[375] отошла от современной ей первостепенной литературы, приняв на себя необычную роль в творческом мире. Трудно понять, как писательница без надлежащей литературной подготовки сумела сформировать столь оригинальные подходы в прозе. Возможно, секрет в ее домашнем образовании или в том, что она никак не была связана с традиционной системой словесности. В 1957 году родителей Цань Сюэ сочли правыми уклонистами, и она, окончив начальную школу и не сумев продолжить образование, занималась «босоногим лекарством»[376], работала на заводе уличного комитета[377], преподавала на замене. В 1983 году будущая писательница и ее муж из среды образованной молодежи, вернувшийся в город после трудового перевоспитания, работали портными в ателье, параллельно она начала писать. В то время старший брат Цань Сюэ, Дэн Сяоман, изучал философию в аспирантуре (а впоследствии стал известным в новейшей истории Китая специалистом по западной философии) и оказывал на сестру очевидное влияние. Особый путь развития Цань Сюэ отмечен особенностями эпохи и происхождением писательницы. Трудно четко определить место творчества Цань Сюэ – оно то приближалось к доминирующей литературе, то удалялось от нее. Однако благодаря редкой женственности и необыкновенно острому восприятию Цань Сюэ не только навсегда отошла от прежней женской литературной манеры, но и стала на равных соперничать с литераторами-мужчинами ее поколения. В 1986 году вышли несколько произведений Цань Сюэ – «Седые облака», «Улица из глинозема» и «Жилище на горе». Цань Сюэ в духе абсурдизма пишет о духовной строптивости, встречающейся в повседневной жизни, пытается выявить бунтарство, которое кроется в подсознании женщины. Откровенно нелепое умонастроение, которое изображает Цань Сюэ, вероятно, есть вынужденный ответ на патриархальный гнет общества. Автор вымывает всю романтику из своего творчества – ее героини лишены женственности и покорности мужским фантазиям. Лейтмотив ее сочинений неясен, но холодность и то, как детально Цань Сюэ описывает женскую психологию, как борется с грубыми иллюзиями, как умышленно смешивает реальность с вымыслом, – величайшее достижение для китайской словесности. В 1980-х и позднее не было писателя самобытнее, чем Цань Сюэ. Методы изложения, которые она использует, повлияли на авангардистов, появившихся чуть позже.

Цань Сюэ распахнула потайное окно, уничтожила мелочные ограничения и рассказала о существовании в литературе мира, свободного от оков реальности.

Для Китая 1986 год не был особенным, но в истории новейшей китайской словесности то было таинственное, непостижимое время. Под кажущимся отступлением, пораженчеством скрывалась целая серия хитрых действий. Именно благодаря этой неприметной деятельности была расчищена дорога для авангардизма. Творчество Мо Яня, Ма Юаня, Хун Фэна и Цань Сюэ стало и началом, и поворотом: после них многочисленные предписания и табу (как воспринимать литературу, как писать) исчезли. Потомкам осталась, наверное, лишь обширная целина, по которой можно скакать как душе угодно, или же дорога – неясная, полная неразрешенных вопросов. Возможно, кратковременная популярность Ма Юаня позволяет ощутить, насколько непостоянна, переменчива новейшая китайская литература, но вместе с тем показывает, что на эту литературу постоянно воздействуют, давят художественные новшества. Значение Ма Юаня велико. Некогда сюжеты брали из реальной жизни, из непосредственного идеологического диалога с ней, и литературное творчество различалось только тематически. Теперь же о таланте писателя судят не по тому, о чем написано, а по тому, как написано. Авторы не просто раскрывают уникальное пространство бытия, – персонализированный опыт, – но и ищут такие литературные элементы, как мотив, точка зрения, композиция, интуитивное ощущение языка, стиль повествования и т. д. Только если нарратив отличается самобытным языком, если видно высокое мастерство писателя, можно признать (в терминах «чистой литературы»), что такой нарратив ушел от острых проблем идеологии. В этом смысле Ма Юань – и подстрекатель, и искуситель, и препятствие. Открыв некогда чрезвычайно эффективный «капкан повествования», писатель не только установил межевой камень эпох, но и расставил западню. И чтобы преодолеть это не очень-то большое препятствие, писателям пришлось превзойти Ма Юаня во многом – изменить свою точку зрения в ходе повествования, способы восприятия, стилизацию языка. А впереди их ждала ловушка. И только когда через много лет писатели выбрались из этой волчьей ямы, то обнаружили, что современной прозе больше некуда двигаться.

Постмодернизм авангардистской прозы

Авангардисты вышли на историческую арену в конце 1980-х годов, то есть в то время, когда идеология все больше слабела и расщеплялась. Их красочный язык и сложная формалистcкая стратегия подняли новаторство, к которому новейшая китайская литература стремилась так долго, на особую высоту. Большинство авторов и критиков доминирующей литературы сомневались в авангардизме, не принимали его, во всяком случае, в первые годы его популярности. В такое время словесности было трудно приспособиться к меняющейся действительности и новым порядкам, хотя писать о более нематериальных, чем прежде, вопросах бытия и о неясных исторических событиях, по сути, было все равно что переосмыслять историю, пропуская ее сквозь призму собственного опыта и воображения. Поэтому литераторы тяготели к сложной методологической работе, строили изящные длинные фразы, творили в чисто лирической манере и даже ударялись в изучение тем дезертирства и насилия.

Поиски формы, которыми занимались авангардисты, можно всячески критиковать, но нельзя отрицать, что эти писатели сделали прозу более гибкой и выразительной. После того, как раздвинулись традиционные границы стилистических норм, проза Нового времени стала универсальной и всеобъемлющей. Ключевыми элементами традиционных прозаических произведений были сюжет, персонажи и время. Каждый из трех элементов требовалось прописать четко и достоверно. Однако авангардисты пренебрегли этой схемой: жонглировали персонажами как вздумается, ломали временной порядок, и в этом хаосе намеренно демонстрировали фиктивность описываемых исторических событий и неопределенность бытия. Очевидно, что в авангардизме проза наиболее полноценно «вернулась к самой себе»: ей не нужно было взаимодействовать с действительностью и постигать «истинную» историю – проза говорила сама с собой.

Поэтому главным стал вопрос о том, как писать. Новое поколение думало, как выстроить диалог с литературой. Слишком долго эти писатели находились под гнетом исторического нарратива, заданного шаблонами реализма. В творчестве Мо Яня, Ма Юаня и Цань Сюэ они наконец нашли опору, силы, чтобы временно разорвать связь с реальностью. И пусть вопрос о том, как писать, не был реакцией на действительность, он бросал вызов эстетическим стандартам классического реализма. Авангардисты были не в силах постичь метаисторию, господствовавшую в реализме, но поставили вопрос о том, как в словесности выражаются мысли и чувства, – вопрос, который необходимо изучить вновь. Об этой потребности они заявляли резко и горячо, и их стремления превратились в живую и сложную методологическую деятельность: авангардисты сосредотачивались на рассказчике и его взглядах, создавали структуру повествования, оттачивали композицию и интонацию. Именно так они вели диалог с литературой. Авангардисты зачастую излагают историю от первого лица или подчеркивают субъективную точку зрения рассказчика. Тем самым они открывают новые горизонты эстетики в литературном описании. У авангардистов рассказчик уделяет внимание «стратегии» повествования, которая играет решающую роль во всем нарративе. Например, Су Тун использует «нарративные импульсы», а Гэ Фэй – «нарративные лакуны». Специфика творчества Су Туна заключается не только в том, что он умело вскрывает важнейшие составляющие традиционной литературы, скажем, ощущение исторического упадка. Гораздо важнее, что в своих произведениях писатель прекрасно использует это чувство для формирования и развития сюжета. Ощущение упадка постоянно держит рассказчика в поле зрения читателя, между повествованием и описываемой историей устанавливается своего рода диалог, простой и доверительный, захватывающий, легкий, ритмичный и жизнеутверждающий. В таких объективизированных нарративах Су Тун всегда прячет суть своего рассказа внутри ситуаций. И эти ситуации, из которых складывается картина нового живого мира, существуют в особой воображаемой вселенной, которую создало поколение авангардистов.

Как же на уровне культуры и эстетики постичь авангардистскую прозу современного Китая? Объективно-исторические перемены этого периода, конечно, были серьезны. И для поколения, озабоченного реформаторством и поисками в искусстве, они представлялись рискованными изменениями. Эти изменения происходили практически беззвучно, без модернистской патетики и без той стойкости, воли, какая обычно присуща первопроходцам. В столь своеобразный исторический период писателям оставалось только бежать от действительности. Именно из-за вмешательства многих исторических факторов, из-за того, что авангардистов оттесняла внешняя сила, эти беглецы от литературы обрели свободу вне истории. Незаметно они накопили специфический для своей эпохи литературный опыт – такой, который можно понять только в постмодернистском ключе. Черты постмодернизма видны в исторической концепции и менталитете прозы, в том, как автор обращается с повествованием, персонажами, структурой и временнóй осью произведения, в языковой стилистике. Примеряя к китайскому авангардизму определение модернизма, без труда можно заметить у первого следующие особенности, характерные и для последнего.

1. Центральная линия повествования и его корни разрушаются.

2. Деконструируется целостность исторического мета-нарратива.

3. Повествование фрагментарно, время произвольно дробится и изменяется.

4. Рассказчик и персонажи лишаются своего очарования или превращаются в символы.

5. Эмоции сглаживаются, а насилие и отступничество представляются в своих крайних проявлениях.

6. Сюжет складывается из странностей и случайностей.

7. Используется ирония.

8. Присутствует фатализм.

Разумеется, можно продолжить перечисление черт постмодерна, которые подойдут и для характеристики авангардизма. Однако обо всех этих особенностях авангардистской прозы уже сказано ранее. На мой взгляд, самые выдающиеся постмодернистские характеристики авангардистской прозы, такие, каким в наибольшей степени присущи чисто китайская специфика и черты эпохи, – это лиризм повествования и языкового стиля, а также сокрытое в них ироническое эстетическое сознание.

Когда новейшая китайская литература от метаисторических оснований и идеалов внезапно отступила к формализму, жажда писателей самовыражаться все равно осталась. Это горячее желание старались подавить, используя в произведениях красочный язык, искусный, отточенный стиль и громадный, даже избыточный словарный запас. В самом деле, никто не будет отрицать, что новейшая авангардная проза создала дивный и пестрый мир ощущений не единственно под влиянием современного китайского неосенсуализма 1920–1930-х годов или французского «антиромана» 1950-х – к рождению этого мира также причастна и необузданность авангардистов, рожденная их эпохой. И в такой исторической обстановке авангардисты нашли возможность и способы для выражения своих чувств. Своеобразное мироощущение прозы авангарда состоит не только в том, что она присвоила необычные темы и сюжеты, и не в модели ее повествования, а в том, что она подошла к особому способу восприятия объектов. И этот особый способ воплощается при помощи языка, он есть не что иное, как специфический стиль. В данном случае то, как написано произведение, каким языком, и ощущения от него – едины. Это состояние кризиса, в котором находится и язык произведения, и ощущения, испытываемые при прочтении у Юй Хуа, когда писатель предельно близко подходит к объектам своего повествования, и то, как у Бэй Цуня история медленно движется вперед. Это и ситуации, о которых пишет Су Тун, – чистые и прозрачные, как вода, незаурядные, – и прелестный, изысканный оттенок историй Гэ Фэя. Это и многословные обновленные и прекрасные выражения Сунь Ганьлу, напоминающие древние парные фразы. Общая синтаксическая особенность авангардистских текстов заключается в любви авторов к метафорам. На самом деле эта особенность значима не только для синтаксиса. Метафорой автор не просто вводит другие пространственно-временные координаты действия и неожиданно раскрывает дискурс повествования – так, что сквозь язык проступает «свет», или «пустота»[378], как у Хайдеггера. В сравнении зачастую выражается некий аномальный опыт. А иронией, которая рождается из придаточного предложения, присоединяемого с помощью сравнительного оборота «подобно…», непрестанно разлагается настроение и твердо установленный смысл главного предложения. Использование метафор показало склонность писателей к языковой выразительности.

Именно такие ощущения и синтаксис насытили прозу авангардизма лиризмом. Восьмидесятые годы были лирической эпохой. Пройдя через невзгоды «культурной революции», люди радовались тому, что просто выжили, их переполнял восторг возрождения. И это давало им огромную надежду на будущее. Пусть реальность была не так идеальна, ее всегда сравнивали с прошлым, а потому не замечали трудностей. Все возлагали надежды на экономику. Казалось, что одного только экономического развития было достаточно для того, чтобы все проблемы легко разрешились. Со временем все изменилось: оглядываясь на 1980-е, люди обнаружили, что цена любого шага высока, вне зависимости от того, кто этот шаг совершает – целая страна или один человек. Но общество жило мечтой поскорей сбросить оковы действительности и не обращало внимания на сложности. «Литература шрамов» была всего лишь недолгой скорбью. А творчество писателей других направлений – «литературы реформ» (Цзян Цзылун, Чжан Сяньлян, Кэ Юньлу), «литературы образованной молодежи» (Чжан Чэнчжи, Лян Сяошэн), «природных тем» (Дэн Ган), вплоть до модернистов (Лю Сола, Сюй Син) и «литературы поиска корней» (Чжэн Ваньлун, Мо Янь) – было полно страсти и энтузиазма. Это настроение похоже на то, какое бывает в эпосах, когда автор описывает и постигает историю и действительность на очень высоком уровне. И оно сформировало эмоциональный фон 1980-х годов.

Ясно, что этот энтузиазм опирался на идеологическую практику и развивался параллельно с движением за идеологическое раскрепощение. Однако интегративная функция идеологии ослабевала, а само движение сходило на нет, поэтому и энтузиазм должен был утихнуть. В конце 1980-х годов словесность уже не могла бурно критиковать действительность. Для более молодого поколения писателей, избавившихся от тяжелой исторической ноши, страсть, с которой ранее воспринимали историю, превратилась лишь в совершенствование языка. Некогда в повествовании главную роль играли исторические воззрения или критика реальности, теперь же всему задавала тон стилистика. История и реальность ушли, оставив позади стилистического совершенства текста зияющую пустоту, а тяжелые чувства превратились в неуловимые, изящные настроения и оттенки.

Проза авангардизма лирична, но лиризм этот часто раскрывается в очень специфических контекстах. Утонченные описания переплетаются с безвыходными жизненными ситуациями и внезапным крушением жизненного уклада. Су Тун в повести «Семья с маковых полей» рассказывает, как Чэнь Цао стреляет в Чэнь Мао. «Все это время обоняние Чэнь Цао было обострено, он чуял, как аромат вечно колышущихся маков то густеет, то почти пропадает. Чэнь Цао резко выдохнул, на душе у него было светло и чисто, точно в ясный день. Он увидел, как тело Чэнь Мао, будто старый маковый цветок, пало на землю. “Наконец-то я исторгнул из себя этот запах плесени, – подумал Чэнь Цао, – и теперь могу жить легко и свободно, как сестра”».

Для этого описания характерна отточенная стилистика «Красного гаоляна». Разница в том, что у Су Туна повествование тяготеет к изяществу и однородности, а у Мо Яня оно дикое, необузданное. Выше приведена сцена отцеубийства; Чэнь Цао никогда не признавал своего грубого отца, но все никак не мог избавиться от него – батрака, с которым его мать жила вне брака. Чтобы разорвать связь с этим старейшим из деревенских бродяг, или «пробудившимся» крестьянином, Чэнь Цао пришлось прибегнуть к насилию. Повесть смешивает вопрос о кровных узах с классовой борьбой и историей современных революций, также смешивает поэтику отчаяния, выраженную в роковых предзнаменованиях окружения и в том, как написано произведение, его слог. Су Тун показывает свою силу, изображая, как переплетается множество судеб. Произведение пронизано необыкновенной красотой, глубоким лиризмом. Жизненный тупик, из которого не выйти, с которым ничего не поделать, в эмоциональном изображении Су Туна становится еще страшнее. Только благодаря лирике, силе стиля и языка жизненная трагедия появляется как поэзия и исчезает как сон.

Возможно, через стиль авангардисты выражали свой специфический взгляд на бытие и историю человечества. Считая, что у существования изначально нет смысла, они со спокойным сердцем искали ощущений и впечатлений на разрушенных обочинах жизни. Горькие, драматические картины выписаны необыкновенно ярко, и это придает жизненным тяготам поэтичность, глубокий смысл. Авангардистская проза навеки завязла в этих мелких подробностях, пытаясь ухватить своеобразную выразительную эмоцию, столь отличную от привычных моделей восприятия, умышленно насильно смещала, искажала чувства рассказчика или персонажей. Именно поэтому страдания и несчастья превратились у авангардистов в эстетически-лирическое обрамление повествования. Взять хотя бы то, как у Мо Яня шестнадцатилетний Юй Чжаньао убивает в грушевых зарослях монаха, который сошелся с его матерью, или вспомнить белый лотос в излучине изумрудной реки. А у Гэ Фэя в «Заблудившейся лодке» Сяо поднимается на вершину горы Цишань и видит, как весенний дождь, льющий сутками без перерыва, вдруг ненадолго прекращается, и появляется сияющее солнце. Или как Сяо и Син лежат в поле, и Сяо чует запах земли, исходящий от только что вспаханных борозд темно-зеленых чайных плантаций. Тут подул мягкий, теплый ветер, и Сяо вспоминает народную песню. Или как в повести Су Туна «Побег 1934 года» Гоу Цзай, пытаясь сбежать, пригибаясь несется по дороге, залитой ясным светом августовской луны. Или то, как в приведенном выше отрывке Чэнь Цао стреляет в Чэнь Мао. Все это не просто описания, а чувства и мысли, наполняющие драму. В сравнении с традиционными изображениями ландшафта, принятыми в реализме, пейзажи авангардистов представляют собой состояния человеческих чувств, особые способы восприятия. В последние были внесены деликатные изменения, которые вызвали некую мутацию персонажей и ситуаций. Сместив восприятие, авторы выдвинули на первое место многообразие языковых ситуаций, и эти ситуации приобрели самый невообразимый вид.

Следовательно, проза авангардизма – не чистая лирика: преобразовывая тяжелые события прошлого сильными описательными фразами, авангардисты дают рассказчику возможность показать специфическую «оторванность», сегрегированность персонажей. Смещенными оказываются не только ощущения рассказчика, но и то, как персонажи видят свои ситуации. Лирические описания – это и компенсация за жизненные перекосы, и импульс к разрушению жизни. Изящная и неторопливая лирика появляется ровно тогда, когда жизнь вот-вот даст трещину или уже раскололась. Поэтому в бытийное эмоциональное состояние объекта весьма заметно проникает характерный для рассказчика субъективный способ восприятия. И этот способ определяет ощущения всех героев повествования: за мгновение до катастрофы персонажи чувствуют себя оторванными от происходящего. Иллюзия, которую лирическое описание создает в изображаемой ситуации, снижает напряженность драмы. Насыщенная эстетикой или стилистикой, такая ситуация вызывает у читателя ощущение «искажения». «Искажение» – не «обман», а переживание некой оторванности, которое субъект испытывает в особых ситуациях по отношению к реальному бытию. Это дистанция, разница восприятия, возникающая на обратном пути от ощущений субъекта к объективной действительности. Например, Гэ Фэй в «Фисгармонии» рисует такую картину: в ярком солнечном свете начальник бао[379] Фэн Цзиньшань видит, как японский солдат сверкающим штыком поддевает большие штаны жены Фэна, и они падают на землю – с гулом съезжают вниз, словно парус, у которого ветром сорвало канаты с мачты. «Этот ослепительный белый цвет проливался на позднеосенний день, лежал на мерцающих, лоснящихся мускулах и гриве коня, скользил по краям реки и по всем вспомнившимся и воображаемым предметам – ванне, волокнам в коробочке хлопка. Яркая белизна расползалась по розовым лепесткам на вздымающихся и опускающихся горных склонах, постепенно застилая взор Фэна».

В смещенном восприятии, вызванном ярким солнечным светом, жена вмиг будто бы превратилась в другую, абсолютно незнакомую женщину, отчего Фэн Цзиньшань «почувствовал неудержимое воодушевление». Читателю трудно в это поверить. Фэн Цзиньшань отстраняется от ситуации и тайком наблюдает за тем, что происходит с его другим «я». Это явно не психическое отклонение героя. Фактически само бытие отклонилось от нормы, и личность, ставшая «сторонним наблюдателем», полностью утратила доминирующую роль, а «я» распалось на подсматривающего «чужака» и на объект, за которым подсматривают. В этот момент разбилась вдребезги жизнь и все вернулось к первоначальному абсурду существования. В те бесцветные дни Фэн Цзиньшань был просто отупевшим пьяницей, но когда пришла беда, у этого марионеточного начальника необыкновенно обострились все чувства. Сознание Фэна разделилось надвое, впрочем, в этом лишь отразилось двоякое положение, которое герой занимал в действительности. Когда в критический момент Фэн Цзиньшань сыграл роль стороннего наблюдателя, а затем, горбясь, по-мышиному шмыгнул с невысокой стены и дал деру в лес, его нелепый, преувеличенно странный силуэт превратился в «вечный символ деревни, оккупированной японцами».

В данном случае лирическое описание склеило разбитую жизнь, стало переливчатой мелодией, которая медленно поднимается над руинами существования. Сюжет скрывается за обильным лиризмом, а разрушенная жизнь ужимается до примитивного состояния, и на границах этой жизни сверхисторический диалог превращается в сверхисторический опыт, в намерение вернуться в глубины истории. Ощущения льются из бреши в истории, герои внезапно забывают о крушении жизни и от безысходности погружаются в фантазии. И все это происходит не за счет того, что автор представляет перед читателем все многообразие исторического процесса, – Гэ Фэй фактически восстанавливает историческую ситуацию «настоящего».

В этих лирических описаниях авангардистская проза выразила особый «постдраматизм». «Постдраматизм» – это эстетическое содержание, проступающее сквозь описываемый исторический упадок, – писатель четко и беспристрастно описывает события последних лет, обрисовывает повороты истории и ошибочно принятые решения и последствия, к которым они привели. От исторических сюжетов авангарда всегда веет неумолимым концом света, напевной и живописной исторической скорбью – будто над развалинами витает прекрасная, но безотрадная мелодия.

Глава 14

Период «расколдовывания» истории: неореализм и младшее поколение

В рассказах ностальгирующих писателей литература и культура 1980-х годов всегда светились великолепием золотой эпохи. Однако для дальнейшей культурной трансформации Китая еще значимее были многоначальность, раздробленность культуры и литературы 1990-х. Восьмидесятые называли новым периодом, но по своей духовной сущности он был тесно связан с 50–60-ми годами. А вот 90-е уже двинулись в ином историческом направлении. Произошло это за счет множественных сил, да так, что ни одно литературное сообщество не могло предугадать, какую цель преследовали эти изменения. В 80-е цель была ясна: по призыву идеологии выправить ошибочное и восстановить правильное, развернуть движение за идеологическое раскрепощение. Все общество духовно и идеологически продвигалось в данном направлении. Однако в 90-е подобных исторических задач уже не было. Утвержденную систему ценностей всевозможными способами оспаривали: можно сказать, что 90-е стали эпохой переоценки ценностных воззрений. И пусть переоценивали растерянно и несмело, практически незаметно и машинально, существующие способы выражения идей и сложившаяся система ценностей кардинально изменились. В литературе самое явное изменение состояло в том, что исторический метанарратив перестал играть безусловно ведущую роль. Словесность сосредоточилась на мелких сюжетах об отдельных людях, или на внешней стороне явлений, или даже на чьих-то фантазиях. Это и было время «расколдовывания»[380], творчество, «расколдовывающее мир». Именно поэтому культура и литература 90-х считались средоточием беспорядка, случайным движением – бесцельным, вегетативным, персонализованным. Это предвещало серьезную трансформацию культуры и литературы современного Китая. От цельности, определяемой идеологией, перешли к иной исторической практике – к литературе диверсифицированной, расщепленной и внутренне более разнообразной. В литературе эту деятельность, в которой есть жажда изменить историю, можно увидеть в творчестве Ван Шо и писателей «позднего поколения». «Неореализм» реагировал на перемены, опираясь на исторические предпосылки, однако неореалистические преобразования также таили в себе силу, способную развенчать предшествующую систему ценностей. Поэтому возникла склонность к тому, чтобы рассматривать словесность 90-х как наполненнй жизненной силой период, когда назревали серьезные изменения.

Появление Ван Шо и языковая ситуация в литературе начала 1990-х годов

В начале 1990-х годов литература Китая пребывала в довольно плачевном состоянии. Бурные идеологические стычки 80-х уже отгремели, и в культурном развитии настала промежуточная стадия – растерянность. Поэтому Ван Шо, появившийся тогда в мире литературы, сразу же приковал к себе взоры. Казалось, он заполнил пустырь истории. Поскольку культурная база у Ван Шо была обширной, его поведение – в противоположность деятельности предшественников – отличалось причудливым безразличием и безрассудным авангардизмом.

Ван Шо[381] занялся литературным творчеством в 1978 году, его ученический рассказ «Ожидание» вышел в «Цзефанцзюнь вэньи». В 1984 году в журнале «Дандай» опубликовали повесть «Стюардесса», а в 1985 году – повесть «Выныривая из моря».

Однако по-настоящему Ван Шо стал известен в 1988 году. Тогда по четырем его произведениям сняли фильмы: «Бездельники» (реж. Ми Цзяшань) по одноименному роману, «Сансара» (реж. Хуан Цзянсинь) по повести «Выныривая из моря», «И огонь, и вода» (реж. Ся Ган) по одноименной повести «Переводя дух» (реж. Е Даин) по повести «Резиновый человек». Ни у одного писателя до Ван Шо не экранизировали в столь короткий срок так много произведений, а уж тем более у такого молодого, как Ван, которому едва исполнилось тридцать лет. Почему же молодым режиссерам приглянулась проза Ван Шо? Им уже были не интересны переживания, описанные в традиционной прозе, а герои и сюжеты Ван Шо несли в себе новый опыт. Этот опыт не был плодом революции в литературе, он стал самым значимым результатом политики реформ и открытости. Это была практика жизни и система ценностей, относившиеся к только появившейся рыночной экономике.

Ценность прозы Ван Шо состоит в следующем. Во-первых, он создал крайне злободневные образы героев. Выбравшись из традиционной системы, эти персонажи стали «новыми людьми», изменившимися в угоду китайскому обществу тех лет, со свободным характером. Они выросли на скудной почве едва зарождающейся рыночной экономики, жили в нужде, разобщенно, уныло, но вольно. Это неприхотливое состояние прекрасно отвечало психологии людей того времени – они постоянно пытались что-то предпринять, но толком не знали, за что взяться. Ван Шо, возможно, первым в новейшей китайской литературе описал культурно-психологические особенности маргиналов: у этих людей нет определенного общественного занятия, они ненавидят систему за то, что не могут в нее попасть, но в то же время презирают ее и хотят от нее сбежать. Они остаются на окраине общества, потому что сопротивляются его централизующему влиянию, слоняются там, где в результате общественных сдвигов образуются бреши, блуждают и бесчинствуют в этих промежуточных зонах, а иногда обнаруживают в себе ярую страсть к разрушению и огромную взрывную силу. Маргиналы могут попасть в тюрьму, а могут сделаться нуворишами. Это, например, Чжан Мин в повести «И огонь, и вода», Ши Ба во «Всплытии», «Резиновый человек» в одноименной повести, Фан Янь в романе «Суть игры – в трепетании сердца» и другие персонажи. Разумеется, Ван Шо отразил в этих героях собственные ценности – на его взгляд, эти маргиналы есть так называемые «настоящие люди», то есть личности, которые сбросили оковы общественной системы и живут по своим правилам. У Ван Шо индивид уже определенно освободился от норм системы, сбежал от нее. Естественно, этот побег не принял форму прямого столкновения с обществом, это был только идеологический бунт. И хотя персонажи Ван Шо тоже слегка самоуверенны, они все же, как правило, умеют смеяться только над собой: высмеивая действительность, эти маргиналы зачастую высмеивают и самих себя и тем самым уничтожают единые ценностные нормы общества. Его «настоящий человек» – это «расколдованный» человек. «Настоящие люди» Ван Шо – простые, смертные существа, которых заботит лишь их собственное существование. Они отказываются от благородства и живут как хотят, без великих идеалов и стремлений. Эти маргиналы, конечно же, никакие не герои современности, а скитальцы, идущие по меняющейся жизни, первые анархисты. Только спустя много лет все осознали, что люди, о которых писал Ван Шо, в великом множестве появились в китайском обществе и превратились в главную силу экономических реформ и нового общества потребления в Китае. Впоследствии – в ходе стремительного развития китайской рыночной экономики – они даже стали успешными людьми.

Во-вторых, иронизируя по поводу чувства возвышенности и благородства, Ван Шо донес до читателя идею о «расколдовывании мира» – переоценке ценностей. Во второй половине 1980-х годов идеологическая практика уже пришла в упадок, поэтому скептицизм Ван Шо появился вовремя. Благодаря своему чутью писатель выразил чаяния, которые эпоха подавляла так долго. Он осмелился усомниться в нерушимости авторитетов и правды, высмеял существующие ценностные принципы жизни. Во многие эффектные диалоги персонажей автор ехидно включает политическую терминологию и афоризмы из литературных канонов, особенно формулировки времен «культурной революции». Ван Шо проповедует такую жизнь, при которой человек следует велению собственного нрава, писатель подчеркивает, что человеческие инстинкты и желания вполне законны. Персонажи Ван Шо отваживаются сорвать с себя тяжелое покрывало политики и морали и превратить эти общественные явления в материал для комических сюжетов, тем самым давая современной неприкаянной психологии возможность кощунствовать. Что есть вера? Что такое идеалы? Кто мы? Кто я? Ван Шо удается уловить скрытые сомнения людей той эпохи; для конца 1980-х он становится своего рода Ницше, пересматривающим все ценности в немного скандальной манере. Конечно, Ван Шо не так патетичен, как Ницше, но, опираясь на историю, он вновь агрессивно проходится по ценностно-идеологической системе, которая и так неоднократно подвергалась атаке со стороны движения за идеологическое раскрепощение, развернувшегося после «культурной революции». Тем не менее «расколдовывание» Ван Шо все равно служило творческим примером для современников, на писателя равнялись.

В-третьих, Ван Шо описал естественное состояние жизни. В традиционном реализме на жизнь по-прежнему смотрели сквозь призму идеологии, действительность отображали с точки зрения идеализированных представлений. Только Ван Шо по-настоящему вернулся к естественному жизненному состоянию, для которого свойственны индивидуальные переживания, примитивные инстинкты и желания. Опять же, это было первичное состояние жизни при рыночной экономике, эта жизнь сложилась в результате политики реформ и открытости (вторая половина 1980-х). Ван Шо, с одной стороны, высмеивал раздутые жизненные убеждения, с другой стороны – опустил жизнь до примитивного состояния, в котором она менее всего отстает от желаний и влечений. В мутном потоке рынка, сформировавшегося в период начального накопления, «Резиновый человек» Ван Шо похож на деревяшку, безразлично плывущую по течению: гонимый простейшими желаниями, он вступает в схватку с жизнью; в примитивной борьбе за выживание его бросает то туда, то сюда. Спекуляция, которой занимается «Резиновый человек», также напоминает некую игру-соперничество – не на жизнь, а на смерть, рискованную и увлекательную. Для героя не так важно, наступит ли завтра, он не заботится о последствиях игры и, кажется, не отделяет хорошего от плохого, жизнь от смерти. Ван Шо нравится смотреть, насколько далеко человек может зайти в своей свободе. Главного героя – циника, авантюриста, предприимчивого дельца нового типа, появившегося в эпоху реформ и открытости, – дурачат, да он и сам обманывает других. В реальном обществе, где обитает «Резиновый человек», рождается «культ золотого тельца», и разрастающаяся опухоль – стремление к материальному благополучию – начинает угрожать ценностным нормам и жизненным убеждениям. Люди не желают оставаться в тени и вместе с тем не знают, с чего начать. Существование – не вопрос идеологии или ценностей, в нем нет идеалов и целей: живя, ты просто живешь и получаешь удовольствие. Описывая поведение «Резинового человека» и то, как в прибрежных городах разрастается товарная экономика, удовлетворяющая примитивную жажду материального благополучия, Ван Шо пытается рассказать о процветающей жизни того времени, показать совершенно иное отношение к ней. Впрочем, «Резиновый человек» все же тревожится, что отступился от исконных представлений о морали и нравственности, от изначальных убеждений. Отчужденность, ощущение, что он злодей, вновь и вновь терзают его и в итоге приводят на грань нервного срыва. В этот «естественный» нарратив Ван Шо, разумеется, включает и собственные взгляды на жизнь, повесть даже отмечена отдельными модернистскими идеями.

В-четвертых, повествование Ван Шо иронично и абсурдно. Никто другой в новейшей китайской литературе не использует иронию лучше, чем Ван Шо. И хотя ни сатира, ни юмор не относились к основным художественным приемам новейшей китайской прозы (в реализме важнейшее место отводилось трагедии, повествование было открытым и грандиозным, упор делали на возвышенность, благородство), Ван Шо сделал насмешку главной эстетикой своих прозаических сочинений и, конечно, этим же смехом «расколдовывал мир». В таких ранних произведениях, как «Стюардесса» и «Всплытие», автор еще стремится к непорочной романтике – здесь ощущается привкус чистого и невинного творчества, как у писательницы Цюн Яо. Затем у Ван Шо начинают появляться сочинения в его собственном ярком стиле, в них лейтмотивом звучит ирония, автор с удовольствием принимается за изучение абсурда, объединяет абсурд с иронией. Одно из лучших таких сочинений – роман «Бездельники». Здесь Ван Шо отбрасывает прежние ценности, возвышенность и берется за комизм и нелепость жизни, превращает в шутку острые жизненные коллизии, потерю равновесия. Так у него формируется своеобразный стиль высмеивания действительности.

Компания «3 Т», изучая степень влияния, подсветила абсурд, динамичность и увлекательность жизни. Уже в самих целях этой компании показано новое отношение к жизни, раскрыта жизненная неопределенность. Страдания и несчастья в «Бездельниках» можно «заменить», невыносимых мук не существует, жизнь стала не такой уж тяжелой и серьезной, и все осознали, как просто изменить ее. Высмеивая фальшь бытия, «3 Т», естественно, в то же время смеются над самими собой. «Я», или индивиды, опираются не на убеждения или идеалы, а вольготно дрейфуют среди абсурдных и бессмысленных событий, в которые оказываются вовлечены. У них нет великих стремлений и веры, они не жалуются на судьбу и занимаются чем хотят. Они тоже иногда недовольны и злятся, но зачастую восстанавливают душевное равновесие, всего лишь посмеявшись над собой. Когда злые Юй Гуань, Ян Чжун и Ма Цин вышли на улицу и ввязались в ссору, Ма Цин налетел на здоровяка в спецовке. Тот тихо пробухтел: «Сейчас ты у меня получишь. <…> Ма Цин замер, смерил взглядом этого парня, мощного, словно железный столб, и, осматриваясь по сторонам, рубанул: “Кто еще на нас двоих, вашу мать?”»

Ненависти и гневу пришел на смену смех над самими собой. Ведь жизнь лишилась своей сущности и принципов, незачем относиться к ней серьезно, незачем стараться изо всех сил. Оппортунизм Ма Цина – это как раз такой вот приспособленческий подход к жизни.

С помощью иронии Ван Шо открыл в этих персонажах так называемое «новое мировоззрение»: они признают несовершенство мира. В реализме несовершенство считалось признаком того, что в жизни что-то не так, и протест против нее аргументировали этой же жизненной небезупречностью. А постмодернисты (например, в американском экспериментальном романе 1960-х годов) принимали несовершенство как важнейшую часть существования и пытались отыскать иную адаптивность, другой тип восприятия или действий, позволившие бы легко изменять ситуации, в которых находятся действующие лица. Свободно переходящий из роли в роль персонаж, который появился во многих произведениях постмодернистской прозы, – не традиционный антигерой, но жуликоватый, стойкий человек со своими недостатками.

В-пятых, стиль Ван Шо специфичен. В художественном плане проза этого писателя интересна с точки зрения языка. В языке Ван Шо заметны пекинские черты, кроме того, запечатлен историко-политический опыт современного писателю поколения, а особенно его собственный – то есть та языковая манера, которую взрастила в Ван Шо жизнь в военном поселении. Можно выделить пять основных особенности языка Ван Шо.

1. Колорит пекинских хутунов.

2. Воспроизведен новый разговорный язык, возникающий в меняющихся общественных реалиях.

3. Юмор и подшучивание.

4. Языковая манера пекинских поселений[382].

5. Высмеивание политических речевок и лозунгов «культурной революции».

После 1990-х годов писатель активно участвует в создании идей и написании сценариев для телесериалов и фильмов, и у всех этих кинопродуктов впоследствии оказывается высокий рейтинг, они становятся очень популярными. И это, несомненно, связано с живым и выразительным языком, на котором говорят персонажи произведений Ван Шо.

Творчество Ван Шо тоже серьезно изменилось. Как сказано выше, его ранние произведения еще невинны и романтичны, а вот поздние уже меняются в сторону иронии, абсурда и модернизма. Если судить по отношению к жизни, типу персонажей и революционности, с которой автор переоценивает ценности, сочинения Ван Шо можно отнести к постмодернизму. В романе «Суть игры – в трепетании сердца», опубликованном в 1988 году, Ван Шо заметно смешивает черты модернизма и постмодернизма. Как и в предшествующих произведениях писателя, главный герой этого романа, Фан Янь, – бездельник и циник. В образе этого персонажа постмодернистская революционность раскрывается еще полнее, свободнее. А комедийный стиль, в котором абсурд бьет ключом из недр жизни, демонстрирует художественный потенциал Ван Шо. И хотя кажется, что детали и особенности, идеи и подходы в романе слегка не согласуются друг с другом, да и автор пока еще не так активно стремится к некоему выходу за пределы существующей художественной парадигмы, как это принято в модернизме, все же здесь заметен постмодернистский нигилизм.

В романе «Ни в коем случае не обращайтесь со мной почеловечески» иронии еще больше, автор разрушает основы культуры человеческого «я» и саму его структуру. Жизнь в романе превращается в комедийную пьесу. Преувеличенно карнавализируя происходящее, автор подшучивает над распространенными ценностными воззрениями. В сочинениях, опубликованных в 1990-е, – «Начальник Сюй», «Отвести душу и умереть» и «Хищность зверя» – Ван Шо уже редко столь ожесточенно протестует против существующих порядков, в повествовании то и дело проскальзывает сентиментальность. Впрочем, эти произведения уже относятся к традиционной прозе, их незачем трактовать в контексте авангардистских поисков. В частности, в повести «Хищность зверя» виден труд, который Ван Шо проделал в языковом плане: в повествовании смутно улавливается синтаксис, характерный для прозы авангардизма. Возможно, это косвенно свидетельствует о том, что Ван Шо, находясь за пределами мира доминирующей литературы, все же украдкой следит за передовой деятельностью, которая там происходит. После нескольких лет молчания писатель возвращается с романом «С виду – красиво». Однако то ли из-за завышенных ожиданий публики, то ли из-за слишком агрессивной коммерческой раскрутки роман не получил больше положительных оценок критики, чем предыдущее творчество Ван Шо.

В середине 1990-х Ван Шо какое-то время не писал, а когда вернулся к творчеству, опубликовал ряд статей, в которых ставил под сомнение авторитеты и разбирал по косточкам классические произведения. Эти статьи вызвали ожесточенные споры. В них в очередной раз появились размышления и бунтарские настроения, которые Ван Шо, этот признанный смутьян, привнес в новейшую культуру Китая. Сочинение «Незнающий ничего не боится» – не сплошной вздор: в нем затронуто то, как люди анализируют систему нынешней культуры и дисциплину, которая дается в рамках этой системы. Статья «Красавица подарила мне снотворный порошок» заставляет вновь пуститься в поиски идеологического противоядия. Разумеется, Ван Шо не всемогущ и не демон, он просто-напросто деятель, который следует велению своего нрава, время от времени проявляя неординарность и бросая вызов традиции.

В начале 1990-х, когда культурный мир Китая пребывал в растерянности и напоминал пустырь, Ван Шо устроил на этом пустыре особое, ослепительное представление – начал «расколдовывать мир». В такой период писатель, казалось, возродился, и это выглядело довольно необычайно. В конце 1980-х Ван Шо, несомненно, был авангардистом-бунтарем. А в начале 1990-х он вдруг связывается с кино, СМИ и массовой культурой, и это объясняется не только дуализмом его личности, но и тем, что во время творческого безлюдья потребовались новые идеология и язык, чтобы заполнить пустоту. И на тот момент, возможно, именно дискурс Ван Шо более всего подходил для этих целей – юмор и насмешки, в которых ощущалась некая боль, идеально помогали разрядить идеологическую напряженность. Подумайте, сколько семей тогда увлеченно смотрели телесериалы, вроде «Жажды». Ведь люди могут получить свою порцию радости, сидя перед телевизором: например, послушав песню «У хорошего человека и жизнь благополучна», они ощущают прилив счастья. Так искусство успокаивает, утешает человека. Комизм и забавность сериала «Истории из редакции» наконец-то привели китайцев к пониманию того, как радостно быть простым человеком, и даже наделили этого простого человека самомнением – он ощущает свое величие, глумясь над теми, кто еще зауряднее и глупее него. Можно с уверенностью сказать, что Ван Шо внезапно открыл новое пространство для возможностей – развлечение разношерстной публики. В то время количество телевизоров в Китае росло огромными темпами, и это сыграло на руку писателю. Кроме того, массовые развлечения соответствовали требованиям времени, характеризовавшегося стремительным упадком китайской элитарной культуры. Понятно, почему активизировавшиеся в начале 1990-х годов китайские интеллигенты отталкивались от творчества Ван Шо, критиковали его, чтобы выйти на общественную арену. Для китайской интеллигенции дискуссии о гуманистическом духе стали преамбулой к новому диалогу с обществом.

Гуманистические прения имели место в 1993–1995 годах, то есть продолжались примерно два года. В шестом номере «Шанхай вэньлунь» за 1993 год был опубликован диалог Ван Сяомина с другими деятелями, называвшийся «Руины в пустыне: кризис литературы и духа гуманизма». Этот диалог побудил интеллигенцию, которая некоторое время молчала, вновь обратиться к общественным проблемам, обсудить их. Затем, в 1994–1995 годах полемика о гуманизме развернулась и в других изданиях – в «Ду шу», «Вэньхуэйбао», «Дунфан», «Чжунхуа душу бао» и др. Так гуманистический дух стал актуальным вопросом, приковавшим к себе внимание всех интеллигентов.

Главным сторонником дискуссий о гуманизме был Ван Сяомин. Общественные проблемы, возникшие в ходе экономического развития Китая – преклонение перед деньгами, вечное стремление к выгоде и моральный упадок, – он поднял до уровня кризиса гуманистического духа. Ван Сяомин и другие деятели считают, что в современном Китае дух гуманизма серьезно ослаб, его необходимо спасти, удержать. В указанном диалоге они анализируют состояние интеллигенции в китайском обществе того времени и приходят к заключению, что у этого общества больше нет основополагающих ценностей, что все писатели ориентируются на материальный интерес, один за другим устремляются за реальной экономической выгодой и даже уходят в бизнес. Литературный мир переполнен приевшейся коммерческой литературой. Ван Сяомин и его собеседники подчеркивают: такая деградация происходит не только в словесности, но и в сфере человеколюбия вообще. «Нынешний литературный кризис не только означает, что снизился уровень культурной подготовки, но и говорит о том, что духовность продолжает снижаться уже несколько поколений. Этот кризис вскрыл проблемы гуманистического духа китайцев, выявил безразличие общества к литературе и подтвердил, что мы уже потеряли интерес к развитию своей духовной жизни». На взгляд Ван Сяомина и его коллег, самое яркое проявление кризиса в литературе – феномен Ван Шо. Творчество этого писателя – типичная вульгарная литература. Ван Шо бесстрашно «расколдовывал мир», а Ван Сяомин и сотоварищи собирались воссоздать систему ценностей интеллигентов. Конечно, интеллигенция хотела не просто восстановить былой авторитет, но и найти в новой действительности новую духовность. Ван Сяомин и его собеседники отмечали: «В литературе живет святость, которую невозможно осквернить». И заявляли: «Истинная словесность Новейшего времени должна смело смотреть в лицо страданиям и тревогам, а не рассеивать их какими-нибудь никчемными насмешками». Поэтому они раскритиковали иронию Ван Шо: своим ерничаньем он как раз лишает существование всякой серьезности, превращает жизнь человека в легкомысленную усмешку, за его смехом стоят бессмысленность и безысходность. Ироничность этого писателя сводит на нет жестокость бытия, потому как искореняет критическое восприятие жизни. Подшучивая, люди забывают о своих жизненных установках, чтобы сбросить с себя тяжкое бремя существования. Однако, избежав этой ноши, они ни капли не изменят свою жизнь. Этот своеобразный эскапизм показывает, сколь невыносимо существование китайцев и сколь слаба их жизнеспособность. Оттого-то Ван Сяомин и его сторонники кричали: «Нам необходимо трезво оценивать кризис, взять на себя ответственность за него»[383]. И хотя многие интеллигенты одобрили эту точку зрения, было немало и тех, кто не поддержал ее. Несогласные считали: поскольку китайское общество коммерциализируется, люди обретают способность опираться на разные ценности, выбирать собственный путь. Да, возник плюрализм, но это не означает, что культуру и литературу загоняют в депрессию. В статье «Случайные мысли о духе гуманизма» Ван Мэн определенно опровергает теорию о деградации этого духа. Он подчеркивает: «Если сейчас наступил упадок, то скажите, в каком состоянии находился наш гуманистический дух до него?» По мнению Ван Мэна, упадок, возникший после создания рыночной экономики, по силе уступает жуткому кризису, который накрыл культуру в период революций и плановой экономики. В годы войны «многие взгляды, связанные с людьми, – например, гуманизм, теория человеческой сущности, человечность, – зачастую считались лицемерием и глупым вздором, даже оружием, которое враг использует, чтобы уничтожить наш боевой дух». Точно так же «трагедия плановой экономики заключалась в ее лжегуманизме… Лжегуманизм взял на вооружение воображаемого, утопического “Человека с большой буквы” и сделал это, чтобы замалчивать, убивать стремления и потребности людей». Поэтому Ван Мэн задает еще один вопрос: «Как может деградировать то, чего никогда не было?» Он считает, что абсолютизация и обожествление духа гуманизма связывает человека по рукам и ногам. По сравнению с университетскими интеллигентами, которые в один голос ругали Ван Шо, Ван Мэн положительно оценил этого писателя. На взгляд Ван Мэна, одобрения заслуживает то, как Ван Шо ликвидирует надуманную святость, избегает возвышенности и намеренно подрывает фальшивую мораль, лжеблагородство и деланную манеру держаться[384].

В самом деле, Ван Шо всегда был многогранным культурным явлением: в нем причудливо сочетались гармоничность и бунтарство. Реформатор, авангардист, хулиган, делец… Все эти роли смешались в Ван Шо, позволив ему выжить в необычной и непростой идеологической атмосфере Китая начала 1990-х. Разные люди, исходя из несхожих взглядов и требований к языковой выразительности, видят Ван Шо с разных сторон. В начале 1990-х, когда интеллигенция рвалась вмешаться в общественные дела Китая и воссоздавала свою критическую платформу, Ван Шо просто стал единственной мишенью: ведь кто, кроме него, мог взвалить на себя эту тяжелую ношу? Своими бунтом и сарказмом он фактически расчистил пространство, которое после 1990-х годов использовали для переоценки и реконструкции ценностей, он определил для этой реконструкции более высокие критерии, чем прежде. После того, как Ван Шо высмеял существующие ценности, воссоздать моральные убеждения (дух гуманизма) интеллигенции 1990-х оказалось не так-то просто. Новая система ценностей, обратись она просто к «просветительскому» дискурсу 1980-х или к просветительским ценностям «движения 4 мая», не сработала бы. В новой эпохе складывается более сложный культурно-идеологический контекст, и чтобы заново отстроить общепринятую для интеллигенции схему принципов и понимания, необходима еще более многоосновная ценностная система, которая вобрала бы в себя еще больше знаний и культурных элементов из модерна и даже постмодерна. Разумеется, в той напыщенности, с какой впервые развернулись дискуссии о гуманистическом духе, проступала вынужденная манера поведения, к которой прибегали китайские интеллигенты начала 1990-х, чтобы вновь консолидироваться. Свою позицию интеллигенция еще не доработала, доктрину сформулировала в спешке и не разобралась в вопросе как следует. Однако нельзя недооценивать позитивную роль дебатов о духе гуманизма. Благодаря им интеллигенты нашли тему, способную снова объединить их, а в обществе вновь зазвучали рассуждения об актуальных для Китая проблемах.

В 1988 году журнал «Шанхай вэньлунь» открыл рубрику «Переписывая историю литературы», ее вели Ван Сяомин и Чэнь Сы. Они выступали за «переписывание литературной истории». С 1988 по 1989 год было опубликовано девять выпусков этой рубрики – всего вышло шестнадцать статей, в которых авторы излагали новые интерпретации произведений, созданных классиками современности и Новейшего времени. В исследовательских кругах современной и новейшей китайской словесности эти статьи вызвали резонанс, они серьезно повлияли на литературное творчество 1990-х годов. Воссоздавая с помощью такого интеллектуального дискурса науку и литературу, интеллигенты проводили фундаментальную работу – переоценивали ценности, формировали их заново. Интеллектуальный дискурс серьезно менялся.

Писатели «позднего поколения» и удивительная жизнь того времени

В первой половине 1990-х годов китайский литературный мир был одержим очередной классификационной задачей: все активно придумывали, как бы лучше назвать творческую молодежь, принадлежащую к внутрикитайским литературным кругам. «Новая фаза», «новое знамение», «новые горожане», «новое поколение», «позднее поколение», «племя родом из 1960-х», «феминисты», «новые выживальщики» – все эти термины описывали новую литературную общность. В какой-то момент чаще всего использовали словосочетание «новая фаза»[385], однако из-за многозначности и нечетких границ этой формулировки к ней скоро охладели. А сейчас, похоже, куда шире употребляется понятие «позднее поколение»[386].

Говоря об этих творческих людях как о «позднем поколении», недостаточно просто указать на их возрастные различия с авангардистами. В действительности разница в возрасте между представителями этих двух направлений не так уж велика. В данном случае термин «позднее поколение» означает, что в истории литературы эти писатели «запоздали». Авангардисты вступили в открытое сражение с традиционным реализмом, создав новые формы современного литературного искусства Китая. Когда же «позднее поколение» вышло на сцену, художественные провокации, подобные тем, что совершали авангардисты, стали уже неэффективными. Для творчества «поздних» писателей уже не характерна реформаторская патетика, они пишут отталкиваясь от личного опыта. Кроме того, в истории литературы больше нет «начал» и «концов» – «позднему поколению» приходится творить в пространстве, где отсутствуют исторические ориентиры. Поэтому в художественном плане поздние литераторы – это поколение без корней, лишившееся тяжкой ноши исторического чувства: свободное, но одинокое, сознательное, но слепое, упорное, но пустое. Бурная история уже завершилась, а они – то, что от нее осталось.

Литературное творчество членов этой общности стилистически различно, однако от произведений авангардистов и новых реалистов оно отличается ярко выраженной актуальностью (современностью). «Позднее поколение» вновь делает упор на сюжет и персонажей, личный опыт индивида: что в этом литературном направлении примирились авангардизм и реализм. Авангардистская проза не замечает того, что происходит в современности, а у реалистов это происходящее довольно шаблонно – оно все еще не сталкивается с наиболее резкими переменами в китайском обществе и с самыми оригинальными мнениями. «Поздние» же литераторы смотрят в лицо меняющейся общественной ситуации Китая, особенно пристально следят за теми изменениями, которые в 1990-е годы последовали за стремительным экономическим развитием и коммерциализацией страны. Это потому, что в своих произведениях они имеют дело с действительностью, а не с историей или экспериментами в области литературной формы. К «актуальному» творчеству литераторов «позднего поколения» подталкивает собственный жизненный опыт, а их произведения мало вписываются в принятую систему и доминирующую культуру. В какой-то степени «поздние» писатели – «братья» Ван Шо: устраивают «беспорядок», опираются на реальный опыт. Они стремительно врываются на литературную сцену и берут на себя роль новых реалистов.

«Поздние», вошедшие в литературный мир через рубеж частной жизни, явно никак не связаны с метанарративом и не соотносятся напрямую с историческим контекстом нового периода. Отправная точка их повествования больше не лежит в бинарной оппозиции «реализм – модернизм», этой точкой становится жизнь, тот ее отрезок, в который возникают рыночная экономика и общество потребления. Постигая эту эпоху, они не могут (да им и не нужно) писать о ней в целом, изнутри. В творчестве Хэ Дуня, Шу Пина, Чжу Вэня, Цю Хуадуна, Дун Си, Ли Эра и Ло Ванцзы, посвященном нынешней эпохе, действительно создана выразительная картина жизни в период подъема рыночной экономики. У этой эпохи есть лишь оболочка, а содержание отсутствует, это эра восхитительного «модного преображения», время, когда на первый план вышло внешнее. Одержимость внешним – вольготным и пассивным – позволила прозе 1990-х сбросить гору с плеч, избавиться от всех тревог и, по-другому «расколдовав мир», вернуться к естественной жизни.

Хэ Дунь (р. 1958) в первой половине 1990-х годов публикует ряд прозаических сочинений, среди которых «Я ничего не хочу делать», «Жизнь не виновата», «Здравствуй, брат», «Солнце прекрасно» и роман «Такие вот дела». В этой прозе автор непосредственно изображает исторический процесс перехода современного Китая к рыночной экономике, показывает, как жажда разбогатеть управляет жизненными стремлениями людей. И частные предприниматели, и преподаватели начальных школ, которые некогда были «инженерами душ», – все они рассматривают экономическое преуспевание как единственный реальный успех в жизни. Хэ Дунь рассказывает об особых отношениях, складывавшихся между индивидом и обществом, в частности про изменение ценностных воззрений и поведенческих моделей, которое произошло, когда появилось индивидуальное предпринимательство. В своем творчестве писатель не изображает людских чаяний, которые перекликались бы с существовавшими ранее в литературе. Сложные взаимоотношения, вроде связи между бытием и сознанием, автор оставляет без внимания. Вместо этого Хэ Дуню интересно запечатлеть внешнюю форму современной жизни, слиться с этой жизнью в ее же плоскости. В его неприукрашенных, реалистичных нарративах ощущаются страсть и взволнованность, присущие жизни в ее естественном состоянии, а грубая обыденность вдруг расцветает. В своем повествовании Хэ Дунь опирается на действительность, следует своим ощущениям и еще недостаточно глубоко разбирается в психологии персонажей и эпохи.

Проза Шу Пина и Цю Хуадуна, появившаяся в тот же период, без прикрас показывает жизнь общества потребления в нынешнем Китае. В повествовании этих двух писателей внешняя сторона городской жизни становится культурным кодом. В произведениях «Выпукло-вогнутый», «Хроника вечерней газеты» и «Этот и тот человек» передано специфическое, чуткое понимание жизни Шу Пином: в том, как он описывает соблазны и предательство простых горожан, как показывает эмоциональный кризис в современной жизни. В повести «Этот и тот человек» Шу Пин уже не довольствуется рассказом о соблазнах и предательстве, возникающих в паре, но пытается докопаться до подтекста взаимоотношений между полами, до потаенных запутанных мыслей, стоящих за отношениями между мужчиной и женщиной, особенно до специфического значения этих размышлений в нынешнюю эпоху. Кроме того, Шу Пин стремится дать оценку глубинным изменениям в ценностных воззрениях людей. Эта задача казалась непосильной для «позднего поколения», которое жило в этот период и, с одной стороны, желало одобрять происходящее, а с другой – старалось относиться к переменам настороженно.

В ряде произведений Цю Хуадуна[387] рассказывается о городской жизни, о том, сколь большими надеждами и энергией был наполнен развивающийся китайский мегаполис. Город с невероятной силой притягивает писателя; как приезжий Цю Хуадун постоянно смотрит в лицо городу – исследует, вопрошает и постигает его, даже убегает от него. Для сравнения: Ван Шо писал о городе, исходя из собственного опыта и воспоминаний, у него это не просто некое пространство, но место, с которым он тесно взаимодействует. У Цю Хуадуна город – это всегда инобытие, которое писатель осязает каждую минуту, к которому непрерывно обращается с вопросами. Цю Хуадун всеми силами стремится проникнуть в глубины города, поэтому он стал литератором, всецело посвятившим себя повествованию о городе.

Цю Хуадун использует множество городских символов, все – сплошь известные городские пейзажи Пекина: отель «Великая стена», площадь Чжунлян, ворота Цзяньгомэнь, стадион «Пролетарий», районы Дундань и Хайдянь, а также улица Саньлихэ. Изображая эти оживленные места, автор пытается передать ощущения, которые вызывает город. Эти городские достопримечательности – главное звено в повествовании Цю Хуадуна и ведущий элемент в эстетике творчества писателя. То же было и с описаниями природы в литературе XIX века: без пейзажей произведения романтизма наверняка нельзя было бы назвать самобытными. У Цю Хуадуна внешность, оболочка города – это чужаки, мыслящие поверхностно, оболочка и их духовная составляющая. Чем больше писатель бичует город, пытается сорвать с него маску, тем глубже увязает в фантазиях о нем. В начале 1990-х у Цю Хуадуна выходит произведение «Модник», в которой главным образом показано, как интеллигенция сталкивается с коммерциализацией города и не желает ее принимать, но не знает, как быть и с чего начать. Книга «Глаз мухи» (1998) отличилась еще большей глубиной подхода. Она вышла в «Чанчунь чубаньшэ», которое представило ее как роман, но фактически это должен быть сборник повестей. В «Полночном веселье», одной из повестей сборника, описывается жизнь внезапно разбогатевших людей, моральные и психологические проблемы, в которых они увязли. Все эти персонажи – хорошо образованные бизнесмены, на их примере автор показывает, как развитие рыночной экономики сталкивается с человеческими ценностями, доносит до читателя, что в наши дни деньги не могут примириться с культурой. Герои-бизнесмены угодили в западню города, город угнетает их и не дает им отыскать истинное ощущение жизни. Умы этих богачей захватила фантазия «убить дерево» – введя в повествование это умопомешательство, автор как бы говорит, что они не в состоянии признать и принять что-либо живое. Город задавил и укротил их волю. А еще горожане полностью отреклись от традиционной семьи: по мнению Цю Хуадуна, его герои на самом деле бездомные городские крысы.

Рассказ о городе всегда был и остается самым слабым звеном прозы Новейшего времени, впрочем, литература 1990-х в этом плане принесла китайской словесности новый опыт, связанный с историческими переменами. В целом, то, что довелось пережить городу, в прозе изображено еще довольно поверхностно и просто. Тогда молодые писатели пока не сошли с рельсов модернизма и скептически относились к современной городской культуре. Прозаики писали о городе, потому что желали бросить ему вызов, а в итоге в своих произведениях бежали из него в дикие горы и прочие подобные места. Казалось, что так они разрешают противоречие между человеком и обществом, ликвидируют противостояние между современными людьми и городом. Впрочем, творческих сил у Цю Хуадуна и его сверстников все же было в изобилии, поэтому по мере роста опыта и развития идей они изображали современный китайский город все лучше и убедительнее.

Хань Дун[388] сначала стал известен как поэт. Он написал о «Большой пагоде диких гусей»[389], тем самым продемонстрировав свое бунтарство – мятеж поэта «нового поколения», который «расколдовывает» историю. В 1985 году Хань Дун стал одним из основателей литературного общества «Они» («Тамэнь»), был главным редактором журнала «Тамэнь» (с первого по пятый номера) и считается важнейшей фигурой в поэзии «третьего поколения». Поэты «третьего поколения» пытались восстать против отточенного языка традиционной поэзии, во главу угла ставили творчество на разговорном языке. Они исключительно серьезно повлияли на весь поэтический мир. Поэтические взгляды Хань Дуна, несомненно, просочились и в его стихи: современную жизнь он всегда переосмысливал в антиисторическом ключе. В начале 1990-х у него выходит несколько талантливых прозаических произведений, в которых он воскрешает тему образованной молодежи. Это, например, «На западном небе» и «Собака». Хань Дун намеренно вытряхивает историю из этих воспоминаний. Он больше не размышляет над принципиальными вопросами с позиции субъекта истории и не ищет потерянную молодость. В своем свободном безоценочном нарративе писатель рассказывает несколько удивительных историй, начиная с самых истоков, превращая как скучные, так и захватывающие моменты жизни в реальные страстные порывы. В повествовании Хань Дуна чувствуется, как автор наслаждается, издеваясь над историей, превращая серьезную хронику в комикс, в предмет для насмешек. Однако этот нарратив очень ироничен и насыщен силой «расколдовывания». В произведениях «Мой Платон» и «Перекрестный бег» писатель обращается к непоэтическим сторонам жизни, показывает читателю бессмысленные ее звенья, воспроизводит жизнь как череду сухих фактов. И оттого повествование Хань Дуна иногда становится то рыхлым и хаотичным, то чрезмерно зависимым от радости стремлений.

Следует заметить, что в некоторых произведениях Хань Дун опирается на свою проницательность, выхватывает из жизни самые яркие явления. Сразу видна незаурядность таких текстов. В «Записках хромого»[390] рассказывается о том, что произошло между калекой господином Ли и его постояльцем. Автор проникновенно, ярко пишет о том, как Ли нагло и коварно вторгается в жизнь другого человека. Хань Дун сурово и жестко изображает подлость, эгоизм, ложь и самообман. В «Записках» есть некоторые черты, характерные для творчества О. Генри и Эдгара По. Особенно мощно и выразительно звучит ирония, с которой автор описывает паранойю героев. В повести «На пристани»[391] говорится о том, как молодые бездельники устроили заварушку на причале для паромов – столкнулись с местными хулиганами и полицией. Происходящее описано во всех подробностях, жизнеутверждающе и очень комично, каждое мгновение представлено во множестве возможных вариаций, а персонажи постоянно резко меняются, как в театральных постановках. Автор блестяще изображает дурные, странные, иррациональные свойства человеческого характера, покорность властям. Заметно, что своим нарративом Хань Дун изменил былую рыхлость китайской прозы, вырисовывая смещенные звенья жизни, оттачивая технику до остроты и четкости. Благодаря тому, как автор работает с сюжетом и деталями, усиливается сценический эффект повествования, оно становится напряженным. Нарратив Хань Дуна фокусируется на слабостях человеческой природы и конфликтах, происходящих в безвыходных жизненных ситуациях. Люди пытаются сопротивляться сложившемуся тяжелому положению, призывая на помощь свои слабые стороны, и это сопротивление трагически абсурдно.

Самоуверенный и пылкий Чжу Вэнь[392] вошел в литературу с решительным бунтарским настроением. Его проза была еще революционнее, чем у «поздних» писателей, в ней Чжу Вэнь обратил внимание на ничтожные стремления «маленьких людей». Эти произведения наполнены теплым и сердечным отношением к непростой, ухабистой жизни, автор пристально наблюдает за своими персонажами. Чжу Вэнь способен высмеять всякую обыденную мелочь, он всегда тщательно изучает любой скучный аспект жизни, спутывает его, изменяет до невообразимого состояния, пока этот аспект не станет увлекательным.

Наверное, самое полемичное произведение Чжу Вэня – повесть «Я люблю доллары», опубликованная в 1994 году в журнале «Дацзя». В ней автор пытается встать в оппозицию существующим ценностным воззрениям, сорвать маску с жизни. В повествовании герой Чжу Вэня задает отцу вопросы о сексуальной жизни, обсуждает ее с ним, говорит о женщинах и любовницах, ведет отца на танцы, чтобы найти ему там партнершу, и даже пытается свести отца с женщиной, а в конце сам обзаводится любовницей и просит ее переспать с отцом. Автор стремится подорвать мораль, показывает, что в 1990-е годы людей, чья жизнь подчинена влечению, стало гораздо больше. Фигура отца кажется здесь не очень реалистичной, с другой стороны, в ней куда больше культурного символизма, чем в традиционном образе отца.

В сравнении с названными произведениями Чжу Вэня его повесть «Брат выступает» (1996) по уровню не просто не хуже, она превосходит их. Эта повесть объемом в 110 страниц – фактически маленький роман. Автор пишет о студентах политехнического университета, живущих в одной комнате в общежитии. Здесь во всех деталях показано сексуальное возбуждение, беспокойство, которое одолевает человека в пору возмужания. За всю историю новейшей китайской литературы не было произведения, которое описывало бы молодежную культуру более полно. В «Брате» ощущается влияние песни Лю Сола «У тебя нет выбора» и романа Сюй Сина «Музыкальная вариация без темы», однако произведение Чжу Вэня гораздо непосредственнее и основательнее. Он не желал терпеливо раскрывать человеческий характер через духовный мир, он возвращается к телесному. «Брат выступает» – самое заметное повествование о человеческом теле из тех, что были созданы в 1990-е. Чжу Вэнь сделал сексуальный голод молодежи главной проблемой существования, которая столь сложна, что герои вынуждены бросать все свои силы на то, чтобы решить ее. У всех этих персонажей причудливые клички – Севернее юга, Нью-Йорк и другие подобные. Главный герой направляет всю энергию на то, чтобы девушки, с которыми он учится, стали его сексуальными партнершами. Он тайком проникает в женское общежитие и в конце концов начинает проводить там каждую ночь – и так в течение целого семестра. Кроме того, герой пишет стихи, выходят его поэтические сборники. Но, завидев девушку, он сразу ударяется в фантазии; он без пяти минут эротоман. Чжу Вэнь столь подробно пишет о юношеском либидо, что его роман превращается в маниакальный концерт плоти, «мужского достоинства» героев, напоминающий литературу «разбитого поколения» или поэму «Вопль» Аллена Гинзберга в частности. Чжу Вэнь преподал новейшей китайской литературе экспрессурок бунтарства.

Стоит отметить, что после Су Туна, Юй Хуа, Гэ Фэя, Сунь Ганьлу и Бэй Цуня писатели «позднего поколения», творившие в 1990-е, уже не сумели серьезно изменить существующие литературные формы. Формалистская стратегия отошла на второй план, да уже и не могла приносить реальных плодов. Художественно-идейные стремления «поздних» писателей не так революционны, как у их старших товарищей, и вряд ли превзойдут предшествующие взгляды по уровню новаторства. Произведения 1990-х стремятся к обыденности, к примеру, в них фигурирует четкая временная шкала, резко очерченные образы персонажей, а сюжет организован очень логично. Художественная оригинальность таких сочинений ограниченна, и не потому, что авторы не стремятся к новому, просто новаторский ресурс прозы как формы искусства практически исчерпался. В 1960-е годы Сьюзен Зонтаг[393] заявила, что «проза умерла». Истощились и возможности формы, техники. А писатели «позднего поколения», стремясь освоить особую область литературы, могли положиться только на то, как они понимают жизнь, на оригинальность своей точки зрения. Благодаря этому им удалось по-особому осветить какуюто часть жизни. Истинная ценность творчества «поздних» литераторов заключается в подрыве значимости авторитетов, они делали ядром повествования самые незначительные элементы, всматривались в скучное существование индивида в ситуации, когда литература утратила историческое воображение. Все это было совершенно, как в «унылом реализме»[394]. Повествование авторов «позднего поколения» родилось в результате «расколдовывания» метаистории, а история литературы дала им всего лишь «остаточное воображение»[395]. В этом смысле литературный «разлом» уже не сулил начало новой эпохи, а был лишь временным, тоскливым анклавом индивида, который уже перестал сопротивляться «расколдовыванию».

«Позднее поколение» сумело возвыситься в литературном мире благодаря тому, что своевременно отреагировало на крутые перемены в обществе 1990-х годов. Созидательный опыт китайского авангарда, накопленный в области исторических аллегорий и языкового стиля, не помог авангардистам обратиться к резким общественным переменам напрямую. А вот «поздние» литераторы очень вовремя отразили в своем творчестве эти изменения, особенно в части человеческих ценностей и психологии. Однако «поздние» писатели не смогли найти в жизни своего поколения те ключевые пункты, которые помогли бы им совершить прорыв в искусстве. Изображая общественную действительность, эти писатели поверхностны и эмоциональны. Они стремятся отойти от исторического нарратива и языковой стратегии авангардистов, но еще не нашли для этого эффективных средств художественной выразительности, ведь ключевой момент здесь – всепроникающая сила искусства, а не идейная критика морали и представлений общества. «Позднее поколение» находится в своеобразном творческом тупике: не понимает, как превратить критику в силу нарратива.

Глава 15 Культура феминистского творчества и ее эстетические цели

На Западе феминизм превратился в массовое общественное движение. Смысл его заключается в борьбе за права для женщин. Историю этого явления проследить уже весьма непросто. К самым ранним проявлениям феминизма западные феминистки и феминисты охотно причисляют первые женские освободительные движения. Однако американская феминистская критика появилась в 1960-е годы в ходе движения радикализма и была побочным плодом движений за гражданские права и против войны во Вьетнаме. Эта критика постепенно приобрела огромное влияние, и общественность начала заново открывать для себя произведения женщин, созданные в начале XX века. Они получили название «феминистская литература». Очевидно, что для западной феминистской культуры это была своеобразная теоретическая переделка. Феминистки изучали раннюю женскую литературу, чтобы выявить ее ценность как культурно-исторического наследия, тем самым углубляя и историю самой феминистской культуры. Однако в правильности такого подхода сомневаются даже некоторые исследователи женского творчества. Впрочем, поскольку ранняя женская литература анализируется с точки зрения теории феминизма, в итоге возникают подозрения, что эта литература феминистична, а потому на Западе до сих пор нет единого мнения по поводу того, следует ли считать все литературное творчество женщин частью истории феминистской культуры[396].

В английском языке «feminism» как название литературного направления означает женскую литературу, либо литературу борьбы за права женщин, иногда их трудно разграничить. Однако в китайском языке смысл этого термина всегда будет связан с женской идеологией и мировоззрением. Но как же разграничить феминизм нюйсинчжуи, то есть «женскую идеологию», и феминизм нюйцюаньчжуи – «идеологию, направленную на борьбу за права женщин»? Это очередное коварство языка: полагая, что, заменив «идеологию борьбы за права женщин» на «женскую идеологию», удастся избавиться от политической окраски этого понятия, как будто можно умолчать о политических требованиях, которые выдвигаются в рамках данной идеологии, скрыть общественные движения, происходящие под ее флагом, и уничтожить ее коллективный характер. Конечно, в китайском языке можно вновь развести значения нюйсинчжуи и нюйцюанчжуи, но это слишком трудоемкая работа. Несмотря на вышесказанное, женская литература должна нести в себе хотя бы минимальный вызов, а иначе ее нельзя называть даже женско-идеологической (нюйсинчжуи). В любом случае, если оценивать китайскую женскую словесность с точки зрения вызова, который она в себе несет, возникнут определенные рамки. Разумеется, можно сказать, что всем женским произведениям изначально присуща женская идеология, то есть половое самосознание, которым любая женщина обладает от рождения – отсюда и гендерная политика. И есть тысячи, сотни тысяч вариантов того, какое женское сознание[397] и как будет изображено в произведении: феминизм – это не конкретный объект и не сущность, у которой есть четкие правила и свойства, особенно в конкретном литературном произведении. Вследствие индивидуальных различий в способах, с помощью которых автор передает женское сознание, произведения могут быть невероятно многообразными. Поэтому понятие феминизма скорее многогранно, чем четко и строго. Тщательно все взвесив, можно прийти к заключению, что все произведения, созданные женщинами и изображающие их жизнь и судьбы, следует рассматривать как литературу с определенной долей феминистского сознания.

Женский опыт в историческом нарративе

Хотя отдельные теоретические идеи западного феминизма проникают в Китай в конце 1980-х годов, внимание концепции полового самосознания в китайском литературоведении начинают уделять только в первой половине 1990-х. Теория и творчество постоянно дистанцируются и явно перекликаются только у некоторых писателей. Однако в истории современной женской литературы прослеживается преемственность. Судя по женскому творчеству нового периода, писательницы неизменно стоят в первых рядах литераторов эпохи и благодаря своему особому чутью открывают читателю самые насущные проблемы времени. Это же чутье позволило писательницам обогатить новым смыслом идеологическое, эмоциональное раскрепощение, происходившее в Новейшее время. Исходной точкой эстетики исторического нарратива нового периода была теория человеческой сущности. Целое поколение китайских интеллигентов выходило из тени ультралевой идеологии, второпях залечивало свои душевные раны и принималось утверждать ценность человеческого существования. Поднимая человека на щит, интеллигенты развивали и исследовали ряд соответствующих тем и вопросов – о человеческой природе, гуманизме, освобождении личности, субъективизме и самореализации. В этой исторической практике женщины-писатели шли в ногу с мужчинами, не мешая им, а подчас и выдавая нечто совершенно удивительное.

Поэзия Шу Тин конца 1970-х годов была трогательной, женское тепло ее стихов утешало китайцев, сполна испивших горькую чашу гнета и унижений. Маленькое «я» героини, меланхолия и тихая сентиментальность ее стихов стали звонким боевым кличем и мощно встряхнули коллективистское «мы». Голос Шу Тин влился в стройный хор «туманных» поэтов, вместе с ними она тоже звала «Человека с большой буквы». «О человек, человек!» – этим романом писательница Дай Хоуин кричала о величайшем стремлении эпохи. В нем наиболее ярко и мощно слились исторический нарратив, направленный против «культурной революции», и тема человека. А чистая, прозрачная печаль, звучащая в романе с легким автобиографическим оттенком «Любовь, тебя не забыть», который Чжан Цзе опубликовала в 1979 году, пробудила читателя того времени ото сна. Вопросы о праве женщины на любовь, об изменении понятия брака и любви для женщины писательница выносит на обсуждение в терминах этики, приписывая этим понятиям идеологические черты. Это беспрецедентный вызов этике, принижающей человека. В повести Чжан Цзе «Ковчег» уже заметно выраженное женское сознание. Во вступлении к повести говорится: «Тебе суждено быть особенно несчастной, потому что ты женщина». Этой фразой автор показывает весь трагизм, изначально присущий женской судьбе, ставит под сомнение справедливость исторически сложившейся патриархальной системы. Героини повести, женщины-интеллигентки, уже не деликатны и мягки, не таят в себе скрытую обиду, как Чжун Юй в романе «Любовь, тебя не забыть», – вместо этого они погружены в отчаяние и отказывают себе во всем. Затем, в романе-эпопее «Без слов», Чжан Цзе серьезно и безжалостно разбирает мужскую психологию, заново описывая исторически сложившийся политико-культурный характер китайского типа – не с позиций феминизма, а с точки зрения критики человеческой природы вообще. Несмотря на критику патриархата нельзя сказать, что этот роман феминистичен – поскольку не феминистична в своих ценностных ориентирах и исходной точке зрения женщина-рассказчик. Напротив, на протяжении всего произведения она придерживается мужского стиля повествования.

Возможно, из писательниц нового периода феминистское сознание раньше всего появилось у Чжан Синьсинь, хотя ее спонтанные феминистические идеи лишь мелькнули перед читателями. В повести «На одном меридиане» Чжан Синьсинь пишет о конфликте между мужчиной и женщиной, впервые в истории литературы рассматривая его с точки зрения гендерной культуры. Конфликт возникает, когда женщина начинает осознавать себя. И тогда исчезают мягкость и нежность во взаимоотношениях двух миров, – мужского и женского, – сменяясь твердым противостоянием. Границу между полами автор устанавливает в области человеческих ценностей и стремления к индивидуальности. В 1980-е годы была популярна песня Лю Сола «У тебя нет выбора», и в этой песне немного присутствует женское самосознание: она повествует о том, как женщины, вообще-то преисполненные индивидуальности, ощущают себя зависимыми от мужчин и даже фактически формируют свою личность под влиянием мужских фантазий.

Литература нового периода вовсю стремится творить (переписывать) историю, раскрывает перед читателем телеологию и детерминизм, характерные для патриархального дискурса. В современном смысле принятые культурные ориентиры определили, какая дискурсивная практика использовалась тогда в ходе рассуждений и умозаключений, каковы были в то время роль и направление дискурса. Очевидно, что исторический импульс, происходивший из метанарратива, легко объединил женскую дискурсивную практику. Вероятно, писательницы и поэтессы нового периода с самого начала пытались выразить чувства женщины (Чжан Цзе, Чжан Канкан и Те Нин), но под влиянием задач метанарратива эти намерения изменились. А потому изначально очень личные эмоции и воспоминания писательниц читатели и исследователи стали идентифицировать в историзированном контексте. Опять же, в период, когда народ и государство столь сильно нуждались в литераторах, взывали к ним, не было места для индивидуалистского дискурса, а уж тем более для так называемого яркого женского нарратива. Страна нуждалась в творцах испокон веков, но именно в новый период, когда она пережила тяжелые потери и находилась в плачевном состоянии, эта потребность стала особенно острой.

Только в конце 1980-х годов, когда метанарратив начал распадаться, возникло персонализированное повествование, а у женского дискурса появились революционные гендерные черты. В этом смысле Цань Сюэ стала первой писательницей с женским самосознанием. Невероятно самобытным языком она описывает женскую проницательность и сложный психологический опыт. В произведениях Цань Сюэ женщины не принимают окружающий мир, бегут от него. В сравнении с женщинами Чжан Сяньляна – идеальными спутницами мужчин – героини Цань Сюэ не желают быть зависимыми, но сопротивляются мужчинам пассивно. Они точно неполноценные индивиды, фрагменты некоего образа. В женском мире Цань Сюэ зачастую присутствует насилие и некая опасность, исходящая от мира мужчин, но все эти угрозы не могут заставить женщин подчиниться: героини неизменно погружаются в непостижимый внутренний мир и сопротивляются внешним вторжениям, попросту игнорируя их. Эти женщины изменяют систему, по которой построен внешний мир, подстраивая ее под свои сознание и чувства. Цань Сюэ не знает, можно ли преодолеть патриархат. Она говорит о двойственности мира, понимая это как психологию «поклонения мужскому началу “ян”», от которой женщине никогда не избавиться. Образ быка в рассказе «Бык» – аллюзия на сильного мужчину. Все женщины боготворят это величественное, мощное и устрашающее животное. Главные героини Цань Сюэ пытаются разрушить систему власти мужчин силой неких воображаемых форм. Для этих женщин весь мир – мужская вселенная, полная угроз, и только в глубинах самосознания они чувствуют себя в безопасности. Психологический мир героинь нельзя воплотить в реальности: отвергнув внешний патриархальный строй, они не в состоянии создать мир, в котором бы сумели реально противостоять мужчинам.

Дальнейшее творчество Цань Сюэ – не просто противостояние между яркими, выдающимися женщинами и патриархальной системой. Среди авторов доминирующих литературных нарративов эта писательница выделяется самобытным языком и своеобразным мировосприятием. У Цань Сюэ литературное повествование – это всегда способ сближения языка с миром. Иначе говоря, язык создает свой собственный мир – вселенную чужаков, которая не может стать реальностью и навеки отвергает эту трансформацию. Это напоминает «вечную историзацию», о которой говорил Джеймсон. Впрочем, Цань Сюэ, наверное, единственный литератор, способный отказаться от этой историзации. В 2006 году вышел сборник ее прозы «Темная ночь», в него вошли произведения за 2003–2006 годы. По собственным словам писательницы, за один этап она всегда преодолевает одну ступень, «и эти последние произведения, пожалуй, можно считать довольно зрелыми»[398]. Это нельзя назвать хвастовством, скорее это уверенность. На обложке книги приведены хвалебные отзывы нескольких зарубежных писателей о Цань Сюэ – ее творчество высоко оценили. Сьюзен Зонтаг заявила: «Если меня спросят, кто лучший писатель Китая, я недолго думая отвечу, что Цань Сюэ». Американский беллетрист Джон Соломон сказал: «Я не могу поверить, что такая писательница – по правде говоря, она вне конкуренции – еще не обрела в англоязычном мире литературы той известности, какой заслуживает. Недавние произведения Цань Сюэ по уровню в разы выше ее ранних работ – главным образом, в части литературных приемов и эмоциональной составляющей». Возможно, кто-то усомнится в осведомленности иностранных авторов по части новейшей литературы Китая. Во всяком случае, Цань Сюэ определенно попала в то небольшое число китайских писателей, которым удалось стать знаменитыми за рубежом.

Цань Сюэ создала женский дискурс и метод, с помощью которого женщины конструируют вымышленный мир. У писательницы чувство абсурда, детской сказки, ребячества смешивается с женским «я», рождая беспокойство и муки. Женское дискурсивное пространство, которое сформировала Цань Сюэ, и узко, и несравнимо обширно. Это иная литература, это всегда фрагменты языка, получившиеся от смешения авангардизма с женским нарративом. Женское сознание Цань Сюэ уходит корнями не в женское движение, которое охватило тогда все слои общества, а, главным образом, в революцию, произошедшую в литературном дискурсе. И пусть творчество Цань Сюэ не способно продемонстрировать всю мощь и величие движения женщин Китая за права, своими сочинениями писательница указала творческое направление, в котором могли развиваться другие женщины-литераторы. Конечно, в произведениях Цань Сюэ ощущается тяга к экспериментам с формой, в частности к чрезмерной персонализации. Хотя опыт писательницы показателен, он не мог повлиять на феминистскую литературу больше, чем другие аспекты ее творчества. Цань Сюэ самобытна, но вместе с тем одинока. Лю Цзайфу подчеркивал: «Цань Сюэ – одиночка, по-настоящему погруженная в литературу, невероятно талантливая писательница, которая посреди городского шума молчаливо углубляется в литературные каноны и встречается там с великими мастерами минувших эпох. Она – “редкий биологический вид”, который в эпоху показного блеска и напыщенности живет естественно и пишет серьезно, основательно, сохраняя литературное достоинство и живость духа»[399]. Вообще, творчество Цань Сюэ дуалистично: с одной стороны, это язык и переживания женщины, с другой – оно лежит за гранью гендерных различий. Такой неоднородный подход к литературной выразительности писательница почерпнула у Кафки и Борхеса. Переделав женскую природу и китайский язык, Цань Сюэ продолжает идти своим путем, и с течением времени ее творчество все больше выходит за пределы гендера.

Китайская женская литература всегда находится на грани между гендерным сознанием (сопротивлением патриархату) и бегством от деспотии традиционной эстетики. В Китае нет мощных феминистских движений, и женское самосознание писательниц может лишь бережно и искусно скрываться в литературных произведениях. Цань Сюэ, наверное, случай особый: ее творчество основывается на тонком чувстве языка, на том, что литература у нее соприкасается с миром совершенно по-особенному. А женский опыт писательницы является лишь дополнением.

Многие писательницы совершенно не намеревались акцентировать внимание на своей гендерной принадлежности, однако в их произведениях все равно может ощутимо присутствовать женское мировоззрение. Стоит только приподнять вуаль истории, лежащую на тех сочинениях, которые раньше относили к реалистическому нарративу, как из-под нее покажется женское «я». Фань Сяоцин[400], которая также считается образцовым представителем школы нового реализма, возвращаясь к повседневной жизни, кажется, разработала материал действительности до предела. И именно в этой особенности проявилась «женскость» нарратива писательницы. Фань Сяоцин живет в Сучжоу – городе с древней историей, в котором происходит мало современного и который удален от шума внешнего мира. В атмосфере этого города писательнице особенно легко было погрузиться в думы о былом. В отличие от женского дискурса Цань Сюэ – эксцентричного, иррационального и полного бунтарства – повествование Фань Сяоцин незатейливо, возвращается к реалиям жизни. В рассказе «Потомок рода Гу» автор описывает историю жизни одной несовременной женщины – от самой юности до одинокой старости. Повествование спокойно, равнодушно, и тем не менее читатель ощущает, как все течет и меняется с поразительной быстротой.

Женский взгляд в этом рассказе проявляется не только во внимании к судьбе старомодной женщины, но и в том, как Фань Сяоцин рисует самые пустяковые бытовые сцены, как она со своей женской простотой проводит ревизию бытия. Писательница прокладывает новый путь за пределами патриархального дискурса, но при этом не руководствуется актуальной, бунтарской точкой зрения на общество. Единственный инструмент ее новаторства – стилизованный женский нарратив.

Выражение «женский стиль» всегда вызывало феминистские ассоциации. Ведь «женским» этот стиль называют мужчины, и по отношению к мужскому стилю он («инь» – слабый, податливый, детальный) занимает подчиненное положение. Но под «женским стилем», на котором здесь акцентируется внимание, понимается женская точка зрения – никак не связанная с тем наименованием, которое принято в рамках патриархального дискурса. В этой точке зрения воплотился особый подход женщины к жизни. Например, в повести «История, случившаяся в деревне Янвань» автор пишет о судьбах двух девушек в период «культурной революции», а в произведении «Ничто не прошло» изображены жизнь и эмоции женщины из маленького городка. Фабула этих сочинений не слишком отличается от вышедших из-под пера Су Туна или Чу Фуцзиня сюжетов о жизни женщины в городишке. Однако в жизненных простоте и безыскусности, которые рисует Фань Сяоцин, видно особое женское восприятие: судьба женщины рассматривается как нечто обособленное, нечто, отдельное от всего мира и природы. И эту природу, разумеется, ломает история. В романе «Женщина» (2006) писательница сознательно показывает жизнь женщин внутри политической системы. Вместе с тем роман ироничен, и в свете этой иронии видно, как патриархальная политика вот-вот разрушится изнутри из-за неуемных фантазий о женщинах.

Несомненно, на голову выше многих писательниц стоит Ван Аньи. Она легко приспосабливает свое творчество к разным литературным направлениям и тенденциям, и это связано даже не столько с ее гибкостью и изобретательностью, сколько с хладнокровием и сдержанностью. Ван Аньи способна проникнуть в самую суть любых перемен. Возможно, Ван Аньи всегда следит за меняющейся жизнью и непрестанно ищет, как бы превзойти саму себя, и это позволяет ей успешно преодолеть все трудные рубежи. Едва отойдя от «литературы поиска корней», Ван Аньи создала цикл «Три любви» – «Любовь в городке», «Любовь в диких горах» и «Любовь в прекрасной долине». В них писательница вновь обращается к теме образованной молодежи и особенно пристально всматривается в женскую психологию. Конечно, эти повести можно рассматривать и как реакцию на пробуждение женского сознания, на бурно развивающуюся «эротическую литературу». Женское подсознание, чуткость и растерянность, общественное давление, которому им приходится противостоять, чтобы удовлетворить свои незатейливые желания, – все это Ван Аньи описала в мельчайших подробностях. Трагическая судьба девочки, попавшей в водоворот истории, – это протест писательницы против исторического насилия патриархального общества.

Однако чаще всего Ван Аньи все же не стремилась показывать свое женское мировоззрение. Благодаря повышенному вниманию писательницы к меняющейся социальной реальности ее произведения обладают интенсивностью исторического нарратива. Творчество Ван Аньи – женский метанарратив, в котором женское сознание сокрыто в истории и обнаруживается лишь иногда. В начале 1990-х выходят несколько сочинений писательницы, например, «Дядя», «К нам едет знаменитый певец из Японии» и «Утопические стихи». Повествование в этих произведениях носит очевидную особенность: личные воспоминания персонажей и память эпохи совмещаются в субъективном взгляде рассказчика. В обращенной к собственным чувствам и воззрениям прозе, автор вновь обращается к личным воспоминаниям героев, изучает их. В личных воспоминаниях, о которых пишет Ван Аньи, человек не увязает в иллюзиях и не переживает некий метафизический опыт. Нет, эти воспоминания – живые исторические события. Память рассказчика отмечена яркой печатью истории, это память образованной молодежи. Пересматривая воспоминания образованной молодежи, Ван Аньи объединяет их с идеализмом 1950-х годов. Она анализирует и деконструирует идеализм 1950-х и 1980-х годов. В повести «Дядя» писательница ставит под вопрос идеалистические взгляды, свойственные поколению главного героя – дяди. Ван Аньи показывает, что в душах людей того поколения, которое прошло через всяческие невзгоды и бедствия, по-прежнему живет романтизм. По мнению автора и его современников, от тех мечтаний больше веет печалью. В рассказе «К нам едет знаменитый певец из Японии» воспоминания о жизни эпохи образованной молодежи помещены в коммерциализированную действительность. В истории, где изображено столкновение искусства с бизнесом, автор пересматривает идеалы образованной молодежи. Ван Аньи рассказывает о герое, который и ведет повествование, и на протяжении всего рассказа он живет и дышит стремлениями, мечтами той эпохи, однако между строк читается пораженчество.

В 1993 году во втором номере журнала «Шоухо» вышел роман Ван Аньи «Правда и вымысел», одно из важнейших ее произведений[401]. Этот роман, похоже, был той самой автобиографией, которую Ван Аньи все собиралась написать. Рассказчица, от имени которой ведется повествование, – горожанка. В первой, третьей, пятой, седьмой и девятой главах описывается то, как росла сама писательница, во второй, четвертой, шестой, восьмой и десятой главах – история ее семьи. Два биографических плана переплетаются, нынешняя жизнь главной героини раскрывается в пересечении с образами ее предков. Речь идет главным образом о родственниках со стороны матери, поэтому кажется, что цель повествования – создать историю матрилинейного рода. Ван Аньи непрестанно исследует душу и разум героини, рефлексией сопровождается весь процесс создания генеалогического древа рассказчицы, а потому додумывается, переделывается и ее собственная биография. Однако эта матрилинейная история по-прежнему наполнена патриархальным величием, в центре исторического нарратива все еще высится фигура мужчины. В «Правде и вымысле» автор по-особому переосмысляет историю: через женский образ рассказчицы в историю патриархата вводится судьба женщины. И в этом тоже заключается своеобразный женский взгляд Ван Аньи.

В 1995 году во втором, третьем и четвертом номерах журнала «Чжуншань» по частям вышел роман Ван Аньи «Песнь о вечной печали». В романе рассказывается о славах и позорах, взлетах и падениях одной женщины. Но эти события изображены не как великие радости или трагедии, преувеличенно захватывающие дух, а как монотонное, безмятежное повествование о повседневной жизни, разворачивающейся в маленьких проулках Шанхая.

В такой жизненной истории женщина завершает свое предопределенное существование. Ван Аньи заявляла: «Облик истории складывается не из нескольких важных событий, история – это каждодневное поступательное развитие, происходящее во всех мелочах, она признает только дни, с которыми люди непосредственно соприкасаются, могут ощутить»[402].

Ван Сяоци, родившаяся в семье из маленького проулка, случайно принимает участие в конкурсе красоты и становится «Мисс Шанхай». Это не приносит ей счастья, а наоборот, усложняет жизнь. Старая эпоха уходит, оканчиваются и «блестящие сны на море»: героиня возвращается в свой проулок, чтобы снова жить как слабая шанхайская женщина. Познав шикарную жизнь, Ван Сяоци теперь своеобразно относится к простому существованию. Рассматривая обыденную жизнь и отчий дом женщины под таким углом, Ван Аньи и вправду проявляет невероятную тонкость художественного восприятия, а также внимание к женской судьбе. Я считаю, что такое женское сознание и такое понимание женщины порой куда важнее бессодержательно-политизированных мыслей, чувств и ценностей. В «Песни о вечной печали» Ван Аньи продолжает проявлять участие к женской судьбе, как это было в цикле «Три любви», и совершенствует свои идеи в данном направлении. В романе, как и в цикле, писательница скрыто заявляет о том, что «мужская» история подавляет и угнетает женщин. Ван Сяоци ничего не знает о политике, но политика, кажется, стоит прямо за ее дверью, способная в любое время вломиться и разбить вдребезги быт героини. Ван Сяоци тщательно скрывается от грубой мужской силы, история, которую творят мужчины, в конце концов вторгается в жизнь слабой женщины.

В финале романа героиню душит мужчина, и руки этого убийцы – символ желаний, которые пробуждает в человеке «мужская» история: страстная жажда денег, богатства есть сущность «мужской» истории и исток насилия. Эта история все еще влечет женщин, разрушая их обыденную жизнь. Женщина не способна укрыться от истории. В прозе Ван Аньи таится еще одна важная тема – о том, как женщины выражают и подавляют свои надежды и стремления. Заявляя о своих желаниях, женщина серьезно влияет на собственную жизнь. Поэтому она возводит в принцип сдерживание этих желаний – вот в чем женская трагедия. В этом смысле нарратив Ван Аньи, с виду спокойный и мягкий, в действительности есть драматическая история женщины. Предшествующие произведения Ван Аньи выглядят величественно – и в сравнении с творчеством Чжан Айлинь они действительно таковы. Однако у Ван Аньи «величественны» и успех, и неудача: из-за «величественности» писательница слишком уж пристрастилась к историзированным нарративам, которые наоборот часто видятся отнюдь не величественными, а незначительными, это делает произведения Ван Аньи чище и правдивее, как это произошло в случае с «Песнью о вечной печали».

В различных исследованиях Те Нин неизменно характеризуют как классическую представительницу феминистской литературы. Однако сама она не согласна с такой формулировкой и считает себя писательницей с неярко выраженным гендерным самосознанием. Она даже заявляла: «Я не феминистка»[403]. Те Нин надеется, что значение ее творчества масштабнее, а ценность выше, чем у того рода литературы, к которому принято относить ее произведения, что в них – не просто политические обращения и требования, касающиеся социального положения. Разумеется, это не значит, что нельзя интерпретировать творчество Те Нин с точки зрения феминистской литературы. В сочинениях этой писательницы женский образ действительно занимает важное место, к тому же в ее женских портретах всегда есть отголосок эпохи. В рассказе «Ах, Сянсюэ», напечатанном в 1982 году, Те Нин изящно изображает, как простая и добрая деревенская девушка стремится приобщиться к современной культуре. Чтобы показать психологию деревенских женщин, перемены в их жизни, Те Нин помещает своих героинь в систему китайской истории. И это не радикальный модернизм: просто таким образом автор раскрывает современное мышление, появившееся у деревенской женщины.

Чуткое женское сердце – вот неизменный художественный интерес Те Нин. Начиная с Сянсюэ, Те Нин один за другим начала создавать женские образы. Благодаря восприимчивости ее героини остро переживают перемены, происходящие в жизни современного Китая. В 1983 году Те Нин публикует свою первую повесть «Красная рубашка без пуговиц» во втором номере журнала «Шиюэ». В этой повести нарисован образ светлой и прямодушной школьницы Аньжань. С традиционной точки зрения, у Аньжань много недостатков: она любит поспорить, носит короткий жакет, хохочет не сдерживаясь, насвистывает, забавляется с хлопушками, влюблена в подбородок Зорро, и ей даже нравится играть с мальчишками. Самый заметный отличительный знак Аньжань – ее любимая красная рубашка без пуговиц, на хитроумной серебристой молнии. Те Нин, без сомнения, смотрит на свою героиню восхищенно. Писательница старательно вылепливает независимый характер и бесстрашный дух девушки в красном, стремящейся к лучшей жизни. Тогда эта повесть вызвала в обществе большой резонанс, ее одобрили сторонники освобождения личности и теории человеческой сущности. Теперь ясно, что это было первое в литературе нового периода произведение о взрослении девушки. Это повесть о том, как формируется современная натура женщины. В ту пору, когда Китай еще не окончательно стал современной страной, писатели сосредоточили свое внимание на том, как параллельно с развитием эпохи складываются характер и дух людей. И важным элементом в строительстве китайской современности становится формирование личности и психики женщин. В такое время женское мышление, появившееся в прозе Те Нин, конечно же, не могло быть чем-то странным и иррациональным, далеким от общества: это было независимое «я», которое женщина обрела, чутко восприняв настроения эпохи.

Те Нин всегда изображает современную женщину в истории или культуре. Возможно, это наиболее соответствует мировоззрению и духовной деятельности деревенских женщин. В конце 1980-х годов писательница создает романы «Стог соломы» (1986), «Стог хлопка»[404] (1989), а затем – «Стог травы» (1995). Критики прозвали эти книги «Три стога». Те Нин описывает глубины женского полового инстинкта, показывает самосознание, которое есть даже у женщины, живущей в бедности, описывает давление истории, стоящее за этим самосознанием. В трех романах проявляется феминистская позиция Те Нин.

«Дверь из роз» – самое женское произведение Те Нин. Главные героини романа – Сы Ивэнь и ее внучка Су Мэй. Старая женщина и молодая. Показана хроника их жизни, и в этой хронике повествование сливается с действительностью. Образ Сы Ивэнь вобрал в себя трагедию женщины из традиционного китайского общества, она – жертва патриархата, но она же и сообщница этой системы. В молодости Сы Ивэнь жаждала одобрения семьи, а когда старые семьи в момент разрушились, героиня попала в водоворот революционного насилия, и внешний мир вновь начал угнетать ее. Сы Ивэнь все никак не могла добиться снисхождения революционеров: она не только происходила из реакционной, «захудалой» семьи, но и была женщиной, а потому ей приписывали как бы «первородный грех». И тем не менее она упорно сохраняла манеры, принятые в традиционном патриархальном обществе Китая. С одной стороны, Сы Ивэнь безоговорочно отдавала себя этой патриархальной семье, подчинялась ей, с другой – отсутствие «отца» вынуждало ее саму утверждать патриархат в доме. В жестокие годы «культурной революции» Сы Ивэнь ведет свою семью в безнадежный бой с великими бедствиями эпохи, а в то же время внутри самой семьи разворачивается молчаливая, но столь же беспощадная «война Алой и Белой розы». В «Двери из роз» автор под необычным углом рассматривает трагедию китайской женщины, показывает, как женщина становится жертвой традиционного патриархального строя и вместе с тем вновь вовлекается в систему исторического насилия, созданную мужчинами. Однако женщина не может понять, как жить «по-женски», ведь она не умеет по-другому относиться к семье или стране. А когда вокруг бушуют жестокие силы истории, женщинам остается лишь роль погребального инвентаря. В этом смысле история жизни женщины, изображенная в «Двери из роз», неповторима и поучительна.

В 1992 году у Те Нин вышел рассказ «Беременная женщина и корова». От рассказа, подобного монохромной картине, написанной тушью, веет изящной поэтичностью, но смысл его аллегоричен. Безграмотная беременная женщина просит у ребенка, отдыхающего на каникулах, лист белой бумаги и карандаш, чтобы черточка за черточкой перерисовать надпись на могильном памятнике. Как в этом сочинении чистая природа, сельское хозяйство и продолжение человеческого рода связаны с историей и культурой – вопрос хитрый. Проза Те Нин написана просто, но таит загадку. Если принимать во внимание, что рассказ был написан в начале 1990-х годов, когда китайское общество стояло на распутье, поучительность «Беременной женщины и коровы», пронизывающая этот рассказ, не кажется удивительной. Хэ Шаоцзюнь считает: «“Беременная женщина и корова” – знак, который свидетельствует о том, что Те Нин достигла идейной зрелости. Беременная женщина и корова по кличке Чернушка неторопливо идут по проселочной дороге. “Обе несут в себе маленькую жизнь, они словно товарищи по несчастью, и вместе с тем у обеих одна гордость на двоих”. Думается, что именно так Те Нин теперь понимает жизнь в обществе, и это новое понимание она выносила в душе, ровно так, как вынашивают новую жизнь»[405].

Главная особенность прозы Те Нин состоит в том, что писательница необыкновенно деликатно изображает богатство и сокровенность внутреннего мира женщины. В романе «Сколько длится “навсегда”» описан жизненный путь Бай Дашэн, девушки из пекинских хутунов. Когда Бай Дашэн было семь – восемь лет, старики из хутунов хвалили ее, называя примерной, послушной; повзрослев, девушка не утратила доброты и порядочности. Она всегда рада помочь и простодушно верит посторонним, а в результате ее используют, раз за разом причиняя ей душевную боль. Друг детства Бай Дашэн также не преминул воспользоваться ее добротой. Но непоколебимая в своих убеждениях Бай Дашэн готова любить больше, чем любят ее. Именно так она понимает любовь. Сердце девушки всегда желает «любить ближнего» – такая добродетельность, возможно, редка для современного общества. Изображая, как главную героиню снова и снова обижают, оскорбляют, Те Нин, с одной стороны, говорит о ценности высокой нравственности Бай Дашэн, с другой – доносит до читателя свою тревогу о том, сможет ли героиня выжить.

Возможно, еще серьезнее в этой повести звучит тема внутреннего «я» женщин. Они жаждут стать иными, обрести волю к жизни и свободу любить, кого пожелают. В период, когда в Китае формируется общество потребления, своими воспоминаниями о старом Пекине Те Нин пробуждает в людях эпохи потребления нравственность. Бай Дашэн – эталон пекинской девушки и наследие старого Пекина. В повести описывается ее связь с патриархальными традициями города, простота и вместе с тем двойственность ее духовной жизни, произведение окутано ностальгией. Перед читателем предстает традиционный китайский быт, еще не ушедший в историю. Сквозь непринужденность и неторопливость повествования проглядывают изящество и некая неуловимость, а в скромности и бесхитростности таится величественная живописность, многозначительность.

Все женские образы, созданные Те Нин, обладают общей странной наклонностью – они страстно желают сбежать из среды, в которой очутились: от Сяофэн из «Кухонного очага» – первого ее сочинения, которое раскритиковали, – до Сянсюэ из восхваляемого рассказа «Эй, Сянсюэ!» и Аньжань из «Красной рубашки без пуговиц». Кроме того, таково и множество женщин в «Двери из роз», «Стог соломы» и «Стог хлопка», таковы и Бай Дашэн из повести «Сколько длится “навсегда”», и И Сяотяо из романа «Купающиеся женщины». Так много особенных женских образов! И их необычность – не в крайней строптивости, но в том, что они жаждут расстаться со своей средой и даже стать более свободными. За их обыкновенной, непримечательной внешностью скрывается многогранность, они отказываются быть как все, становиться середнячками. Эти женщины намерены выделиться из своего окружения, перейти в среду, которая им подходит. Женские образы, вышедшие из-под пера Те Нин, очень отличаются от женщин, которых создали писатели этой же эпохи. Женщины в творчестве Те Нин явно стремятся разладить собственную систему и воплощают это стремление, изо всех сил пытаются стать «иными», «чужими». Это напоминает повесть Сунь Ли «История кузнеца и плотника». Те Нин хвасталась, что в шестнадцать лет практически наизусть выучила эту повесть, а значит, героини «Истории…», Маньэр и Цзюэр, наверняка оказали влияние на женские образы, которые впоследствии создавала писательница[406]. Разумеется, у Маньэр воли к жизни больше, она еще самобытнее, в то время как персонажи Те Нин в некотором роде схожи между собой по характеру. «История кузнеца и плотника» – исключительно талантливое произведение деревенской прозы Новейшего времени. Ведь прошло уже несколько десятков лет, а эта повесть все еще свежа и актуальна. В описаниях, которые Те Нин создает на основе своих сельских воспоминаний, чувствуются дух и жизненная сила творчества Сунь Ли.

Чжан Канкан – не ярая феминистка. Однако в повести «Лето», которая вышла в начале нового периода китайской литературы, писательница изображает, как женщина стремится к индивидуальности, а в «Северном сиянии» анализирует женскую психологию, то, как женщина принимает саму себя. В то время поиски женщиной себя еще не могли носить гендерного оттенка, поскольку лежали в плоскости основной темы эпохи – «Человека с большой буквы». С Ван Аньи и Те Нин Чжан Канкан роднит то, что она не безусловно признавала такую формулировку, как феминизм, не считала, что писательницу можно признать «хорошей», только если она вкладывает в свое творчество женское самосознание. Три писательницы придерживались такой точки зрения в силу определенного воспитания и полученного литературного образования. Разумеется, еще важнее, что этот же подход отличал их от младшего поколения писателей. По мнению Чжан Канкан, ей приходится сталкиваться не только с давлением со стороны мужчин, но и с давлением общественным, которое куда сильнее. Писательница склоняется к тому, что это давление проистекает из политики и истории, а не из одной только половой дифференциации. В первую очередь Чжан Канкан сосредотачивается на проблеме человека, ведь «когда люди в принципе лишены чувства собственного достоинства, приходится ли говорить о достоинстве женском!»[407]

Чжан Канкан больше тяготеет к изображению отношений между полами, углубляясь в человеческий характер. Иначе говоря, она исследует глубины человеческой природы, сомнения, сталкивая мужчин и женщин, изображает в таких ситуациях внутренний мир женщин. Такова основная сюжетная линия, характерная для прозы писательницы. В романе «Галерея любви», опубликованном в 1996 году, Чжан Канкан пытается создать некий эмоциональный идеал эпохи в утопии любви – ровно так же, как в 1980-е годы стремилась отыскать идеал человеческого характера. Только теперь писательница делает еще больший упор на идеалистичность, желает дистанцироваться от эпохи, поскольку считает, что только так сумеет изобразить чистый, абсолютный чувственный мир. В романе классический любовный треугольник: мать, Шуй Хун, и дочь вместе влюбляются в одного художника по имени Чжоу Ю. В этой ситуации раскрывается понимание обеими женщинами любви. Конфликт здесь многомерен, а потому участники треугольника уже не сталкиваются друг с другом напрямую. Конфликт происходит у них в душе. История исполнена лиризма, в ней звучит поэзия. В 2002 году Чжан Канкан написала роман «Неугомонные женщины». У этого произведения уже более яркий феминистский оттенок, чем у предыдущих. Главной героине, Чжо Эр, 35 лет. В образе этой красавицы из городских «белых воротничков» отразился один из побочных результатов стремительного развития китайской экономики в 1990-е годы. «Чжо Эр» – сокращение от «чжо эр бу цюнь» (незаурядная, выдающаяся). Чжан Канкан пытается создать некий собирательный образ красивых и необыкновенных офисных работниц. Этот роман показывает, что опыта в городской прозе у авторов новейшей китайской литературы становится все больше. Чжо Эр окружена такими же молодыми женщинами, как она: они хорошо образованны, умны, не зависят от мужчин, самостоятельны, живут, во всем полагаясь на собственные чувства, любят помечтать, ищут духовных ценностей. Конечно, трудно сказать, насколько автору удалось вложить в этих офисных красавиц «нового поколения» независимость, присущую нынешним китайским женщинам. Они скорее не реальный вызов системе, а мечта, прекрасный мираж, предстающий взору в обществе потребления. От повествования веет иронией, на протяжении всего романа Чжан Канкан не перестает настороженно относиться к жизни и деятельности Чжо Эр и ей подобных.

Авангард моды: женское творчество

В 1998 году в специальном выпуске журнала «Цзоцзя чубаньшэ» (№ 7) читателей знакомили с прозой писательниц, родившихся в 1970-е годы. На обложке были помещены фотографии этих писательниц, они напоминали модные постеры. Появление этих женщин-литераторов изменило привычный образ современного писателя. Но то, как изобразили писательниц, было не столько соблазнительно и притягательно, сколько провокационно, свидетельствовало о том, что фигура китайского литератора, традиционно элитарная, уже начала становиться мещанской и коммерциализированной. Разумеется, суть проблемы состояла в том, что новые произведения и жизнь, которая в них изображалась, значительно изменили сущность и смысл классической словесности. Соответствующим образом преобразились и общественный характер литературы, ее отношения с действительностью, идеи, принципы. Для молодых писательниц не было сложных тем и препятствий в литературе – возможно, именно с их творчества в истории словесности по-настоящему начался раскол. Ярость Чжу Вэня, Хань Дуна и их единомышленников говорила о том, что они не забыли о системности литературы, а вот молодые женщины-литераторы относились уже к другой культурной, символьной системе. Они не то чтобы предавали литературную историю – но, скорее, были модными авторами, которые шли в авангарде литературы, столкнувшейся с обществом потребления.

Нет иного выбора, кроме как объединить женщин-литераторов, родившихся в 1970-е, в одну группу. По социальному положению и личному опыту они заметно отличаются от предшествующих литературных сообществ. Так, поколение правых писателей и авторов из числа образованной молодежи было сформировано историческими условиями, а у поколения 1970-х не было крепкой связи с историей, поскольку во времена «семидесятниц»[408] история ушла на второй план. У писательниц, родившихся в 1970-е, не было и коллективного опыта. Они определяли себя не в ключе истории, а с точки зрения личного опыта. Поэтому попытка обозначать этих авторов как «поколение 1970-х» лишь упрощает терминологию. «Семидесятницы» тесно связаны с современной им городской жизнью и уже далеки от реалий китайской деревни. В их творчестве повествование разворачивается на фоне урбанизации, коммерциализации и капитализации Китая. Личный опыт писательниц совпадает с бурной и процветающей социальной реальностью. У героев нет стремлений, которые были бы важнее, чем жизнь, все идет из действительности, из того, что человек наблюдает и с чем соприкасается ежедневно, – городского ландшафта, телевидения, вечерних новостей, модных журналов, необыкновенных случаев и слухов. Людям нравится отыскивать в жизни стимулы, некие внешние возбуждающие, раздражающие факторы, они жаждут эмоциональных авантюр и фантазий, стремятся жить современно и тянутся к популярной культуре, не задерживаются на одном месте и легко приживаются в любых условиях. Одним словом, лейтмотивом творчества «семидесятниц» становится постмодерновая молодежная субкультура, кроме того, эти писательницы создают новую знаковую систему, отображающую реалии современного коммерциализированного общества.

«Сумасшедшая, как Вэй Хуэй» писательницы Вэй Хуэй[409] – произведение большой силы. В этой повести говорится о девушке двадцати лет с небольшим – о ее эксцентричности, иррациональном складе ума и беспокойной жизни. Девушка, чье имя означает «Страж мудрости» (Вэй Хуэй), еще в детстве потеряла отца, и ненависть к отчиму порождает в глубинах ее души странные фантазии: ей грезится, что отчим насилует ее. Героиня защищается от странных, немыслимых действий отчима, и это похоже на извращенный комплекс Электры, который описывал Фрейд. Писательнице удается уловить подобные острые моменты, смешать душевную боль девушки с самыми современными жизненными нравами и веяниями. В ее вольных, бредовых идеях видна напряженная и в то же время расслабленная, болезненная эстетика. Рыхлый и мягкий нарратив Вэй Хуэй в то же время и тверд – в нем есть некие непреодолимые жизненные препятствия. В этих элементах сюжета, словно в ядре, таятся трудноразрешимые проблемы бытия, они точно стена, заслоняющая правду жизни. Из-за этих преград девушки запутываются в собственном внутреннем мире: они чувствуют, что вернулись к духовному очагу, только когда ощущают боль от пережитого. Радость и печаль у героинь Вэй Хуэй сливается в одну мелодию, которая стихийно сопровождает их жизнь. Персонажи Вэй Хуэй – никакие не затворницы, они жаждут успеха, наслаждаются жизнью, диктуют моду. Их с виду хаотичное существование на самом деле абсолютно упорядоченно. Автору действительно удалось передать своеобразный духовный облик того поколения.

Нарратив Вэй Хуэй очень динамичен, он взрывает чувственное восприятие: это мелькающие воспоминания, проблески света, смятение на лице. «Крик бабочки», изданный в седьмом номере журнала «Цзоцзя чубаньшэ» за 1998 год, – тоже своего рода «иная» проза. Жизнь рвется в клочья, и в этом хаосе герои улавливают переменчивый ритм, испытывают пронзительную, колющую боль, бродят по всевозможным популярным местам. Все эти детали движут повествование. Произведения Вэй Хуэй способны творить чудеса с чувствами, они несут в себе энергию бурно развивающегося общества потребления, ощущение модерна.

Позже у Вэй Хуэй вышел спорный роман «Крошка из Шанхая» (2000), в котором невероятно увлекательно описана популярная культура современного города. И хотя автор пишет приукрашенно, ей удается изобразить богатый и пышный мегаполис, в котором ощущается неразрывная связь с Шанхаем колониальных времен. Бары с густой атмосферой эротики, безумные дискотеки, пылающие вожделением тела, фантазии о западных мужчинах, безудержная ночная жизнь, секс в туалетах и ваннах, беспорядки, антисоциальное поведение, модные тенденции – обо всем этом Вэй Хуэй повествует чудно и захватывающе. Большой Шанхай, бешеными темпами растущий в эпоху глобализации, во тьме желаний и разложения приобретает постмодерновые очертания – писательница, несомненно, демонизирует этот город и поворачивает вспять историю изгнания демонов, перемены происходили в Китае с 1950-х по 1970-е годы в рамках политики социалистической урбанизации. В художественном плане «Крошка из Шанхая» полна парадоксов. С одной стороны, роман близок вкусам современного читателя – такие истории, эмоции и переживания встречаются на страницах всевозможных бульварных газет и популярных журналов. С другой – «Крошке…» присуще радикальное, передовое восприятие действительности и исключительно четкая стилистическая стратегия. Описывая физический декаданс, Вэй Хуэй своеобразным жертвоприношением открывает занавес в пьесе о китайском потребленчестве. Трудно поверить, но гибнущий и роскошный Шанхай возрождается. О «Крошке из Шанхая» стоит говорить не столько как о феминистском романе, сколько как о произведении, которое поставило феминизм перед сложной проблемой: обретет ли феминистическое движение новую форму, оказавшись в струе современных тенденций постмодерна? Если нет – феминизму грозит конец.

Мянь Мянь (р. 1970) тоже увлеченно рассказывает истории беспокойной юности, что так же, как и у Вэй Хуэй, связано со стремительной урбанизацией Шанхая. Немногочисленные произведения Мянь Мянь подтверждают, что феминистские черты у нового китайского поколения проявились по-настоящему ярко. В рассказе «Гонконгский любовник» писательница проникает в мир поп-музыки. У героинь Вэй Хуэй всегда присутствуют историческая память и стойкая эмоция – Эдипов комплекс или фантазии об отцеубийстве. В прозе же Мянь Мянь основной жизненный багаж персонажей – противоестественный образ жизни и аномальные ценностные воззрения. Хотя менталитет писательницы в ее рассказе просматривается еще не очень четко, личный опыт дает ей возможность исследовать новое пространство для выражения своих мыслей и идей. Молодые писательницы, родившиеся в 1970-е годы, пишут о любви и не боятся необычного сексуального опыта, а потому в сравнении с Чэнь Жань, Линь Бай и Хай Нань писательская манера «поколения 1970-х» кажется более радикальной.

«Семидесятницы» разом вошли в литературу в конце 1990-х, словно некая группа. Они потрясли общество, но впоследствии каждая из них вела свою войну. Из «поколения семидесятых» внимание читателей привлекли также Цзинь Жэньшунь, Дай Лай, Чжу Вэньин, Чжоу Цзежу и Вэй Вэй. В числе тех, кто продолжил писать и стал довольно влиятельным автором, оказались Вэй Вэй, Дай Лай, Чжу Вэньин и Шэн Кэи.

Среди этих писательниц немного особняком стоит Анни Баобэй[410]. Трудно определить ее место в литературе. Пожалуй, она – тот современный автор, которому удалось успешно соединить чистую литературу с популярной. В 2006 году у Анни вышел роман «Лотос»; первый тираж этой книги насчитывал 600 тысяч экземпляров и был раскуплен в мгновение ока.

«Лотос», похоже, связан с буддизмом, однако сама Анни больше стремится соединить свое творчество с душой. Она заявляет, что именно душа и судьба составляют ядро ее произведений.

В предисловии к «Лотосу» Анни пишет, что лейтмотив этой книги – поиски, размышления человека о своем жизненном пути. «Говорят, люди подобны лотосам в пруду: одни вольно цветут пышным цветом, другие погружены в глубины вод и тонут там во мраке ила. А некоторые вот-вот раскроются, и им нужно больше света»[411]. В романе отсутствует прямая речь, роль рассказчика свободно переходит от одного персонажа к другому, третье лицо зачастую превращается в первое. Анни Баобэй считает, что источником вдохновения для ее новой книги послужила заметка о тибетском уезде Медог, которую она прочла в одном географическом журнале. Писательница говорит, что это был знак. В романе описываются душевные переживания и ощущения, которые испытывает девушка по имени Цинчжао, путешествуя по Тибету с незнакомым мужчиной, излагаются некоторые предшествующие события из их жизни. Повествование начинается с того момента, когда они уже в пути. Основной рассказчик – Цинчжао, но лейтмотивом романа служит сюжет о Нэйхэ, который вводит Шаньшэн. Вместе с тем, история Нэйхэ перекликается с одиночеством главной героини и контрастирует с борьбой за существование, которое Шаньшэн и Хэнянь ведут в современном коммерческом обществе. Шаньшэн, бедняк по происхождению, с отличием окончивший Университет Цинхуа, приглянулся девушке Хэнянь из богатой семьи. Молодые люди поженились. На взгляд Шаньшэна, вступив с Хэнянь в брак, он выполнил свой долг перед обществом. Однако в их союзе не было любви: Шаньшэн и Хэнянь были чужими друг другу, и все шесть лет брака Шаньфэн смотрел на жену точно на постороннего человека. В такие минуты в голове Шаньшэна всегда всплывали воспоминания о Нэйхэ, подруге его детства. Нэйхэ не обращала внимания на социальные нормы и жила как вздумается, не преследовала выгоды или цели – лишь порыв и страстные желания управляли этой девушкой. Нэйхэ была проста и чиста, но из-за своего характера совершала множество ошибок. Этим она вредила себе и глубоко ранила Шаньшэна. Впрочем, что бы ни происходило в жизни – эти двое всегда помнили друг о друге. В тот год Нэйхэ приехала в Пекин повидать Шаньшэна; вот сцена из комнатки в хостеле, где они встретились: «“На койке плацкарта всю ночь глаз не сомкнула, пока ехала сюда, – сказала она тихо. – Беспокоилась, что при встрече с тобой не смогу высказать все, что у меня на сердце. Но когда мы встретились, было чувство, словно мы не виделись всего несколько дней. Все это время я мечтала о дне, когда мы сможем выпить вместе, поговорить и посмеяться, отложить на время все заботы и насладиться мгновениями отдыха”»[412].

Две родственные души никак не сойдутся, их жизням не суждено слиться в одну. Но отчего же, в конце концов, столь близкие друзья должны были расстаться? Тут не обошлось без вмешательства их семей? Или во всем виноват характер Нэйхэ? В романе об этом сказано мало, однако между воспоминаниями друг о друге, которые Нэйхэ и Шаньшэн носят в душе, и разлукой этих сердец устанавливается причудливая, тонкая связь. «Друг для друга они – единственные друзья на всю жизнь. Подтверждением тому служит само время, утомительно долгое и вместе с тем стремительное»[413]. Описание детской дружбы между мужчиной и женщиной местами, несомненно, весьма незаурядно: эти отношения лежат где-то между дружбой и любовью, они запутанны, неизгладимы из памяти и мучительно болезненны. Впоследствии у Нэйхэ обнаруживается неизлечимая болезнь, она едет в Тибет, чтобы преподавать в начальной школе уезда Медог. И вот однажды, когда Нэйхэ возвращается из школы домой, ее смывает селью в реку. Нэйхэ пропадает, ее не могут отыскать. В «Лотосе» персонаж Нэйхэ появляется урывками, но она, как дух, витает на каждой странице книги. Нэйхэ строптива, склонна к самоистязанию, близка к психическому расстройству, ее жизнь хаотична и коротка, но в то же время чиста и безмятежна. В этом романе автор размышляет о дружбе и любви в среде среднего класса, который появился в Китае недавно, о несущественности жизненного выбора. Анни Баобэй самобытно изображает воспоминания о детской дружбе, правдоподобно и очень точно описывает затаенную боль, которую носит в себе современный человек. Покоряет читателя и взгляд на бытие: жизнь воспринимается как чудо и подарок Небес. В романе воссоздается особый эмоциональный пласт «поколения 1970-х»: это поколение резко отличается от людей, родившихся в 1950–1960-е годы. Их чувственный мир – не порождение общественно-исторической практики, но результат взаимоотношений между людьми. История Нэйхэ невероятно трогательна, это рассказ о том, как в обществе, подобном китайскому, человек ее поколения стремится к самосовершенствованию и как терпит на этом пути неудачу.

Пока сложно сказать, удалось ли «семидесятницам» передать в своем творчестве образ жизни и ценности людей нового поколения. Тем не менее эти авторы нарисовали необыкновенный, причудливый и даже нездоровый пейзаж жизни, создали образы, которые согласуются с реалиями общества потребления. Творчество «семидесятниц» стало особым направлением в языке и мысли, стремящимся к постмодерну. Молодое поколение китайских писательниц уже сильно отличается от литераторов, которые конструировали историю и рассказывали о народе и стране. У их произведений солидная армия читателей, новая женская проза постепенно становится доминирующей в литературе. В самом деле, «семидесятницы» точно литературные духи, лишившиеся исторической памяти, они желают поведать читателям о себе. И если их возвышение неизбежно, если оно показывает, каким будет будущее китайской словесности, значит, эта словесность пойдет совершенно иной дорогой.

Глава 16 Третье поколение поэтов, обратившееся к слову и нарративу

Начиная с 1990-х годов главное место в китайской литературе занимает поэзия. В середине 1980-х, когда литературный мир Китая еще аплодировал модернистам, в поэтических кругах уже начала безобразничать группа «низких личностей». В октябре 1986 года аньхуэйские газеты «Шигэ бао» и «Шэньчжэнь циннянь бао» провели в Шэньчжэне Китайский поэтический конгресс 1986 года, посвященный модернизму. В нем участвовали 84 периодических издания, печатающих народную поэзию, к обсуждению предложили около тысячи стихов. Участники конгресса неожиданно выступили за отказ от «туманной поэзии», радикально подходили к существовавшей поэзии вообще. Назвавшиеся «третьим поколением» и охваченные неописуемым историческим порывом, эти стихотворцы вломились в поэтический мир, выкрикивая лозунги «Долой Бэй Дао!», «Долой человека!». Они превозносили «невежественность»[414] в поэзии, не страдали «безобразным чувством долга» и не думали, что жизнь им что-то должна, считали себя «маленькими людишками» и заурядными обывателями. «Третье поколение» ничем не гнушалось: эти поэты «курили, выпивали, ходили на дискотеки, занимались сексом, а иногда даже дрались, откровенно пьянствовали, посылая ко всем чертям синюю тоску и меланхолию, сидящую в бутылке».

Они разрушили фигуру поэта как лирического героя эпохи, уничтожили «Человека с большой буквы», «уничтожили и себя». Стихотворцы «третьего поколения» хвалились, что «стали грубыми малыми, дикобразами, у которых за поясом висят томики со стихами, считали, что поэзия – гениальнейший образ дьявола, самое безапелляционное суждение и самое бесстыжее преувеличение»[415]. Они свели на нет всю святость поэзии, заявив, что «пописывают кое-что только потому, что живут на этом свете» (Юй Цзянь). По самосознанию и мировоззрению они отличаются от Гу Чэна – уже не ищут упрямо «свет» своими печальными черными глазами и не кричат со всей ненавистью, как Лян Сяобинь: «Китай, я потерял ключи!»[416] Их жизнь – мирская, заурядная: много лет они ходят с ключами, болтающимися на заднице, многие годы хранят в памяти общественные туалеты города[417], а потому с радостью изучают «скучное», или даже «больничное» мышление. «Третье поколение» становится символом совершенно иных культурных установок. Оно есть зеркальный образ движущих сил истории, подвешенный в центре идеологии, несколько кривой автопортрет, который кое-как нацарапала группа «людишек».

С 1990-х годов по поэзии больше нельзя судить об истории литературы: поэзия сложна, огромна и пестра, хаотична, упадочна и вместе с тем энергична и полна жизни. С одной стороны, люди кричат о том, что поэзия умирает, с другой – сокрушаются, что поэтов становится больше, чем тех, кто читает стихи. Повсюду поэты, повсюду поэтические мероприятия, и это далеко не «конец» и не «новая жизнь», но реальность, к которой приближаются благодаря упорству.

Трансформация творчества поэтов «третьего поколения»

В 1990-х годах довольно много стихов стало выходить в непубличных печатных изданиях и в зарубежной периодике. Существовали следующие влиятельные подпольные издания: «Сяньдай хань ши» (Пекин, редакторы – Тан Сяоду, Чэнь Чао, Мэн Лан, Сяо Кайюй), «Явэньхуа вэйдингао» (Шанхай, редакторы – Ли Цзи, А Чжун, Цзин Бутэ, Сяо И), «Даняо» (Урумчи, редакторы – Ян-Цзы, Шэнь Вэй), «Хун ци (Хэй пи шу)» (Пекин, редакторы – Цзэн Сяоцзюнь, Ай Вэйвэй, Сюй Бин), «Синь цюньчжун» («Новый народ»; Шэньчжэнь, редактор – Оу Дин), «Вэньсюэ тунсюнь» («Литературный вестник»; Гуанчжоу, редакторы – Лин Юэ, Ху Фан), «Мяньлин» (Гуанчжоу, редакторы – Цзян Чэн, Линь Цянь), «Аболинаэр» (Ханчжоу, редактор – Пай Сы), «Тамэнь» (Нанкин, редакторы – Хань Дун, Юй Цзянь), «Чуанкоу» (Пекин, редактор – Сюэ Ди), «Году» (Харбин, редактор – Хэ Байлунь); «Ляньси» (Нанкин, редактор – Чжу Чжу), «Дунмэнь цзачжи» (городской уезд Цзянъинь в пров. Цзянсу, редактор – Пан Пэй), «Цинсян» (Ханчжоу, редактор – Да Да), «Вэй» (Шанхай, редакторы – Цзуй Цюань, И Ту, Ян Гун, Хай Ань)[418]. Все перечисленные периодические издания создавались в 1990-е годы, некоторые из них вышли всего двумя – тремя номерами, но есть и те, которые продолжают выходить, хотя и с перерывами. Эти поэтические журналы, напечатанные на мимеографе, в основном распространялись в университетских городках и, словно слабые, но удивительные искры, то и дело разжигали в молодых поэтах пламя мечтаний.

Поэты нового поколения, показавшие свое мастерство во второй половине 1980-х годов, в 1990-е открыто призывали «свергнуть Бэй Дао». Словно стадо дикобразов, они жалобно кричали на каждом углу, повсюду возникали разные поэтические группировки. «Они» (Нанкин) – организация, территориально рассредоточенная: среди ее членов – сианец Дин Дан, шанхайцы Сяо Цзюнь, Ван Инь и Лу Иминь, нанкинец Хань Дун, фучжоусец Люй Дэань и куньминец Юй Цзянь. Выпуская свой журнал «Тамэнь», эти деятели заявили: «Мы беспокоимся о самой поэзии, о том, чтобы стихи становились стихами, о прекрасной жизненной форме, которая рождается из языка и его движения». Вскоре после этого шанхайцы Чэнь Дундун, Мэн Лан, Ван Инь, Лу Иминь и Лю Маньлю объединились в «шанхайскую поэтическую школу». Они почитали одиночество и говорили, что поэзия для них есть средство возвращения человеку былого очарования, харизмы. «Шанхайские поэты» тяготеют к изучению того, как хаотичный город, напоминающий растение без корней, давит на людей. Эта тема заметно повлияла на творчество «городских поэтов», появившихся в литературе позже, – Сун Линя, Сунь Сяогана и Чжан Сяобо. Впоследствии три поэта выпускают сборник «Городские стихи», который пользовался большой популярностью.

Генеральным штабом поэтического переворота, называемого «экспериментальным движением за новую поэзию», становится провинция Сычуань. В первых стихах этого движения явственно ощущалось влияние «современного эпоса»[419] Ян Ляня, затем поэты-«экспериментаторы» начинают превозносить холизм и «новый традиционализм». Ляо Иу, Оуян Цзянхэ, Ши Гуанхуа, Сун Цюй и Сун Вэй черпают поэтический материал из древнейших быта и нравов, мифов и легенд. Они демонстрируют исключительно серьезное историческое мышление, ставят метафизические вопросы о бытии, почитают мистицизм и агностицизм. Было время, когда среди студентов стихи «экспериментаторов» считались весьма влиятельными и авторитетными.

Затем в Сычуани появляется еще более радикальное поэтическое направление – «не-неизм». В 1986 году сторонники этой идеологии выпускают журнал «Фэйфэй», в котором прославляют контркультуру и антиязык. Видные представители – Чжоу Лунью и Лань Ма. Язык их стихов легкий и непринужденный, они заявляют, что отвергают все принятые культурные системы, ратуют за первородный, естественный язык, не затронутый культурой, считают, что в стихах могут появляться разговорные слова, случайная брань и вздор. Приверженцы «не-неизма» заявляют, что в поэзии необходимо «избегать трех [вещей]» (познания, идей и смысла), и страстно желают «преодолеть три [вещи]» (логику, рацио и грамматику). Они создают ряд удивительных концепций в надежде, что те встретят будущую поэтическую эпоху. Это идеи о «художественном аллостеризме», «пракультуре», «антиценностях», «исходных ценностях», «изначальном мышлении», «ореоле языка», «непротивопоставлении двух ценностей», «отказе от абстракции», «отказе от культуры», «праздном и спокойном сочинительстве» и «революционном творчестве». В этих многочисленных поражающих воображение наименованиях угадывается мешанина из вольно переделанных терминов и выражений, взятых из экзистенциализма, психоанализа, феноменологии и французского абсурдизма. Китайский «не-неизм» смешивает бесчинства и беспричинные скандалы с художественным новаторством, и этим как две капли воды похож на европейский дадаизм. Но в эпоху, когда общество жаждало скандалов и распутства, авторитет традиционной литературы был по-прежнему колоссален. Поэтому, если стихотворцы этой эпохи желали выйти из духовного тупика и прославиться, им приходилось создавать в своем воображении языковую ловушку, затем разбивать ее вдребезги и возводить эти неистово пляшущие и сверкающие осколки языка в ранг символа, знаменующего приход новой языковой эпохи.

В любом случае, влияние «не-неистов» было значительным – именно таким, как его описывал поэт Чжун Мин: «“Не-неисты” – ассоциация, территориально очень распространенная, поэтико-академическая организация со сложной и разносторонней идеологией, диверсионный отряд, который переворачивает отношения между мужчиной и женщиной с ног на голову, рок-оркестр поэтов, экспериментирующих со сверхсемантикой. Влияние “не-неизма” оказалось самым существенным – в последний раз так на общество воздействовали “сегоденцы”, по силе оно превзошло то воздействие, которое производил “холизм”, “невежественная поэзия” и все остальные поэтические течения и направления “третьего поколения”»[420]. После тех литературных бесчинств, которые устроили «не-неисты», не осталось больше непреодолимых идеологических, эстетических или языковых границ. Вместе с тем, после не-неистского шума на ровном месте китайским поэтам новейшего времени больше не нужно было бесчинствовать: они могли спокойно пользоваться уже открывшимися возможностями. В этом смысле, продвигая свою идеологию, «не-неисты» торговали собой по низкой цене, приносили себя в жертву. В конечном счете это поэтическое объединение не создало ни одного сколько-нибудь значимого стихотворения, ни единой глубокой, назидательной идеи или концепции и быстро распалось.

Явление, которое называют поэтами «третьего поколения»[421], – это чудо хаотичных поэтических преобразований, рожденное деятельностью разных стихотворцев, это революция, исполненная восторженного, лихорадочного порыва. За «третьим поколением» сначала закрепилась дутая репутация радикалов, а затем и невнятных поэтов; они так и остались на периферии новейшей литературы Китая как сомнительное, мутное поэтическое объединение, чье существование оказалось непродолжительным. Впрочем, поэты «третьего поколения» все-таки не могли не оставить свой след в истории китайской словесности – как последняя и самая радикальная литературная группировка. После них в поэтическом мире Китая трудно было создать новое влиятельное движение. Завершилась та эпоха, а с ней – и переворот в искусстве. Конечно, спасаясь от последствий бурных исторических перемен, «поэты нового поколения» разбежались кто куда, а те из них, кому посчастливилось уцелеть, уже не были прежними, они изображали свой успокоившийся мир в более простых поэтических формах. Опыт, который поэты «третьего поколения» привнесли в новейшую поэзию, был богаче, индивидуальнее и интимнее, чем в предшествующей поэзии.

Профессор Хун Цзычэн в своей монографии «Введение в новейшую литературу Китая», давая общую оценку поэтам «третьего поколения», подчеркивает: «Среди многочисленных школ и поэтов “нового поколения” внимания заслуживает пекинско-шанхайская группировка, которая характеризуется неоромантическим уклоном. Эти литераторы считают, что на поэзию возложена высокая миссия, что поэзия в ответе за то, какие конечные духовные цели поставят перед собой люди и какие духовные пути выберут. Кроме того, долг поэзии и в том, чтобы преодолеть раскол между человеком и природой, сознательным и бессознательным, внутренним “я” человека и миром»[422]. Здесь Хун Цзычэн имеет в виду Оуян Цзянхэ, Чэн Дундуна, Хай-цзы, Си Чуаня и Ван Цзясиня. Эти поэты сосредоточены на метафизическом философском смысле стихов, серьезно размышляют об истории и человеческой судьбе, а в художественном плане придерживаются системности и правил. Очевидно, они рассматривают художественные поиски в поэзии уже не как временную возможность, возникшую в рамках новых веяний, но как устойчивое стремление. Однако этот список, вероятно, необходимо дополнить и многими другими поэтами иных типов. В 1990-е годы он становится шире: аналогичные поэтические наклонности появляются и у ряда поэтов, проживающих за рубежом, – Бэй Дао, До До, Ян Дуна и Чжан Цзао.

Конечно, мир поэзии разнообразен и вместе с тем крайне индивидуалистичен: в рамках разных подходов взгляды людей на смысл и ценность поэзии могут довольно сильно отличаться друг от друга. С середины 1990-х годов различия в стиле возникают даже у поэтов «третьего поколения»: одни в целом сходны по стилистической направленности, а другие творят каждый в собственной манере. Однако все они по-своему созидают. Юй Цзянь, Чжу Вэнь, Хань Дун и Ян Кэ, литераторы с совершенно разными поэтическими взглядами и языковым стилем, всегда переосмысляют историю и отношения между людьми с точки зрения бунтарства, противодействия. Другая группа поэтов – Цзан Ди, Цзян Тао и Ху Сюйдун – выражает свое отношение к поэзии в языковой форме, сообразующейся с переменами эпохи. Поэзию 1990-х годов уже сложно классифицировать в соответствии с поколениями – после того, как распадаются поэтические группировки, стихотворцам остается лишь вести диалог с самой поэзией.

В 1990-е в определенной степени авторитетными поэтами были: Оуян Цзянхэ, Си Чуань, Ван Цзясинь, Цзан Ди, Цзян Тао, Чэнь Дундун, Юй Цзянь, Хань Дун, Чжу Вэнь, Чжун Мин, Бай Хуа, Чжан Юнмин, Чжан Шугуан, Сяо Кайюй, Май Чэн, И Ша, Ян Кэ, Шэнь Вэй, Сунь Вэньбо, Ляо Иу, Сюэ Ди, Цзинь Хайшу, Люй Дэань, Тан Даньхун, Ху Сюйдун, Бэй Та, Лун Пэй, Ян Цзянь, Ян-цзы, Е Хуэй, а также проживавшие с 1989 года за границей Бэй Дао, До До, Ян Лянь, Чжан Цзао, Ян Сяобинь, Сун Линь, Янь Ли, Бэй Лин и Мэн Лан.

В сравнении с 1980-ми, в 1990-е годы поэзия стилистически крайне разнообразна, и это объясняется не только тем, что крупным объединениям и движениям приходят на смену мелкие группы единомышленников, а символы общности эпохи разлагаются, но и тем, что на первый план начинает выходить индивидуалистическое творчество. Самоубийство Хай-цзы 26 марта 1989 года становится своего рода переходным обрядом из 1980-х годов в 1990-е, оно окрашивает вынужденный исторический переход в патетические тона и на краткий миг выражает коллективное самосознание всего поэтического мира.

Хай-цзы[423] переполняли творческие силы: за свою недолгую жизнь он успел написать 200 тысяч иероглифов: стихи, прозу, пьесы, статьи. Его главные произведения: поэмы «Но вода, вода» и «Земля», незавершенная пьеса в стихах «Солнце», первая серенада «Мессия», черновик второй серенады, неоконченная поэма «Великая Яса[424]», пьеса «Отцеубийство» и около двухсот коротких лирических стихотворений. На счету Хай-цзы также совместный с Си Чуанем поэтический сборник «Кувшин в поле пшеницы». В 1986 году был удостоен специальной награды литературного конкурса в честь «движения 4 мая», который проходил в рамках Первого фестиваля искусств Пекинского университета. В 1988 году получил почетную награду Третьей литературной премии журнала «Шиюэ». Через двенадцать лет после смерти, в 2001 году, Хай-цзы присудили поэтическую награду третьего конкурса «Народная литература» («Жэньминь вэньсюэ»). Тогда же награду вручили поэту Го Лушэну. Среди изданных сборников стихотворений – «Земля» (1990), «Собрание сочинений Хай-цзы и Ло Ихэ» (1991), «Поэзия Хай-цзы» (1995) и «Полное собрание поэзии Хай-цзы» (1997).

Стихам Хай-цзы присуща некая природная одухотворенность, и эта одухотворенность – не абстрактное умонастроение, она проступает в том, как Хай-цзы описывает жизнь сельского Китая. Поэт сосредоточенно и пылко описывает деревню: реки, пшеничные поля, телеги, цветы, деревья и травы, людей – матерей, жен, крестьянские семьи. Эти описания выходят из-под пера автора искренними, в своих мыслях о природе Хай-цзы приближается к простой истине существования – к естественному проявлению самой одухотворенности.

У Хай-цзы есть еще множество поэм и пьес в стихах – глубокомысленных, сложных, насыщенных метафизическим философским смыслом. Ключевые слова в них – рай, солнце, тьма, дух, смерть и возрождение. Эта поэзия создает ощущение простора, насыщена разнообразными деталями, в ней чувствуется стремление преодолеть обыденность; поэтические сочинения Хай-цзы пронизывают пространство и время между небом и землей, жизнью и смертью. В поэме «Переходя через море с белым тигром на руках» Хай-цзы сводит мать и белого тигра, вместе они пересекают безбрежное море, минуют родные места, жизнь и смерть, небо и землю – кажется, что этих мгновений страшится сама природа.

Поэтический язык Хай-цзы могуч и необъятен, вариативен и многообразен, в нем – удивительная красота и вместе с тем – чистота и свежесть природы, простота и искренность и в то же время – сложность и филигранность. Цзан Ди оценивал творчество Хай-цзы следующим образом: «Больше всего в творчестве Хай-цзы трогает то, как он почти беспощадно шлифует свой поэтический язык, оттачивает скромно, почтительно и искренне, а результат просто восхищает. Без сомнения, он всякий раз пробует писать по-новому»[425].

В начале 1990-х годов поэтические безобразия, вроде тех, что творили «не-неисты», уже утихли: вместо этого поэты вернулись к глубоким и молчаливым размышлениям о духовном мире личности. Однако поэтам, которые уже не объединены в группировки или сообщества, трудно вынести тяжелый, вымученный дух этой рефлексивной поэзии, и в этот период поэты осознают, что преодолеть этот дух они способны раскрывая в творческом спокойствии и молчании некую неуловимую прелесть. Первым к этому выводу приходит Оуян Цзянхэ.

В начале 1990-х Оуян Цзянхэ быстро понял, как может индивид выразить себя в поэзии[426]. В стихотворении «Домыслы о рыночной экономике» он пишет: «Из любого окна, что стало меньше этой страны, ее ты увидишь – за остановкой или на остановке». Поэтому «ты пытаешься спасти образ каждого дня:

твоя семейная жизнь вскоре приобретет искаженный интернациональный характер, легкий привкус мыльной оперы», поэтому, «говоря о своей бывшей подруге, ты ввернул строчку из свеженаписанной оды. Живя в пространстве между аллитерацией и леонинской рифмой, ты полагаешь, что плотская любовь есть повторение – такое, в ходе которого одно описание вставляется в другое. Повторение: утопия, облеченная в слова»[427]. На смену неровному стихотворному стилю, характеризующемуся крутыми подъемами и резкими спадами, приходит филигранное мышление – реалистичное и вместе с тем простирающееся за пределы реализма, изобретательное, ясное и серьезное. Это стиль, которому эпоха с удовольствием поет дифирамбы. Забывая историю, поэты исследуют то, что чувствуют здесь и сейчас: «Годы назад ключи блестели, переливаясь в солнечных лучах. Я подобрал находку, но не помню, куда потом запрятал их. Все дни, что были до субботы, теперь закрыты на замок, и не пойму, какой из них теперь мне нужно открывать»[428]. Здесь автор уже не прибегает к историческим аллюзиям, а пишет о настоящей жизни отдельного человека, но такой, которая возникает вследствие забвения коллективной истории. И тогда нетрудно понять, почему под кистью Оуян Цзянхэ «голод леопарда» прекрасен – у этого голодного животного есть «уважение к еде» и «маниакальное стремление к чистоте духа»[429].

В поэзии Оуян Цзянхэ зачастую смешаны реалии Востока и Запада: например, анализ существительных, которые автор использовал в стихотворении «День благодарения»[430], показал, что их значение по большей части связано с западной историей и культурой. Оуян Цзянхэ активно оперирует западными реалиями: «С высоты империи не разглядишь, как садится солнце в селах – может, ночная дежурная, что спит в будильнике, перевела здесь стрелки на век назад? На башмаках марсиан читаем “Сделано в Китае”». В каждой фразе – мудрость поэта: идеи, которые всегда скользили между строк, теперь вдруг явились нашему взору. Оуян Цзянхэ отошел от традиционной китайской поэтической техники, постулирующей «повествование, сравнение и настроение»[431], его стихи непохожи на раннюю «туманную поэзию». Яркая черта творчества Оуян Цзянхэ состоит в том, что он использует прямые, непосредственные слова и выражения, не создает излишней атмосферности и сосредотачивается на том, чтобы в строках засияли отдельные концепции. Об этом он и сам пишет в том же стихотворении: «Взлететь над переменчивым и неизменным. Все согласятся, что великое, большое счастье – тонуть в красотах ощущений». В своих стихах Оуян изо всех сил стремится создать «красоту счастливой случайности», в словоупотреблении старается всячески избегать острых углов. Неожиданные и причудливые идеи Оуян Цзянхэ – единственное, чем его поколение может утешить свои сердце и разум.

В 1998 году Оуян Цзянхэ пишет стихотворение «А что же тогда Венеция?». На первый взгляд кажется, что оно повествует о древнем европейском городе, но на самом деле в нем говорится главным образом о Китае. На протяжении всего стихотворения поэт связывает (смешивает) китайскую столицу с Венецией. Возможно, воображаемый исходный пункт – Венеция, а Чэнду присоединяется к ней в виде воспоминаний или связанных с Венецией метафор (или наоборот). Возможно, путешествуя по итальянскому городу, Оуян Цзянхэ никак не может забыть Чэнду, и Китай не дает поэту по-настоящему очутиться в Венеции: «В поезде / ты заснул и проспал, а выглядишь так, словно глаз не сомкнул всю ночь напролет». Гипотетическая цель все время ускользает из-под носа: «А следующая станция – Венеция? / А следующей остановки нет». Вера в себя улетает все дальше и дальше, однако до Чэнду рукой подать. «Но если ты возьмешь остатки зелья цвета крови, как быть тогда?» Скрытая политическая аллюзия здесь употреблена тонко, незаметно, вскользь, она живая и легкая; главное в этих строках – эстетика совершенства, отточенность стиля. Оуян Цзянхэ упивается мыслительным напряжением, которое создает за счет тонкости и изобретательности языковых оборотов: «Зонт раскрыл засуху, / и дождь в Чэнду пошел, только когда ты прибыл в Венецию». Впрочем, за изяществом слов не скрыть истинных чувств – некоторые вещи все же необходимо сказать прямо, как они есть: «Овощи мариновались слишком долго, у них теперь и вкус, и запах ностальгии». Среди туманных, мистических формулировок эта прямолинейная и недвусмысленная смесь обретает твердость и силу. В стихотворении восемнадцать строф и сто восемьдесят строк, и в каждой строке видны одаренность и чутье поэта: он вникает в детали, своими контрастными переживаниями сгибает, рушит и вновь компонует их. В этом и состоит базовый принцип, которым ныне руководствуются поэты, уделяющие внимание используемым словам и выражениям. И среди этих поэтов лучше всех этот принцип соблюдает Оуян Цзянхэ.

Биография Си Чуаня довольно проста[432], и у него с детства была страсть к книгам. В «Литературном обществе имени “движения 4 мая”», созданном при Пекинском университете, Си Чуаня, Хай-цзы и Ло Ихэ называли «тремя мушкетерами» среди поэтов Пекинского университета. В 1988 году Си Чуань с товарищами учреждают сборник коротких стихов «Тенденции», в котором ратуют за «творчество интеллигенции», а в 1991 году они редактируют народное издание «Современная китайская поэзия». В 1995 году Си Чуань издает поэтический сборник Хай-цзы «Поэзия Хай-цзы». Смерть Хай-цзы довольно сильно повлияла на Си Чуаня. Си Чуань превозносит отношение Сартра к жизни, желавшего родиться и умереть в книге, восхищается Вальтером Беньямином, который осмелился отойти от оригинальности и выстроил здание своих идей из цитат. Китайский поэт придает большое значение книге и духовной жизни индивида, в некоторой степени пытается выйти за пределы действительности. В начале 1990-х годов он сформулировал одну значимую концепцию – о нарративности поэзии. Хвалебная песенность, характерная для поэзии 1980-х, превращала личные чувства в двигатель метанарратива эпохи. А в 1990-е нарративность, напротив, преобразует общественные вещи и явления в непосредственный индивидуальный опыт.

Кажется, что нарративное стихотворчество сосредотачивает внимание на обществе, однако личный опыт перепрограммирует общественную историю, и она превращается в часть духовной жизни индивида. Возможно, это и есть эстетическая основа, благодаря которой «третье поколение» поэтов в 1990-е годы обретает уравновешенность, интеллигентность и стремление заботиться о душе.

В своих ранних стихах Си Чуань пытается проникнуть в тайны, сокрытые в вещах и явлениях: «Есть тайны, что тебе неподвластны – / ты можешь лишь взирать на них со стороны / и вслушиваться в сигнал этой таинственной силы, / который летит к тебе издалека, / пронзая твое сердце»[433]. Ранний Си Чуань находился под влиянием американских и европейских символистов – Уильяма Йейтса, Поля Валери и Мориса Метерлинка, горячо интересовался описанием природных явлений и объектов, замечая в них непостижимую силу, выходящую за рамки человеческого общества. Открывая в книгах культурный материал для поэзии, Си Чуань проявляет определенный талант: в стихах о Ли Бо и Ду Фу («Ли Бо», «Ду Фу») автор излагает общеизвестные истины, однако смысл и настроение этой поэзии необычны. В этих светлых и прозрачных стихах царит своеобразная классическая атмосфера: появившиеся на стыке 1980-х и 1990-х годов, они становятся своего рода откровением. Именно поэтому в 1990-е Си Чуаня начинают почитать.

Стремление к духовности, порядку, гармонии и постоянству – все это создало особую идеологическую атмосферу для такого влюбленного в классику поэта, как Си Чуань. Во второй половине 1980-х годов такие темы, как проблематика поэзии, были немыслимы, однако в 1990-е – после самоубийства нескольких известных поэтов – для духа поэзии они оказались жизненно необходимы. В стихотворении, написанном в память о Хай-цзы, Си Чуань говорит: «У тебя не было времени сделать весну прекрасной, / но в спешке ты успел создать основу всех песен. / Песен чистых и непорочных, способных уничтожить певца. / Но в этих же песнях мы увидели, как встает солнце, как падают небеса, / как зреет пшеница под южными ветрами / и как ястреб с темной ночью в клюве летит через сестрины межи» («К Хай-цзы»). Для Си Чуаня «духовность» – не слово или тема, о которых он готов писать во всех подробностях, она коренится в необъяснимых видоизменениях явлений и вещей. Классическое литературное творчество, о котором заявляет Си Чуань, по большей части относится к категории модернизма: у модернистов неоднократно звучали идеи о вечном, вере и духовности. Впрочем, Си Чуань – никакой не традиционалист, его поэзия носит всесторонний характер. В нарративной поэтике этого автора, зачастую враждебно относившегося к постмодерну, присутствует довольно много постмодернистских идей. Превращая духовное и вечное в ряд видоизмененных нарративов, Си Чуань непрерывно соприкасается с непознаваемой таинственностью – этой типично модернистской поэтической чертой – и вместе с тем постоянно обращается к постмодернистской поэтике.

Делая упор на нарративные особенности поэзии, Си Чуань вместе с тем начинает обращать внимание на реальную жизнь общества, но медиатором этих жизненных процессов выступает не принятая в действительности история, которая логически развертывается и образует собой непрерывность, но изменение, отклонение от нормы. Жизнь у Си Чуаня становится непознаваемой. Среди повседневных, понятных жизненных явлений автор по-прежнему сосредотачивается на тех, что преобразуются в опыт индивида: приближаясь к своей сущности, они становятся загадочными и непостижимыми. Поэтический сборник «Слияние» был создан в октябре 1989 года и отредактирован в апреле 1990, в этой книге Си Чуань пытается написать духовную историю современной ему эпохи. В приведенном ниже стихотворении поэт активно использует символы и метафоры, пространство и время свободно и произвольно меняются, а в сплошном потоке образов Си Чуань раскрывает политическое бессознательное современного Китая, тем самым предвещая серьезный анализ коллективного бессознательного: «Возможно, все друг другу стадно вторят, / возможно, та незрячесть, какую не понять рассудком, / смешалась с удивлением и растерянностью, что ощущаем мы, когда посмотрим внутрь себя». Вступая в область истории, Си Чуань все еще туманен в формулировках: вероятно, обстановка вынуждала поэта обращаться к неким образам перемен, к аллюзиям на преобразования, чтобы критиковать действительность. Но из-за этого его идеи кажутся неясными.

К счастью, поэты, ратовавшие за нарративность поэзии, не уделяли внимания грандиозным историческим событиям, а непрестанно возвращались к обыденной жизни отдельного человека. Личный опыт, боль индивида, неспособного попасть в общую историю, – так поэт прямо говорит о безысходности существования, отважно смотрит в лицо судьбе: «Как много мыслей не вложить мне в эту книгу, / в этот неоконченный канон: мои воспоминания, мои мечты… / Какой изъян повинен в том, что я живу без смысла? / Я вижу вновь и вновь, как лилияволшебница взмывает в небеса»[434]. Автор постоянно возвращается к личному опыту человека, размышляет о том, как выбор индивида вступает в конфликт с судьбой. Бессмысленная борьба с предначертанным у Си Чуаня раскрывается в кропотливом мыслительном поиске, автор непрестанно оценивает истинность существования индивида. В «Слиянии» поэт, отделив человека от коллективного бессознательного, изображает острую боль и надежду, которые несет в себе история индивида.

В 1997 году Си Чуань публикует поэму «Невезение» (вошла в сборник «Общий смысл таков»), в которой тщательно анализирует человеческую судьбу. В этой поэме Си Чуань в основном иронически пишет о повседневной жизни разных людей, имени которых не называет, говоря о них просто «он». Автор показывает, что человеческое достоинство присуще людям не от рождения, выясняет, какова цена того, чтобы стать «человеком». Си Чуань разворачивает перед читателем историю жизненных неудач лирического героя, демонстрирует, как невидимая сила исторического предопределения расчленяет, уничтожает человека. В этой поэме нарративность поэзии 1990-х годов предстает в своей крайности: описательные, разговорные фразы здесь произвольно смешиваются с лаконичной и четкой символикой, благодаря чему в нужный момент повествование обретает иронически-веселый оттенок. Пристрастию к классике и духу модернизма приходит на смену саркастическая деконструкция. Си Чуань – один из важнейших поэтов 1990-х годов, кроме него мало кто столь безустанно и серьезно размышляет над судьбой современного человека, беспокоится о том, что наша жизнь обесценивается. В творчестве Си Чуаня – отчаяние, но вместе с тем нежелание смириться с судьбой и борьба за идеалы.

Невидимая рука истории подтолкнула поэтов 1990-х на путь перемен, заставив стихотворцев создавать нечто новое в условиях, когда предел уже достигнут, анализировать положение и выбор индивида, задать поэтическому миру более масштабное направление. По тематике творчества Ван Цзясинь[435] очень близок Оуян Цзянхэ и Си Чуаню – все эти поэты уделяют большое внимание духовности и внутренним переживаниям человека. Вместе с тем Ван Цзясинь отличается от Оуян Цзянхэ и Си Чуаня: он не делает намеренного акцента на стилистике, но неустанно наблюдает за реальным положением дел индивида, постоянно использует в своем творчестве западные или советские (русские) идеи, формируя своеобразную «постполитологическую» стратегию идейной выразительности. После 1989 года внимание публики привлекли два стихотворения Ван Цзясиня – «Баллада о Варыкино – к Пастернаку» и «Пастернак». Рассказ о реальной жизненной ситуации человека непрестанно указывает на то, что судьбу эпохи не изменить: «Судьба все отняла, оставив мне один лишь / стол из дерева сосны, – / что ж, хватит и того. / Поэт своей эпохи, я не попрошу иного» («Баллада о Варыкино»). В стихах Ван Цзясиня встречается множество эпизодов и явлений из западной культуры, он то и дело переписывает классиков модернизма. Исследование их духа становится долговременной темой его творчества и источником вдохновения. Кафка, Бродский, Йейтс, Пастернак и Солженицын – вот духовные отцы, с которыми он постоянно сравнивает себя. Как бы Ван Цзясинь не жаждал духовной жизни для индивида, его стремление уже шло вразрез с эпохой 1990-х. Чтобы создать жизнь индивида в литературе, теперь необязательно было менять действительность – поэты-современники Ван Цзясиня вообще больше не размышляли о действительности. Поэтому их единственный идейный прорыв мог произойти только за счет поэтической стилистики.

Поэты «третьего поколения», вновь занявшиеся поисками духа и идеалов, уничтожали идеологию, возвращаясь к самому тексту. В результате у них возникла странная толерантность: модернистское преклонение перед духовностью парадоксальным образом объединилось с постмодернистской стилистикой. И хотя Ван Цзясинь первым осознал, что словоупотребление может открыть новую вселенную идей, он размышлял только о самих словах и выражениях, а не о масштабной лингвистической системе выразительности. Когда идеология лишилась своей мощной интегративной функции, индивидуальному творчеству оставалось иметь дело только с индивидуальной языковой символикой, ведь что могло быть непосредственнее и чище слов? Поэтов уже выбросили на обочину общества – чем ждать, что тебя выберет история, не лучше ли было самому выбирать свою историю? Текст становится духовным анклавом поэтического «я» и единственной преградой, которая не дает поэту отвергнуть общество. Так слово превращается в новый миф поэтического мира.

В строках Ван Цзясиня есть такие понятия, как «ужас» и «дрожь». Поэт считает, что в них он схватывает самую сущность «постполитической» поэтики. Вместе с тем в «ужасе» и «дрожи» заключен страх того, что слово станет основой всей поэтической теории. В этих бесконечных адских пытках, возможно, живет драгоценная глубина мысли. Ван Цзясинь говорил: «Когда я, созидая стихи, беру за начало “слово”, а не так называемый лиризм или размышления, я по-настоящему открываю жизнь, бытие и постепенно постигаю самую суть поэзии. Сейчас для меня не только поэзия в конечном счете сводится к слову, но даже возможность этой поэзии и возможность духа существуют только постольку, поскольку их можно выразить в словах». Ван Цзясинь восхищается оценкой, которую Бродский дает Мандельштаму: «Все наши метаморфозы, наши мифы»[436].

В своей поэзии Чэнь Дундун (р. 1961) стремится ухватить самую суть, истинность происходящего. Об этой особенности другой поэт, Сунь Вэньбо (р. 1959), говорил: «Основной фон поэзии Чэнь Дундуна – небо и океан, но эти же декорации становятся у него тем, что принято называть символической метафорой». Пейзажи Чэнь Дундуна пропитаны общественной историей, в них всегда присутствует скрытое сравнение с культурой или политикой. Например, поэт ставит рядом историю и современность в попытке выяснить, чем различаются человеческие жизни, – это можно видеть в стихотворениях «Осенняя песнь» и «Отрывки об осени». Историю культуры он умело вписывает в условия реальности, где она превращается в объекты, вещи, пейзажи, преобразуя и смысл в «здесь-бытие» (Dasein). Происходящее сегодня – несомненно, реликт истории, но сама история растворяется в «сегодняшних» пейзажах.

Поэт мыслит противоречиво: жизни людей непохожи лишь внешне, а по сути своей не могут не стремиться к тождественности. Но «единство» у Чэнь Дундуна не рационально-неизменно – напротив, это изменчивая сверхприродная бесконечность. Возможно, нечто похожее Чэнь говорит о себе: «Вероятно, у меня всякий раз новый ответ, я сам себе противоречу и загоняю себя в тупик, но не ожидал, что продвинусь вперед так быстро и легко». Поэт с пиететом относится к знаменитому высказыванию Маргерит Дюрас: «Мне совершенно несвойственны деспотические, поспешные суждения – я имею в виду окончательные идеи и воззрения. Я всегда бежала от этой напасти». Идеологии Чэнь Дундуна свойственен сверхъестественный, мистический уклон, но ее ядром всегда будет абсолютное «единство».

Быть может, к этому абсолютному «единству» у Чэнь Дундуна близки только природные объекты, и он не выносит реальной истории человеческой культуры, считая, что эта история обретет смысл, лишь когда превратится в природу. В этом смысле последовательно известное произведение «Весна: пейзажи и монологи», в котором видно, как автор своими картинами природы переписывает историю цивилизации. Он с радостью готов разбить вдребезги общественно-исторический нарратив, скрыть его за природой. В этих стихах действительная история скрыта за природой, многочисленные пейзажные элементы и животные играют роль символов, метафор. Поэма состоит из двадцати частей и почти четырехсот строк. Интерпретировать ее трудно. В «Весне» множество символов и аллюзий, литературных образов, и в результате между обозначающим и обозначаемым возникает огромное пространство. Отдельными словами и выражениями, которые появляются неожиданно и противопоставляются основной канве стихотворения, автор вносит помехи в семантическую систему произведения, ломая ожидания читателя. Эту поэму можно воспринимать как рассказ о весне, предвещающей резкие исторические перемены, и это гнетущее ожидание становится лейтмотивом сочинения. Главная идея поэмы – создание портрета «фальшивой» весны. Автор пишет о том, как после зимы пробуждается, начинает копошиться все живое, но вдруг оказывается, что весна уже наполнена буйством ненастоящей жизни. Большая часть образов, которые повторяются в поэме, – «невесенние»: «цветы пришли в оранжерею», «дождь промочил насквозь прогулочную лодку из пластмассы». В них – сомнение в подлинности весны.

В целом, поэзия 1990-х стремится к повседневности и нарративности, «отказывается от цитирования» классики. На смену насыщенным лиризмом афоризмам 1980-х в 1990-е годы приходит отточенная нарративная лексика. Части поэтических сочинений, с виду разрозненные и бессистемные, незаметно, иносказательно противопоставляются друг другу, в этих отдельных строфах всегда таится несколько слов, которые в процессе трансформации рождают жизненную силу. Благодаря этому поэзия 1990-х, будучи дробной, в то же время обретает цельность. Поэтому можно выделить следующие основные особенности творчества поэтов этого периода:

1) ориентация на повседневные события;

2) нарративность;

3) изменение всего повествования с помощью используемых выражений;

4) непропорциональная целостность;

5) отказ от цитат.

Какое-то время поэтам не удавалось достичь успеха в работе со стилистикой и классическими сюжетами, что стало популярным в наши дни. Поэтам 1990-х больше нравится смотреть в лицо заурядной и бесцветной жизни, которую они считают интересной.

В этом смысле Цзан Ди[437] – типичный поэт 1990-х. Возможно, формулировка «типичный» слишком стандартна, ее легко понять в смысле «один из множества». Но, здесь под «типичным», имеется в виду «выдающийся», воплощающий в себе самые яркие черты эпохи. В более конкретном контексте Цзан Ди как поэт, несомненно, выглядит еще самобытнее. Однако в нашем случае, описывая его, я больше расскажу о повествовательности и обыденности, которые он привнес в поэзию 1990-х.

Поэзия Цзан Ди плотно соприкасается с повседневностью, он не дистанцирует свои стихи от будней. В его стихах происходят ситуации, точно списанные с жизни, однако они неизменно пронизаны духом культуры. Еще удивительнее то, что в стихах Цзан Ди нет тревоги, автор в них смотрит на жизненные явления спокойно и умиротворенно, у него нет панического – в гносеологическом или этическом смысле – страха перед внешним миром. А в мире, что поэт видит, нет глубины и непостижимой таинственности. Все в его поэзии есть свободное, самонаправленное бытие вещей и явлений. Поэзия по-настоящему нарративна, когда рассказчик становится частью описываемых вещей, обстоятельств и событий. В «Осенних водах» из цикла «Записки из Ласточкиного парка» Цзан Ди пишет: «По силе они меркнут только перед наводнением, но в них ты чувствуешь себя совсем иначе, / чем при половодье, всплываешь, а не тонешь: словно был той книгой, что когда-то прочитал». Поэт помещает рассказчика в эту среду, превращая в один из объектов повествования. Каноничность нарратива Цзан Ди – в том, как он использует предметную образно-сравнительную структуру, предпочитая брать в качестве метафор именно вещи и явления. Возможно, так он пытается создать «стилистику восприятия». Кроме того, поэт делает упор на непосредственности повседневных вещей и явлений, отвергает глубину и превращает объект повествования в вещественную нарративную картину. В 1995 году Цзан Ди написал стихотворение «Лжесвидетельство» («Записки из Ласточкиного парка»), где создал, вероятнее всего, сцену из суда: «И я стоял там <…> тихий, словно стойка для одежды». Здесь поэт, возможно, и затрагивает тему духа, убеждений и других этических вопросов, однако не тратит усилий, чтобы досконально разобраться в этих идеях, сомнениях и эмоциональных реакциях. Вместо этого он предельно спокойно описывает духовную связь, которая устанавливается в суде между предметами (явлениями) и людьми – согласно логике «стилистики восприятия». В финале возникает абстрактное явление – «сон», но символический смысл этого явления сразу овеществляется: «Не трудно понять, что мой сон – это предмет. Он словно часы Россини, отсчитывающие время до комендантского часа».

Для сборника «Лучшая китайская поэзия 1998 года» Цзан Ди отобрал два своих стихотворения – «Косилка» и «Снаружи». Надо думать, этими поэтическими работами он был доволен. В первом говорится о том, как девочка простодушно называла «косилками» все вещи, что ей были знакомы. Второй – антиэссенциалистское размышление над тем, что находится «снаружи», над внешним миром. Поэзия Цзан Ди отличается совершенством техники, легкостью и естественностью, поразительным мастерством. Но сквозь невыразительный, прямолинейный синтаксис всегда проступают невероятно «грубые» фразы, и тогда нарративность (или «стилистика восприятия») стиха внезапно рождает взрывную силу. Рассказывая, как девочка дает имя автомобилю, поэт пишет следующее: «Она проницательна: эта машинка / появилась в ту пору, когда объединилась Германия». В будничной картине вдруг появляется отсылка к политике. Трудно сказать, насколько силен идеологический импульс такой стилистики. От него по-прежнему веет очарованием языковой отточенности, а не мощью идей. «Снаружи» – размышление о некой абстрактной сущности, кажется, нехарактерное для Цзан Ди. Что же автор хочет сказать всеми этими фразами о «внешнем»? Нет единого импульса и общей цели, но мы ощущаем тонкие размышления поэта о том, что «снаружи»: «Снаружи опасно, / перейди на сторону напротив по этим вертикальным водам, / перейди через новое осознание. Мы в любой момент можем превратиться в цель, / безопасное ненадежно, а это значит, мы еще никогда не жили так». Идеи движутся согласно тому, как движется и сам нарратив, который не обращается к идеям, а сам есть переживание, интеллектуальная игра о мышлении. Понятно, что в размышлениях Цзан Ди нет идей о величии народа или государства, нет понятной философии или некой истины. Эти мгновенные впечатления больше похожи на побочный результат повествования.

В нарративах о повседневной жизни воистину проявляются одаренность и чутье Цзан Ди, по уровню которых он превосходит других литераторов. Поэт полностью пересматривает сущностные признаки «поэтичности», точнее говоря, у него «поэтичность» вообще лишается сущности, основных свойств.

Ведь в том, как спокойно и непритязательно он воспринимает обыденность, тоже заключается своего рода талант. Когда поэзия превращается в повествование о повседневном, жизнь тоже становится поэзией: тогда что это значит – принижение поэзии или возвышение обыденности? Трудно ответить на этот вопрос. Вероятно, уверенным можно быть только в одном: такое творчество – отнюдь не «бессмыслица». Литературное творчество в конечном счете способно нести в себе символический смысл, который идет вразрез с авторитетом классической словесности, и уже в этом обстоятельстве отражается еще одна роль литературы. Нарратив о повседневности – это и отказ от метанарратива, и то, что получилось в результате разложения этого метанарратива. После того, как индивидуалистическая историческая восприимчивость постепенно эволюционирует до уровня коллективного поведения, это поведение станет своего рода исторической вехой. И пусть одна история не равна другой, но способны ли люди по-настоящему освободиться от истории? Поэты «третьего поколения», творившие в 1990-е, уйдя от метанарратива о народе и государстве, отвергли и соответствующую историю, но не сбежали от истории, современной им. Ведь разве обыденность, вольность, мимолетность их творчества и то, как они отрицают глубину и цельность в литературе, – не типичные особенности новейшей истории? И не эти ли особенности служат лейтмотивом легенд Постновейшего времени, появляющихся в литературе под безусловным влиянием средств массовой информации и потребительской эстетики? Это похоже на движение по заколдованному кругу – от деконструкции истории к ее реконструкции и наоборот.

Поэзия Цзян Тао[438] и Цзан Ди во многом похожа – главным образом повествовательностью и ироничностью. Цзян Тао пишет о повседневности, создает своеобразный коллаж современных светских нравов и явлений. Поэт работает над этим коллажем до изнеможения; вещи и явления, которые он нагромождает друг на друга, деформируются, являя взору читателя прежде незаметные фальшь и абсурдность. Цзян Тао умело и остро насмехается над современной жизнью. Из стихотворения «Три сестры» видно, как чутко поэт наблюдает за ней. Цзян Тао умышленно пародирует одноименную чеховскую пьесу (а может, он также ориентировался на трех сестер Бронте – легенду европейской истории литературы). В нынешнем Китае «новые» «три сестры» ведут жизнь, полную вульгарности и пошлости. Поэт шутливо рисует кокетливость и очарование, свойственные новому поколению китаянок, через образы «трех сестер» высмеивает современную действительность эпохи потребления. На слуху и такие стихи Цзян Тао, как «Лошадиная спина», «Автострада до аэропорта» и «Печатный орган». В них проявляются особенности нарратива, характерного для творчества этого поэта: он по-настоящему возвращается к самим вещам и явлениям и при помощи стилистики создает между ними метафизическую связь. Поэзия Цзян Тао уже свободна от аффективной логики, его поэтический мир больше создается как продолжение внутренней силы или эмоций индивида. В стихах Цзян Тао вещи и явления в соответствии с логикой иронии наделяются метафизической спецификой. Самые заурядные, самые мирские из них благодаря иронии приобретают иную поэтическую стилистику, причудливый метафизический характер: «Даже заикание меньшинства не объяснит, / почему шине-оратору не терпится забуксовать». Между этими вещами возникают отношения, подчиняющиеся поэтической логике, суть которой следующая: ирония заново связывает вещи друг с другом, воссоздавая слегка абсурдный поэтический мир. Цзян Тао нередко изображает университетские городки: поэт непрестанно пишет о вещах, событиях, людях и настроении, связанных с такими местами. Абсурдная поэтичность придает сценам из кампуса особую жизненную силу – ту, которая появляется только в 1990-е. В этих поэтических картинах сведено все дикое стремление эпохи к недовольству и бунтарству. Сарказм Цзян Тао очевидно сильнее и жестче, чем у Цзан Ди: последний делает акцент на разуме и философии, а Цзян Тао высмеивает и философию, гонится за абсурдом, рождающимся, когда стилистика языка дает крен, а вещи в результате видоизменяются.

А вот в стихах поэта Западного Китая Шэнь Вэя (р. 1965) все еще сохраняется романтическая атмосфера, он демонстрирует творческую однородность и упрямство. Шэнь Вэй родился в чжэцзянском уезде Хучжоу – крае рек и озер, но покинул беззаботную и процветающую Цзяннань ради дальних земель. В 1988 году он отправился на запад Китая, чтобы найти себе новое место для жизни у подножья гор Тяньшань. Более десяти лет пролетели как одно мгновение, и поэт словно сам стал синьцзянцем. Наверное, Шэнь Вэй изначально стремился к жизни верхом на коне, мечтал скакать по степи во весь опор, обширные земли и бесконечные просторы по-особому волновали его. А потому Синьцзян вдохновил поэта на творчество.

В бескрайних синьцзянских краях Шэнь Вэй отыскал место, где его вдохновение начинало бить ключом. В стихотворениях «Путешествие», «Восточный страж могилы», «Лоулань» и «Золотое странствие» не изжито холодное, мрачное настроение: на фоне бескрайней Гоби расцветают воспоминания и фантазии о сладком источнике в пустыне, дорога истории простирается в свете звезд и луны. Яркие, прекрасные цветы, ясное небо, ветер на просторе. От умершей цивилизации остается лишь «легкий вздох» на развалинах. Посреди экзотического колорита Синьцзяна молчат руины былой культуры: в этом месте издавна предавались думам о древности. А могучее и удивительное великолепие здешней природы – тоже неиссякаемый источник вдохновения для поэтов, возбуждающий в них страсть, заставляющий пылать. Впрочем, Шэнь Вэй размышляет о древности по-своему, самобытно – он доносит до читателя свои впечатления, рожденные там, где гибель цивилизации пересекается с его собственными сиюминутными переживаниями.

Поэзия Шэнь Вэя очень лирична и в этом смысле очень далека от циничного реализма, нарративности и стремления к лексической отточенности, в направлении которых китайский поэтический мир начал развиваться во второй половине 1990-х годов. Сочетание лирики и исторических размышлений – похоже, типичная особенность поэзии Западного Китая. Однако в стихах Шэнь Вэя присутствует еще и чистое «я» поэта, а также тяга к духовности. Конечно, «я» и душа – духовные явления, о которых поэты привыкли говорить, но у Шэнь Вэя «я» возвращается к себе, а не рвется вовне. Его «я» проще, чище, свободнее, не жаждет слиться с историей и природой, поэт не поклоняется духовности – у него духовность лишь поддерживает крайне ограниченную внутреннюю связь с опытом «я». Поэтому в поэзии Шэнь Вэя есть и «я», и духовность, но они скрыты. И хотя его «я» – всего лишь невидимый рассказчик, он не сливается в повествовании с иными вещами внешнего мира. У Шэнь Вэя есть и немало стихов, в которых звучит его любовь к путешествиям – тема, возможно, традиционная для китайской поэзии бяньсай[439]. Однако Шэнь Вэй пишет об этой любви легко и искренне.

Родные края, о которых он рассказывает в «Родине», – эти ветряки, реки и поля, – остры и пронзительны, но все же слабы и нежны. Поэт стремится в «бездну духа, на рубежи спокойствия» и знает, что «там, где гибнешь, суждено воскреснуть». Конечно, благодаря своему мышлению талантливого южного, цзяннаньского литератора Шэнь Вэй всегда способен найти в обширном следы маленькой, слабой жизни. «Деревня Чжуанцзяцунь» создает ощущение простоты и умиротворенности: перед глазами читателя мелькают цзяннаньские реки, предметы домашней обстановки и домашние события. Но они «всей своей любовью держат» автора, «не пуская на чужбину». Эти нежные, живые, яркие чувства неизгладимы из памяти.

В конце 1990-х годов в китайской поэзии шли дебаты о творчестве «интеллигентов» и «народников». Эти споры встряхнули апатичную поэтическую братию. События, известные в истории как «паньфэнские дискуссии», – это прения, которые имели место во время съезда Общества изучения поэзии, проходившего с 16 по 18 апреля 1999 года в гостинице «Паньфэн» (Пекин, район Пингу). На съезде мнения участников разделились, возникло два противоположных направления: «интеллектуалы» и «народники». В число первых вошли Оуян Цзянхэ, Си Чуань, Ван Цзясинь, Цзан Ди, а также поэтические критики Тан Сяоду, Чэн Гуанвэй и Чэнь Чао. На народнические позиции встали Юй Цзянь, Чжу Вэнь, Хань Дун, Чжу Кэда и Се Юшунь.

Доктрина «интеллигентов» уходит корнями в 1993 год, когда Оуян Цзянхэ написал и опубликовал статью «Китайская поэзия после 1989 года – творчество зрелых поэтов-интеллигентов, ориентированное на местные реалии». Оуян Цзянхэ замечает: «Многие поэты обнаруживают, что в период перемен им приходится переходить не от одних творческих подходов к другим, не от одних писательских возможностей к другим, а всего лишь к иным лексическим формулировкам». «Формулировка» подразумевает, что «переход и трансформация должны начинаться с изменений контекста и языковой стратегии»[440]. Оуян Цзянхэ считает, что у поэзии два важнейших источника силы – расширенный словарный запас и сама жизнь. Таким образом, поэт загоняет поэтическое творчество в рамки конкретного, индивидуального и местного, обозначая тем самым либеральную позицию интеллигенции.

1989 год – не просто рубеж десятилетий. Для поэта той эпохи это была граница, разделяющая разные типы жизненного опыта и менталитета индивида, а потому и граница между разными художественными стилями и научными интересами. Творчество индивида, интеллигента и зрелого литератора сконцентрировалось вокруг одной оси – «слова» – и видоизменилось, опираясь на нее. Оуян Цзянхэ дал поколению новое имя: «Запомните: мы – призраки, рожденные словом». В 1993 году Чжан Шугуан (р. 1956) написал стихотворение «Фотография минувших лет», которое Чэн Гуанвэй впоследствии включил в одноименный поэтический сборник, в самое его начало. Считается, что именно этот сборник дал повод для начала дискуссии о творчестве «интеллигентов» и «народников». Чжан Шугуан писал: «Вновь и вновь я вижу вас, друзья моей юности. Вы все так же бодры и веселы, все так же шутливы – почти до вульгарности, словно над вами не властна магия времени, словно нашли вы где-то лекарство от старости. Даже деревья и небеса позади вас – и те остаются прежними, ни чуточки не меняются».

Поэту, который столь же отважно противостоял времени и всему, что это время несет, было 37 лет, когда он написал это стихотворение, однако текст создает впечатление, что его автор уже вошел в зрелые годы. Людей так быстро старят великие исторические перемены? А может, они отдаляются от жизни, пережив слишком многое? Годы спустя они пересекают пятидесятилетний рубеж – тот возраст, когда «познают волю неба» – и, можно сказать, вступают в старость. С этого момента они уже способны понимать новейшую китайскую литературу с точки зрения концепции «позднего стиля»[441], предложенной Адорно и Саидом. В ностальгической поэзии Чжан Шугуана внезапно обнаруживается разгадка тайн истории.

Впрочем, эти стихи и правда звучат мелодично и изящно, печально, но при этом пленительно. В них – редкая для поэтов того поколения ностальгическая лирика и ясное, слегка потерянное душевное состояние зрелого человека. Что вспомнит он, обернувшись назад? Только слова, чистые слова, которые высвободились из метаисторической памяти. Чэн Гуанвэй был первым критиком, определившим границы «интеллектуального» творчества. В статье «Поэзия 1990-х годов: имя с иным смыслом» он пишет: «1. Творчество интеллектуалов, на которое серьезно повлияли современная политика и культура. Такая литература зачастую несет в себе трагедию эпохи или индивида, в “интеллектуальных” произведениях авторы исследуют истинность общественного бытия в положительном или отрицательном ключе. 2. “Интеллектуальное” творчество в том смысле, в каком его понимает западная культура. Человек, занимающийся таким литературным творчеством, любит изучать китайский контекст с позиции духа западной культуры и стремится наделить индивидуальное существование сокровенным, мистическим характером. 3. Литература интеллектуалов, несущая черты традиционной китайской культуры. Такие литераторы упорно анализируют поэтичность нынешнего бытия, а потому в их творчестве мала непосредственная связь с их собственными переживаниями. Соответственно, и в отношениях с читателем возникает определенная отстраненность».

В предисловии к сборнику «Фотография минувших лет» Чэн Гуанвэй возвышает «интеллектуальное» литературное творчество до сущности поэзии вообще: «Оно требует, чтобы писатель прежде всего был интеллектуалом с независимыми воззрениями и подходами, а уж потом – поэтом». В теоретическом кругозоре Чэн Гуанвэя поэтическое творчество есть отражение души индивида на глубинном уровне. И все поэтические приемы, мастерство направлены не на то, чтобы отделить индивида от истории, а чтобы с помощью активной критики воссоздать сложность исторического процесса. Литература «зрелых» поэтов превратилась в «интеллектуальную» литературу и выступила историческим антагонистом «народной» поэзии.

Впервые поэзию «интеллектуалов» поставило в тупик предисловие Юй Цзяня к сборнику «Новая китайская поэзия: ежегодник за 1998 год», вышедшему под редакцией Ян Кэ. В этой статье под названием «Свет поэзии, пронзающий китайский язык насквозь» автор сначала указывает на сущностные различия между поэтами «третьего поколения» и «посттуманными» поэтами, называя первых «народной» литературой, а вторых – «интеллектуальной». Юй Цзянь критикует прямо и остро: «Фундаментальное отличие поэзии “третьего поколения” от “туманной” состоит в том, что у поэтов “третьего поколения” всегда на первом месте жизненный опыт индивида, личные переживания, гениальность и первородная сила творчества. А в “посттуманной” поэзии поэт прежде всего интеллектуал, а уж потом поэт.

Первые – поэты, вторые – “интеллектуалы”. В этом и закючается сущностная разница между одними и другими»[442].

Поэтическое объединение, которое он представляет, Юй Цзянь именует поэтами «третьего поколения», а Оуян Цзянхэ и других литераторов обозначает как «посттуманных» поэтов. Юй Цзянь считает, что «интеллектуальное» творчество 1990-х годов было окончательной изменой духу поэзии, и серьезнейшим ее моментом стало то, что «посттуманные» поэты превратили китайскую поэзию в придаток «языкового материала» Запада, западной «системы знаний». В независимости, самобытности и созидательной силе поэзии «посттуманные» поэты усматривали «непоэтичность».

Юй Цзянь подчеркивал, что «народное» литературное творчество, за которое он ратует, – по-настоящему самостоятельное, обособленное, истинное «поэтическое творчество». Оно оригинально, это движение языка, который всегда «в пути», вершина всякого литературного сочинительства; «народное» творчество духовно.

Критика «интеллектуалов» встречается и в предисловии Се Юшуня к сборнику «Новая китайская поэзия: ежегодник за 1999 год» под редакцией Ян Кэ, а также во введении Хань Дуна к сборнику «Избранная китайская поэзия за 1999 год», редактор книги – Хэ Сяочжу.

Поэтов, которых относят к «народным», тоже трудно классифицировать. Творчество Оуян Цзянхэ тесно связано с поэтическими ресурсами западного модернизма, а «народники» делают упор на то, чтобы черпать вдохновение в локальном опыте нынешнего Китая. Однако бывало ли, чтобы произведения «интеллектуалов» не основывались на том, что довелось пережить современному человеку? Поэтому разногласия между ними обусловлены, скорее, различиями в подходах и духе или, если судить более основательно, – расхождением между стилями, которые и то, и другое направление, унаследовали от поэтов-восьмидесятников, проживавших на разных территориях и принадлежавших к разным поэтическим группам. Между «народной» и «интеллектуальной» поэзией нет четких границ, нет и каких-либо серьезных различий в использовании средств поэтической выразительности. К примеру, стихи еще одного основоположника и практика «народного» литературного творчества, Ян Кэ[443], отличаются стремлением к стилистическому совершенству. Ян Кэ обращает взор на гуанчжоуский урбанизм, на то, как мир товаров проецируется на жизнь: автор часто пишет о рынках, торговых центрах. Конечно, связь между землей, родиной и городом – тоже в числе главных тем его творчества. Ян Кэ заботят гуманистические ценности, в его стихах даже проскальзывает идеализм. Другой поэт, далянец Май Чэн[444], блуждает между «народниками» и «интеллектуалами»: он пересекает эту границу уже с точки зрения самих творческих подходов и средств выразительности. В поэзии, созданной во второй половине 1990-х годов, Май Чэн сосредотачивается на нарративности, на разрушении линейной структуры бытия вещей и явлений: «Оно направлено на то, чтобы правая рука стремилась к черному, / чтобы пальцы стучали по черно-белым клавишам – / и словно бы возводили последнюю лестницу / от одной страны к другой» («Этюд о тенденциях»). Это своеобразный поэтический комментарий к «Упражнению для черных клавиш» Шопена, который объединяет две разные вещи из разных нарративов, превращая совершенно чуждые друг другу явления в единое целое. Май Чэн желает уничтожить изолированность вещей. Стилистика его поэзии нацелена на создание иронического, юмористического эффекта и, вероятно, на деконструирование антагонизма между «народниками» и «интеллектуалами». Своими стилистическими приемами Май Чэн с удовольствием переворачивает с ног на голову противостояние философии и обыденности, метаморфозы серьезного и шутливого, сдвоенность настоящего и несуществующего.

Нет возможности рассмотреть здесь всю хронику творчества Юй Цзяня – все его земли, реки, горы, всех по-матерински заботливых, нежных женщин и героических мужчин… Эти явления и персонажи играют в поэзии Юй Цзяня важную роль – было время, когда и он стремился к эпичности. В 1990-е годы стихи этого автора тяготеют к повествовательности, Юй Цзянь вводит в них большой объем разговорного языка и байхуа и деконструирует их изначальную эпическую поэтику. Его стихотворение «Одноклассница» беззаботно и жизнерадостно, в ностальгической атмосфере звучит легкая насмешка, а юношеские воспоминания изображены игриво и не оставляют читателя равнодушным. «Произведение № 52» всегда цитируют как одно из классических стихотворений поэтов «третьего поколения». Здесь поэт подрывает устои созидательного духа эпохи, присущего «туманной» поэзии, ломает традиции эпической поэмы: «Много лет хожу с ключами, болтающимися на заднице, и с печаткой в кармане, / многие годы храню в памяти, как в городских общественных туалетах переводили стрелки на семь…» Юй Цзянь – один из самых мятежных поэтов-авангардистов – непрестанно сопротивляется структуризации и систематизации поэзии. По его мнению, «поэзия не предназначена для того, чтобы выражать чувства или заветные мечты – она сама по себе есть плодовитый организм, слово во плоти. Она не выражает, не тащит на себе уже существующий смысл – смысл рождается внутри нее. Поэзия говорит о живом. Она – особый языковой организм, мать, жизнь. Организм, носитель, опора. Поэзия телесна и только потому способна подпирать, нести на себе. Поэзия – метонимия той опоры, которая есть Земля, несущая на себе весь мир, это природное знание. Поэзия – это материнство, созидание, она – мать “стремления”»[445]. Исходя из этого, Юй Цзянь призывает повернуть поэтическое творчество к народу. Он подчеркивает, что народность – это не «подполье» и не форма протеста, а основополагающая позиция, на которой поэзия стояла испокон веков. Народ всегда на словах принимает любую доминирующую культуру, а на деле – поступает по-своему. Народ крепко держится за общеизвестные истины, эмпирику и «только за то, на что необходимо опираться – родину, Землю, жизнь, присутствие, человеческое существование»[446].

Хотя Юй Цзянь ставит во главу угла народ, разговорный язык и обыденность, в его поэзии достаточно рациональности. В повествовании о, казалось бы, простых повседневных заботах в нужный момент вспыхивают мудрость и разумность – вот тогда лирика и показывается во всей красе. В нарративном же процессе эти повседневные дела выглядят как обыденные явления и вещи, вышедшие из-под пера Цзан Ди и Цзян Тао: это всего лишь подготовительный материал, который будет приведен в действие неким переломным моментом, силой сцепления нарратива. Юй Цзяню с лихвой хватает таланта, чтобы смело писать обо всем на свете и владеть любой поэтической ситуацией. У поэта есть стихотворение под названием «Начальник» – о том, как навещали больного. Оно написано невероятно увлекательно. Автор до крайности детально изображает, как герой торгуется за корзинку с фруктами, – просто невыносимо медленно, но затем оказывается, что больной, которого пришли навещать, уже умер, и герою приходится оставить фрукты перед дверью в палату. В начале стихотворения передан настрой, ненавистный любому читателю. Однако после переломного момента становится заметно, как пустяковые минуты торговли становятся частью деконструкции «я» героя. В действиях, исполненных глубокой заботы и тяжелой скорби, проскальзывает экономика «дешевизны», но и на «дешевых» вещах лежит – должен лежать – груз «тяжелой», или «драгоценной», скорби. Повествуя обо всем этом, Юй Цзянь поразительно глубоко «врастает» в землю, на которой живут люди, холодно и равнодушно анализирует наши радости и горести, жизнь и смерть. Впрочем, атмосфера стихотворения теплая, а холод деконструкции идет из некоторых вещей и явлений. В этом стихотворении – поэтические взгляды Юй Цзяня, но они не воплощают в себе литературный стиль целой поэтической группировки. Творчество поэтов 1990-х уже осознанно-персонализованное, поэтому попытки классифицировать его относительны и временны. Большинство поэтов продолжают развиваться в собственном творческом измерении.

После 1990-х поэты еще строже придерживаются индивидуалистического пути: они возвращаются к собственному жизненному опыту, отыскивают некую поэтичность в тех моментах, когда под влиянием персонализации слова сталкиваются с обществом. В результате серьезная идейная критика вытесняется стилистикой. В такой ситуации солидные метафизические идеи воспроизводятся в современной поэзии лишь спорадически, ведь нелегко добиться того, чтобы они были и естественно-непринужденными, и талантливыми. В начале 2013 года Ло Ин[447] издал авторский стихотворный цикл «Образ смерти», и эта книга изумительна. Ло Ин неоднократно покорял высочайшие горные пики мира, включая Эверест, множество раз попадал посреди гор и ледников в безвыходные ситуации. Он узнал на собственном опыте, что есть смерть, но переживания по поводу ее неизбежности могут быть и невероятно прекрасны. И потому его образ смерти – не такой, как у большинства. В книгу вошли тридцать стихотворений, которые автор написал с начала 2012 по начало 2013 года и которые слились в большой поэтический цикл с единой тематикой и системой образов. Автор назвал свой цикл «последним криком в тупике современности». Действие разворачивается на просторном и выразительном фоне, образы серьезны и внушительны, в них ощущается энергия и сокрыты исторические и метафизические идеи. Эти образы то собираются в целое, то крушатся и разбиваются вдребезги. Ло Ин стремится отыскать то ощущение, какое бывает, когда разрушается, дробится огромная глыба, – в этом и состоит его стилистическая стратегия, разработанная с целью воплотить образ смерти. И это же по счастливой случайности наделяет его поэзию красотой постмодерна, сияющей в мире, где вокруг царит сплошной модерн.

У Ло Ина есть строки: «История и постмодерн, разбившись вдребезги, стали личинками времени, / точнее, это больше похоже на то, будто перья превратились в очередного голубя, летавшего в предании о смерти, – / не понадеешься, не вспомнишь, не расскажешь, не восславишь / <…> Обреченный мул фыркает во все стороны, страшась того, что грядет». Автор попытался влить в свой сборник постмодернистские идеи. Деконструктивистские старания Ло Ина по праву могут считаться смелым исследованием, они исключительно ценны. Пространство и время свободно трансформируются, образы ярки и разнообразны, но мысль тверда и спокойна – налицо незаурядный поэтический темперамент автора. Ло Ин творит вот уже много лет: его ранние сборники – «Больше не люби меня», «Отказываюсь унывать», затем выходит «Сборник Ло Ина», а в числе последних – «Бодхисаттва Зеленая Тара». Поэт постепенно расширяет границы свободы и легкости. Сборник «Бодхисаттва Зеленая Тара» создавался в 2009–2010 годах, по большей части – в альплагерях, а также в бизнес-поездках. В этих стихах поэт запечатлел свое стремление к идеалам и то, как шаг за шагом проясняется его путь – в скитаниях между жизнью и смертью, между мирскими идеями и свободой от тревог. Например, в следующих строках: «Один камень, упав на другой, дробит его на осколки, / а затем и сам разбивается вдребезги, в пыль, незаметную глазу. / Мне такой пылью не быть никогда – / ведь мыслями-нитями плоть моя накрепко связана с образом смерти». Смысл ясен, однако в строках таится и нечто большее: автор с пристрастием допрашивает самого себя и весь бренный мир, жаждет слиться с природой в единое целое, и все это напоминает крещение духа. Поэзия Ло Ина своеобразна, всегда возвышенна, одухотворена. В послесловии к «Образу смерти» поэт отмечает, что хочет вернуться к «печально-романтическим образам» – и такое персонализированное творчество в современной поэзии наверняка будет стоить читательских ожиданий.

Феминистская поэзия с 1990-х годов

В 1989 году Чэн Гуанвэй в своей статье приводит имена поэтесс – их ряды оказались невероятно многочисленны. Среди поэтической армии этих женщин-литераторов – Лю Чанъюань, Сунь Гуйчжэнь, Чжан Е, Чжай Юнмин, Сюэ Цунь и Тан Япин – «мы, кажется, остро почувствовали прилив волн, бурлящих вдалеке и поблизости, в их величественном и бескрайнем порядке присутствует некая бесстрашность, звучность. Они волнуют и заставляют задуматься»[448]. Прошло около двадцати лет, и женская поэзия в Китае действительно обрела многих последователей. Она пронизана женским самосознанием, которое в 1990-е становится ярче.

Без сомнения, крайне трудно обобщить историю феминистской поэзии 1980-х и даже феминистской поэзии, создававшейся начиная с 1990-х годов. Эта задача разрешима, только если работать с длинным списком имен. Здесь представлены только контуры исторических изменений феминистской поэзии.

Когда феминизм входил в китайскую «новую поэзию», ему пришлось потрясти ее. Скованные доброй и искренней женской литературной традицией, бунтовщики не смогли бы проложить себе путь, если бы не были готовы предпринять что-то необычное. В 1987 году И Лэй всколыхнула поэтическую общественность своим безрассудством, прозвучавшим в стихотворении «Спальня одинокой женщины»[449], – напряженном и пестрящем красавицами:

Попробуй отгадай, с кем познакомилась сегодня?

Она одна, но вот такие, как она

Во множестве то тут, то там вдруг возникают

И тут же пропадают вновь. Не отводя глаза,

Глядит она, а там, во взоре, нет счастья ни следа.

А ты не хочешь жить со мной.

В этом стихотворении четырнадцать частей, у каждой есть маленький заголовок, и каждая оканчивается словами – «А ты не хочешь жить со мной». И Лэй пишет о гнетущей духовной и плотской тоске одинокой женщины: переполненной желанием женщине трудно успокоиться, точно загнанный зверь, бродит она по своей одинокой спальне. Женское тело откровенно и демонстративно являет взорам читателей ее жизненную силу, в четком ритме повествует о настроении и стремлениях женщины. В комнате этой одинокой дамы есть зеркало, завешанное соблазнительными набросками. Оно транслирует основную идею: женщина подавляет свои желания. Затем автор принимается описывать популярные в то время философию модернизма и направления в искусстве. Эта женщина воспитывалась в традициях модернизма, поэтому ее жажда и тоска тоже модернистичны. Это стихотворение показывает, что китайское феминистское мышление – во многом порождение модернизма. Стихотворение крайне смело, в нем рушится прежний образ, в каком поэтессы видели и изображали себя в творчестве. И Лэй придает публичной огласке влечения и личные дела женщины. И находит мятежную тему, которая затем надолго закрепляется в феминистской поэзии, – о теле, желаниях и секретах женщин. Отталкиваясь от метанарративных установок того времени – «теории человеческой сущности» и «освобождения личности», эта тема своей непосредственной женской телесной стилистикой демонстративно вторгается в мир поэзии. Да, новая тематика и впрямь несла в себе незаурядную силу.

Чжай Юнмин, очевидно, была готова к встрече с женским сознанием в литературе. Публикуя свой поэтический цикл «Женщина», она также написала заметку «Сознание темной ночи», в которой говорилось: «Женщины – половина человечества, однако с рождения имеют дело с совершенно иным миром. Исходный взгляд женщины на мир эмоционален, несет в себе след ее восприятия и даже некое тайное сопротивление. Разве не погружается она изо всех сил в жизнь, чтобы создать темную ночь? Разве не превращает она мир в единую огромную душу в критические моменты? По правде говоря, каждая женщина стоит перед своей собственной бездной – непрерывно уничтожая и вместе с тем принимая эгоистические муки и переживания. Далеко не каждый человек сумеет противиться невзгодам и страданиям, которые причиняет это равновесие, пока оно не разрушено. Это изначальная темная ночь. Приходя, она вводит человека в абсолютно новый, чисто женский мир своеобразной структуры и особых точек зрения. Это не спасение, а озарение: подлинная сила женщин в том, что они сопротивляются жестокости своих судеб и вместе с тем повинуются зову сердца, возводя между обоими противоречивыми действиями сознание темной ночи»[450].

Тогда Чжай Юнмин удалось глубоко осознать положение женщин. И это специфическое понимание женской жизни можно считать отправной точкой женской поэзии. В некотором смысле не только история создала поэтессу, но и сама Чжай Юнмин сотворила историю. Только после «Женщины» китайские поэтессы и писательницы начали говорить о положении, достоинстве женщины с позиций более активного женского сознания, осмелились пристально всмотреться в желания, которые женщина подавляет.

Сама Чжай Юнмин вряд ли хочет, чтобы ее называли поэтессой-феминистской, ведь она, кажется, чаще размышляет над метафизическими или экзистенциальными проблемами. В 1985 году Чжай Юнмин опубликовала поэму «Деревня Цзинъаньчжуан». Говорят, что в деревне с таким названием поэтесса состояла в производственной бригаде. Впрочем, не обязательно Чжай Юнмин вспоминает в поэме именно этот опыт – скорее, она пытается выстроить деревню абсолютного духа внутри структуры языкового символизма: «Будто стоит испокон веков, будто порядок в ней был таков / всегда. Приехав сюда, не сдержала я вздох изумленья». Поэма состоит из двенадцати частей-месяцев. «Деревня Цзинъаньчжуан» в некоторой степени автобиографична, не переполнена скорбью и сочувствием, как «Женщина»: в поэме больше спокойствия, семантические противопоставления придают ей больше неоднозначности, а сами задачи произведения не позволяют изображать прошлое точно. Литературное творчество – своего рода жертвоприношение, в нем воспоминания могут забрести лишь в дебри вымысла. В своих последующих поэтических произведениях – «При жизни», «Эскиз смерти», «Над всеми розами» и «Имя этому – “все”» – Чжай Юнмин стремится показать противостояние между индивидом и историей. Жизнь отдельного человека не становится историей, но поэтесса с удовольствием выхватывает фрагменты этой жизни. У Чжай Юнмин литературное творчество и жизнь как бы служат аллюзией друг на друга, переплетаются эпос и «удовольствие от текста», о котором говорил Ролан Барт. Произведения этой поэтессы талантливы, содержательны, ясны и заставляют задуматься. В 1990-е Чжай Юнмин издает «Песню из кофейни», которая становится переломной в ее творчестве. Поэтесса считает, что это стало заключительным этапом изменения ее языка. Под влиянием «исповедальной поэзии» Сильвии Плат она перешла к детальному, монотонному стилю повествования[451].

К «исповедальной» серии Чжай Юнмин относятся стихи «Снова встретились», «Лили и Джоан», «Бабушкины времена», «Сельская чайная» и «Сюжет о ресторанчике». В этих стихотворениях автор инверсивными выражениями врезается в действительность жизни, наполняя ее трудностями и сомнениями. В результате поэтесса реисторизирует бесцветное и монотонное повествование о личном опыте. Возможно, это уловка Чжай Юнмин, любящей играть со слов ами. В этой тонкой и талантливой стилистической игре и правда кипит словесная радость. Однако все эти стилистические приемы поэтессе нужны явно не для того, чтобы сформировать некие серьезные, глубокие идеи. Напротив, с помощью театрализованного эффекта, который рождает используемая ею лексика, Чжай Юнмин пытается превратить жизнь в «мининарратив». В 1992 году она пишет стихотворение «Сурок»[452] – мудрое и легкое. В его аллюзиях воплотилась основополагающая стратегия выразительности, к которой Чжай Юнмин прибегает с того момента, как обратилась к проработке стилистики. Объект повествования погружен в детальный самоанализ, и в этом самоанализе автор неустанно ищет то, что отличало бы этот объект от остальных. Поэтесса больше не размышляет о непрерывности истории и не пытается выявить отличительные черты «здесь-бытия». Вместо этого с помощью стилистических изменений, которые происходят в ее нарративах, Чжай Юнмин стремится приблизиться к безграничности существования.

В 1990-е годы Тан Япин (р. 1962) в своем крупном поэтическом цикле «Черная пустыня» показала, как женщина по-особому понимает черный цвет, объясняя через этот цвет мир: «Из глаз моих льется черная ночь, и я над этим не властна. / Выливается черным – и вот я осталась без крова, / стала духом, что бродит во тьме непроглядной». Этот цикл наполнен энергией, в нем исчерпывающе выражено, сколь глубоко поэтесса проникла в суть мира, и что для нее черный цвет – не неописуемый страх перед внешним миром, но фантазия о женском мире «инь», который женщина хочет создать. У Тан Япин темная ночь не так уж «черна». И хотя эта поэзия связана со смертью, мраком, отчаянием, агонией и страхом, в целом она не так уж негативна: это просто особый женский опыт, женское сверхвосприятие мира. В черноте, в темной ночи женщина может познать другую сторону мира – «инь», тайную, спокойную и безопасную, такую, где можно побыть наедине с самой собой и побеседовать со своим «я». Как в этих строках: «Во мраке молча плавлю самонадеянность, надменность. / Не стоит добросовестно прощупывать ту бездну, что во мне. / Моей борьбе с обрывом подошел конец – / нас примирили злые муки бытия и благородная уединенность».

Хай Нань начинала писать как поэтесса авангарда. Ее стихи довольно специфичны, эмоциональны, тщательно подобранные, затейливые слова льются потоком, основная мысль ясна и свободна, образы сложны, а чувства сильны и насыщенны. Большой поэтический цикл Хай Нань под названием «Женщина» вышел во второй половине 1990-х годов, в нем она изобразила то, через что приходится пройти женщине: «Полночь. Когда смолкающий голос совсем утихнет, / останется лишь взор, что прячешь от меня. / Чем же я тебя обидела, чем оскорбила / твою самую красную одежду и самую простую песенку. / Мир становится тише». В поэзии Хай Нань таятся мифы, и эти нескончаемые мифические нарративы, опутанные лексикой, вызывают к жизни соответствующую стилистику. Поэтому в словах этой поэтессы заключены беспредельные жизненные силы. Другой крупный стихотворный цикл, «Голос», Хай Нань написала в 1989 году. Эти стихи – настоящее пиршество слова, душистые и яркие, мысль в них безудержна, автор проникает в суть и истоки жизни, вместе с тем лейтмотив произведений все так же строится на опыте женщины. Даже в цветистом, витиеватом стилистическом обрамлении такие строки не утрачивают простоты и искренности чувств. Впоследствии Хай Нань берется и за прозу, в которой, как и в стихах, рассказывает удивительные истории о женщинах.

Тан Даньхун (р. 1965) – типичная феминистская поэтесса. Ее стихи пропитаны сексистскими издевками. Секс становится основной темой и главной привилегией китайских поэтесс. Только женщина способна написать о нем поэтично и культурологично – в этом ее особое право. Тан Даньхун исчерпывающе пишет о сексе, ее стихи озаглавлены весьма странно, и эти заглавия опутаны причудливыми фантазиями – «Невеста-пулемет», «Входя в меня, приносишь нелюбовь» и «Рентгеновские лучи, сладкая ночь».

В 1990-е годы молодые поэтессы с радостью сосредотачиваются на теме секса, которая в китайской литературе разработана мало. Впрочем, девушкам повезло родиться именно в это время: они могли раздуть свежую тему до огромных масштабов. То была эпоха, когда поэтессы восстановили в правах плоть, и «литература нижней части тела» стала прерогативой бунтовщиков. Одна из ярких представительниц этого литературного направления – И Личунь[453]. Секс – главная тема ее поэзии. Родившаяся в 1970-е, эта поэтесса начала писать как раз в пору своей молодости и в то время, когда наступил расцвет общества потребления, а идеи раскрепощения чувств проникли в каждый уголок общества. Это поколение превратило секс в свое оружие. В 1980-е годы поэты-модернисты бунтовали на уровне идеологии и несли идеи, не связанные с жизненной позицией отдельного человека – даже школы, вроде радикальных «не-неистов», были не более чем набором культурных подходов и установок. Теперь же, в 1990-е, бунтари родом из 1970-х сразу бросались в рукопашную, причем их единственным оружием была «нижняя часть тела». Граница между поэзией и интимной жизнью пропала, осталась только нагая плоть. Эти бунтари стремятся к более резкой и пронзительной достоверности, хотят правдивее соприкасаться с собственным опытом, жаждут рассказать о своих боли, ненависти и любви. Однако их любовь уже превратилась в театр, в ничто, искренним и настоящим остался только секс.

Стихи И Личунь вызывающи и вместе с тем театральны. Поэтессы, подобные ей, знают, как использовать свои женские преимущества, чтобы штурмовать мир поэзии и отвоевывать себе территорию. Бунтуя, эти женщины не столько критикуют общество потребления, сколько танцуют с ним под одну дудку. Тенденция эмоциональной раскрепощенности, царящая в этом обществе, таит огромные желания и столь же большие тревоги. Лексика поэтесс вливается в эти треволнения и, подобно голосу сирен, наполняет их гибельными соблазнами и жаждой смерти.

Освоив тему «нижней части тела», феминистская поэзия подошла к пределу развития. С женщины сорвали вуаль тревог, а любое идеологическое бунтарство теперь казалось бледным и избитым. Разыграв на сцене пьесу о «нижней части тела», поэтессы раскрыли все тайны. Однако гораздо важнее следующее. Могли ли они в своих стихах вернуться к нарядному, уютному антуражу после того, как подняли на щит «нижнюю часть тела» и превратили идеологические речи в смехотворное обрамление? Неужели это и было то самое раскрепощение, которого так долго ждала феминистская поэзия?

Глава 17 Драматургия, эссеистика и детская литература: развитие в новый период

В новый период пьесы, эссе и произведения для детей приобрели необыкновенное влияние. Однако историки словесности вынуждены писать о них кратко. В доминирующей литературе все же царят проза и поэзия. В частности, статус прозы возрастает с середины 1990-х, когда выходит все больше романов. Драматический театр (хуацзюй) – комплексный вид искусства, в котором совершенно очевидна значимость сценария. И это молодое явление, родившееся в Китае только в XX веке. Фактически к 1990-м годам роль сценаристов драматического театра начинает уменьшаться, и на передовые позиции постепенно выходят режиссеры (такая же ситуация наблюдается в кино). С 1990-х годов хуацзюй практически полностью отделяется от литературы, становясь формой чистого сценического искусства. Теперь не так легко определить место пьес в истории литературы и непросто рассматривать их в ее терминах. К счастью, уже в полной мере сложилась такая научная дисциплина, как история театра, способная адекватно описать ту или иную пьесу. Эссеистика представлена широко, но практически никогда не попадает в число произведений доминирующей литературы. Это связано, главным образом, с тем, что нарратив истории литературы модернистичен по своему характеру. То же и с детской литературой: поскольку ее читательская аудитория – несовершеннолетние, эти произведения постоянно отодвигают на задворки литературной истории. В этой главе нам также приходится рассказывать об эссеистике, пьесах и детской словесности, существовавших с Нового времени, в столь же неловкой манере, а потому осветим лишь контуры этой литературы.

Пьесы нового периода: действительность, эксперименты и малые театры[454]

Как сценический вид искусства, драматический театр способен общаться со зрителем. Именно поэтому в период, когда литература и искусство Китая были направлены на перевоспитание народа, театру придавали большое значение. Он был тесно связан с общественными переменами: социально-политические и культурные изменения всегда своевременно отражались на сцене. В то же время при любом сдвиге в обществе и культуре театр всякий раз первым оказывался под ударом. В 1966 году Яо Вэньюань оценил новую редакцию исторической драмы «Отставка Хай Жуя»[455], что стало началом радикального культурно-политического движения. Разговорная драма как разновидность искусства, казалось, потонула в этой смутной, возбужденной исторической обстановке. В 1976 году после краха «Банды четырех» и официального окончания «культурной революции» возникает новый период, когда эту революцию начинают критиковать и переосмыслять. В то время людям было необходимо выразить свои политические настроения, и театр уловил эти перемены. Он стал общественным пространством, где народ мог дать волю политическим эмоциям, столь долго подавлявшимся. Однако вместе с общественными преобразованиями менялся и китайский культурный контекст, театр больше не мог оставаться лишь референтом по социальным вопросам. Драме нужно было найти и собственные, внутренние эстетические возможности. Ей пришлось отдалиться от политических страстей и найти свое место в обществе. Поэтому драмы, созданные в новый период, с одной стороны, участвуют в моделировании общественных перемен, а с другой – постоянно возвращаются к поиску новых возможностей, стремясь при этом прийти к некому художественному равновесию между этим поиском и откликом на социальные преобразования.

В начале нового периода самыми яркими чертами театра были четкое общественное сознание и чувство эпохи. Театр был крепко связан с историческими переменами, даже можно сказать, что он правил колесницей эпохи. В 1976 году, после разгрома «Банды четырех», в истории Китая начался новый поворот, и театр – форма искусства, которую притесняли на протяжении последних десяти лет[456], тут же принял участие в происходивших преобразованиях. С поразительным историческим чутьем и мощнейшей живостью, жизненностью происходящего разговорная драма призывала творить историю. Так театр задал для критической рефлексии нового периода идеологическую и эмоциональную отправную точку, по этой причине почти все пьесы в то время становились сенсациями.

Именно в такой исторической обстановке была поставлена пьеса «Когда краснеет клен»[457]. В этой сатирической комедии авторы едко высмеивают заговорщическую политику «Банды четырех». Пьеса рассказывает о том, как мошенник, заявлявший, что изобрел «детектор преданности», сделал карьеру при поддержке «Банды четырех», и как в конце его разоблачили ученые. За счет нелепого сюжета ироничность пьесы усиливается в разы, в этой насыщенно комедийной атмосфере зритель прощается с былым. В одном из следующих своих сочинений сценаристы Цзинь Чжэньцзя и Ван Цзинъюй говорят словами Маркса: «“Последний фазис всемирно-исторической формы есть ее комедия”, которая нужна, “чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым”. Если так, то давайте покажем зрителям эту комедию, чтобы они, весело смеясь, попрощались с эпохой произвола “Банды четырех”»[458]. Из этого высказывания нетрудно понять, сколь страстно театр того времени рвался участвовать в конструировании истории, как, тесно связанный с политической рефлексией всего китайского общества, он взывал к политическим преобразованиям. Кроме того, пьеса «Когда краснеет клен» начала новую главу в истории. В этой постановке сценаристы уходят от непреложных законов писательства, принятых в период «культурной революции», – таких, как принцип «трех выдающихся»[459] и «принцип главной задачи», – и вырываются из мрачных туч истории, отыскав для себя новую отправную точку.

В марте 1978 года на сцене впервые была представлена пьеса «Ноты верности», она тоже произвела фурор. Пьеса посвящена памяти Чжоу Эньлая и повествует о благородной стойкости, преданности партии, которыми отличалось старое поколение. Автор пьесы, Су Шуян[460], говорил о ней: «Я пишу о живом человеке Чжоу Вэе, о его любви к председателю Мао и премьеру Чжоу, о ненависти к “Банде четырех”. Думаю, что мое произведение совпадает с чаяниями народных масс»[461]. Он решается создать звучную песню, в которую вкладывает то, что у народа на душе, и воспевает уважаемого и любимого всеми премьер-министра Чжоу. В воспоминаниях о Чжоу Эньлае слышится голос народа той эпохи, недовольство ультралевым курсом «культурной революции», скрытое сопротивление политической диктатуре и высокому идеологическому давлению. События, составляющие ядро конфликта «Нот верности», очень сходны с описанными в пьесе «Когда краснеет клен». И в том, и в другом случае – это критика и разоблачение «Банды четырех», вызванные странными явлениями в научно-исследовательской сфере. Это в некотором смысле объясняет, почему в те времена все драматические спектакли по сюжету походили друг на друга: общество переполняли политический энтузиазм и критические настроения, а потому авторы пьес не сговариваясь пришли к сходной тематике – принялись обвинять и критиковать «Банду четырех». Несомненно, это направление творчества было вызвано стремлением общества пересмотреть образы интеллигенции и старых, маститых управленцев. В «Нотах верности» впервые детально прорисована фигура старого интеллигента, Фан Линсюаня, описана его любовь к премьер-министру Чжоу, а значит, любовь к великой и настоящей, правильной партии. Пьеса предвозвещала, что субъекты истории скоро выберутся из тени гнета и взойдут на сцену исторических преобразований. В этой постановке такие действующие лица истории, как интеллигенты и старые кадровые работники, которых притесняли в «культурную революцию», начинают обретать собственные литературные образы – раньше, чем где-либо еще в китайском искусстве.

Пьеса Цзун Фусяня (год рождения 1947) «В тиши»[462], созданная в 1978 году, – наверное, самое важное произведение этого периода. В подражание Цао Юю[463] автор помещает действие пьесы в сумрак перед грозой, как бы предвещая исторические перемены. История разворачивается во время «Тяньаньмэньского инцидента»[464] 5 апреля 1976 года. В одном дне – в путанице, тянущейся из поколения в поколение, и эмоциональном конфликте между двумя семьями – автор передает атмосферу времени, возмущается несправедливыми гонениями, которым подверглись участники «инцидента». Главная тема пьесы – реабилитация действующих лиц «движения 5 апреля» 1976 года[465], автор старается доказать, что история чувств народа, тоскующего по Чжоу Эньлаю, законна. В постановке удачны образы Оуян Пина, Мэй Линь и Хэ Юнь. Оуян Пин – честный, принципиальный персонаж, любящий свое дело, верный своим убеждениям.

Это герой, в котором так нуждалась эпоха. За печать и распространение «Стихов о Тяньаньмэнь» Оуян Пин подвергается преследованию со стороны «Банды четырех». Бывшей возлюбленной Оуяна, полицейской Хэ Юнь, поступает указание арестовать его.

История «шрамов», перемежающаяся эмоциональными взаимоотношениями, всколыхнула публику. Люди толпами ринулись в театр[466], сочувствовали персонажам, яростно осуждали злодеяния «Банды четырех». Театр действительно стал неким пространством, где можно было выплеснуть чувства. Желание народа участвовать в истории и политические настроения неудержимо полились наружу. Тут же поступило распоряжение поставить пьесу «В тиши» и в Пекине, ее сделали флагманом движения за идеологическое раскрепощение[467]. Шанхайская театральная труппа 14 ноября 1978 года приехала в Пекин, и в тот же день Цзун Фусянь навестил Цао Юя. 16 ноября в «Жэньминь жибао» появилась статья, в которой Цао Юй хвалит эту пьесу: «Пьеса “В тиши” запечатлела борьбу китайского народа с “Бандой четырех” – лаконично, стремительно и захватывающе. И как удачно название – в тишине вдруг услышать ужасные раскаты грома!»[468]

В это же время появились и такие постановки, как «Грядущее зовет», «Первоцвет», «Власть и закон» и «Рассвет в сером царстве». Все эти пьесы можно считать социальными. В исторический момент, когда общество столкнулось с преобразованиями, эти произведения, заряженные разгорающейся политической страстью, при поддержке реформаторских сил вызвали большой отклик в обществе. Однако в 1980 году социальные пьесы зашли в тупик. Поскольку Китай перешел к практическому реформаторству, новому великому проекту в политическом плане страны, она уже не нуждалась в том, чтобы народ неустанно призывал к реформам. Действительность вернулась к направлению, которое задавало старшее поколение пролетарских революционеров, и от народа только требовалось следовать верным курсом, а не яростно участвовать в политике. Призывы к общественно-политическим переменам не нужны были теперь и со стороны театра. Острые вопросы идеологии перестали служить материалом для творчества, что вынуждало театральных работников пересмотреть мнение о сущности пьес. В связи с этим по всей стране развернулись дискуссии о «взглядах на театр». Прения шли с 1981 по 1988 год, они были массовыми, масштабными – просто невиданными по меркам истории современного китайского театра[469]. Понятие «взгляды на театр» впервые предложил Хуан Цзолинь в своем докладе «Вольные заметки о “взглядах на театр”», сделанном в Гуанчжоу на Всекитайском форуме, посвященном оперному и драматическому театральному творчеству[470]. По мнению Хуан Цзолиня, «взгляды на театр» – это то, как люди понимают все театральное искусство. В своем докладе театральный эксперт привел три важнейших версии этих самых «взглядов» – мнения Станиславского, Брехта и Мэй Ланьфана – и обозначил различия между этими подходами[471]. Споры о «взглядах на театр», имевшие место в 1980-е, фактически стали продолжением проблемы, которую сформулировал Хуан Цзолинь. Когда реформаторский пыл утих, на холодную голову люди начали возвращаться к самому театру, переоценивать его сущность, искать новые возможности для него. И дискуссии о «взглядах на театр» как раз стали таким поиском, заложили теоретическую основу театроведения.

Драматический театр пришел в Китай с Запада, поэтому в определенной степени можно сказать, что процесс становления этого вида искусства в Китае состоял в непрестанном поиске новых форм и путей, театр стремился к новаторству и боролся за место в обществе. Однако распространение модерна[472] в Китае было тесно связано с историей и судьбами народа и государства, поэтому драматический театр тоже стали воспринимать в контексте спасительно-просветительских настроений общества. В связи с этим драматическому театру приходилось развиваться в довольно узких рамках: авторитетными считались только реалистические пьесы и реализм в манере постановки. В условиях, когда вокруг царил театральный реализм, иные театральные школы, появлявшиеся в Китае уже с 1920-х годов, – символизм, экспрессионизм, эстетизм – превращались в «угнетенный модерн», тонули в безвестности. В 1980-е годы, когда китайцам вновь довелось соприкоснуться с Западом, культурный контекст расширился. Театральные направления былого времени, которые прежде подавлялись и угнетались, возвращаются с триумфом и обретают на большой китайской земле новую жизнь. Речь и заметки передовых театральных деятелей Китая теперь пестрят такими именами, как Мейерхольд, Брехт, Гротовский и Арто. Внезапно расширив свой кругозор, китайские театральные деятели обретают способность переосмысливать возможности разговорного театра. Так на уровне теории рождается крупная дискуссия о «взглядах на театр», а в сценической практике – «драма поиска».

Пьеса «Снаружи гуляет тепло» (авторы – Цзя Хунъюань и Ма Чжунцзюнь) – типичная «драма поиска». Здесь воспроизведен традиционный для Китая художественный прием – «живопись идей»[473], адаптированы лучшие средства выразительности, используемые в зарубежной прозе «потока сознания» и в театре абсурда[474]. Благодаря этому в пьесе удалось преодолеть писательские и сценические подходы, принятые в реализме, погрузить зрителя в совершенно иную обстановку. Один из героев постановки, старший брат, – представитель социалистической молодежи, трудящийся на приграничных сельскохозяйственных угодьях. Доставляя рисовые семена к месту назначения, он продирался сквозь буран два дня и одну ночь и умер в снегах, выполняя свою миссию. А вот его младший брат и сестра оказываются черствыми, эгоистичными, словно бездушные мещане. Авторы еще раз вводят в пьесу старшего брата – его дух, – показывая идеологический конфликт, чтобы, апеллируя к бескорыстной жертве, заставить младших брата и сестру сознаться в своем эгоизме, вернуть им «души». Такой сюжет появляется как воплощение конфликта, возникающего в обществе, претерпевающем серьезные изменения, при выборе между индивидуалистическими и коллективистскими ценностями. Авторы как бы говорят нам, что в коллективистской системе ценностей уже образовались бреши. Эти прорехи авторы пьесы и пытаются залатать, стараются воссоздать саму систему. Поэтому постановку все так же можно считать социальной, ведь в ней раскрываются и в то же время решаются общественные проблемы. Впрочем, в отличие от предшествующих социальных пьес произведение «Снаружи гуляет тепло» облечено в новую театральную форму. Дух старшего брата приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, не ограничен в пространстве и времени, по собственной воле появляется в реальности и снах либо исчезает из них. Появление духа в пьесе для истории современного разговорного театра очень символично. Нарратив о душе умершего часто включался в традиционные китайские драмы, но в современном театре Китая этому приему никак не находилось места. Возвращение духов на сцену говорит не только о том, что наступает новый исторический период, но и о том, что театр обращается к своей традиции, что открываются новое нарративное пространство и новые эстетические возможности. Современный китайский театр хуацзюй может вырваться за рамки строгих идеологических поучений и начать поиск формы.

Из тех, кто встал на этот путь, несомненно, особо выделяется Гао Синцзянь[475]. Этот драматург отличается широким кругозором как в восточной, так и в западной культуре, благодаря чему становится одним из главных апологетов модернистской литературы Новейшего времени. Гао не только переводит абсурдистские пьесы, но также издает брошюру под названием «Предварительные изыскания в области мастерства современной прозы», в которой рассказывает о приемах западной прозы, и которая повлекла за собой горячие дискуссии. Но важнейший вклад Гао Синцзяня в китайскую литературу – это все-таки его театральные поиски. Он давно понял, что в разговорной драме настает кризис, и указал, как выйти из этой ситуации. Он говорит: «Если мы хотим преодолеть надвигающийся кризис, нам придется сначала отыскать причину его возникновения и развития, сокрытую в самих законах этой формы искусства. Если современный театр стремится реализовать свою силу художественного воздействия, ему необходимо извлечь жизненные силы из самого себя»[476]. Гао Синцзянь постоянно возвращается к самой драме, ищет некую фундаментальную театральность[477]. Он пытается разобраться, чем театр принципиально отличается от других форм искусства. Считает, что в сравнении с кинематографом в театре царит особая атмосфера: смешивается то, что происходит на сцене и вне ее; театру присуща «сценичность», «театральность». Ведь «стремиться создавать в пьесе иллюзию совершенно реальной атмосферы» – дело «трудоемкое и бесполезное»[478]: нужно смело признавать условность постановок. Подход, сформулированный Гао Синцзянем, подвел легитимную теоретическую базу под то, чтобы новая сценическая практика смела все ограничения реализма. Руководствуясь своими воззрениями, Гао погрузился в разнообразные театральные изыскания, в ходе которых приобрел много новых знаний, полезных для развития современного театра.

«Сигнал тревоги»[479] – одно из важнейших сочинений Гао Синцзяня. В 1982 году эту пьесу поставил режиссер Пекинского народного художественного театра Линь Чжаохуа. Столь «модерновое» произведение – и вдруг на сцене государственного театра, поддерживавшего сильные традиции реализма: это, несомненно, стало знаковым событием. Казалось, будто во всем театральном мире зазвучал «сигнал тревоги», который означал, что сценические и писательские приемы, отличные от принятых в реализме, наконец-то могут пробраться в китайские театры.

Место действия пьесы – вагон для поездной бригады. Безработный парень Хэй-цзы, желая для себя и подруги Мифэн лучшей жизни, поддается на уговоры бандитов. Отчаянно рискуя всем, он пытается выкрасть товары, которые перевозят в одном из вагонов. Впоследствии Мифэн, Сяо Хао и начальник поезда помогают Хэй-цзы порвать с преступниками. В борьбе с бандитами главного героя тяжело ранят. В этой истории явно нет ничего необычного, так почему же она так поразила зрителей? Все оттого, что конфликт пьесы, разворачивающийся в крайне узких пространственно-временных рамках (сумерки, вагон сопровождения товарного состава), тем не менее он не ограничен ни пространством, ни временем. В этом произведении показано, что творится у героев в душе, их фантазии, воспоминания оживают на сцене. Повествование свободно переключается между действительностью, воображением и воспоминаниями. Полная отстраненность повествования объясняется тем, что авторы пьесы осознают условность театра. И именно эта отстраненность уничтожила пространственно-временные ограничения, созданные реализмом, эстетически ошеломила публику.

В статье «Несколько рекомендаций к исполнению пьесы», приведенной после текста «Сигнала тревоги», Гао Синцзянь отмечает: «Надеюсь, что музыкальный ритм пьесы сделают шестым ее персонажем, потому как эта музыка столь же одухотворена и активна, как и люди. Она – не просто сопровождение, но, с одной стороны, воплощает собой всю совокупность психической деятельности действующих лиц, с другой – является связующим звеном между чувствами персонажей и публики»[480].

Такой формальный элемент театра, как музыка, Гао Синцзянь поднимает до уровня сущности всей постановки, ее «шестого персонажа». По тем временам подход Гао считался бунтарским, еретическим. Однако на основе именно этого подхода сформировались новые эстетические принципы современной китайской разговорной драмы, благодаря этому бунтарству драма нашла новый путь развития. В последующих произведениях – пьесах «На остановке» (1983), «Сцены из современной пьесы» (1983), «Монолог» (1985); «Дикари» (1985) и «Другой берег» (1986) – Гао Синцзянь увеличивает размах своих театральных исканий. В этих постановках много внимания уделяется политональности, символизму и полноте. Гао открыл для современного Китая новое направление творческого поиска и оставил яркий след в истории современного театра.

«Драма поиска» достигает апогея около 1985 года. В это время театральные деятели под влиянием реформаторского порыва масштабно, кардинально преобразуют сценический язык, средства выразительности и многие другие аспекты постановок. «Мертвый в гостях у живого» (1985), «Кубик Рубика» (1985), «Красная комната, белая комната, черная комната», «Пань Цзиньлянь – история нравственного падения женщины» (1986) – все это «драмы поиска». Благодаря необычной художественной форме эти пьесы производят эффект отстраненности, который, с одной стороны, возвращает театру аудиторию, с другой же – наносит мощнейший удар по эстетическим стандартам реализма. Впрочем, заметно, что в данный период театральные изыскания – больше реформаторство в области формы. По содержанию разговорная драма в основном все так же основывается на пережитках социальных пьес. Например, в постановке «Мертвый в гостях у живого» автор через диалог живого с мертвым исследует моральные принципы, таящиеся в людских сердцах, и в этом еще не полностью отходит от модели, использовавшейся в социальных пьесах. Просто-напросто старое вино в новой бутылке. Но в любом случае в «драме поиска» был накоплен богатый и ценный творческий опыт, применимый в современном китайском театре. «Драма поиска» подготовила почву для новых театральных средств выразительности, которые по форме и содержанию сливаются друг с другом в более разнообразных вариантах, чем это было в предшествующих разговорных пьесах. Эта драма предсказала новые возможности и поступь грядущих театральных шедевров.

В 1986 году «драма поиска» начинает терять популярность, но ее остаточное тепло теперь вечно живет в китайском театре. Современная китайская драма развивается благодаря ее опыту. Достижения разговорного театра нового периода видны в таких пьесах, как «Нирвана дядюшки Гоуэра» (1986;

автор – Лю Цзиньюнь) и «Записи с равнины, усеянной тутовником» (1988, автор – Чжу Сяопин). В этих постановках драматурги, отталкиваясь от реализма, адаптируют художественные приемы и формы, характерные для «драмы поиска», и тем самым наполняют произведения историческим, эмоциональным содержанием, придают им особую художественно-эстетическую форму. Этот театр, объединивший в себе черты реализма и модернизма, единогласно одобрили театральные деятели самых различных взглядов. Свежее направление получило название «новый реализм». С этого момента начался возврат к реализму, ставший важной тенденцией в разговорной драме 1990-х. Свет увидели множество талантливых произведений – «Вместе на переправе» (1994, автор – Шэнь Хунгуан), «Придурок» (1993, автор – Го Шисин), «Шахматист» (1995, автор – Го Шисин), «Дядюшка Пекин» (1996, автор – Чжун Инцзе) и «Геолог» (1996, автор – Ян Лиминь).

С 1990-х годов, с появлением и развитием в Китае рыночной экономики, действительность усложняется день ото дня. В силу разнообразных культурных установок в стране формируется своего рода театральная полифония. Появляются «главенствующий театр», сложившийся под влиянием национальной идеологии, «популярный театр» – дитя массовой культуры потребления, и «экспериментальный театр», который занимается авангардистскими изысканиями. Однако самой заметной из всех новых разновидностей разговорной драмы становится «малый театр»[481], который быстро растет и развивается. «Малый театр» был известен в Китае уже в период «движения 4 мая». Правда, поскольку китайцы радикальными методами развивали модерн, «малый театр» оказался изолирован от потока истории. И возродился он только в Новейшее время, когда Гао Синцзянь и Лю Хуэйюань решили поставить в данном стиле свою пьесу «Сигнал тревоги». В 1989 году в Нанкине прошел Первый Всекитайский фестиваль «малого театра». А в 1993 году в Пекине провели Выставку и международный научный семинар, посвященные китайскому «малому театру». Эти мероприятия ускорили развитие этого вида, он стал ярким штрихом театральной картины 1990-х. Впрочем, следует заметить, что полифонична была не только театральная обстановка того времени, но и сам «малый театр». Он представлен множеством разновидностей, в числе которых как авангардно-экспериментальное, так и популярное коммерческое направление. В любом случае новое историческое пространство для разговорной драмы тех лет открылось именно силой гибкости и живости «малого театра». И эта же сила подняла, подперла балки, на которых стоял весь китайский театр 1990-х годов. В этот период появляется множество режиссеров, решительно погружающихся в творческие поиски и эксперименты, среди самых видных деятелей – Линь Чжаохуа, Мэн Цзинхуэй и Моу Сэнь.

Линь Чжаохуа[482] проявил свой талант еще в 1980-е годы. Именно он поставил «Сигнал тревоги» Гао Синцзяня и Лю Хуэйюаня. Эта постановка не просто восхитила весь театральный мир – с нее началось движение за «малый театр». И в 1990-е Линь Чжаохуа сохранил свой реформаторский запал: он непрестанно, усердно ищет и создает новые движущие силы театра. Однажды он вдохновенно сказал: «Если я берусь за постановку, то созидаю изо всех сил. И пусть не знаю, похвалят меня или выругают, знаю только, что должен создавать в театре нечто новое»[483].

Мировоззрение непреклонного реформатора всегда поддерживало Линь Чжаохуа, оно обогатило современный театр ценным опытом. Линь поставил на сцене такие классические пьесы, как «Гамлет», «Фауст», «Три сестры – В ожидании Годо» и «Ричард III», вложив в них свои знания, впечатления о жизни и бытии. Он создал новую театральную форму, которая стала не просто бессодержательной внешней отделкой, но отразила взгляды режиссера на жизнь. К примеру, в «Гамлете» принц по ходу сюжета превращается в короля, а король – в принца.

Такая трансформация кажется загадочной и непонятной, однако в ней передано то, как Линь Чжаохуа понимает серьезные перемены, происходившие в 1990-е годы в китайском обществе – да и во всем мире. История непостоянна, полна случайностей – столь же непостижима и человеческая судьба. «Моя» роль и роли других не определены. Кроме того, видно, что изыскания Линя всесторонни: он пытается изменить модель взаимоотношений зрителя и актера. Так, в пьесе «Три сестры – В ожидании Годо» зрители находятся на сцене, а актеры – в зрительном зале. Своей смелой революцией Линь Чжаохуа заслужил немало оваций, однако были и те, кто не разделял восторженных мнений об этой пьесе и считал ее скучной, мрачной и непонятной. Но взгляды скептиков не останавливали Линь Чжаохуа: он продолжил искать новые театральные формы.

Мэн Цзинхуэй[484] – рьяный бунтарь, который никогда не боялся уходить от традиции. Он как-то сказал в интервью: «Я склоняюсь к тому, что традиция – это мусор. В настоящее время (1980-е годы) моя простейшая мысль сводится к тому, что все традиционное – хлам, а новое – круто. Я начинал ставить пьесы как бунтарь, любитель. Ничего не понимавший, я просто был повстанцем своей эпохи»[485]. Решительный мятежный дух превратил Мэн Цзинхуэя в исследователя, идущего дорогой театрального экспериментаторства. И в 1990-е годы его исследования наконец-то принесли свои плоды. После того, как режиссер поставил пьесы «Тоска по мирской суете» (1993, вариант в стиле «экспериментального театра»), «Веранда» (1993), «Я люблю XXX» (1994), «Товарищ А-кью» (1996), «Любовь и муравьи» (1997), «Смерть анархиста от несчастного случая» (1998) и «Влюбленный носорог» (1999), его имя стало синонимом авангардного театра. Эти постановки сделали Мэн Цзинхуэя «рыночно привлекательным», он наладил мост между авангардным искусством и рынком, продемонстрировал людям энергию и жизнеспособность «малого театра». Разумеется, ввиду радикального подхода Мэн Цзинхуэя к творчеству пьесы этого режиссера неизбежно дрейфовали между передовым искусством и китчем, на них сыпалось немало критики. В любом случае в истории современного театра Мэн Цзинхуэй – фигура упорная и жизнестойкая. Режиссер продолжает театральные изыскания. Он приобрел свою публику и открыл новое жизненное пространство для современного театра.

Пожалуй, дальше всех в изучении возможностей театра ушел Моу Сэнь[486]. У него чрезвычайно свободные взгляды на театр, нет никаких ограничений. По мнению Моу Сэня, театру совершенно невозможно дать какое-либо определение, поскольку он сам по себе подразумевает некое бытие возможностей[487]. Поэтому театральные эксперименты Моу Сэня принимают крайние формы. Постановка «Связано со СПИДом» даже не рассчитана на зрителей: на нее не продаются билеты, режиссер сам приглашает гостей на просмотр. Фактически такой подход сформировался под влиянием Гротовского, который в свое время отказывался от публики и воспринимал театр как праздник[488].

Среди произведений Моу Сэня довольно большое влияние на театральный мир и общественность оказали пьесы «Другой берег», «Связано со СПИДом», «Дело № 0» и «Красная сельдь». В этих постановках Моу Сэнь обстоятельно исследует человеческое бытие, раскрывает его перед зрителем. В пьесе «Связано со СПИДом» актеры лепят на сцене фрикадельки и в это время могут свободно беседовать со зрителями, рассказывать им о себе. Здесь нет сценария: перед аудиторией предстает живое бытие человека. Моу Сэнь не желает доносить до зрителя «святые истины», он просто создает настроение, атмосферу, в которой зритель должен почувствовать нечто, хочет, чтобы все неясное в душе постепенно прояснилось. «Дело № 0»[489] – переложение одноименной поэмы Юй Цзяня. Инсценировав столь абстрактную поэзию, Моу Сэнь, несомненно, нанес по театру удар предельной силы. Как переключаться между словами и формой? Очевидно, Моу с радостью погрузился в эту головоломку. Моу Сэнь – новатор, идущий по острию возможностей. И пусть он одинок, другим его не догнать.

Стараниями упомянутых режиссеров «малый театр» в 1990-е годы ожил и расцвел. Богатый и разнообразный опыт, который они накопили, открыл для современной китайской драмы множество новых направлений развития. Но вот тесная взаимосвязь, согласованность между театром и общественной действительностью, кажется, слабеет. В постреволюционной исторической атмосфере театр словно полностью освободился от давления эпохи и наметил собственный эстетический маршрут. Однако в действительности призраки революции не упокоены и в любое время могут нагрянуть вновь. Пьеса «Че Гевара», поставленная в 2000 году, – как раз один из таких блуждающих духов. Она появилась, когда в обществе хозяйничали новые левые, пьеса вновь воспламенила уже потухший революционный порыв. В пьесе звучит радикальная критика китайской реальности того времени, автор восстанавливает историческую память китайцев, рассказывая им об иностранном герое, метафорически переосмысляет реальные альтернативы, существовавшие для Китая, пытается восстановить тесную связь театра с действительностью.

К настоящему времени китайская разговорная драма уже проделала столетний путь. И самый волнительный отрезок этого пути начался с Нового времени. Хуацзюй развивался очень быстро, в момент исторического перелома, и своей страстностью, которую перенял у эпохи, он заставил трепетать умы и сердца целого поколения. Кроме того, в ходе развития нового модерна у драмы появилась возможность вернуться к себе. Рискуя эстетически, она теперь может решительно и отважно проложить себе новую дорогу.

Детская литература нового периода:

от возврата к традиции до продолжения модерна

В новый период детская литература развивается вместе с движением за идеологическое раскрепощение. Она возрождается, движется вперед, интегрируется и диверсифицируется. Она пытается найти свой особый путь. С одной стороны, книги для детей зависят от изменений в литературе в целом, с другой – эти перемены влияют на характер и структуру детской литературы. Ей всегда было нелегко сохранять свою простоту, или, иными словами, «детскость».

В 1950-е годы был период, когда детской литературе уделяли внимание. Однако по мере того, как политика просвещения стала серьезно вмешиваться в создание детских произведений, их политико-просветительское значение довели до крайности. В 1970-е годы детскую литературу издают совсем вяло, а те немногие книги для детей, что все же появляются, изобилуют политическими поучениями.

В начале нового периода детская словесность, перекликаясь с доминирующей литературой[490], пишет о ранах, которые за десять лет «культурной революции» оставили в душах и умах подростков и молодежи. Как и авторы доминирующей литературы, детские писатели рассказывают истории подростков и детей, это призыв к человечности, возвращению человеческого достоинства. В это время выходит, например, сборник лучших сочинений новых детских авторов «Белая шея»[491], сборник «Премии учителей начальной школы в области детской литературы» под названием «Мышь смотрит шахматы» и «Сборник лучших детских произведений за двадцать лет»[492], охватывающий период с 1963 по 1983 год. От исторических тем детская литература обращается к себе, к самосозиданию, сосредотачивается на воспитании умов, взращивании в детях нравственности. Сочинения этого периода искренни, полны душевности, в них рассказывается, как сердечность, любовь, живущие в душе детей, утешают и поддерживают ребенка во время взросления. Это «Черныш и Белыш» Ван Аньи, «Золотая рыбка» Чжэнь Юаньцзе, «Я и Черныш», «Воробьиха-мама и ее детеныш» Цю Сюня, «Лулу» Цзун Пу, «Теплое сердце» Ли Сяожэня, «Светло-зеленая травка» Чэн Вэй, «Лодочка, лодочка» Хуан Бэйцзя, «Учитель, мы ждем вас» Ху Иньцяна и другие[493]. Впрочем, детская литература нового периода все же тяготеет к перевоспитанию: авторы по-прежнему затрагивают общественные вопросы. В таких произведениях, как «Завтра мне вставать еще раньше» Сюй Хуайчжуна, «Папы нет рядом» Янь Чао и «Ароматные-ароматные цветы сливы» Дун Хунъю, тонко показаны проблемы мира взрослых, преломленные в жизни детей. Кроме того, в обществе пересматривали подходы к образованию, что также привлекало внимание детских писателей: в «Поклонении змее» Дин Аху и «Дайте мне мой штихель» Лю Цзяньбина видно, сколь глубоки и искренни мысли авторов[494].

В 1980-е годы детская литература переходит от предварительной полемики к более основательным исследованиям. Предпосылкой к полному пересмотру теории детской литературы в новый период становятся воззрения на природу и функции этого вида словесности. Еще в начале 1960-х подчеркивается, что «детская литература – это литература для воспитания детей», и этот тезис вновь всплывает в начале 1980-х. Его суть заключается в том, что нужно воспитывать детей и подростков в духе социализма. Эти теоретические дискуссии впервые были отражены в работе Лу Бина «Литература для воспитания детей»[495]. А Хэ Цзя в своей статье «Твердо придерживаться реализма в детской литературе»[496] делает упор на реалистическую традицию. Однако вторую точку зрения неоднократно критиковали. В этот период детские писатели склоняются к тому, что воспитание – всего лишь базовая функция литературы для детей, и ее познавательная, эстетическая и развлекательная функции столь же важны. Кроме того, выходят и такие важные статьи, как «Наставлять, вдохновлять, обучать, увлекать – пробные замечания о назначении детской литературы»[497] Лю Хоумина, «Детская литература и образование»[498] Ван Жована, «Необходимо продолжать изучать взаимосвязь между детской литературой и образованием»[499] Чэнь Цзыцзюня и др[500]. Отталкиваясь от этих дискуссий, некоторые теоретики сформулировали положение о том, что «детская литература – прежде всего литература». Детской словесности вернули эстетизм, а сама она уже конкретнее разделилась на литературу для малышей, детскую и подростковую[501]. Конечно же, это положительно отразилось на качестве детской словесности начала нового периода. Литературность может навредить эффекту «детскости», которую пытаются донести до читателей приемы словесности[502]. На протяжении 1980-х годов, говоря об акценте на литературность, писатели тактично выражали мысль о том, что литература должна отойти от политики. Между тем, в мире доминирующей литературы шли непрекращающиеся споры об отношениях между словесностью и политикой. С середины 1980-х складываются воззрения о «повороте внутрь себя», о возвращении к самой литературе. Детская словесность откликается на эти призывы, что, несомненно, знаменует ее прогресс.

Параллельно с теоретическими дебатами в это время выходит ряд книг по фундаментальной теории детской литературы и литературных стилей. Это «Наука о детском рассказе» (текст выступления) Хун Сюйтао[503], «Как писать детскую прозу» Жэнь Далиня[504], сборник статей Чэнь Бочуя «Прогресс исследований детской литературы»[505], «Особенности композиции детской литературы» Чжан Цзинъи[506], «Очерки о поэзии для детей» Ван Силиня[507], «Заметки о детских рассказах» Хэ И, а также книга «Общая теория детской литературы», изданная в 1982 году совместными усилиями «Сычуань шаонянь эртун чубаньшэ» и «Хунань шаонянь эртун чубаньшэ» (главный редактор – Цзян Фэн). Появляется множество теоретических статей. Новые теории уничтожают существовавшую концепцию детской литературы, описывают связь детской словесности с действительностью, пытаются определить этой словесности подходящее место, и более того – сделать ее независимой и самодостаточной[508]. И пусть свежие теории пока выглядят недостаточно серьезными и состоятельными, сливаясь с литературными тенденциями Нового времени, они становятся лучшей частью новейшей литературы.

В теоретической критике принято считать, что с точки зрения главной идеи можно выделить несколько видов детской литературы: проблемная, военная, о конфликте поколений, о начале самостоятельной жизни, о маленьких богатырях, о подрабатывающих учениках, о поисках, трагическая и о животных. Для теоретических исследований эта классификация подходит, но смысл произведений всегда гораздо шире. В целом, двумя главными темами до сих пор остаются человеческая природа – ее добродетельность и порочность, красота и уродство – и процесс взросления детей и подростков. Обе темы тесно связаны. Писатели раскрывают все грани человеческой природы людей, просвещают юных читателей. В некоторых произведениях дети и подростки по-настоящему взрослеют именно тогда, когда узнают, что человек бывает добрым и злым, прекрасным и уродливым по своей сути. Повзрослеть – значит постигнуть истинный характер вещей и явлений.

Тема взросления на самом деле несет в себе двойное содержание. С одной стороны, внимание сосредоточено на том, как ребенок растет, а с другой – авторы формируют «будущий характер нации». Они углубляются в мир детей не для того, чтобы сбежать от действительности. Наоборот, благодаря полной самоотдаче можно вернуть модерн в детскую литературу.

Писатели обнаруживают, что можно многое написать о жизни детей. Поскольку большая ее часть происходит в школьных дворах, именно там взрослеют, формируются герои многих детских произведений. В начале 1990-х эта тенденция укрепилась. Среди авторов этого периода прославилась шанхайская писательница Тай Вэньцзюнь, создавшая тетралогию о школьной жизни: «Ученик Цзя Ли», «Ученица Цзя Мэй», «Проказник Лу Чжишэн» и «Крошка Линь Сяомэй». Тай Вэньцзюнь прекрасно чувствует жизнь и хорошо передает жизненные реалии современных детей и подростков. Она в совершенстве разбирается в детской психологии и столь же безупречно изображает ее. Вместе с тем ребят привлекает структура произведений Тай Вэньцзюнь. Язык писательницы юмористичен, шутлив, многие маленькие герои, вышедшие из-под ее пера, полюбились юным читателям. Кроме того, появляются школьные романы «Я буду хорошим» и «Сегодня поднимаю знамя я» цзянсуской писательницы Хуан Бэйцзя, роман о северокитайских подростках «Бумажный ветряк» хэбэйца Ду Тянью, а также «Антология романов для детей “Сапфир”», созданная Ван Сяоминем и еще шестью ведущими учителями средней школы. Эти произведения не ограничены тесным школьным двором, а выходят за его пределы. Процесс взросления в них рассматривается в контексте эпохи, соприкасается с экономическими реформами и общественно-культурной трансформацией. В этих школьных романах присутствует как тонкая детская психология, так и живая атмосфера эпохи.

Говоря о теме взросления, необходимо описать ключевые аспекты творчества самых видных литераторов, работающих с этой темой. Только тогда можно понять, насколько хорошо была разработана проблема взросления в детской литературе нового периода. С этой точки зрения самые выдающиеся детские писатели – это, несомненно, Лю Цзяньбин, Чан Синьган и Цао Вэньсюань.

Роман Лю Цзяньбина[509] «Дайте мне мой штихель» впервые был опубликован в десятом номере журнала «Эртун вэньсюэ» за 1982 год. За эту книгу автора удостоили награды Первого всекитайского конкурса «Лучшая детская литература». В романе пожилой преподаватель рассказывает, как подверг строгой критике своего ученика Чжан Цзе, любящего вырезать по дереву. За этой историей таится другая: отец Чжан Цзе двадцать лет назад тоже учился у рассказчика, был старостой класса и однажды написал сочинение, обличающее «Большой скачок» в металлургии (в результате этой производственной стратегии от голода гибли люди). Тогда учитель прикрыл своего ученика, но больше уже не доверял ему. Отец Чжан Цзе с тех пор стал заурядным и бесчувственным. Его пример помог рассказчику понять, что если игнорировать, подавлять природные качества и наклонности человека, стричь всех людей под одну гребенку, загубишь их потенциал. В романе автор критикует действительность, а рассказчик, размышляя над своей жизнью и поступками, осуждает сферу образования, где долгое время не обращали внимания на человеческое достоинство учеников, угнетали их натуру, препятствовали стремлению детей к индивидуальности. Рефлексия рассказчика попадает в струю проблемы индивидуальности, захватившей внимание авторов доминирующей литературы начала 1980-х годов. В размышлениях старого учителя заметно закономерное развитие теории о человеческой сущности, вопросов о достоинстве и ценности человека. Роман написан мягко и детально, образы персонажей дышат жизнью, рассказ ведется с позиции взрослого человека, но настоящий главный герой повествования – подросток. Автор создал образ юноши, который стремится к индивидуальности и независимости, жаждет вырасти и полон амбиций. Конечно, то, что рассказ идет от лица взрослого, в определенной мере наложило свой отпечаток на роман, сделав повествование слишком рациональным.

Роман «Сегодня тебе исполняется семь лет» был удостоен награды Второго Всекитайского конкурса «Лучшая детская литература» и «Конкурса детской литературы им. Сун Цинлин». В романе отец рассказывает, как растет его семилетний сын Лю Ибо (Або). Семь лет – тот возраст, когда идут в школу, когда жизнь ребенка кардинально меняется. Однако школа – всего лишь одна из многих жизненных сцен, введенных в это произведение: в романе по большей части описывается жизнь героя в семье. В доме проповедуется любовь к ближнему, раскрывается яркая сторона жизни ребенка, его непосредственность и самоуверенность, искренне и детально изображается психология семилетнего мальчика. Наивные диалоги звучат очень живо, как и всевозможные детали повествования. Возникает образ этакого маленького бравого молодца: к детской наивности примешивается красота мужественности. А воспитательные мотивы сливаются с конкретными описаниями. Можно сказать, что этот роман – редкая жемчужина в детской литературе.

Чан Синьган (р. 1957) – тоже один из талантливых детских авторов новейшей китайской литературы. В 26 лет он написал книгу «Одинокая лодка», за которую тут же получил премию Первого Всекитайского конкурса «Лучшая детская литература», проводившегося Союзом писателей Китая. После этого Чан Синьган еще дважды удостаивался этой чести. Писатель собрал бесчисленное количество наград в литературном мире, и это свидетельствует о том, сколь высоко его ценят.

По сюжету «Одинокой лодки», мать подростка по имени Шия во время ливня утонула в реке Сяохэй. Отец мальчика Чжан Мутоу решил, что жена погибла, потому что никто ей не помог, и потому порвал отношения с односельчанами. Он купил лодку и в одиночку стал рыбачить на ней, а пойманную рыбу деревенским не продавал. Так жили они вдвоем с сыном, во всем помогая друг другу. Из-за того, что отец Шия держался особняком, одноклассники отвернулись от мальчика и даже избивали его. Шия стал ненавидеть отца. Одноклассник Ван Мэн – вечный противник Шия, но когда главный герой узнал, что Ван Мэн хочет наловить рыбы больной матери, Шия из чувства долга помог врагу, за что получил нагоняй от отца. Вскоре после этого вновь начались ливни, и Ван Мэна смыло в реку, как раз когда он ловил рыбу для матери. Шия на своей одинокой лодочке спас Ван Мэна, а сам, как когда-то и мать, утонул в реке. Узнав о гибели сына, отец был убит горем. Этот роман критики всегда считали образцом трагической прозы, произведений, повествующих о печалях и невзгодах детей. Это, к примеру, «Девочка со спичками» Ганса Христиана Андерсена, в которой запечатлено трагическое детство, и «Последний урок» Альфонса Доде – тень народного горя, упавшая на жизни детей и подростков. Эти произведения пробуждают сочувствие, сострадание или же чувство национального достоинства и патриотизма, взращивают в подрастающем поколении сильный характер и непоколебимый дух. В «Одинокой лодке» драматизм достигает предела. Над этой историей висит тень смерти матери Шия, а характеры персонажей утрированы. Например, Чжан Мутоу слишком упрям: он раскаивается лишь тогда, когда трагедия происходит вновь, когда гибнет сын. Но уже поздно. Сила эмоций, героев и характеров – во всем здесь видны особенности доминирующей словесности, все так непохоже на обычный мягкий и спокойный стиль детской литературы. Значит ли это, что детская литература развивается в художественном отношении, выходит за свои пределы? Да, здесь есть над чем задуматься.

Другой роман Чан Синьгана, «История той зимы, когда мне было пятнадцать», тоже давно популярен среди читателей[510]. В нем описывается столкновение рассказчика, юноши Лэй Цзя, с его классным руководителем и старостой класса Лю Чжэном. В период «культурной революции» произошел конфликт между Китаем и соседним государством, граничащим с ним по реке. Вот-вот должна была разразиться война. Учитель и Лю Чжэн, прибывшие с юга Китая, уехали назад, один только Лэй Цзя остался в бомбоубежище. Он в ярости и считает, что в решающий момент эти двое «дезертировали с фронта», а потому люто зол на них, даже ненавидит. Чан Синган старательно вылепливает характеры персонажей, что в основном связано с интенсивностью противоречий и конфликтов в его творчестве. Противоречия между подростками зачастую возникают из-за недоразумений и предрассудков, а недоразумения, в свою очередь, обычно рождаются психологией людей. Над изображением последних двух аспектов человеческой личности Чан Синьган изрядно потрудился.

Литературность его детской прозы, несомненно, сильна, но именно по этой причине некоторые критики полагают, что Чан Синьган превратил детскую литературу во взрослую. И правда, в погоне за художественностью автор вводит в свои произведения множество элементов доминирующей словесности, жертвуя при этом «детскостью». Так, Чжу Цзыцян в критическом отзыве об «Истории той зимы, когда мне было пятнадцать» подчеркивает, что Лэй Цзя изображен ограниченным, эгоистичным, мрачным, и в результате содержание романа, с виду возвышенное и патриотическое, выходит из-под пера Чан Синьгана сюжетом о подростковой вражде. Детей в этом романе автор делит на «верхи» и «низы»: первых всегда винит в безнравственности, наделяет неприятными физиономиями и отвратительными чертами характера, а вторым дарует моральное преимущество и превосходство в личных качествах[511]. Самоопределение подростком себя как части общества неясно: под позитивным или негативным давлением общества подросток перестает быть собой, превращаясь уже во взрослого человека, поэтому критика Чжу Цзыцяна в некотором смысле справедлива. Впрочем, когда современные детские писатели стремятся к литературности, временами им приходится серьезно поработать над художественной выразительностью. И тогда, рисуя характер и психологию подростков, они впадают в крайности, в самом деле губят простоту, искренность и естественность детской натуры.

Цао Вэньсюань[512] твердо придерживается своих особых литературных концепций. В детской литературе он стоит особняком.

Цао Вэньсюань занялся творчеством довольно давно, еще в начале нового периода, и уже тогда получил премию журнала «Эртун вэньсюэ» за лучшее произведение, роман «Лук». В 1983 году он написал роман «Безрогая корова», в 1985 – рассказ «Старинная крепость», за который в том же году удостоился награды «Юношеской литературы» «За лучшее произведение». А в 1991 году вышел роман «Козел не ест небесной травы», сделавший Цао Вэньсюаня видным детским писателем. Вторая половина 1990-х – пик творческой активности Цао Вэньсюаня, одна за другой у него выходят книги трилогии о взрослении – «Соломенный дом»[513] (1997), «Красная черепица» (1998) и «Птица» (1999). В начале нового века творчество Цао Вэньсюаня кажется сдержаннее. В сочинениях «Сими»[514] (2003), «Небесный ковш» (2005) и «Бронза и подсолнух»[515] (2005) писатель в очередной раз продемонстрировал свой незаурядный литературный талант. Он выступает за литературный эстетизм, за положительные ценности в детской словесности. Он считает: «Китайские писатели несут на своих плечах великую историческую миссию – вылепить совершенно новый характер нации. А значит, у детских писателей ответственность особенно высока. И причина этому простая: китайцев старшего и среднего поколений уже непросто изменить, а вот молодое поколение очень пластично. Дети – будущее нации, а детские писатели формируют ее характер. Писатель должен нести в себе это торжественное, священное чувство долга»[516]. То, что Цао Вэньсюань с чувством долга создает свои произведения для детей, означает, что главной задачей этих книг он всегда видит стремление к истинному, доброму и прекрасному. Творчество Цао Вэньсюаня богато и разнообразно, однако здесь речь лишь об основных особенностях его сочинений.

1. Цао Вэньсюань изображает запутанный и неуступчивый мир взросления. Формирование человека – вечная тема прозы писателя. Об этом и «трилогия о взрослении», и последующие произведения (например, «Сими» и «Бронза и подсолнух»). О том, как растет ребенок, Цао Вэньсюань пишет, несомненно, специфически: его персонажи всегда существуют в особых, непростых условиях и, когда приходит пора юности, внезапно осознают свой конфликт с окружением. Тогда и начинаются сложности, именно с этих пор дети взрослеют по-настоящему. В прозе Цао Вэньсюаня повествование развивается за счет описания этого процесса. Лу Хэ из «Соломенного дома» с малых лет ходил плешивым, и оттого все привыкли звать его Плешивым Хэ. Лу Хэ всегда с безразличием относился к этим издевкам, пока однажды не осознал свой недостаток. Тогда он стал больше обращать внимание на себя и переживать из-за прозвища. С этого момента его одолевают тревоги, внутренний мир юноши раскалывается, но характер при этом закаляется. Необычно в прозе Цао Вэньсюаня именно то, что тревоги всегда живут в персонажах, героев всегда что-то тяготит. Характеры развиваются, идет непрестанная борьба между противоречиями внешнего мира и перестройкой того, что внутри. Таковы особенности романа «Соломенный дом». Сходным образом дело обстоит и в одном из самых ранних рассказов Цао Вэньсюаня – «Старинная крепость». Только в более позднем «Сими» те же мотивы звучат стройнее и изящнее. Словно вторя своему названию (Сими – букв. «отборный рис». – Примеч. пер.), «Сими» вышел детальнее прежних произведений писателя, и даже отдает некой теплой горечью. У героя по имени Сими взросление совпало с любовью – совсем не так, как у Лу Хэ в «Соломенном доме». Постигая любовь – пока еще неясно, смутно, – Сими, сам того не осознавая, растет. Неоформившаяся симпатия Сими к девушке окрашивает процесс его взросления в теплые тона. Из дикого ребенка Мэйвэнь превратила Сими в «цивилизованного человека» – такова позитивная роль любви во взрослении мальчика. Конечно, в романе автор делает из школы Чжаосянду своеобразное утопическое царство любви, стремясь стереть из повествования следы истории. Однако история все равно вторгается с Мэйвэнь, пережившей трагедию. Сими, прочувствовавший эту трагедию, тоже становится причастным к историческим событиям. Одним словом, в нарративах о взрослении Цао Вэньсюань способен описать все то, что таится в глубинах души ребенка и подталкивает его к росту и развитию. Поэтому сквозь мягкое, прозрачное повествование зачастую проступает жизненная сила.

2. Неизменная детскость. В прозе о взрослении Цао Вэньсюань по большей части пишет о жизни Цзяннани, богатой водоемами. Это реальные воспоминания его детских лет, исполненные очень искреннего жизненного опыта. Для Цао Вэньсюаня «детскость», «простосердечие», «ребячливость» – главные составляющие человеческого характера, самая долговечная, универсальная его часть. В отличие от современников, которые переживают из-за того, как изобразить жизнь нынешних детей, Цао больше нравится сосредотачивать внимание на непреходящей «детскости». Писатель полагает, что под вопросом «как затронуть душу современного ребенка», понимается следующее: каждый нынешний ребенок – этакое маленькое «сегодня». Нынешние дети не похожи на вчерашних, они – новая популяция. И «эта популяция кажется чужой, непонятной, и потому мы думаем, что к ней не подступиться. Мы даже ощущаем беспомощность и тревожимся от того, что не можем приспособиться к новому», «чувствуем, должно быть, силу их нравственности, эмоций, мудрости и красоты – и все это вечно»[517]. Это положение становится духовным законом детской литературы Цао Вэньсюаня. Автор стремится писать о сокровенной сущности человеческой природы, о еще более универсальных чувствах, психологии и духовных ценностях. Даже теперь истории о жизни и взрослении подростков – из «Соломенного дома», «Красной черепицы» и «Птиц» – берут за душу тех, кто родился в 1980-е и 1990-е годы. Реальность сильно изменилась, дети теперь растут и формируются иначе, а потому, разумеется, необходимо, чтобы часть литературы отражала этот новый опыт. И все же словесность, в том числе детская, прежде всего стремится уловить тайные свойства человеческой природы.

3. Цао Вэньсюань изображает доброту и порочность, красоту и уродство души. В его произведениях присутствуют оценочные суждения, добро и зло, красота и уродство разграничены, автор не расплывается в неопределенности. Ребенок хуже различает эти качества, поэтому необходимо показать ему чувственный мир, где любовь и ненависть изображены недвусмысленно. Эта особенность характерна для всех детских произведений, а Цао Вэньсюань еще и усиливает ее. Когда читаешь «Птицу», легко заметить, что несколько ее персонажей, хотя и не без недостатков, все-таки по характеру всегда положительны, прекрасны душой и в конце неизменно преодолевают трудности. Эти герои – личности с серьезными достижениями. Во всех своих сочинениях Цао Вэньсюань изображает происходящее с точки зрения деревенских подростков или учеников средней школы, описывает тяготы, которые оставили след в жизни детей, рассказывает о пестром и тревожном времени из своих воспоминаний. Невзгоды бренного мира и человеческая доброта, терпкая горечь взросления и радость побед звучат между строк. Обычная жизнь простых людей, рассказанная с оттенком благородства, изящества, разворачивается в красочное полотно. А судьбы нищих, неопытных детей и подростков в нарративах Цао Вэньсюаня поднимаются на новую духовную высоту.

4. Повествование в духе эстетизма. Цао Вэньсюань всегда стремится придерживаться классического эстетизма. Это стремление несколько выбивается из общей струи агрессивного модернизма. Однако к XXI веку нажим модернистской эстетики уже утомил читателя, к тому же, все устали от примитивности, которая захватила литературный мир вслед за коммерциализацией литературы. В этих условиях стала очевидной ценность классического эстетизма Цао Вэньсюаня. Своего апогея эстетизм писателя достиг в романах «Сими» и «Бронза и подсолнух». История в «Сими» излагается детально и живо, пейзажи Цзяннани гармонично сливаются с тихой сентиментальной атмосферой произведения. В романе витает тоскливое, скорбное настроение, неодолимая боль, ощущается гибкий и сдержанный стиль автора. В «Бронзе и подсолнухе» гнетущее чувство еще сильнее, но события писатель излагает все так же обстоятельно. Мальчики, вышедшие из-под пера Цао Вэньсюаня, чисты и невозмутимы, а девочки все как одна скромны, нежны и изящны, как на картине, или же по-весеннему прекрасны и лучезарны.

Цао Вэньсюань сначала был известен только как детский писатель, но в 2006 году он издал роман «Небесный ковш», в котором рассказывается о местечке Юмади, расположенном в той части Цзянсу, что к северу от Янцзы. И хотя сюжет о детях и подростках, составляющий основу романа, по-прежнему берет за душу, в целом это произведение уже не относится к детской литературе. В «Небесном ковше» автор изображает печальные исторические события, которые произошли в цзяннаньской деревне, а также местные привычки и нормы отношений между людьми. Роман повествует о двух товарищах, росших вместе, – Ду Юаньчао и Цю Цзыдуне. Долгое время, пока друзья были страстно влюблены в одну и ту же девушку, дочь помещика Чэн Цайцин, их дружба таила и мужское соперничество. В этой конкуренции проявилась серьезная неоднозначность человеческой природы, более того, к соперничеству двух мужчин примешивается масштабный исторический и классовый конфликт. Три элемента – дружба, любовь и история (власть) – органически сочетаются друг с другом. Благодаря им ясный и прозрачный стиль «Небесного ковша» обогащается серьезным содержанием. Цао Вэньсюань неизменно обращается к чувственному телесному опыту, к подлинной любовной страсти, вводит исторические, классовые и властные отношения в конфликты характеров. Писателю удается незаметно прикоснуться к природе человека и к истории.

В романе «Небесный ковш» автор очень тепло, трогательно и подробно пишет о дожде, и не только потому, что «дождем» он называет некоторые главы своей книги, но и потому что описание дождя создает особую атмосферу повествования. В романе встречается сюжетный поворот, который, возможно, составляет одну из главных тем «Небесного ковша», сокрытую глубоко внутри нарратива, – о колесе истории, о ее небытии. Все еще любя Чэн Цайцин, Ду Юаньчао много лет спустя собрал старую мебель семьи Чэн, пропавшую во время аграрной реформы[518], построил большой дом в старом стиле и привел туда возлюбленную. История сельского Китая – это история круговорота помещиков: персонажи поменялись, сменилась и форма правления, но историческая составляющая все та же – нужно вернуть управление всем людям. Мысли Цао Вэньсюаня сокрыты глубоко в тексте, они незаурядны и бездонны. Произведения писателя отличаются яркой эстетикой, ясным и лаконичным языком, сдержанностью и теплой, сентиментальной атмосферой, в них витают безоблачные чувства в духе классического романтизма и эстетическое настроение. Конечно, поскольку Цао Вэньсюань стремится к прекрасному, положительному, роману «Небесный ковш», с виду совершенному, недостает энергии и талантливости. Впрочем, возможно, эстетика и гениальность не способны ужиться в одном произведении. В последние два года Цао Вэньсюань переключился на фантастику: так, в первой части серии «Великая книга короля» под названием «Желтое стекло» видно, что в стилистике писатель начинает обращаться к свободе и красочности, даже преклоняется перед хищной красотой (что неизбежно и необходимо для фантастики). В этом смысле Цао Вэньсюань обращается к фантастике, чтобы развить собственные стиль и эстетику.

Разумеется, существует немало детских произведений, заслуживающих нашего внимания, например, сказки, о которых здесь не говорится ввиду ограниченного объема книги. Так, самой увлекательной в детской литературе кажется сказочная проза Чжэн Юаньцзе, кроме того, широко распространены и популярны многочисленные детские произведения Ян Пэна, созданные им с молодой решительностью, смелостью. Ян Хунъин, с чисто женскими нежностью и мягкостью, проникает в душу ребенка, деликатно исследует ее. Произведения этой писательницы согревают и захватывают. Выходит все больше книг, посвященных школьной жизни, но поскольку они остаются на границе детской и молодежной литературы, в настоящей монографии не будет о них сказано.

Глава 18

Дифференциация литературы и эпоха «постлитературы»

В 1990-е годы в китайской литературе наблюдались тенденции к расслоению и многоначальности. Реализм все еще силен, но в это время выступает главным образом лишь в качестве основополагающего принципа художественной выразительности. Могущественные идеологические законы реализма больше не управляют литературой, как это было пятьдесят – шестьдесят лет назад. В 1990-е под реализмом прежде всего понимаются соответствующие писательские приемы и отношение автора к действительности, то есть основные элементы, на которые в определенной степени опираются все литературные школы и направления. По сравнению с новым периодом литературу 1990-х характеризуют как «постновый период», а по отношению к модернистским веяниям 1980-х – как постмодерн. Налицо различия между литературой 1990-х и 1980-х. В предыдущих главах рассказывалось об авангарде, феминизме, неореализме, «позднем поколении», описана подробная картина изменений, которые происходили в словесности Китая со второй половины 1980-х годов.

Рассуждая об истоках модерна в японской литературе, Каратани Кодзин рассматривает этот вопрос в двух аспектах. По мнению исследователя, характерные особенности литературы модерна состоят в том, что писатели эффективно действуют в двух общественных областях – психологии и сфере национально-государственного устройства[519]. Иначе говоря, на пороге современности словесность, с одной стороны, своей мягкой, деликатной эмоциональностью удовлетворяет и в то же время формирует душевные потребности современного человека. Например, открывает новые пейзажи, рассказывает о тревогах и о том, как пережить болезнь.

С другой стороны, подключая метанарратив, писатели создают образ национального государства, а потому словесность помогает сохранить политическое сообщество страны. Между двумя аспектами существуют противоречия, конфликт и, конечно же, четкое разделение. Они противостоят друг другу и держатся друг от друга на расстоянии, однако, возможно, их связывает некая театральность, они сосуществуют неразрывно, как фон и то, что перед ним происходит. Именно в таких напряженных взаимоотношениях раскрывается литература модерна. Очевидно, что в конце XX века по всему миру угасает функция литературы, отвечавшая за образ страны и нации. В Китае это происходит гораздо позже – в середине 1990-х годов. В данный период литература в основном играет роль общественно-психологического регулятора, и эта ее функция, само собой, еще острее конфликтует с национально-государственным нарративом. Расслоение литературы разрешило эту коллизию, поскольку, лишив словесность историзации, писатели воссоздали из осколков многоначальности более сложную генеалогию. Благодаря этому столкновение не приняло форму бинарной оппозиции, но сложилось в переменчивую структуру, в которой элементы накладываются друг на друга, переплетаются. С точки зрения историзации, происходящее будет считаться не чем иным, как «деисторизацией», или периодом перехода к «постистории».

В обстановке, которая в этой книге названа литературной дифференциацией, многоначальностью, литература существует только тогда, когда поэты и писатели объединяются в организации. Попытка набросать контуры литературной истории какого-либо периода всегда создает эту историю с помощью некоторой обобщающей категории, потому что в противном случае не удастся уловить очертания этой многоначальности, поймать их в контексте временнóго перехода.

Дифференцированная структура и персонализованное творчество

С середины 1990-х годов в истории новейшей литературы Китая уже нет практически ни одной тенденции, ни одного четкого переломного момента, которые бы означали переход к новому этапу развития. В новейшей китайской словесности – тишь да гладь, ничто не толкает ее вперед. Начиная с постнового периода литературную действительность уже трудно классифицировать в рамках принятой исторической структуры. Новейшая литература Китая вступает в эпоху персонализованного творчества[520]. Поэтому единственные осязаемые исторические отметки – сами писатели и их произведения. В своем индивидуальном духе эти писатели запечатлевают современную им эпоху. Эпоху, которая продолжает жить в литературе, несмотря ни на что.

Би Фэйюй прославился благодаря повести «Актриса» и роману «Юйми»[521]. Впрочем, впервые о писателе узнали после фильма Чжан Имоу «Шанхайская триада». Фильм был экранизацией «Небесного моста» Ли Сяо, а Би Фэйюй писал к «Шанхайской триаде» сценарий, который позже переработал в роман под названием «Былой Шанхай». В романе рассказывается о любви и вражде между главарем преступной банды, господином Та-ном, и танцовщицей Сяоцзинь. Перед читателем предстают легенды и былые дела Шанхая, показано, как деревенские помещики и городские хулиганы создавали современное городское общество, каким трудным был этот процесс.

Пытаясь преодолеть индивидуализм в литературе, Би Фэйюй всегда подходил к этому поиску с точки зрения современного прозаика. Он родился в Нанкине, городе в провинции Цзянсу, – здесь же родился Су Тун, крупный писатель-авангардист. С этим авангардистом Би Фэйюй близко знаком. Су Тун написал роман «Жены и наложницы», и, возможно, с подачи этого произведения Би Фэйюй тоже внезапно переключается на традиционный стиль и написал повесть «Актриса» (2000). А затем, на радость литературному миру, – еще более простой и искренний роман «Юйми». В повести речь идет о том, как актриса Сяо Яньцю, выступающая в амплуа цинъи[522], вновь возвращается на сцену. Описывая героиню, автор подчеркивает, сколь много бед выпало на долю этой прекрасной и талантливой женщины, как вслед за красивой жизнью пришли годы холода и одиночества, как актриса страдала от разочарования. Би Фэйюй попытался изобразить трагическую судьбу всего прекрасного, хрупкого и скоротечного. Автор пишет с виду легко и свободно, но вместе очень сильно. В спокойствии его повествования скрывается сила, которая постепенно отражается на судьбе персонажей, загоняя героиню в тупик, упорно подводя ее к полному отчаянию.

В этом смысле роман «Юйми»[523] похож на «Актрису». В нем описываются непохожие судьбы трех сестер – Юйми, Юйсю и Юйян, характер и психология сельских женщин, их отношение к переменам в жизни, упрямое сопротивление судьбе. Деревенские женщины хотят не просто избавиться от привязанности к земле, но проложить себе дорогу в жизни, однако не могут преодолеть ограничений в силу своего социального положения. Путь откроется перед ними только тогда, когда они ясно примут свой женский статус, осознают, что они – деревенские. В этом романе нарратив Би Фэйюя по-прежнему невозмутим, и в этой невозмутимости ощущается стойкость. Все тихо и спокойно, а персонаж тем временем подходит к краю обрыва. Но в этом повествовании – невероятно нежная забота о женщине, тонкое понимание женской души. Впоследствии Би Фэйюй говорил, что относится к своим персонажам по-отечески, особенно когда пишет о женщинах. Благодаря «отеческой любви» писателя, деревенские женщины в его произведениях изображены с особым, необыкновенным очарованием[524]. Впрочем, видно, что подход Би Фэйюя во многом похож на то, как относится к своим персонажам Су Тун: оба писателя с любовью создают героев произведений, а потому способны сотворить такие живые и трогательные женские образы.

Би Фэйюй большое значение придает развязке, всегда неумолимо и реалистично подводит читателя к этой финальной точке. Художественные особенности творчества Би Фэйюя заключаются в том, что он стремится к простоте, но эта простота глубокомысленна, сила его мысли предрешает финал судьбы персонажей. Но по этой же причине Би Фэйюй привержен линейности в сюжете и композиции. Можно ли разворачивать действие рассказа в сети сложных переплетений мастерства и различных тайных связей? Вот важная проблема, которую предстоит решить писателю. С ней же сталкиваются и другие китайские писатели, но именно Би Фэйюю наверняка под силу в одиночку открыть новый путь.

В 2005 году Би Фэйюй написал роман «Равнина»; в это произведение он вложил много сил. Роман повествует о любви и жизненных перипетиях, которые довелось испытать Дуань Фану, парню из среды образованной молодежи, вернувшемуся в родные края. На этот раз Би Фэйюй пишет о настоящем деревенском мужчине, создает образ идеального крестьянина нового поколения. С одной стороны, автор стремится изобразить несгибаемый характер героя, с другой – хочет исследовать внутренний мир Дуань Фана. Сначала главный герой встречает Санья, дочь помещика, затем – секретаря партийной ячейки У Маньлин. Вторая девушка, как и он, из образованной молодежи. С первой все заканчивается драматично, а со второй – очень неожиданно. Мужественность Дуань Фана пробуждает в У Маньлин – женщине, которую политические идеи лишили женского самосознания, – чувства, спавшие в ней так долго, и героиня безрассудно влюбляется. Дуань Фан же, уже потеряв веру в любовь, собирается с помощью У Маньлин попасть в армию, чтобы сбежать из деревни. Так этих двух людей сводит вместе то одно, то другое, и конец истории кажется не просто недоразумением, а прямо-таки абсурдом. Повествование Би Фэйюя очень своеобразно, и как раз в «Равнине» это проявляется в полной мере. Писатель описывает только детали, мелочи, в его прозе нет поразительных, крупных событий. И в жизни Дуань Фана нет каких-то необычных поступков: все существование героя, события его жизни – всего лишь явления, обычные в крестьянских семьях. Би Фэйюй держит повествование в жестких рамках: кажется, автору самому невыносимо от этой строгости, что приводит к необычному происшествию в конце романа. У Маньлин укусил кобель, она бросилась на Дуань Фана и тоже покусала его. В этот момент разумность исчезает. Финал оказывается неожиданным, и хотя его можно понимать метафорически, с художественной точки зрения он выглядит грубо, шероховато.

Роман Би Фэйюя «Китайский массаж» – хвала человеку. В этом произведении автор мастерски проникает в душу персонажей, постигает их характеры и судьбы. Речь идет о слепых, работающих в массажном салоне. Этот крохотный «Центр массажа “Шацзунци”» – целый мир для слепых массажистов. Их жизнь горька и тяжела, они изо всех сил пытаются понять, как им жить и какова ценность их существования. Герои видят свет во тьме и, как и все обычные люди, эмоциональны, понимают, что есть счастье, и жаждут его, но их путь к счастью долог и тернист. Би Фэйюй описывает, как слепые уважают себя, как надеются только на себя. В их любезности таится холод, а сквозь мягкость проступают острые углы. Этот роман поражает.

Тибетский писатель Алай благодаря своему роману «Пыль оседает» в одночасье стал знаменитым[525]. Роман был опубликован в 1998 году, и за десять лет было продано более десяти миллионов экземпляров; книгу перевели на английский, французский, немецкий и еще на пятнадцать языков. По сюжету, старейшина рода, очень влиятельный человек, изрядно подпив, вступил в связь с одной ханьской женщиной, и у них родился «глупый» сын. Этот мальчишка на самом деле был мудрецом, понимавшим все лучше всех, но вел себя как дурачок, чтобы жить свободнее. Его повседневная жизнь противоречила здравому смыслу, но в принципиальных вопросах «дурачок» проявлял удивительную мудрость, даже обладал сверхъестественной способностью предчувствовать события и принимать поразительные решения. Точка зрения глупца есть точка зрения ребенка: в ней – иная сторона истории существования или истории жизни. Эта книга – эпос, хроника процветания и упадка рода, история борьбы, происходившей в некой пограничной зоне. Автор описывает историю рода в период колоссальных исторических перемен, в то время, когда Тибет от прежнего феодального общества вот-вот перейдет к современному устройству. Впрочем, показывая, как история вмешивается в историю Тибета, Алай не впадает в крайности. Писатель сосредотачивается на реакции тибетцев на внешний мир, борьбе в обществе, противостоянии между членами рода и его правителем.

Благодаря шутливости изложения страдание исчезает, а все важные и серьезные дела становятся бессмысленными, когда на них смотришь глазами дурня. Боль и смерть легко приходят и уходят. В финале появляется Освободительная армия, и семья правителя Майци гибнет, а «дурачка» убивает его ненавистник. В этом романе деконструируется классический эпос. Несмотря на то, что в повествовании романа присутствуют легкие нотки цветистости и великолепия, чудеса тибетской культуры не могут ускользнуть от взгляда читателя. Нетрудно заметить, что произведение Алая создавалось под влиянием романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», в сочинении тибетского писателя также явно угадывается очарование «Ста лет одиночества» Маркеса.

В 2005 году издательство «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» выпустило роман Алая «Пустынные горы». Он крайне необычен, отличается нечетким сюжетом. В нем главным образом излагается легенда о поселке Цзицунь, рассказывается о неких событиях былых дней. Согласно замыслу Алая, этот роман должен был выйти в нескольких томах. В 2005 году автор написал «Пустынные горы-1», эта книга состоит из двух томов. Между ними нет четкой связи: к примеру, в первом томе («Развеяны по ветру») главный герой – юноша Гера, а второй («Небесный огонь») повествует о шамане Доржо и о писателе и общественном деятеле Келсанге Вангду. Гера умирает в первой части романа, а его мать Сандан сходит с ума. Второй том, кажется, никак не связан с первым:

единственное общее звено между тем и другим – поселок Цзицунь да священное озеро, которое вот-вот исчезнет. По стилю роман напоминает хронику, это некий литературно-стилистический эксперимент. Первый том написан более субъективно, автор намеренно отстраняется от объективности. Субъективная позиция здесь играет роль регулятора. Второй том немного реалистичнее. Роман «Пустынные горы-2» вышел в 2007 году тоже в двух томах; первый – «Данзан и Тагэр», второй – «Запустение». Сюжет этого романа уже более насыщен событиями и деталями, чем у предшественника. В романе «Пустынные горы» Алай стремится выразить по-китайски самую суть тибетской жизни. Создавая предание о поселке Цзицунь, автор не пишет о каких-либо драматичных событиях: о жизненных переменах он повествует необыкновенно спокойно. Возможно, именно такой подход позволяет адекватно и достоверно описать жизнь этноса.

Цзин Гэ[526] начал писать в начале 1990-х годов; впервые на него обратили внимание после рассказа «Августовское путешествие», опубликованного в журнале «Мастер» в 1997 году. Этот рассказ-воспоминание об университетской жизни прекрасен и чист, мягок и вместе с тем неритмичен. В своих последующих сочинениях Цзин Гэ больше пишет о стойкости человека, в его творчество вплетаются абсурд и комизм жизненных ситуаций, автор обращается к черному юмору. Цзин Гэ плодовит: к настоящему времени вышло уже более десяти его романов и сборников повестей и рассказов. Проза этого писателя самобытна, в ней применяются мощные художественные приемы. В романе «Как сильно я люблю тебя?» (2002)[527] наиболее выразительно запечатлены художественные цели Цзин Гэ, которые писатель преследует последние несколько лет. Книга повествует о жизни Чжан Сюэлиня, учителя средней школы, точнее, о том, как ущербный, обиженный судьбой человек отчаянно продолжает жить. Цзин Гэ пишет вольно, но его рассказ притягивает. Чтобы показать силу характера героя, его обычно помещают в безвыходную ситуацию. Но в повествовании Цзин Гэ, на туго натянутой стальной гладкой проволоке можно заметить небольшую шероховатость, это и есть жизненные обстоятельства, это и есть разные события, изменяющие жизнь героя, в этом и заключаются невероятность и поэтичность его произведений.

Сюн Чжэнлян[528] начинает публиковаться в 1984 году, а затем объединяет свои произведения в сборники «Звуки музыки» (1992) и «Красная ржавчина» (1995). Он старается изобразить сельский Китай, далекий от промышленной культуры, показать впечатления и воспоминания о деревне. Уцелевшие осколки былой эпохи сливаются с недовольным беспокойством современности, и возникает совершенно особенный деревенский пейзаж. В этой деревенской картине проявляется противоречие исторической двойственности, появившееся в период перемен.

Затем Сюн Чжэнлян начинает писать о тяжелой участи городской бедноты. В 2002 году он публикует в «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» рассказ «Кто желает нам счастья?»: в нем описывается трагедия одной семьи. Мать, которую уволили с работы, упорно ищет повсюду дочь, работающую проституткой. В этом произведении видна писательская сила Сюн Чжэнляна, оно отражает общественные противоречия, с которыми сталкивается Китай, вступивший в новый век. В постновый период китайские писатели вновь обращаются к народу; в критике вновь оживают художественные приемы реализма.

В 2004 году у Сюн Чжэнляна выходит роман «Не смотрите на меня», повествующий о времени после «культурной революции». Художник театральной труппы попадает в тюрьму из-за того, что нарисовал одну актрису обнаженной, да и у самой актрисы жизнь рушится из-за этого портрета. В романе автор реалистично – даже чересчур – изображает человеческое тело. Сюн Чжэнлян раскрывает все то, что подавляет тело, он освобождает природу человека, не искажая ее, ведь это искажение и есть, по его мнению, тупик культуры и духа современного мира. Автор всегда критикует жажду потребительства, но тут же впадает в рассуждения о том, что этого не избежать – и тогда критика, похоже, остается лишь предлогом для этих рассуждений. В такую же безысходность попадают авторы большинства новейших произведений, критикуя современную тягу к потреблению.

Роман «Забвение» Ли Эра[529] – пародия на миф. В романе школьная культура 1990-х годов увязывается с историей легендарных Хоу И и Чан Э, это авангардное экспериментальное произведение, в котором автор исследует переселение душ и гибкость текста. Но более авторитетен другой роман писателя, «Колоратура»[530], в котором Ли Эр обращает свой взор на период современных китайских революций, на то, какой удел осознанно выберет для себя образованная молодежь в сложных исторических условиях, на результаты исторических перекосов. В «Колоратуре» автор в основном размышляет по поводу отношений образованной молодежи с революцией. Роман повествует о том, как молодой человек по имени Гэ Жэнь – представитель революционной образованной молодежи – попадает в тюрьму. История строится вокруг гибели и спасения этого персонажа. Ввиду своей социальной принадлежности, Гэ Жэнь занимает высокое положение в обществе (нетрудно заметить, что прототипом героя был Цюй Цюбо[531]), однако никак не может противиться судьбе. Герой постоянно идет у кого-то на поводу и становится жертвой чужих интриг. Эта история есть воплощение мощной силы, и человеку, личности приходится подчиниться этой неведомой мощи. Ли Эр весьма удачно передает статус и характер персонажей, у писателя речь всякого человека исполнена особой трогательной красоты, интересна. Разумеется, у романа есть и общий стиль изложения. Возможно, именно потому, что главным героем был выбран человек из образованной молодежи (интеллигентный Гэ Жэнь), роман пронизан поэтическим настроением. Язык повествования лаконичен и точен, сквозь запутанный и изменчивый сюжет проступает прозрачность и легкость. Автор разворачивает перед читателем историю революции. Намеренно смешивая реальность с вымыслом, Ли Эр придает нарративу четкость и выразительность.

В 2004 году у Ли Эра вышел роман «На гранатовом дереве выросли вишни». В нем автор возвращается к нынешней жизни сельского Китая, повествуя о заурядной и бесцветной повседневности. Здесь предельно просто изображено бесконечное различание[532]. В этой легкой комедийной прозе Ли Эр избавляется от тяжести и ограниченности, характерной для описаний китайской деревни, создает новую жизненную текстуру, нестандартными штрихами набрасывает очертания новой жизни.

Дун Си[533] – типичный представитель поколения писателей, родившихся в 1960-е. Он всегда стремится сделать прозу особенно занимательной, как литератор остроумный и своевольный пишет необычно, но ясно, и отличается хорошим чувством языка. Повесть «Жизнь без слов»[534] оставляет тяжелое впечатление: в ней герои доходят до предела страданий, автор показывает, что персонажи предпринимают в сложившейся ситуации, на что надеются и каков итог их действий, заранее предопределенный судьбой. Слепой отец и глухой сын живут помогая друг другу, а затем в их дом приходит немая невестка, и образуется семья. С этого момента начинаются их беды. Тяготы множатся и усиливаются день ото дня. Об этой безысходности Дун Си пишет холодно и с насмешкой, тем самым превращая их жизнь в такой же холод, даже не замечая того отчаянного положения, в котором находятся персонажи.

По-настоящему свой талант Дун Си демонстрирует в романе «Звон пощечины». В этом произведении автор вновь рассказывает о жизни в 1950–1980-е годы, вновь показывает духовные муки, с которыми сталкивались люди той эпохи. В прозе Дун Си кроется непоколебимая идея: людей разделяет непреодолимая стена, даже родные не могут до конца понять друг друга – наоборот, зачастую именно родственники равнодушны друг к другу. Впрочем, описывая жизненные трудности и лишения, коварство и несуразность жизни, Дун Си сохраняет пыл, страстность повествования, пишет энергично, талантливо, его тексты всегда переполнены иронией. А невероятная поэтичность, витающая в творчестве писателя, насыщает беспросветную жизнь энергией и надеждой.

В романе «Дневник сожалений», вышедшем в 2006 году, видно, что Дун Си стал творить более зрело, уверенно. Роман повествует о судьбе человека из семьи капиталистов, которого революция лишила всего. Этого потомка буржуа по имени Цзэн Гуансянь в молодости оклеветали, обвинив в изнасиловании, и он попал в тюрьму. Цзэн неисчислимое количество раз мог вступить в плотскую связь с женщиной, но до зрелых лет, когда у него обнаружилась половая дисфункция, так ни разу и не прикоснулся к женскому телу. Роман строится вокруг ситуаций, когда у Цзэн Гуансяня появляются возможности сблизиться с женщиной, но герой снова и снова упускает любовь и раскаивается. Автор пронзительно пишет о глубоких ранах, которые революция оставила на теле и в душе человека. В романе Дун Си не перестает смеяться над человеком и историей, повествование переполняет неиссякаемый юмор и абсурд. Черный юмор писателя проницателен, здесь человек иронизирует над своим телом и желаниями, над тем, как рушатся его надежды на счастье. Чувствуется настроение «литературы шрамов», только воспроизведенное уже в XXI веке.

Основные произведения Гуй-цзы[535]: «Пустые нивы горы Мандалай», «Девушка, дремлющая поутру» и «Мокрая от дождя река». Их называют «трилогией о скорби и сочувствии». Повести Гуй-цзы незаурядны, и хотя их мало, они хорошо написаны. Проза этого писателя безжалостна, он всегда упорно стоит на своих позициях и, кажется, с полной уверенностью в своей правоте загоняет сюжет и персонажей в тупиковое, безвыходное положение. Гуй-цзы сосредотачивает внимание на том, как молодое поколение крестьян бежит прочь от земли и как оно страдает из-за этого. Ось повествования у этого автора – ненависть. Гуй-цзы объединяет абсурд, с каким персонажи сопротивляются судьбе, с их самосознанием, делает упор на выразительность языка. Благодаря этим приемам проза писателя становится похожей на легенды и обретает идейную движущую силу, столь редкую для нынешней литературы. Гуй-цзы разбивает вдребезги правила жизни, сокрушает жизненную логику, неуклонно проталкивая вперед непреодолимую силу абсурда, тем самым он обнажает истинную природу существования. Вот в чем особенности нарратива этого автора. Проза Гуй-цзы лихо закручена, он возлагает надежды на абсурд и черный юмор. Однако линейная структура повествования выдает авторскую хитрость: Гуй-цзы все же стремится к разумности, создавая сюжет и персонажей.

Общая черта рассмотренных выше писателей заключается в том, что все они, заставляя своих персонажей переживать невзгоды, доводят безысходность существования до крайности, рисуют трагические судьбы. В дополнение к этому приему они часто прибегают к анализу человеческих стремлений, а также к иронии, юмору. Эта нарративная модель вскоре начинает сковывать творческую свободу Гуй-цзы, Дун Си, Ли Эра и других литераторов[536].

У Ван Гана длинный творческий путь. В 1987 году в «Дан-дай» вышло его произведение «Ледяные лучи солнца», затем – «Сказки гор Богда»; позднее писатель стал заниматься телесериалами. В 2004 году в «Жэньминь чубаньшэ» вышел роман Ван Гана под названием «Инглиш»[537]. Это классический роман о взрослении, действие происходит во время «культурной революции». В произведении рассказывается об отношении юноши к познанию, о половом созревании, о жажде дружбы, о враждебном отношении к отцовскому поколению и бунте против отцов, о сомнении в том, что власть должна принадлежать взрослым. Из всех этих рассуждений вытекает критика, которая направлена против человеческой природы и мощных механизмов угнетения, порожденных самой историей. Печалью овеяно существование героя – начиная с отроческой тоски, описанной в самом начале романа, и заканчивая ощущением провала, которое персонаж «Инглиша» испытал, когда не смог поступить в университет. Упорство способно перенести «я» героя в иную историческую реальность. Здесь показана неудавшаяся юность, но и она в конечном счете изображается с оттенком героизма. Неудачник соглашается со своим «я», принимает себя – чем не сказание о герое? В другой книге Ван Гана, «Мантра Форбса», с невероятной силой и выразительностью показана экономическая действительность нынешнего Китая. Писатель пользуется большим авторитетом и популярностью в сетевой литературе.

Май Цзя[538] – одаренный писатель, которого нельзя недооценивать. Его проза весьма конкретна: все произведения этого автора повествуют о секретных кодах или о таинственной деятельности, вроде расшифровки информации. Все его персонажи наделены особыми способностями или поразительным умом и храбростью. В романе «Дешифровка» говорится о том, как «Разведывательное управление № 701 при китайской армии» расшифровывало телеграфный код. После пропажи ключевой кодовой книги сюжет переполняют тайны и загадки, а у читателя появляется возможность заглянуть в души и мысли персонажей. В 2003 году «Тайные замыслы» вновь погружают читателя в кромешную тьму, в этом произведении загадочности еще больше. У названия здесь два смысла: это и расшифровка телеграфного кода, и то, как против дешифровщиков строят тайные козни. Второй роман написан слишком просто, в нем нет ничего примечательного. Автор хочет показать, что жизнь всегда окутана тьмой, а свет во мраке – это искры, летящие от твердого как камень бытия, которое шлифуют люди; это свечение – апогей тьмы. В 2007 году Май Цзя написал роман «Вой ветра», в котором поведал о борьбе гоминдановских разведчиков против подпольной компартии, происходящей в период Антияпонской войны (1937–1945). В сюжете встречается поразительная, невероятная деталь: шпион КПК приносит себя в жертву, чтобы доставить информацию – сведения помещаются в его труп. Замысел этого романа сформировался под влиянием рассказа Борхеса «Сад расходящихся тропинок».

В мире новейшей китайской словесности Май Цзя идет особым путем. Он объединил сюжетные элементы революционной классики с художественным эффектом саспенс[539] и добавил к этому метафизическую философию Борхеса и некоторые элементы произведений Стивенсона и Кафки. В результате сформировался новый тип нарратива. Специфика прозы Май Цзя состоит еще и в том, как он умеет следовать за текстом; творчество этого автора таинственно, сумрачно, удивительно и непостижимо. Повсюду тайны – читателю не дают перевести дыхание. Когда читаешь книги Май Цзя, тебя словно увлекает в глухое ущелье, а вокруг начинает сгущаться мрак. И некуда отступить, ты можешь лишь наощупь продвигаться во тьме. Читая, ощущаешь себя одиноким и беспомощным – неприкаянным. Книги этого автора, конечно, будоражат ум. Май Цзя дал действительно китайскую постмодерновую прозу и научил читать литературу по-особому.

В 1990-е годы крайне плодовит был и такой писатель, как Пань Цзюнь. Этот некогда видный авангардист сформировался под влиянием французского «антиромана». В ранней прозе Пань Цзюня рассказчик дистанцирован от окружающего мира. В последующих произведениях – «Текучая отмель», «Ветер», «Дикория», «Голос осени», «Монолог и жесты», «Доклад о смертной казни» – видно, что писатель продолжает искать повествовательные формы для прозы. Позже Пань Цзюнь много работал с кино, сериалами и разговорным театром, а потому не мог посвящать себя лишь литературному творчеству.

Фань Вэнь (р. 1962) родился в городском округе Цзыгун провинции Сычуань. В Сычуани он живет всю свою жизнь. Писать начал в 1986 году, в 2004 году вышел его роман «Земля гармонии», затем – романы «Земля милосердия» (2008) и «Напевы матушки-земли» (2010). Три романа называют «Тибетской трилогией». Критики не отреагировали положительно, пожалуй, только на «Землю милосердия» – возможно, потому, что эта книга слишком фантастична, и слишком туго в ней натянута тетива судьбы. «Напевы матушки-земли» вышли не так давно, поэтому не успели завоевать авторитета среди читателей. Но вот «Земля гармонии» – произведение, бесспорно, солидное и безмерно талантливое. В этой книге изображена жизнь в овражной долине, проходящая под властью религии, «Земля гармонии» – легенда о тысячелетней вере. Однако в начале ХХ века в эти племена, от которых веет первобытностью, начинают проникать западные вероучения, и духовная жизнь местных жителей усложняется. В романе описывается не просто несколько своеобразных племен, но особые группы населения – тибетские ламы, живые будды, насийские[540] и христианские священники. Автор верно показывает, как люди разных убеждений и вероисповеданий относятся к жизни, он точно воссоздает их мировоззрение, характер и психологию. Эти люди живут в тяжелых и опасных условиях. Жизнь, которую они ведут, требует огромной отваги и непоколебимых убеждений. Поэтому для них так важна вера: без нее, без почитания богов и духов эти маленькие сообщества не могут объяснить мир и преодолеть безысходность существования. Роман «Земля гармонии» рассказывает о жизни общества с традиционным укладом: у людей свои жизненные убеждения и своя особенная сила воли, ведущая их через трудности жизни. Эти убеждения и сила воли явно отличаются от тех, что присущи ханьцам или национальным меньшинствам Китая. В романе есть и более серьезная мысль о том, что любовь сильнее веры, что непримиримую вражду, которая продолжается из поколения в поколение, можно преодолеть только силой живой, телесной любви. Именно такая любовь выводит Зелен Даву и Му Фан, Ду Си и Баймараджен за пределы религиозных и этнических ограничений – похоже, там и есть истинная «земля гармонии». Сколь замысловата и сложна сила любви и сколь просто и естественно соитие. Как сказано в финале романа, Зелен Дава завершает свою жизнь в мире, и его дикость, столь свойственная его народу, растворяется в религиозной толерантности. Мирская необузданность и любовная страсть усмиряются верой. Обоюдоострым мечом оказывается идея единения, звучащая в «Земле гармонии»: усиливая дух произведения, она подавляет непокорность, которая живет во всякой литературе.

Шэньсийский юноша Хун Кэ (р. 1962) долго жил в Синьцзяне, а потому его произведения просторны и необъятны. Роман «Меринос», вышедший в 1998 году, погрузил читателей в совершенно иной мир. В романе «Всадник, отправившийся на запад»[541] проявился особый стиль Хун Кэ. А в последующих произведениях автора – «Великая река» (2004) и «Урхо» (2007) – чувствуется, что автор захвачен неустанным творческим поиском.

Роман «Всадник, отправившийся на запад» – это предание о том, как Ма Чжунъин, юнец родом из Хэчжоу, всю свою жизнь воевал в Западном Китае. В семнадцать лет Ма уже боролся с криминальными элементами, за что юношу прозвали «маленьким военачальником». Он сражался доблестно, действовал нестандартно и побеждал зачастую хитростью. Чтобы не встретиться со знаменитым генералом Северо-западной армии Цзи Хунчаном, Ма Чжунъин отступил, но после этого, конечно, готовил план мести. Затем вместе с временной дивизией № 36 он отправился в Синьцзян, но попал в сети, расставленные Шэн Шицаем. Завязывается самая трагическая и жестокая битва, какую видел Западный Китай, – сражение при Тоутуньхэ, потрясшее небеса и землю. Роман поражает величественностью, необычностью, твердостью. Характеры персонажей яркие, решительные, события исполнены героизма, все меняется очень резко. Проза Хун Кэ отличается местным колоритом: действие происходит в западнокитайских реалиях, выразительная атмосфера этих земель становится настроением и стилем повествования.

«Великая река» – творение тоже мощное и удивительное. В этом романе рассказывается о том, как медведь скрестился с человеком, и как в результате этого союза в человеческую жизнь влилась первобытная сила. Главный вопрос, которым задается в «Великой реке» автор: как человеку сохранить свою истинно природную жизненную форму? Идеалистически описывая медведей, Хун Кэ выходит на уровень рассуждений о человеческой природе и истории. В этих описаниях сокрыты сложные отношения между персонажами, таятся история и политика. Роман «Урхо» назван по имени маленькой деревушки на севере Синьцзян-Уйгурского автономного района. В этой книге говорится о любовном треугольнике между двумя мужчинами – Ван Вэйцзяном и Чжу Жуем – и девушкой Яньцзы. Этот треугольник – не та безнравственная любовь, к какой привыкли современные буржуа, а светлая преданность. Наивные поступки навсегда связывают персонажей друг с другом. В отношениях героев есть сладость и тепло, сострадание и надежда. В переломные моменты повествования в романе появляется овца, это часть символического уровня произведения. В сравнении с предыдущими произведениями Хун Хэ «Урхо» кажется проще и правдивее, а в отношениях между людьми и в каждой детали нарратива ощущается мощное дыхание жизни.

Хотя Нин Кэнь (р. 1959) и не попал в ряды писателей «позднего поколения», по стилю и содержанию творчества он к ним близок. В произведениях Нин Кэня читатель видит персонализованную структуру, свойственную китайской литературе того времени. Он рано пришел в литературу, но известным стал поздно. В молодости он писал стихи, позднее переключился на прозу. В 2000 году Нин Кэнь получил награду за «Лучшее прозаическое произведение китайского интернета» (роман «Город масок»). В 2001 году стал чемпионом литературной эстафеты журнала «Дандай», а в 2002 был удостоен Второй литературной премии им. Лао Шэ. Благодаря творчеству Нин Кэня показана меняющаяся структура нынешней литературы Китая. Следующая книга писателя, «Двери молчания», оказала большое влияние на литературный мир. А роман «Сокровищница природы» подтвердил, что тексты Нин Кэнь по-прежнему создает в соответствии с авангардистским стилем мышления. Важнейшая составляющая этого романа – размышления о философии и религии.

В тот период, когда авангардисты (по большей части уроженцы начала 1960-х) временно замолчали, писатели, родившиеся во второй половине 1960-х годов и в 1970-е годы, завоевали определенный авторитет, изображая действительность реалистично. Однако за десять лет «позднее поколение» не стало ведущей силой в литературе, и в их рядах не появилось писателя, который бы превзошел авангардистов или хотя бы не уступал им. За исключением немногочисленных сильных писателей (Би Фэйюя, Ли Эра, Фань Вэня и Нин Кэня), большинство авторов поколения второй половины 1960–1970-х годов не способны были выделиться из толпы[542]. В частности, в поколении 1970-х нет ни одного важного автора или произведения, которые стояли бы в первых рядах китайской словесности. Писательский «провал» 1970-х – феномен современной культуры, который заслуживает серьезного внимания. Ведь если поколение писателей, родившееся в 1970-е годы, оказалось таким, что принесут литературе и культуре Китая родившиеся в 1980-х и 1990-х?

Конечно, литературный опыт и художественные особенности нельзя категоризировать в соответствии с поколениями. Различия между представителями одного поколения могут быть явственнее, чем разница между людьми из разных поколений. Тем не менее межпоколенческий опыт значим, ведь в нынешнем Китае литературные преобразования по-прежнему связаны с изменениями в обществе. Это еще одна точка зрения, с которой здесь рассматриваются литературные течения и перемены. Одинаково недопустимо как чрезмерно раздувать, так и игнорировать его значимость.

Глава 19 Изменение деревенского нарратива и возможности китайской литературы

В истории новейшей литературы Китая понятия «деревенская литература», «сельские сюжеты», «традиция» и «реализм» зачастую переплетаются, а потому литературоведы не могут прийти к единому мнению по поводу содержания этих терминов. Между ними существуют как различия, так и совпадения. Чтобы понять эти термины, надо не только разобраться в их содержании, но и осмыслить их в историческом контексте.

Об отличиях «деревенской литературы» от «сельских сюжетов» уже говорилось в третьем разделе этой книги. Здесь я вкратце приведу дополнительные соображения. Деревенская литература – понятие современного литературоведения, которое подразумевает, что писатели, столкнувшись с преобразованиями в словесности, в своем творчестве возвращаются к традиционной деревенской жизни, чтобы найти в ней духовное утешение, изображают, как деревенские люди из последних сил борются за существование, либо же показывают простую жизнь села. «Сельские сюжеты» – термин, появившийся в китайской литературе после основания КНР (1949 год), понятие, которое связано с социалистической революцией и строительством социализма. Оно перекликается с «индустриальными сюжетами» и «военными сюжетами». В такой прозе повествование всегда строилось вокруг классовой борьбы или борьбы за политическую линию. И даже в новый период, когда классовая борьба исчезла, авторы довольно долго продолжали использовать это понятие – потому что у произведений с «деревенскими сюжетами» в той или иной мере все еще сохранялся идеологический оттенок – или же просто по привычке. С середины 1990-х годов термин «деревенская литература» постепенно заменил понятие «сельские сюжеты». В произведениях о деревне авторы вновь обращаются к естественности сельской жизни, пишут о ней проще и правдивее, чем прежде. В этой прозе всегда незримо присутствует культурный конфликт между деревней и городом. Разумеется, и в деревенской литературе, и в «сельских сюжетах» ведущую роль играет фактография. Но если автор не стремится во что бы то ни стало насытить литературу установленным идеологическим содержанием, фактография становится реализмом. Именно в деревенской литературе реализм проявляется наиболее полно. Деревня всегда связана с традиционной китайской сельской культурой, а потому деревенская литература немыслима в отрыве от традиционной культуры и соответствующих духовных ценностей. Иначе говоря, эти ценности сохраняются в деревенской литературе самым естественным образом.

С конца 1990-х понятию «деревенская литература» уделяют большое внимание, что связано с подъемом и развитием доктрины модерна. Это понятие можно рассматривать как переосмысление модерна, его критику или противодействие ему, выраженные в форме чувств и образов. Вместе с тем «деревенская литература» – органичная часть модерна, ведь только в рамках модернистских идей люди способны поднять деревенскую проблематику до уровня значимого литературного материала, проявить внимание к ценности деревни, силой деревенского творчества дать отпор современному городу. Конечно, в 1990-х появляется очень много произведений, которые называют «деревенской литературой», и не во всех авторы переосмысляют модерн. Но все же можно заметить, что к главной теме этой литературы примешиваются элементы рефлексии, связанной с модерном. Говоря о книгах, в которых описывается сельский Китай, используется термин «деревенский», поскольку содержание его шире и культурно богаче, чем у понятия «сельские сюжеты», и поскольку в этой литературе деревня играет уже не такую роль, какую для нее устанавливала главенствующая идеология. Именно из-за трансформации, произошедшей в таком традиционном и неизменном деревенском нарративе, можно говорить о показательности изменений, в принципе происходящих в новейшей китайской литературе.

Возрождение традиции и реконструкция эстетики

Разумеется, при изучении определенного литературного явления, использование некоего понятия нужно только для того, чтобы составить исторический профиль этого явления, чтобы проследить движение и колебания тенденций в литературе. Ведь любое понятие, каким бы оно ни было, способно описать лишь некоторые аспекты и основные особенности конкретного произведения. А уже в различных контекстах раскрываются более сложные и необычные черты этого произведения.

В деревенской литературе 1990-х годов сохраняется основной стиль «сельских сюжетов» нового периода, сохраняется реализм повествования. Однако на ведущие позиции выходят многочисленные исторические произведения, в которых авторы переосмысляют историю деревенского Китая. Среди этой прозы важное место занимает «Равнина Байлу» Чэнь Чжунъи[543].

Чэнь Чжунъи начинает издаваться в 1965 году, в 1979 выходят его рассказы и повести: «Господин в голубой куртке», «Подвал» и «На колесе». Все они были удостоены наград, но прошли почти незамеченными в литературном мире. В 1993 году Чэнь Чжунъи становится лауреатом Четвертой литературной премии им. Мао Дуня – за роман «Равнина Байлу»[544], во всех смыслах подтверждая китайскую мысль о том, что большой талант созревает нескоро. В грандиозной конструкции романа описывается историческая обстановка в долине реки Вэй[545], сложившаяся в период изменений 1950-х годов. Роды Бай и Лу всеми средствами борются за господство на равнине Байлу (букв. «Равнине белого оленя». – Примеч. пер.), происходящее захватывает дух. В противостояние двух родов вмешивается новодемократическая революция, и это делает сюжет выразительнее. Прочитавшие «Равнину белого оленя» единодушно относят этот роман к жанру этнического эпоса. Сам автор во введении также приводит слова Бальзака: «Мы воспринимаем прозу как неофициальную историю нации». В новейшей литературе Китая уже давно не было величественных исторических эпосов, свободных от идеологии.

А «Равнина Байлу» отличается исторической адекватностью, к тому же в этом романе автор не пытается транслировать идеологические установки. Вот почему в начале 1990-х этой книгой восхищались.

У главного героя романа, Бай Цзясюаня, было шесть жен, и все они умерли. Судьба закалила его, сделала твердым и решительным. Выращивая опиум, Бай Цзясюань восстанавливал и накапливал силы. А когда вновь женился, когда у него родился сын, герой стал выдающимся преемником рода, а фамилии Бай и Лу официально начали соперничать друг с другом. Чэнь Чжунши превосходно разбирается в природных условиях и обычаях земель бассейна Хуанхэ, хорошо знаком с патриархальной системой китайской деревни, а потому борьбу за гегемонию между крестьянами изображает со знанием дела. Бай Цзясюаню нет равных в торговле, ведь он гибок, расчетлив и дальновиден.

Автор идеализирует этого персонажа. Спустя небольшой период изнурительного труда Бай становится выдающимся деревенским аристократом. Вежливый, честный, бескорыстный, справедливый, проницательный – в этом герое, кажется, сосредоточилось все лучшее, что есть в китайской традиционной культуре.

Другому персонажу, Лу Цзылиню, все же присуще некоторое коварство, узость кругозора. Лу страстно любит использовать всяческие уловки, пускает в ход интриги и даже состоит в любовной связи с женой племянника. Конечно, Чэнь Чжунъи не делает из этого персонажа злостного преступника: автор просто в меру демонстрирует неоднозначность натуры Лу Цзылиня. В этом смысле по характеру Лу, похоже, ближе к китайским крестьянам, от природы хитроумным и изворотливым.

Роман охватывает весь процесс зарождения и развития китайских революций XX века. История раскрывается в том, как представители каждого из нескольких поколений семей Бай и Лу делают свой политический выбор (разный для каждой семьи), в последствиях этого выбора. Противоречия между Бай Сяовэнем и Лу Чжаопэном возникают на фоне новодемократической революционной борьбы в Китае. Бай Сяовэнь опускается до курения опиума и попрошайничества, затем ради чашки риса присоединяется к Гоминьдану. А Лу Чжаопэн, этот отважный коммунист, вступивший в КПК на самой заре ее рождения, добродетелен и грозен, хотя иногда тоже не без греха – например, уводит у младшего брата любимую девушку Бай Лин (здесь автор немного отклоняется от классического образа героя революции, но в целом Лу Чжаопэн – фигура все же положительная). В «Равнине белого оленя» Чэнь Чжунъи пытается показать читателю человеческую природу, поместив в сюжет культурно-историческую и классовую борьбу. Другими словами, автор стремится показать читателю культуру народа Китая через богатство и многогранность человеческого характера. Совершенно ясно, что центральный образ в романе, «белый олень», символизирует традиционные культурные ценности Китая, слегка неуловимые и неопределенные, но довольно четко ориентированные на традиционную конфуцианскую культуру. Чэнь Чжунъи положительно относится к традиционной культуре: в романе писатель отражает потребность в самосознании, которую китайская культура испытывала в начале 1990-х годов. Вместе с тем «Равнина Байлу» отличается явным идеалистическим уклоном. В 1990-е годы китайское общество стремилось вернуться к традиции: рефлексивная критика, которая в 1980-е нападала на традицию, в одночасье сменилась одобрением этнической культуры. У шэньсийских писателей, изначально обладавших солидным культурным багажом, благодаря их медлительности и упрямству невольно появилась новая историческая возможность. Хэ Юньлу, Лу Яо, Цзя Пинва и Чжэн И – все они транслируют эту культуру. А вот Чэнь Чжунши оказался еще более «неповоротливым», консервативным, а потому и более значимым, бездонным. Он безоговорочно принимал традиционную культуру и пытался отыскать в ней ценностные нормы, характерные для новой и новейшей китайской истории. Вот та основа, на которой создавались такие положительные образы, как Бай Цзясюань и господин Чжу. Эти персонажи отражают нравственные принципы, дух и характер людей традиционного китайского общества, на таких героях держится вся национальная культура. По замыслу Чэнь Чжунши, исторические перемены, свершившиеся с помощью революционного насилия, поверхностны, и только культура есть истинная опора для народа. Многие поддержали культурно-идеалистические воззвания писателя, что было связано с состоянием китайского общества начала 1990-х и необходимостью пересмотреть идеологию[546].

Роман Цзя Пинва «Потерянная столица», вышедший одновременно с «Равниной белого оленя» или даже чуть раньше нее, также оказал невероятно большое влияние на литературный мир и вызвал крупные споры среди литературных деятелей. В один момент это произведение стало событием в современной литературе. В 1993 году не было ни одного человека, который не читал и не обсуждал бы «Потерянную столицу». Этот роман повествует о том, как падал уровень литературы в 1980–1990-е годы. Через весь сюжет проходит любовная линия – отношения писателя Чжуан Чжицзе с несколькими женщинами. Роман изобилует эротическими подробностями, автор описывает страдания и душевный упадок Чжуана, этого некогда нашумевшего писателя.

Название «Потерянная столица» явно носит оттенок реализма.

В начале 1990-х в рядах китайских интеллигентов царило замешательство, и Цзя Пинва попытался передать это настроение.

Однако писатель совершенно не знает современной, то есть профессиональной академической интеллигенции, а разбирается лишь в традиционных китайских литераторах. Метафорически помещая традиционного интеллигента в современность, автор изменяет критичность восприятия мира персонажем: Чжуан Чжицзе просто некуда больше деваться, ему приходится идти к женщинам. И хотя в первой половине 1990-х «Потерянную столицу» исключительно остро критиковали (у общества на это были свои причины), объективно это произведение, вне сомнения, обладает художественной ценностью.

Времена изменились, и теперь отчетливее видно, что тогда «Потерянная столица» прозвучала как предсказание. В этой книге автор первым в новейшей китайской словесности взялся за возрождение традиционной культуры Китая, точнее говоря, восстановил образ традиционного китайского интеллигента.

В новейшей литературе Китая образ интеллигенции был строго продиктован модерном, то есть идеологией. Традиционный интеллигент тонко чувствует эпоху и думает о судьбе родины, всегда готов к худшему и считает себя ответственным за процветание и упадок, порядок и хаос в стране. Современные интеллигенты определяют себя в терминах исторической ответственности, революционности и духовного самосознания. Снося все унижения, они никогда не теряют веры в будущее. Именно такими Чжан Сяньлян обычно изображает образованных людей в своих произведениях, и таков образ китайского интеллигента начиная с «движения 4 мая». В произведениях образованной молодежи интеллигенцию все так же переполняет идеалистический пафос: переворачивая страницы истории, интеллигенты бодро идут к новой эпохе. Как раз такие героические фигуры выходят из-под пера Чжан Чэнчжи и Лян Сяошэна. Даже у модернистских писателей интеллигенты – пророки эпохи, превозносящие индивидуализм или скептицизм. А Чжуан Чжиде, герой Цзя Пинва, невероятно талантлив и вместе с тем раскован, искренен, справедлив и в то же время потерян от любви. Он отличается чувством эпохи, переживает за страну, подавлен, угнетен – типичная фигура китайского чиновника. В новейшей китайской литературе она возникла совершенно неожиданно, ведь в большинстве случаев о ней забывали. И пусть в 1950-е выходили отдельные исторические произведения, вроде романа «Тао Юаньмин пишет “Поминальную песню”», они исчезали так же внезапно, как и появлялись. Однако в «Потерянной столице» о современном интеллигенте традиционного склада характера впервые было написано столь подробно. И все же в те годы культурной значимости этого романа Цзя Пинва не уделили должного внимания.

Чжуан Чжиде – собирательный образ народного интеллигента, всегда находящегося за пределами доминирующей культуры. В 1980-е годы, когда общество стремилось к модернизации, идеологическому раскрепощению и преклонялось перед западными науками, таких интеллигентов притесняли. В период «культурной революции» их считали низкими, недостойными людьми, в эпоху реформ и открытости – отсталыми. Но в 1990-е, когда в стране бурно развивается меркантилизм, а следом возрождается традиционная китайская культура, классические интеллигенты постепенно начинают проявлять себя, завоевывать место в обществе. Эти интеллектуалы хорошо разбираются в литературной классике, они – прекрасные поэты, прозаики и каллиграфы, боготворят «Книгу перемен»[547]. В стране, где общество расцветает и укрепляется день ото дня, они вновь выводят на свет традицию, покрытую вековым слоем пыли. В этом смысле «Потерянная столица» пробудила коллективную память о возвращении к старине. Еще Су Тун в образе Чэнь Цзоцяня из романа «Жены и наложницы» предложил альтернативу интеллигентской культуре, существовавшей со времени «движения 4 мая». А образ Сун Лянь стал насмешкой в адрес молодых женщин, «пробудившихся» в эпоху этого культурного события. Су Тун вновь бросил камень в огород Линь Даоцзин[548]. Так в китайском современном движении за просвещение впервые появились «ретро-образы». Теперь же Цзя Пинва с помощью своего героя Чжуан Чжиде, несомненно, возродил давно прерванную историческую традицию.

Описывая, как рушится образ такого интеллигента, как Чжуан Чжицзе, Цзя Пинва выражает свое отчаяние. Автор практически не критикует своего героя, а вот восхищается им весьма откровенно. Что же касается названия романа, то «столица» здесь – всего лишь географическое пространство, а не город, не мегаполис. «Столица» – по-прежнему деревенский Китай, только в увеличенном виде. И образованные люди, что в ней живут, – традиционные китайские ученые, вроде Чжуан Чжиде, а не современная идейная интеллигенция. Поэтому «Потерянная столица» – столица лишь в культурном плане, а под культурой Цзя Пинва понимает только традиционную культуру и никакую другую. В наши дни безмерно талантливые традиционные китайские интеллигенты и их культура терпят крах: такова картина, которая представлена в «Потерянной столице». И журнал «Мэйвэнь», на который впоследствии возлагает надежды Цзя Пинва, согласуется с основной идеей писателя: только традиционные духовные и культурные ценности, традиционная эстетика способны спасти современную культуру от упадка.

Традиционная культура никогда больше не станет духовным компасом современности. Цзя Пинва уловил историческую сущность этого периода. И все же писатель чересчур пал духом и погряз в бездеятельности. Он осознает, что такая «культура» не способна служить материалом для воссоздания духовных ценностей. Цзя Пинва не видит и не верит, что традиционная культура может играть духовную, формирующую роль в современном обществе. В конечном счете, интерес этого литератора лежит в эстетической плоскости, хотя и там сплошной декаданс – ведь эстетика упадничества столь неизменно оставалась основной чертой эстетических наклонностей традиционной китайской интеллигенции. И Цзя Пинва понимает, что традиционные интеллигенты типа Чжуан Чжиде, которых он вновь открыл для литературы, больше не знаменуют, да и не могут знаменовать собой исторический прогресс. Скорее, они появляются, чтобы компенсировать в словесности недостаток современных образов интеллигенции. «Культуру» в творчестве Цзя Пинва едва ли можно считать твердой опорой современному духу – фундаментом, который писатель созидал бы с чувством ответственности и долга. Напротив, «культура» у этого автора есть своеобразная вымученная компенсация за недостатки героев, павших духом и бегущих от действительности. Поэтому в своей прозе, описывая яркие, впечатляющие события, Цзя Пинва всегда использует аллюзии на известные классические произведения, вводит в текст каноническую культурную символику. На этом базируются его истории о страстной любви, таков стиль увлекательных сочинений Цзя Пинва. Ссылки на классику, классический культурный код становятся декорациями и реквизитом для сюжетов писателя[549]. Так, традиционная культура постепенно превращается в сексуальную. Аллюзии и символы не в состоянии принять на себя роль духовных ценностей истощенной, неполноценной эпохи. Единственное, что им под силу, – дать жизнь пораженческой эстетике. На культурных развалинах остаются только эти ничтожные осколки. И лишь таким, плотским способом Чжуан Чжиде может слиться с традиционной культурой. Очевидно, для Цзя Пинва бегство в древнюю эстетику – единственный способ заявить о своих художественных убеждениях. В «Послесловии» он пишет: «Когда читаешь “Западный флигель” и “Сон в красном тереме”, разве думаешь, что все это писательский вымысел? Кажется, это реальная история, но вместе с тем и сон. Хорошее сочинение точно гора – прекрасно как оно есть, не требует доработки. Осознав это, я пришел в замешательство, начал презирать книги, что уже написал, и потерял уважение ко многим произведениям в мире. Ведь абсолютно очевидно, что хорошие сочинения создают такие же люди, как и я, так отчего же я не могу писать так же?»[550]

Цзя Пинва выражает свой пиетет перед древней литературой. В «Потерянной столице» образ Чжуан Чжиде – не более чем доказательство культурного упадка эпохи. Автор не стремится отыскать какую бы то ни было ценностную опору: по его мнению, только эстетика, а точнее, прекрасная литература, способна заполнить пустоты современности.

На самом деле Цзя Пинва мог лучше раскрыть природу кризиса духовных ценностей, захватившего эпоху. Однако вследствие своих эстетических убеждений писатель счел, что для выхода из кризисной ситуации достаточно будет накрепко связать творчество с шедеврами классической литературы, а все остальное можно оставить без внимания. Поэтому Цзя Пинва принимается созидать свою желанную эстетику. Говоря по совести, в «Потерянной столице» заметно мастерство древних литераторов. Автор пишет на редкость искренне, спокойно и талантливо, язык повествования искусен, изящен и чист. Конечно, любовные сцены описаны чересчур откровенно, однако автору было жизненно необходимо пересечь эту черту, чтобы поддержать в романе стилистику и атмосферу декаданса.

Впоследствии у Цзя Пинва выходит несколько произведений, в которых писатель изображает запустение и упадок, характерные для современной эпохи. Это «Волки из воспоминаний», «Деревня Гаолао» и другие работы. Нельзя сказать, что эти книги написаны плохо, просто в них совершенно не отражена специфика времени. Точнее, то, что у Цзя Пинва выражено ярко, расходится с тем, что ожидают читатели от этого автора. А потому «Волкам» и «Деревне Гаолао» уделили довольно мало внимания.

Из всех многочисленных литераторов, пишущих о сельском Китае, у Чжан Вэя, несомненно, самая четкая авторская позиция, его произведения отличаются наибольшей имманентностью, подлинностью[551]. Под четкостью авторской позиции понимается ясная система ценностей. На протяжении всего своего творчества Чжан Вэй переосмысляет модерн с точки зрения этических ценностей деревенского Китая, обращается к этим ценностям как к последнему средству, которое можно противопоставить модерну. Имманентность произведений Чжан Вэя означает, что они всегда нацелены на глубинное изучение сельских ценностных норм. В середине 1980-х Чжан Вэй стал известным благодаря роману «Старый корабль». На самом деле этот роман не связан с «литературой поиска корней», к которой его причислили только потому, что в нем автор отходит от острых идеологических вопросов и вместо этого рассказывает историю китайских деревенских родов, повествует о вражде между этими семьями. Разумеется, по сравнению с последующим творчеством Чжан Вэя в «Старом корабле» чувствуется гнет историцизма. Однако в любом случае в деревенских нарративах этого писателя впервые за историю китайской литературы присутствует столь сильная эмоциональная привязанность к земле. Повествование строится уже не на основе исторического сознания: движущей силой нарратива становятся отношения между человеком и землей. В «сельских сюжетах» 1950–1960-х годов деревенской ностальгии приходит на смену классовая борьба, а в новый период 1980-х тема тоски по родным селам вытесняется реформаторской тематикой[552]. Стоит только Чжан Вэю слегка отойти от действительности, вернуться к истории сельского Китая, к деревенским порядкам и привязанности к земле, как в его произведениях возникает тоска по родным краям. В романе «Сентябрьская притча» (1992) Чжан Вэй описывает горькие тридцать лет коллективизации и сельскохозяйственных коммун в Китае. Один за другим предстают фрагменты истории деревни, сюжеты о том, как у селян обстояли дела с продовольствием. Все это перемежается деревенскими слухами и пейзажами. Поэтому «Сентябрьская притча» – также и предание о земле. Из сельской хроники, широко представленной в этом романе, можно понять, что история деревни есть в сущности тяготы и страдания, что деревня не знает иного существования, кроме голодного. Всюду только размножение и смерть, ненависть и насилие: такова жизнь на земле – грубая, примитивная. И вместе с тем вечный спутник этой жизни – стойкость. Повествуя о горестях китайской деревни, Чжан Вэй в то же время стремится показать ее радости, рассказать о том, как они то и дело расцветают по соседству с бедами. Жизненное упорство героев вызывает у читателя восхищение, но опять же порой заставляет усомниться в том, что происходящие злоключения хоть немного ранят этих персонажей.

В 1995 году у Чжан Вэя вышел роман «Бохуэй». Это произведение насыщено субъективизмом, автор не заботится о том, чтобы как следует связать между собой части повествования и проработать характеры персонажей. Рассказчик удерживает за собой главную роль, практически все произведение – его исповедь. Название романа, «Бохуэй», – это имя девушки, с которой встречался рассказчик (пожалуй, она была для него не просто возлюбленной, но родственной душой). Роман повествует о молодом человеке, этаком современном Робинзоне Крузо – одиночке и скитальце: о том, как он учился и окончил университет, как попал в Учреждение № 3, а затем – в издательство журнала. И ни к одному из этих мест он не привязался, не прикипел душой. Везде были сплошные интриги, козни, фальшь, низость и даже похоть. Рассказчику пришлось бежать в виноградник на берегу моря, лишь там его душа на время обрела приют. Таким образом, «Бохуэй» есть не что иное, как критика современной цивилизации, поскольку конечная остановка повествования – виноградник, сельская местность. Роман можно понять и так: автор предлагает альтернативу алчности и распрям, царящим в современной цивилизации, и эта альтернатива – отношения между людьми, принятые в деревнях. Людей, которые живут в этой цивилизации, Чжан Вэй называет «духовными крысами». А обитатели виноградника – рассказчик, супруги Сянлин, Сяогу Э и другие – эмоционально крепко связаны друг с другом. Охваченные бескорыстной любовью друг к другу, они объединяются в духовное сообщество. Жители виноградных полей крепко стоят на земле, выросли на ней, работают руками и вместе вкушают плоды своего труда. Еще в середине 1990-х годов Чжан Вэй увидел, что в Китае создается мощная материальная культура, он попытался вразумить людей, призывал избавиться от вещности, отправиться в край тишины и гармонии – в села, к земле – и там найти духовное пристанище.

Изображая духовное бегство героев, Чжан Вэй критикует современную цивилизацию. В 1990-е годы такой подход становится лейтмотивом произведений этого автора. В отличие от большинства читателей, высоко оценивших «Сентябрьскую притчу» и «Бохуэй», я куда больше люблю роман «Можно ли не вспоминать о мальве?». С художественной точки зрения «Сентябрьская притча» и «Бохуэй», безусловно, по-своему значимы для того периода. Велика была сила инерции, с которой продолжал двигаться реалистский объективизм (литературное направление, бессменно лидировавшее в новейшей литературе), а авангардисты немногого успели добиться успехов в романистике. И конечно, Чжан Вэй, не желая сковывать себя объективистскими рамками, сделал упор на субъективный подход и духовно-романтический пафос. Однако автору в этих романах не удалось создать цельные образы персонажей: его герои описаны либо фрагментарно, либо их затмевает фигура рассказчика. А вот книга «Можно ли не вспоминать о мальве?» продолжает линию субъективизма, и вместе с тем в ней имеются полноценные персонажи. Поэтому художественная ценность этой книги на порядок выше.

В романе все с той же поэтической абсурдностью рассказывается о провале, постигшем чистого идеалиста. Главный герой, Чуньюй, посвящает себя искусству, ставит его превыше всего. Он чересчур самоуверен, эгоцентричен и мерит все по себе. У него искусство слилось с жизнью и доведено до крайности, абсолюта. Чуньюй с самого детства бунтовал против своего окружения, да и дружба, которая завязалась у него с Ци Мином еще в юности, всегда была смесью глубокой, искренней братской любви и убогой завистливой ненависти. Для Чуньюя не существует ничего конкретного и истинного: его мир соткан из метафизических идей. Этого человека никогда не устраивал мир вокруг: он всегда жаждал перемен, утопии. Чжан Вэй создал образ современного китайского интеллигента, изобразил некий абсолют духовной жизни. И то, и другое – поистине редкость для новейшей китайской прозы. Конечно, фигура Чуньюя – вовсе не собирательный образ страдающих интеллигентов новейшего Китая, однако в этой фигуре – как в некоем персонализованном воплощении – раскрывается иной духовный мир интеллигенции.

Абсурд вкупе со свободной перетасовкой пространства и времени создает в романе ощущение непостижимой прозрачности. Благодаря тому, что пространство открывается и искривляется, кажется, будто повествование уносится в древность. Отказавшись от исторического нарратива, продиктованного объективным опытом, Чжан Вэй переключается на субъективизм и тем самым обогащает свою прозу иными разнообразными элементами. Из потока слов, иронии, лирики и абсурда он выстраивает новый поэтизированный роман. Не страшась препятствий, он творит собственный художественный стиль. И книга «Можно ли не вспоминать о мальве?» как раз заслуживает считаться сложившейся поэтизированной прозой. Разумеется, когда какому-либо писателю удается отточить свой стиль до совершенства, некоторое время ему сложно удивить публику чем-нибудь еще. А если основные достижения автора заключаются в стилистике, то очевидна его художественная ограниченность. Впоследствии у Чжан Вэя выходят романы «Низость и романтика», «Песнь ежа». Но в художественном плане ни один из них не превзошел роман «Можно ли не вспоминать о мальве?».

Хань Шаогун – представитель литературного течения «поиска корней» и, безусловно, значимый писатель деревенской литературы. Китайская деревенская словесность сумела высвободиться из-под гнета «сельских сюжетов» во многом благодаря тому, что «литература поиска корней» отошла от идеологии тех времен и взглянула на жизнь селян и их ценности более широко. Переселившись на Хайнань в 1990-е, Хань Шаогун какое-то время не писал. Его роман «Словарь Мацяо», вышедший в 1996 году, вызвал споры[553]. Хань Шаогун сделал свое произведение «словарем», чтобы свести нарратив в романе к минимуму и как можно проще и объективнее поведать читателю о правдивой и незамысловатой деревенской жизни. Писатель хотел уйти за толщу слов, вернуть слова в исконное состояние, непосредственно соприкасающееся с существованием деревенским.

Очевидно, что «словарная» форма сформулировала для деревенского нарратива три новых задачи, идеи. Первая – фрагментировать сельскую жизнь. Несомненно, прежде в китайской литературе никто не дробил эту жизнь на более мелкие эпизоды, чем Хань Шаогун в своем «словарном» повествовании. У Хань Шаогуна все деревенское бытие состоит из обрывков воспоминаний, даже отдельных фраз, слов. И в каждом слове – намек на какую-то историю; во всех этих историях, изложенных с виду спонтанно, всегда есть что-то удивительное. Вторая задача – сосредотачиваться на простоте и искренности деревенской жизни. Хань Шаогун уже не желает рассказывать о жизни в деревне длинно, вкладывать в этот рассказ некий изощренный, тщательно проработанный замысел. А может, ему просто кажется, что правдивы лишь эти обрывочные воспоминания. Однако это простое существование видится чередой легенд, оно совершенно необычайно. Его нельзя отнести к рациональной истории. Третья задача – описывать слова. Возводя из слов целый мир, раскрывая в них определенный образ жизни, Хань Шаогун стремится ужать нарратив до минимума. В этом смысле писатель проводит своеобразный языковой эксперимент, направленный против литературного языка, и выступает против формалистского языкового экспериментаторства, предпринятого в конце 1980-х годов авангардистами. «Словарь Мацяо» – полное тождество языка и жизни, жизнь материализуется в языке, в его прозрачности и самой лаконичной простоте. Хань Шаогун легко и непринужденно изменил деревенский нарратив.

После 1990-х, погрузившись в идеологическую атмосферу новых левых, Хань Шаогун пишет немало прозаических произведений и эссеистики. К примеру, по повести «Доклад правительству» заметно, что автора заботит жизнь народных низов, что он критикует злоупотребление властью. Хань Шаогун чувствует себя ответственным за судьбу общества, и это заслуживает уважения, однако в литературном плане «Доклад правительству» не так силен. В 2006 году у писателя выходит «Намек». Эта книга во многом похожа на «Словарь Мацяо», отчетливо видна ее «словарность».

Некоторые издатели и СМИ называют «Намек» романом, но сам Хань Шаогун с этим не согласен и осторожно именует свое творение эссеистикой, очерками, заметками или просто книгой. Как сборник эссе или заметок «Намек», несомненно, талантлив и впечатляет. Очевидно, что в своих произведениях Хань Шаогун надеется выразить свои самые искренние чувства и переживания. Автор не желает безыдейно держаться за определенный стиль. Заметно даже, что Хань Шаогун умышленно ломает стилистические рамки, пишет более легко и раскрепощенно, чтобы донести до читателя идею о свободе творчества.

Творчество Гао Синцзяня сильно изменилось в 1990-е годы. Он прославился благодаря произведениям, относящимся к «драме поиска». В 2000 году он получил Нобелевскую премию по литературе. В числе сочинений, за которые Гао Синцзянь удостоился этой награды, был роман «Чудотворные горы». В этой книге писатель стремится вернуться в глубины китайской культуры – очевиден дух «литературы поиска корней». Замысел «Чудотворных гор» созрел у автора в 1982 году, закончил он роман в 1989, но книга вышла лишь в 1994 в тайваньском издательстве «Линцзин вэньсэю чубаньшэ». За это время роман вобрал в себя многие искания, характерные для китайской литературы 1980-х годов. В коммюнике Нобелевского комитета говорилось: «Монументальный роман “Чудотворные горы” – редкий, ни с чем не сравнимый литературный шедевр. Это произведение основано на впечатлениях, которые автор получил, странствуя по отдаленным районам юга и юго-запада Китая. В тех краях по сей день живо колдовство, там жители до сих пор принимают за быль народные песни и легенды про героев-повстанцев, там и теперь встречаются люди, несущие в себе древнюю даосскую мудрость. Роман сплетается из множества историй, есть несколько основных персонажей, оттеняющих друг друга, и все эти персонажи в действительности есть разные стороны одного “я”. Ловко оперируя личными местоимениями, писатель быстро изменяет точку зрения и тем самым бросает читателя в гущу сомнений и подозрений. Этот прием Гао Синцзянь берет из своих пьес, в которых зачастую требует, чтобы актеры, входя в роль, могли вместе с тем и описать своего персонажа извне. “Я”, “ты”, “он” или “она” – все это уровни сложного и изменчивого внутреннего мира человека».

Главная идея «Чудотворных гор» перекликается с идеями «литературы поиска корней». А в приемах выразительности, использованных в этой книге, вновь воплотились взгляды Гао Синцзяня на современную прозу, которых он придерживается вот уже много лет. Кроме того, в книгу вошли новые рассуждения автора о творчестве на китайском языке. Нелегко точно и полноценно охарактеризовать содержание и главную проблематику «Чудотворных гор», ведь это произведение больше похоже на исповедь главных героев. Сам Гао Синцзянь говорит, что это и есть так называемый «языковой поток».

В «Чудотворных горах» рассказывается о пекинском журналисте, у которого диагностировали рак, а затем выяснилось, что диагноз этот был поставлен неверно. Однако из-за этой ошибки герою пришлось заглянуть в глаза смерти, и он в некотором смысле постиг смысл существования. Держа путь в горную местность провинций Цзянсу и Чжэцзян, журналист в поезде слышит о некой чудодейственной горе Линшань – обители бессмертных, оплоте простых, старинных народных нравов и обычаев – и начинает повсюду искать это место. Основу сюжета составляет повествование о том, что герой видел, слышал и чувствовал, когда искал эту самую гору. Древние традиции и местные легенды горных краев Цзянсу и Чжэцзян автор сводит с переменами, происходящими в действительности в результате экономических реформ. Реальная жизнь и авторская психология проникают друг в друга, порождая различные ассоциации, побуждая к мыслительным поискам. Роман похож на смесь путевых записок с различными небольшими рассказами, биография рассказчика постоянно развертывается до историй, которые связаны с явлениями и событиями, происходившими в то время в тех краях. И все эти истории сводятся к двум основным идеям. Во-первых, к идее о народных культурах Китая, которые возникают и исчезают сами по себе, разрушаются под натиском современного радикального революционного движения. Во-вторых, к первой идее всегда примешивается повествование о судьбах обычных людей, живущих под гнетом действительности, – в частности, о тяжкой доле некоторых молодых женщин. Эти женщины просто борются за право быть людьми, но на них обрушиваются несчастья. Автор, очевидно, пытается восстановить горькую историю жизни и культуры народов Китая, показать ужасные условия существования, сложившиеся в китайской деревне, когда ее коснулись современные порядки. И сколь бы ни был иным стиль повествования, в этой книге все равно ощущается влияние Шэнь Цунвэня.

Почему же от «Чудотворных гор» Гао Синцзяня, на рубеже 1980– 1990-х годов являвшегося лидером модернизма, веет изяществом Шэнь Цунвэня? Вопрос интересный. Ведь похожи между собой не только описания жизни в горах провинций Цзянсу и Чжэцзян (у Гао) и юго-запада Сянси-Туцзя-Мяоского автономного округа (у Шэня). Очарование, свойственное творчеству Шэнь Цунвэня, таится и в том, как Гао Синцзянь пишет о природе и традициях, в повествовательной интонации и позиции рассказчика «Чудотворных гор», а особенно – во внимании к судьбам молодых женщин. Во всех этих аспектах Гао ведет диалог с Шэнем.

Разумеется, «Чудотворные горы» относятся к «литературе поиска корней». Автор стремится отыскать основы китайской традиции в народной культуре, но не находит их. В «Чудотворных горах» Гао Синцзянь множество раз обращается к даосской культуре, но нет свидетельств того, что ему удалось найти у даосов духовную опору. По всей видимости, результаты «поиска корней» по-прежнему туманны: в конце романа появляется одноглазая лягушка, которая, по мнению автора, и есть небесный посланник, призванный донести до героя абсолютный смысл бытия. Гао Синцзянь пишет: «На самом деле ничего-то я не знаю, ничего не понимаю. Да, так и есть». Писатель не находит пути в будущее; да его и не существует.

В романе автор непрерывно переключается между местоимениями первого, второго и третьего лица, имея при этом в виду одного и того же человека. Очевидно, это своего рода творческие изыскания в области нарратива. Чередуя местоимения, Гао Синцзянь изображает психологию персонажей с разных точек зрения, создает бесконечно меняющееся напряжение между самоощущением героев и повествованием. В частности, причудливое чувство отдаленности возникает, когда автор вводит второе лицо, «ты»: живое, дышащее «я» вдруг становится чужаком «ты». Рассказчик выпрыгивает за пределы истории, чтобы взглянуть на былого себя, персонажей насильно вырывают из их среды и помещают в полуреальный-полувымышленный мир души. Язык повествования также варьируется: о «я» автор пишет задушевно, четко и ясно, о «нем» – непринужденно, искренне и документально, а о «ты» – неопределенно, расплывчато. Нужно заметить, что весь роман звучит естественно и в то же время ярко, своеобразно, в нем – простота и величие, он кажется вольным, но на самом деле тщательно проработан. Заметно, какого уровня автор достиг в творчестве. И хотя всем известно о наградах и премиях Гао Синцзяня, «Чудотворные горы» остаются предметом споров. Эта книга вобрала в себя самые серьезные противоречия за историю новейшей литературы Китая и дала китаеязычной прозе возможность возродиться. Однако китаеязычная проза 1990-х годов не пошла путем, который предложил Гао Синцзянь, она предпочла свою дорогу. Произведение, которое изначально должно было стать символом коренных изменений в современной литературе, на деле оказалось совершенно не связано с преобразовательными тенденциями в ней. Это поистине печально.

В дальнейшем Гао Синцзянь издает еще одну книгу под названием «Библия одного человека», произведение носит яркий автобиографический характер. Для Китая 1990-х годов автобиографическая проза обладала особой значимостью. Правдивость хроники собственной жизни писатели противопоставляли типизированной истинности модернизма. Эта правдивость, основанная на жизненном опыте индивида, конечно, не была совершенной – кое-что литераторы замалчивали, кое-что выдумывали, и все же в основе ее лежала истина. Писательницы былых лет (например, Чэнь Жань и Линь Бай) в своих историях о взрослении девочек сдабривали воспоминания героинь поэтизированным вымыслом. То же видим в некоторых произведениях Су Туна о детстве. А Гао Синцзянь соединил индивидуальный опыт и эпоху гнета, главной темой его произведения стало сексуальное угнетение. В «Библии одного человека» достаточно много страниц посвящено «Великой культурной революции», в целом же книга повествует о любви между рассказчиком и несколькими женщинами. Рассказывая о плотской любви, автор вместе с тем излагает историю о возмездии за политический гнет. Сексуальное насилие – тоже табу. Цель автора – с помощью этой «телесной» метафоры воспротивиться политическим притеснениям, показать, как деформируется и деградирует личная жизнь, когда в нее вторгается политика. В новейшей китайской прозе Гао Синцзянь – фигура особая. Он непрерывно и настойчиво исследует историю через призму индивидуального опыта, задействовав в повествовании телесные и душевные переживания индивида, вскрывает исторические и политические ошибки. В этом смысле Гао Синцзянь воистину современный новеллист: среди всей китаеязычной прозы черты западного модернизма наиболее ярко проявлены именно в его произведениях. Вот почему читатель современного Китая, прикипевший к семейным и историческим сагам, никак не может привыкнуть к прозе Гао Синцзяня, строящего повествование на телесном и психологическом опыте.

Деревенский нарратив в XXI веке:

«позднее созревание»

В XXI веке китайская литература столкнулась с проблемами, оказалась на пороге серьезных изменений. Однако нельзя забывать, что после того, как в начале нового века у Китая появились существенные экономические достижения, в стране резко вырос уровень урбанизации и научно-технического развития. Тем не менее в литературе развивался деревенский нарратив, проза искала собственный путь. Причем эта тема развития и поиска нечасто фигурировала в произведениях писателей, и все же ее присутствие можно заметить в самых значимых произведениях. Литературные успехи эпохи, конечно, нельзя измерить цифрами, равно как и по одному неудачному произведению нельзя судить об упадке литературы этого периода. О достижениях литературы конкретного периода и ее художественном уровне можно судить только по немногочисленным одаренным писателям и литературным шедеврам. Так было, есть и будет в любую эпоху и в любой стране. Эпохи французской литературы во главе с Бальзаком и Прустом, время русской литературы – с Толстым и Достоевским, эпохи английской словесности – с Диккенсом и Джойсом, немецкой литературы – с Гете и Манном, американской – с Хемингуэем и Бартом. Во все эти периоды уровень литературного развития определяли на основании небольшого числа произведений, а не миллионов популярных книжек, издававшихся огромными тиражами. И сегодня, подводя итог шестидесяти годам истории новейшей китайской литературы, важно понять, найдется ли среди писателей несколько мастеров, сумевших оставить для эпохи хотя бы немного, а лучше – несколько десятков сильных произведений. Разумеется, с точки зрения литературной критики и литературоведения важно, станут ли эти произведения заметными, объяснить, какова их художественная ценность для китаеязычной литературы. А ценность всей китайской словесности можно грамотно определить лишь в контексте мировой литературы. Важно заметить, что это не подразумевает оценку литературы Китая в рамках критериев мировой словесности. Тут нужен новый подход, нужно рассматривать китайскую литературу как составляющую, подвижное творение мировой литературы, которое она развила внутри себя среди различных народных традиций, на основе разных языков и культур. Только тогда в китайской словесности получится увидеть живую часть мировой литературы, детище мира, рожденное в Китае, а не просто свидетельство тому, что мировая литература уже давно стала частью искусства.

Имея дело с литературой начала XXI века, стоит поразмыслить над следующим вопросом: повзрослела ли китайская словесность после ста лет движения за литературу на байхуа? В эти сто лет китайские литераторы изучали современную западную словесность, саму же литературу Китая в это время непрерывно сотрясали радикальные изменения, революции, расколы, она постоянно обновлялась. Разве она не научилась самосозиданию? Разве не обрела мощи и смелости, чтобы творчески раскрыться? Каким будет новый путь китайской литературы, с чего он начнется?

Только спустя век развития в литературе Китая появился ряд писателей, чье творчество близко к зрелости, совершенству формы. Иначе говоря, на протяжении всего XX века китаеязычную словесность созидала молодежь, инициаторам и творцам движения за байхуа («движения 4 мая» 1919 года) было по двадцать с небольшим лет, и только Лу Синю – чуть больше[554]. В 1930–1940-е годы, когда поколение писателей «культурной революции» 1919 года почти достигло творческой зрелости, началась война, и долг заставил писателей забыть о работе над стилем. После 1949 года китайским литераторам вновь пришлось перестраивать свое мировоззрение. Поскольку искусство стали ориентировать на рабочих, крестьян и солдат, писатели теперь годились лишь в ученики начальной школы. Авторам надо было полностью пересмотреть свои прежние литературные знания – лишь так могла появиться новая, революционная литература. Однако в результате борьбы с правым уклоном и «культурной революции» целое поколение литераторов Китая практически ничего не писали. Уцелевшие писатели и авторы, которых относили к правому политическому крылу, «вернувшись» после «культурной революции», были уже в зрелых или преклонных годах. Самые мощные, влиятельные писатели и поэты 1980-х родились в 1950-е годы, то есть принадлежали к поколению образованной молодежи, и в их творчестве до сих пор ощущалась юношеская растерянность, звучали воспоминания молодости. Все яркие, нетипичные сочинения, которые появились в мире литературы и в которых авторы бросили вызов сложившимся литературным порядкам, тоже по сути были юношеским бунтарством.

Только к концу XX – началу XXI века литература Китая начала спокойно и стабильно накапливать опыт. Именно в таких условиях могли появиться мастера словесности и выдающиеся произведения. Поэтому китайскую литературу начала XXI века можно именовать «периодом позднего созревания»[555]. Это понятие в некотором смысле сходно с «поздним стилем» (late style), о котором говорили Теодор Адорно (T.W. Adorno, 1903–1969) и Эдвард Саид (Edward W. Said, 1935–2003). По мнению Адорно, у выдающихся деятелей искусства встречается своеобразный «стиль позднего периода» – когда они начинают больше писать в согласии со своим характером, индивидуальностью, когда перестают стремиться к гармонии, разрешают противоречия свободнее, без угнетения. В преклонном возрасте Саид активно занялся концепцией «позднего стиля». Под этим термином понимается противоречивый, сложный и разрозненный писательский стиль, связанный с состоянием писателя в конце его жизни[556].

После сотни лет реформ и потрясений, вызванных внедрением байхуа, в китайской литературе наконец-то наступало затишье. Авторы возвращались к работе с языком, вновь писали о пережитом, различных событиях и явлениях. В период творческой зрелости писатель становится свободнее и сознательнее, удивительным образом объединяет в себе своенравную вольность и мудрую сдержанность. Это и есть «период позднего созревания»: отличие этого понятия от термина «поздний стиль» заключается в том, что последний употребляется применительно к творчеству некого великого деятеля искусства, в то время как под «периодом позднего созревания» понимается явление, характерное для группы людей, разновидности литературы или определенного периода.

Становится понятно, почему в начале XXI века все самые значимые произведения китайской литературы оказываются деревенскими по тематике – несмотря на то, что в китайском обществе продолжают усиливаться глобализация, урбанизация и интенсивно развиваются высокие технологии. Все оттого, что деревенский нарратив глубоко укоренился в культуре Китая, это основательная часть современной китайской литературы на байхуа, опыт, который писатели накопили за несколько десятков лет к зрелым годам, тщательно совершенствуя свои навыки. Только в этом нарративе зрелые авторы раскрепощаются, пишут так, как душе угодно, без оглядки и опасений, только в сельской тематике они могут расти, созидать, их «стихи с годами все прекрасней», а сами писатели вдруг возрождаются, будто «старые деревья», «стоящие в цвету, без высохших, уродливых ветвей».

Начало «периоду позднего созревания» положили ряд писателей. Чтобы читатель имел представление об атмосфере, сложившейся в китайской словесности нового века, ниже рассказано о новых произведениях нескольких важнейших авторов.

1. Лю Чжэньюнь:

метаморфозы малой родины и счастливое спасение прозы на китайском языке

Лю Чжэньюнь – беспрецедентный бунтовщик, поставивший с ног на голову деревенскую литературу Китая Новейшего времени. Именно он впервые «прооперировал» ее. Из творчества Лю Чжэньюня – от романа «Родина, мир и желтые цветы» до повести «Родина и легенды» – видно: в середине 1990-х годов литератор осознал, сколь важно переосмыслить литературу о китайской деревне. Сдобрив сельский нарратив иронией, писатель кардинально изменяет его стиль. В 1998 году, после шести лет упорного труда, Лю Чжэньюнь публикует четырехтомное произведение «Родина, лапша и цветы». В этой книге он пишет о родных краях так невероятно, абсурдно, как до него не писал еще никто.

В многотомном романе «Родина, лапша и цветы» нет четкого сюжета. Действие происходит примерно в середине XXI века, в романе описываются всевозможные странности, которые происходят с деревенскими людьми, затесавшимися в городскую среду, – Маленьким Люэром, дядюшкой Нао, Белым Камнем, Наоцзинем и Слепым Лу. Автор избавляется от жестких пространственно-временных рамок, перемежает настоящее прошлым, сливает воедино жизнь сельского Китая с современной меркантильной жизнью. Сделав деньги и власть осью повествования, Лю Чжэньюнь показывает, как меняется человеческая психология в ходе продолжительных исторических преобразований китайской деревни. Писатель «расколдовывает» историю. В куче беспорядочных формулировок на самом деле таятся новые, удивительные вопросы, которые автор в своеобразной форме вводит в свою прозу. Например, Лю Чжэньюнь размышляет о том, как индивид осознает себя по отношению к земле, самобытно пишет о тоске по родному краю, анализирует семейные порядки сельского Китая, рассказывает о том, как китайская деревня проходила крещение постмодерном, и о ее будущем, смеется над властью, показывает, как пришлая культура причудливо видоизменяется в местных условиях. Автор упорно сводит деревню с постмодерном.

В «Родине, лапше и цветах» писатель создает пространственно-временную суперсвязь села с постмодерновым городом. В этой пространственно-временной конструкции город встречается с малой родиной героев на площади Эпох. Что же такое родные края? Да, персонажи фактически возвращаются на малую родину только в четвертом томе, и все-таки она – на каждой странице романа. В городе, куда ни плюнь, – всюду те самые отношения между людьми, что и в провинции; каждое действие, каждый поступок родных и близких людей персонажей связан с родиной. Будущее накладывается на прошлое и наоборот. В первом томе есть одна точная дата – 1969 год. Этот год – отправная точка и главный ориентир повествования, отталкиваясь от которого, автор прыгает то в прошлое, то в будущее, но всякий раз возвращается к этому самому году. С точки зрения пространственно-временных отношений, роман «Родина, лапша и цветы» кажется хаотичным, однако замысел этого произведения хорошо продуман.

Самая заметная художественная особенность повествования «Родины, лапши и цветов» состоит в том, что автор, излагая события, не придерживается их хронологии. В постмодерновом городе воспроизводятся сельские отношения: город оккупирован деревенскими, а потому все произведения о нем в то же время рассказывают и о деревне. Вследствие этой двойственности все пространственно-временные проявления выставляются в ироническом свете. Во-первых, то, что город захвачен деревней, – явление вдвойне небывалое. Когда исчезает город, пропадает и деревня, и тогда на этом месте образуется историческая лакуна. Во-вторых, риторические высказывания, основанные на вымысле, есть чистая вольная речь, столкновение языка с самим собой. Однако внутри абстрактного языка всегда существует настоящая, конкретная связь: сквозь риторическую чепуху пробиваются реальные властные отношения, истина, могущество и порядок. В-третьих, Лю Чжэньюнь соединяет иронические описания, добрые и злые шутки, а также плоский юмор. Это своего рода языковое насилие, «взрывной» стиль языка. Язык противостоит сам себе, конфликтует с собой; совершенно разные вещи слепляются в один комок, являя собой «эстетику уродства». В каждом элементе повествования видно прямое и противоположное, красивое и уродливое, доброе и злое. Автор умышленно смешивает эти полярные явления, сталкивает их друг с другом, непрерывно «рассеивая» язык романа. Значит ли это, что Лю Чжэньюнь освободился от грамматических и стилистических ограничений? Или же это просто безрассудное разрушение, отважное безумство? Ответ на этот вопрос сумеют дать только в будущем.

В 2009 году у Лю Чжэньюня вышел роман «Одна фраза стоит тысячи», в котором писатель в крайне самобытной манере погружается в глубины культуры и характеров сельского Китая, углубляется в созидание самого китайского языка. Это произведение свидетельствует о том, что китаеязычная проза способна вечно оставаться неоднородной.

«Одна фраза стоит тысячи» – роман совершенно нового типа, в этой книге автор пишет о надеждах и стремлениях, которые прежде в прозе не затрагивались, о дружбе крестьян, о традиционных деревенских траурных песнях, о том, как человек чудом выжил. С литературной и языковой точки зрения это описание неописуемого. Лю Чжэньюню трудно продолжать повествование, он перепрыгивает с одной истории на другую, одна фраза сменяется другой, уводя читателя от точного значения сказанного. Литературная специфика произведения рождена особой природой языка – кажется, такое возможно только в китайской языковой системе. Герой из Ян Байшуня превращается в Ян Моси, а затем – в У Моси, и в самом конце неотвратимо становится тем, кем мечтал быть с самого детства, но все никак не получалось, – певцом траурных песен Ло Чанли. В романе изображена судьба китайского крестьянина XX века, очищенная от исторических событий и исторического насилия, то есть от всего того, что характерно для метаисторического нарратива. Очевидно, автор и впрямь стремится «деисторизировать» повествование. Впрочем, в сельском Китае есть свое, «неисторическое» насилие. Автор постоянно пишет о том, как на героев бросаются с ножом желающие отомстить за какую-то былую обиду (что для деревни обычное дело), но в конце концов Ло Чан-ли и все его предтечи – Ян Байшунь, Ян Моси, У Моси – чудом спасаются от неминуемой гибели. Выживают и другие персонажи – цирюльник Лао Пай, мясник Лао Цзэн, проповедник Лао Чжань, У Сянсян, Лао Гао, Ню Айго, Фэн Вэньсю, Пан Лина, Сяо Цзян и Чжан Чухун. Они же – единственные люди, еще не разучившиеся дружить. Выжившие, о которых китайским языком не сказать ничего, потому что для языка это все равно что писать о себе самом. А поскольку китайский язык у Лю Чжэньюня увязает в неоднозначности, автору приходится вытаскивать из нее персонажей – с помощью судьбы, предназначения и этого же самого языка. Получается, что историю излагает, предопределяет больше не писатель, а язык. Язык, вынужденный поведать обо всем. Роман «Одна фраза стоит тысячи» показывает нам, что китаеязычная проза способна задать для литературы новый уровень художественного мастерства.

2. Те Нин: нарратив, встроенный в историю

В 2006 году Те Нин написала роман «Тяжелые цветы» объемом в 550 страниц. С виду книга солидна и массивна, но за этой кажущейся тяжестью не утаить чистой деревенской атмосферы. «Тяжелые цветы» – итог предшествующего творчества Те Нин, здесь писательница дает своей прозе больше простора. Это, прежде всего, история китайской деревни. Впрочем, это уже не просто рассказ о земледелии, деревенских праздниках, традициях и обычаях, свадьбах и похоронах. Те Нин говорит об испытаниях, выпавших на долю человека, о судьбе семьи, об упадке деревни, встраивая все эти события в общую революционно-историческую канву китайской современности. В книге отражены социальные потрясения и национально-политический кризис современного Китая, в частности, хроника войны с японцами. Однако большая часть романа все же посвящена жизни индивида. Все-таки лучше всего Те Нин удаются небольшие душевные сюжеты. Читая «Тяжелые цветы», невозможно не отметить, что в коротких сюжетных зарисовках кроется большая история, в простом стиле – серьезная идея, а за мелочами – великая картина. «Тяжелые цветы» несут в себе исторический импульс и в то же время дистанцируются от истории. На протяжении всего романа ощущается напряженность между большой историей и маленькими событиями романа. Возможно, Те Нин в самом деле рвется погрузиться в историческую ткань, но опасается этого погружения, особенно если речь идет обо всей громаде истории. Поэтому писательница прибегает к обходному маневру. Она делает историю стержнем повествования, путеводной нитью во времени (что неизбежно для всех современных китайских писателей), однако не слишком привязывается к крупным историческим событиям, обстановке. Вместо этого Те Нин вновь и вновь возвращается в деревню, к повседневной жизни простых людей – к тому, о чем она умеет писать лучше, свободнее.

Когда Те Нин рассказывает о деревне и обыденном, тон повествования смягчается, становится непринужденным. Все, что происходит в деревне Бэньчунь, на этой южной хэбэйской земле, источает аромат «тяжелых цветов», несет в себе яркий местный колорит: строят ли осенью женщины шалаш в хлопковом поле, женится ли кто-то или выходит замуж, или, когда того требует время, с факелом и оружием вступает в ряды 8-й армии НОАК. Маленькие сюжеты нанизаны на большую историю, они свежи, похожи один на другой, прозрачны и своим светом озаряют ее тьму. Поскольку «Тяжелые цветы» – произведение объемное, у нас, конечно, нет возможности изучить каждый сюжет по отдельности. Однако очевидно, что живым и выразительным этот роман становится именно благодаря этим фактурным жизненным мелочам, благодаря тому, что автор достоверно изображает человеческую природу и детально вычерчивает грани характеров персонажей. Название «Тяжелые цветы» – союз «тяжелой», массивной истории и легких, прекрасных цветов. Эта книга – сокровенная мечта Те Нин, которую писательнице необходимо было воплотить, итог ее творчества и жертвенный дар на алтаре литературы. Столько крупных и маленьких бусинок-рассказов собрано на нить-историю – глаза разбегаются. Да, история длинная, в ней много событий и действующих лиц, но автор превращает ее в единую сюжетную нить без ответвлений. Именно в таком виде она дает читателю наиболее четкое представление о происходящем.

Конечно, убегая от истории, Те Нин все-таки не дистанцируется от нее и не способна на это – возможно, в этом судьба литературных произведений, их глубинный смысл. Все предопределенное, над чем особенно нужно поразмыслить, проявляется только при столкновении с историей. В эпоху потрясений Сян Си чудесным образом становится генерал-майором бригады, однако в конце жертвует жизнью во имя долга и гибнет в выгребной яме. Несмотря на героизм, этот финал заставляет задуматься: вне сомнений, здесь кроется насмешка над историей. С одной стороны, Те Нин стремится написать историю современного Китая, зафиксировать необычную хронику вхождения деревни в современность. С другой стороны, история не давит на писательницу: Те Нин настойчиво возвращается в свою деревню, к небольшим реалистичным рассказам, а потому в «Тяжелых цветах» сохраняется чистосердечие, которым отличается этот автор. В финале романа деревня, потерянная в истории повествования, выходит на первый план, и это неожиданный финал для Те Нин. Но возможно, это заранее спланированный сюжетный поворот.

3. Ян Лянькэ:

«блуждающие огни» постмодерна в деревенском нарративе

Всю свою творческую жизнь Ян Лянькэ[557] пишет о страданиях сельского Китая, при этом упрямо придерживаясь собственных литературных методов. История и политика у этого писателя сливаются в одно. В том числе и по этой причине произведения Ян Лянькэ кажутся глубокими, мощными. В 1990-е годы в прозе литератора намечается значительный прогресс, Ян постепенно подходит к более реальным, сущностным проблемам, выясняет, в какие критические ситуации человечество попадало, оказавшись под давлением исторических сил. В романах «Время течет» и «Твердый, как вода» автор описывает пределы жизненных мук. В 2003 году, благодаря книге «Принимая жизнь» жизненная сила литературы Ян Лянькэ вдруг взрывается неистощимой мощью. Писатель бросает вызов реализму. В аннотации к этой книге он пишет: «Реализм, брат мой и сестра, подойди-ка ко мне поближе; реализм, могила моя, держись-ка от меня подальше». Здесь Ян Лянькэ иносказательно выразил свои сложные отношения с реализмом: писатель всегда будет зависеть от реализма, но и реализму без Ян Лянькэ не прожить. Реализм стал частью писателя, этим приемом художественной выразительности Ян Лянькэ владеет лучше всего, и потому отказаться от реализма не может. А вот шаблонный реализм для писателя все равно что могила: пойди Ян Лянькэ этой дорогой дальше, впереди будет ждать только смерть. Писатель осознает, что творит на кладбище, что его творчество – это «бытие-к-смерти»[558].

«Принимая жизнь» – самое жесткое в китайской литературе произведение о тяжелом положении деревенского Китая. В романе рассказывается о полном трудностей и лишений существовании деревни, в которой живут калеки. С непреклонной волей инвалиды трудятся в поте лица, чтобы прокормить себя, и радуются тому, чем живут. Однако после начала политики реформ и открытости и они сталкиваются с трудностями «развития». Секретарь парткома уезда Лю Инцяо решает отправить селян в чужие края, чтобы они, демонстрируя свои необычайные навыки, заработали денег на покупку тела Ленина. Новая резиденция останков вождя мирового пролетариата стала бы главной достопримечательностью для местного туризма. Несмотря на явную фантастичность этих рассуждений, калеки очертя голову пускаются воплощать грандиозные планы. Кульминация романа – приобретение останков Ленина – мощная историческая ирония. С помощью этого события Ян Лянькэ хитро объединяет разлом в истории революции и современное движение за избавление от нищеты и достижение зажиточности». Революция негативно сказалась на настоящем. Именно этой проблемой Ян Лянькэ озабочен в романе «Принимая жизнь». Взяв за основу исторический факт, писатель создает мощный нарратив, в котором высмеивает могущество и значимость истории. Сделать тело Ленина достопримечательностью, чтобы обеспечить экономическое развитие бедных районов китайской провинции Хэнань, – пусть этот проект не удался, но насытил повествование сокрушительной иронией. Революция не сотворила чуда, коммунистического рая: все, что от нее осталось, – нищета, абсолютная, беспросветная и непреодолимая. Революция оставила стране только мощи мудрейшего учителя революции, чтобы с их помощью люди избавились от бедности и стали зажиточными. Это «постреволюционное» жертвоприношение, скорбь осознания, печальный рассказ, основанный на воспоминаниях о революции. Впервые писатель в столь оригинальной форме изучает продолжение революционной истории. В этом смысле роман «Принимая жизнь», вне сомнения, можно считать удивительным некрологом «постреволюции».

В книге, со всех сторон показывающей и высмеивающей фальшь, увечья, тяготы и упрямство, Ян Лянькэ пытается явить читателю высшую справедливость и искреннее человеколюбие. Упорство здесь рождается как продолжение неполноценной жизни калек, их изувеченного тела. А хаотичность изложенного и необыкновенное сияние, которым лучится разрозненное повествование романа, делают текст жестче, напористее. Вот так проза Ян Лянькэ, окруженная волшебным светом и несущая в себе поразительную боль, пронзает картины современного цветущего мира и не дает людям обрести покой.

Своим романом «Принимая жизнь» Ян Лэнькэ вдруг обнаружил в литературе лакуну. Казалось, что внезапно разгорелся костер и осветил сумрачные земли деревенского Китая. Прежде произведения о китайской деревне долгое время намеренно создавали в строгих традициях реализма. Благодаря этому сложился ее позитивный, возвышенный образ, деревня обладала определенной атмосферой. Реализмом пропитался каждый клочок сельской земли Китая, а методы других литературных направлений (например, модернизма) писателям никак не удавалось применить, хотя авторы и владели полным арсеналом нереалистских приемов выразительности. За сельским Китаем закрепился образ, сложившийся в традициях реализма, и эта традиция всегда гротескно высмеивала «радикальные культуры» вроде модернизма или постмодернизма. И вот появляется книга «Принимая жизнь», в которой автор на полном серьезе смеется над реалистским видением китайской деревни. Этот роман вбирает в себя разнообразные элементы, которые ныне считаются постмодернистскими, – децентрализацию повествования, «расколдовывание» истории, «открытость»[559] текста и черный юмор. Деревенский Китай начинает светиться «блуждающими огнями» постмодерна.

И суровая история, и гнетущая действительность, вложенные в роман «Принимая жизнь», насыщены жизнеутверждающими шутками или иронией. Здесь повествование – игра тяжелого и легкого, твердого и мягкого. Автор умышленно использует диалекты и необычные формы текста («открытые», незавершенные), делая его изменчивым, свободным для различных трактовок. С одной стороны, невыносимое бремя исторического наследия, с другой – легкие, невымученные шутки и веселье. Все это – простая и грубая деревенская жизнь, изображенная тонко и энергично, и вместе с тем – литературность, окрашенная в мириады оттенков. Все это поражает: два самых несовместимых друг с другом элемента здесь смешаны так, что уже не понять, где один, а где другой. За счет диалектов и базового литературного материала деревенская жизнь проявляется во всей своей твердости, непреклонности.

В книге «Принимая жизнь» и впрямь можно заметить множество постмодернистских факторов: революция описывается в странном свете, любовь соседствует с разрушением, а слава и величие – с «расколдовыванием» мира. Все события и явления романа можно представить в ключе распада, антагонизма и самообмана. Эта книга доказывает, что повествование о деревенском Китае вполне уживается с выразительными средствами и эстетикой постмодерна.

Роман «Принимая жизнь» заслуживает пристального внимания, потому что в нем Ян Лянькэ делает то, о чем в новейшей литературе долгое время даже и думать боялись. Писатель сокрушил литературные модели и приемы, характерные для повествования о китайской деревне. Ян Лянькэ удалось использовать выразительные средства модернизма и получить соответствующий эстетический результат, не жертвуя при этом местной спецификой сельского Китая. Значимость этого романа для литературной истории нельзя недооценивать, поскольку в нем автор сумел решить несколько ключевых вопросов в развитии новейшей литературы. 1) Как сделать традиционный реализм по-настоящему открытым, доступным? 2) Как объединить повествование о деревенском Китае с масштабным художественным новаторством и текстовым экспериментаторством? 3) Можно ли применить постмодерновое мышление к истории Китая / реальности? 4) Способна китайская словесность – со всей своей литературностью, предельно историзированной и текстовой – стать особым анклавом мировой литературы?

«Принимая жизнь» наводит на мысль, что в последние годы писатели в своем творчестве стремятся вернуться к безвыходным жизненным ситуациям, имеющим место в деревенском Китае. И коль скоро они повествуют о таких ситуациях, необходимо срочно изыскать новые универсальные средства выразительности с большей текстовой напряженностью. С трудом удается разглядеть, как в этих деревенских нарративах мерцают искры постмодерна, который постепенно разрушает преграду, существовавшую столь долго. Местный характер современной деревенской прозы существенно усилился. Нарратив о китайской деревне обрел эстетическое своеобразие и стал сказочным «чужаком» в мировой литературе. И начало всему этому положил Ян Лянькэ: в его произведениях замерцали потухшие было огни постмодерна. Они манят, зовут; в темной ночи литературного упадка они – пророчество о будущем китайской словесности.

4. «Высоко в горах»: самоосознание китайской прозы как искусства

В 2010 году вышел роман Чжан Вэя «Высоко в горах», насчитывающий десять томов и 4,5 миллиона иероглифов. Для китайской литературы это стало незаурядным событием. Стоя высоко в горах, автор рассказывает о том, что видит вокруг. Данное исследование не ставит целью полноценное рассмотрение этого десятитомного шедевра. Отметим только, что том 1 – «Семья», том 2 – «Дубовая улица», том 3 – «Дневники человека», том 5 – «Вспоминая Ая», том 6 – «Моя деревня» и том 7 – «Заядлый путешественник беседует об Острове Бессмертных» – книги, бесспорно, талантливые. Создать роман длиною в десять томов, три – четыре или даже пять – шесть из которых написаны ярко, замечательно, – это выдающееся достижение. Среди этих томов самым впечатляющим мы бы назвали книгу «Вспоминая Ая». На наш взгляд, успехи Чжан Вэя несомненны: он вывел китаеязычную прозу на новый уровень.

И пусть практически бесполезно пытаться резюмировать это монументальное десятитомное произведение, непростительно упустить попытку не сделать этого. По нашему мнению, самая заметная художественная особенность этого романа состоит в том, что на протяжении всей серии книг кажется, будто есть некто «я», который стоит на вершине горы и оттуда ведет свой рассказ.

Во-первых, повествование этого «я» пронизывает всю историю. Рассказчик свободно гуляет по ней, его нарратив разворачивается на просторах, в безбрежности, и на протяжении всего романа отличается глубоким языковым чутьем. В китайской литературе уже сложилась традиция исторического нарратива, притом довольно цельная, зрелая. Но нужно еще понять, сколько всего нового китайская словесность достигла, сломав привычные модели реализма и объективизма. В этом смысле роман Чжан Вэя «Высоко в горах» стал особым вкладом в развитие литературы Китая. Нарративы Чжана Вэя можно классифицировать как литературную деятельность конца XX – начала XXI века. На стыке веков писатель в своем творчестве рисует исторические события, глубоко изучает и их, и современность. Рассказчик, «я», ведомый убеждениями, погружается в историю, всякий раз начиная свое путешествие в прошлое с одной и той же точки в настоящем. Поэтому кажется, что свой диалог с историей Чжан Вэй ведет на обширных просторах.

Во-вторых, автор сходится с литературной традицией современного романтизма, насыщая новейшую словесность страстью, пафосом. Силой своих идей, убеждений и порыва Чжан Вэй проникает сквозь историю и потому способен создать колоссальное, сложное и страстное историческое повествование. По сути, творчество Чжан Вэя резко отличается от реалистских нарративов, которые в новейшее время по-прежнему доминируют. Ко всему прочему, практически у каждого из десяти томов этого романа есть своя тема и самостоятельная структура. Впрочем, рассказчик Нин Синь присутствует в произведении от начала до конца, в разных томах периодически действуют одни и те же персонажи, сюжеты томов явно связаны друг с другом. Уникально же в этом романе то, что, несмотря на общий объем сочинения, автору удается сохранить эмоциональную насыщенность на протяжении всех томов. И в антропогеографических условиях, которые Чжан Вэй создает в своем монументальном творении, эти фантазии и страсть, пришедшие из романтизма, открывают необъятное нарративное пространство. Это не значит, что в этом десятитомнике реализм вытесняется романтизмом или что автор отступает к романтизму от постмодернизма. Ведь китайская литература всегда шла по пути гармонии. И тем не менее в современном Китае романтизм всячески подавлялся, деформировался и зачастую вынужден был принимать форму реализма. Именно Чжан Вэю благодаря непринужденности удалось высвободить достаточно нарративных ресурсов романтизма. Иначе говоря, Чжан Вэй, взяв романтизм за основу и добавив к этой основе элементы модернизма и постмодернизма, сумел проникнуть в глубины истории и вместе с тем взглянуть на происходящее с разных сторон.

В первом томе («Семья») автор подробно излагает содержание всего романа. В начале тома Чжан Вэй рассказывает о прошлом клана – о Цюй Юе, дедушке героя по материнской линии. Некоторые сцены повествования об истоках семьи проработаны невероятно детально. В «Семье» перемешиваются революция, насилие, крушение клана и развал традиционного общества. Автор донельзя точно и правильно сочетает пафос описаний и историческую трагедию. Роман начинается с рассказа о том, как служанка Минь Куй (будущая бабушка главного героя) встретилась в саду с Цюй Юем. Юноша признался ей в любви, и Минь Куй от неожиданности выронила цветы, рассыпав их по земле. Цюй Юй по веточке собрал их, поставил в прозрачный графин в доме и любовался ими дни напролет[560]. Затем юноша и Минь Куй тайком сбегают из дома. Революционная хроника в романе начинается с такой вот романтики, но позже изобилует насилием, резко меняется и дробится. Каноническая, романтичная предыстория завершается, и Китай XX века вступает в беспокойную эпоху революций. В томе «Моя деревня» автор все так же стремится отвергнуть городскую культуру и вернуться в сельскую местность, как некогда Тао Юаньмин. И в этом отношении к жизни виден классический натуралистический романтизм. В книге «Вспоминая об Ая» фантастическое животное Ая, рожденное самой природой, постоянно наблюдает за людьми. Глаза Ая смотрят туда, куда глядит сам Чжан Вэй в попытке найти отца на просторах природы и изучить тех, кто родился в 1950-е годы.

В-третьих, антропогеографию, историю и самоанализ Чжан Вэй новаторски объединяет в трехмерное нарративное пространство. Главный герой романа по специальности геолог, и в данном случае автор вводит геологию в сюжет не просто как деталь биографии, а для того, чтобы установить связь между сравнительной географией китайской нации, бурными потрясениями современного Китая и самоанализом Нин Синя. Размышляя над самим собой, главный герой затрагивает многие эпизоды современной общественной жизни. Получается, что в XXI веке китаеязычная проза еще стремится, страстно жаждет создать энциклопедическую историю нации, детально обозреть ситуацию в современном обществе.

В-четвертых, Чжан Вэй пристально изучает поколение, родившееся в 1950-е. В романе «Высоко в горах» автор не только переосмысляет историю Китая XX века и бичует власть, но и рассказывает о судьбах родившихся в 1950-е годы. Еще никто не писал об этом поколении так, как Чжан Вэй: он сумел разглядеть его во всех подробностях, показать его уникальность, объединив рефлексию, критику и симпатию. Писатель создал настоящее духовное жизнеописание китайцев, родившихся в 1950-е.

Описывая поколение 1950-х, Чжан Вэй зачастую именно «наблюдает» за ним, пристально всматривается в этих людей. Подготовив столь грандиозный фон – исторический, геологический и антропогеографический – автор аккуратно вкрапляет в него свое повествование. Эмоции и чувства героя проявляются в том, как он реагирует на взаимодействие с действительностью и окружающим миром. И, на мой взгляд, именно из-за этих ощущений, впечатлений Чжан Вэй уделяет столько внимания всему, что связано с «наблюдением». В томе «Вспоминая об Ая» «пристальное наблюдение» предстает перед читателем в многообразии форм: наблюдают люди, наблюдает рассказчик, наблюдают посторонние, наблюдает животное (Ая), смотрят друг на друга рассказчик и Ая. Такой взгляд прежде уже встречался в китайской прозе: именно о нем пишет Чжу Цзыцин в эссе «Силуэт» – о том, как смотрит отец и как сын не сводит глаз с отца. В своем романе Чжан Вэй непрерывно вглядывается в отцовское поколение – ровно так, как мифическое животное Ая следит за рассказчиком, как проникает в него.

В-пятых, автор пишет о том, что ему довелось испытать, внимателен к деталям. Роман «Высоко в горах» не похож на западную прозу, и я думаю, что это отличие рождено культурой романтизма. Чжан Вэй – один из немногих ярких представителей литературы романтизма в современном Китае. В его нарративах громадную роль играет его личный опыт, писатель не отступается от своих убеждений, пускай и несколько расплывчатых, готов держаться за свои ценности. Чжан Вэй пишет умозрительно и очень эмоционально, и вместе с тем роман переполняют тонкие и сложные переживания. Каждая деталь того времени выглядит как живая – вот почему с художественной точки зрения это зрелое произведение. Писатель желает пристально изучить поколение 1950-х, а ведь Линь Цюй – возможно, самый необыкновенный представитель этого поколения. Он переменчив, скрытен, и в то же время кажется целеустремленным. Рассуждая о поколении 1950-х, автор в действительности анализирует самого себя. Личный опыт Чжан Вэя просачивается в каждую мелкую подробность повествования, а читатель вдумчиво изучает эти мелочи. Проза по-настоящему динамична и изящна лишь тогда, когда автор умело объединяет мельчайшие детали повествования и эмоциональный опыт.

Конечно, это монументальное произведение нельзя охватить в столь сжатой и общей характеристике. Но по крайней мере ясно видно, какую огромную работу Чжан Вэй проделал за двадцать лет. Писатель отточил свой литературный стиль и поднял китаеязычную прозу на небывалую высоту.

5. Цзя Пинва:

конец деревенского нарратива и эстетика кастрации

В 1990-е годы Цзя Пинва скандалил, наслаждался жизнью, ошибался и страдал от несправедливого к себе отношения. Миновав все эти этапы, писатель наконец-то полностью отдался творчеству. Тогда у него вышло немало романов – «Ночь, ставшая днем», «Деревня Гаолао», «Волки из воспоминаний» – и эссе. Нельзя сказать, что эти произведения были неудачны, но популярностью они не пользовались, поскольку не оправдывали читательских ожиданий. В этих добрых и мягких романах автор не учел опыта «Потерянной столицы», а ведь ему на самом деле так нужно было произведение, которое перекликалось бы с ней, превосходило и завершало бы ее.

В 2005 году Цзя Пинва написал «Циньские арии». В этом романе он берется за иной стиль: исторические наброски исчезают, сменяясь подлинной жизнью. Символично, что Цзя Пинва – типичный представитель китайской деревенской литературы – в XXI веке решается на такой эксперимент. Существенные стилистические перемены, которые осуществил писатель в этом романе, знаменуют трансформацию тенденций во всей литературе Китая. А это, в свою очередь (если говорить о крайних вариантах развития событий), уже свидетельствует о близости конца деревенского нарратива. Под «концом» деревенской литературы здесь понимается следующее. Во-первых, отказ от классического повествования, принятого в традиционной деревенской литературе. К примеру, нарративная модель, в которой деревня рассматривается как последний оплот духа, больше не считается характерной, типичной или даже вовсе гибнет. Во-вторых, отход от социалистической концепции сельской литературы, деидеологизация. В-третьих, то, что деревенской словесности больше не свойственна историческая цельность, вместо этого авторы, охваченные особым чувством к китайской деревне, пишут о конце ее истории. В-четвертых, то, что деревенская литература XXI века и сама говорит об этом конце. В-пятых, трансформацию эстетики деревенского нарратива, стремление ее анализировать. Иными словами, деревенская литература превращается в деидеологизированный местный нарратив, в корне изменивший свою сущность.

Чтобы понять «Циньские арии», нужно сначала рассмотреть эпизод с кастрацией. Главный герой Инь Шэн украл белоснежный корсет, его поймали и как следует отделали. Убитый горем, Инь Шэн отрезал себе половой орган. Этот полусумасшедший юноша безумно влюбился в прекрасную актрису Байсюэ, поющую циньские арии, и во имя любви изувечил себя. От его же лица ведется повествование. Загнав себя в тупик, Инь Шэн увидел всю беспорядочность жизни, узрел никчемные осколки существования, кажется, никак не связанные с историей. Если под названием «Потерянная столица» понимался своего рода «потерянный оплот» культуры и духа Китая начала 1990-х, то «Циньские арии» – погребальные песнопения на похоронах китайской деревни XXI века. Первый роман повествует о духовном и культурном, второй – о материальном и жизни.

Цинфэн – типичный китайский поселок. В «Циньских ариях» описывается его судьба после периода реформ. Когда реформы начинают углубляться, ускоряется китайское городское строительство. Появляется большой спрос на рабочую силу, и огромные массы сельского населения устремляются в города. Начиная свой роман с повествования о повседневной жизни поселка Цинфэн, Цзя Пинва понемногу дополняет это повествование зарисовками о жизненных переменах, показывая, что нового появилось в жизни деревенского Китая, производственных отношениях, поведении и психологии людей. Эти изменения поразительны: они затронули не только деревенский способ производства, сельские производственные отношения, но также и нравственные, ценностные нормы, принятые в обществе. История Цинфэна, которую видит безумец Инь Шэн, – это хроника упадка. И такова же судьба героя – она ущербна, это история отчаянного членовредительства. Взгляд Инь Шэна обусловил нарративное своеобразие «Циньских арий». В романе кастрирован не только Инь Шэн, но исторический порыв, историзированные надежды. Помешанный не размышляет о бытии истории, о внутренней полноте, как прежде к тому побуждал исполинский исторический разум, а делает что захочется, не признает правил, шпионит и демонстрирует читателю осколки жизни деревенского Китая. Точку зрения безумца можно держать под контролем, а можно отпустить ее, дать ей рассыпаться. Кастрируя себя, Инь Шэн кастрирует историю – лишает ее движущих сил, серьезности и цельности. Слова Инь Шэна – это речи сумасшедшего, герой видит то, что невозможно логически обобщить. В этот раз Цзя Пинва попытался показать жизнь с позиции минимальной разумности, воссоздать картину деревенского существования – раздробленного, упадочного, похожего на развалины. Это, бесспорно, окончательное бегство от того сельского нарратива, который считался в Китае доминирующей литературой, уничтожение исторического ландшафта, обычно встречающегося в деревенском метанарративе. Эстетическое значение перемен, предпринятых в «Циньских ариях», заключается в том, что автор демонстрирует читателю логоцентризм и самозародившуюся рациональность, какие в деревенском метанарративе никогда больше не встречались.

Цзя Пинва – «последний мастер» чистой литературы и деревенской словесности. В своем творчестве он неизменно возвращается к сельскому колориту. К примеру, одна из главных тем описываемого романа – отмирание такого вида искусства, как циньские арии. Цзя Пинва любит изображать местные нравы, обычаи и культуру, это его конек. Однако в «Циньских ариях» вся эта культурная символика – не более чем знаки, не сложившиеся в стиль произведения. Культурная составляющая у Цзя Пинва не утрачивает своей первородной свободы, но эта свобода есть, скорее, некое изначальное состояние жизни. Нет необходимости категорически противопоставлять стиль «Циньских арий» стилистическим особенностям прошлых произведений писателя, равно как и подсчитывать стилистические достоинства и недостатки тех и других. Но нужно обратить внимание на средства выразительности, которые автору удалось открыть в «Ариях»: Цзя Пинва избавился от упорядоченности, шаблонности, которые прежде царили в деревенской литературе, от гармоничности, продиктованной доминирующей эстетической парадигмой.

В начале года у Цзя Пинва вышел роман «Старая печь» объемом в 670 тыс. иероглифов. В чем же был смысл этого произведения после того, как мир уже узнал «Потерянную столицу» и «Циньские арии»? В «Старой печи» от лица деревенского мальчика Гоу Няотая ведется рассказ о том, как в деревне шла «культурная революция» и какие бедствия она повлекла за собой. Цзя Пинва пишет об истории «культурной революции» самобытно, его повествование отличается от предшествующих нарративов, посвященных переосмыслению этой исторической вехи. Писатель сосредотачивается на изображении того, как надежда приводит крестьян к участию в революции. И когда революция соединяется со старой сущностью деревни, разыгрывается неотвратимая трагедия.

Следует обратить внимание на художественные особенности «Старой печи», на то, как в этом произведении совершенствуется индивидуальный стиль автора. Любой, кто обладает минимальным чувством языка и текста, поймет, что «Старая печь» по стилю и эстетике сильно отличается от «Потерянной столицы», но близка «Циньским ариям». Правда, в сравнении с «Ариями» «Печь» звучит свободнее, и от этой свободы явно веет безразличием. Но почему безразличием? Что вообще из себя представляет «Старая печь»? Язык этого романа, кажется, не подчиняется автору, но заброшен: слова произвольно рассыпаны, будто упавшие на землю пшеничные колосья. Язык тяжелый и вместе с тем текучий, словно поток, бьется о твердь. Язык Цзя Пинва, как у Су Дунпо, «следует за тем, как вещь меняет очертания, исторгается то тут, то там; но бьет тогда, когда нужно, и останавливается, когда нельзя уж больше продолжать». Цзя Пинва пишет предметно, детально и кропотливо. Текст «Старой печи» похож на микромир. Писатель останавливает взгляд на всяком предмете и всяком живом существе, встречающемся в романе (каменный жернов, стена, сельскохозяйственные орудия, лестница, собаки, кошки и даже экскременты), и вводит все это в текст. Повествование сумбурно, в нем нет начала и конца, и в то же время оно талантливо, самобытно. Словно ураган из долины, оно начинается без предупреждения и уходит без следа; словно горный источник, исторгается то тут, то там. Своевольно выбрав место, где излиться, слова ложатся на землю и там соединяются в потоки. Такое повествование, такой язык в самом деле изумляют, это то, с чем ранее не приходилось сталкиваться. Вместе с тем мы, безусловно, ощущаем неописуемую притягательность этого текста: он медленно движется вдоль поверхности земли – так близко к ней, грубый и правдивый, он самоуверенно простирается вдаль. Нет ничего, о чем бы он не решился поведать и чего бы не мог сказать. Чжуан-цзы говорил об этом: «…[Путь] находится повсюду… [Он есть даже] в моче и кале»[561].

От «Потерянной столицы» и «Циньских напевов» «Старую печь» отличает своеобразные безыскусность, безумство и в то же время спокойствие, с каким на старом дереве распускаются цветы. В «Старой печи» Цзя Пинва пишет так вольно и совершенно, что и впрямь поражает читателей своим мастерством.

Мо Янь и путь китайской литературы

С наступлением нового века именитые китайские писатели миновали средний возраст, однако их творческая сила достигла невиданного размаха. Они постоянно издают новые вещи, серьезные, но не утратившие энергии, они разбогатели, но сохранили способность к смелому новаторству. Творчество каждого из них индивидуально и ярко. Среди этих писателей выделяется, несомненно, Мо Янь. Шведская королевская академия в 2012 году удостоила Мо Яня Нобелевской премии. Для китайской литературы это знаменательное событие, которое демонстрирует положительную оценку китайской литературы в мире и помогает китайцам более уверенно и правильно относиться к ней. В связи с этим обсуждение творчества Мо Яня также предполагает и оценку важнейших успехов, достигнутых китайской литературой в новом столетии, и познание ее ценности и значения в рамках мировой литературы, и пристальное внимание к тому, какие пути открывает ей литературный опыт Мо Яня.

Наиболее значимые произведения Мо Яня: «Большая грудь, широкий зад» (1995), «Сандаловая казнь» (2001), «Устал рождаться и умирать» (2006) и «Лягушка» (2010). Эти произведения можно рассматривать как трилогию о Китае в XX веке. Если несколько отойти от реального времени их публикации, то эти романы, отображая ход исторических бедствий, с которыми Китай столкнулся в прошлом веке, можно выстроить в такой последовательности: «Сандаловая казнь» – «Большая грудь, широкий зад» – «Устал рождаться и умирать».

Народ во время тяжелых испытаний переживает бесконечные потрясения, угнетение. Мо Янь не обходит стороной бедствия, через которые китайцы прошли в XX веке, наоборот – он рассказывает о храбрости, жертвах и мучениях. Хотя немало людей укоряют Мо Яня за то, что он описывает насилие и жестокость, с нашей точки зрения, раскрытие этих ужасов как раз и есть результат самобытного осмысления Мо Янем китайской истории. Писатель, несмотря ни на что, обличает страшные преступления, которых в XX веке Китай видел много, Мо Янь твердо придерживается исторической истины. Не раскрывая истории насилия, не выразить той жестокой боли, которую пережили китайцы.

В «Сандаловой казни» Китай представлен на пороге современности, в тот момент, когда пало традиционное феодальное общество, когда в страну вторглись империалистические державы, это время сговора между гибнущим феодальным правящим классом и империализмом. Всему этому сельские жители сопротивляются самым примитивным образом. Устанавливаются трехсторонние отношения между закатом традиционного общества как такового, безнадежным сопротивлением китайской деревни и империалистическими державами. Это трагическая связь, она свидетельствует о том, что избежать судьбы невозможно. Роман Мо Яня рассказывает о страданиях и травмах китайского народа. Здесь описывается последний палач феодальной эпохи – Чжао Цзя. Повествование ведется от лица его невестки Сунь Мэйнян: «Тем ранним утром мой свекор Чжао Цзя не мог представить даже во сне, что по прошествии семи дней его ждет смерть в моих объятиях, смерть лучше, чем у старого пса, который верой и правдой выполнял свой долг. Не могла представить и я, что я, слабая женщина, все же смогу умертвить острым лезвием своего свекра. Тем более не могла я подумать, что свекор, свалившийся полгода назад на меня будто с небес, – настоящий палач, который убивает людей не моргнув глазом»[562].

Этим описанием, пронзительным, будто вступление к арии оперы в стиле маоцян[563], автор начинает свой рассказ: молодая женщина убивает свекра, последнего палача империи Великая Цин[564]. Что это за история? Как пишутся подобные романы?

Здесь заметна одна из художественных особенностей романов Мо Яня. Он разворачивает свое повествование в чрезвычайно сильных, обостренных эмоциях. Как возникло это насилие, нарушившее порядок в семье, что привело к этой трагедии? Интрига появляется в романе с самого начала. Какая история скрывается за этим вступлением? Вот первая сторона отношений повествования в этой жестокой истории. Юань Шикай обращается к Чжао Цзя с просьбой подвергнуть Сунь Бина, главу труппы маоцян, «сандаловой казни». Чжао Цзя изначально не хочет этого делать, поскольку Сунь Бин – его родственник, отец его невестки, однако он не может отказать Юань Шикаю, он понимает, что будет, если он не выполнит свой долг палача. В ходе казни Чжао Цзя увлекается процессом, для него как для хорошего палача это вид искусства. Вторая сторона: Чжао Цзя почитает искусство наказания, это результат влияния феодальной системы. В роман включены подробные вставки о том, как правители на закате феодального общества устраивают казни для устрашения придворных и простых людей, как все, от императора до чиновников и народа, восторженно воспринимают это зрелище. Третья сторона – увлекающиеся казнью правители перед насилием империалистических держав способны только преклонить головы и встать на колени. Правители могут наказывать чиновников и народ, но их руки оказываются связанными при столкновении с иными силами. Такое описание насилия – форма исторического протеста, обличение во имя исторической истины глупости правителей, зверства империалистов и отчаяния народа.

Мо Янь не просто провозглашает народную справедливость, он склонен к описанию его безнадежного положения. Сопротивляются империалистическим силам только простые люди. В то же время Мо Янь не придает народу героических черт, представляя его невежество. Здесь сочувствие переплетается со скорбью, сожаление с печалью.

В «Сандаловой казни» есть отголосок народной культуры. Мо Янь обратился за вдохновением к своим воспоминаниям о родном крае. Он описал самое обычное положение дел китайского захолустья. Этот роман – еще и попытка Мо Яня отступить назад, к народной культуре. Взяв все лучшее от искусства народной литературы, он умело добавляет к этому свой собственный уникальный стиль языка, нанизывающий на сюжетную линию события, словно акты театральной постановки. Создается впечатление причастности к описываемым событиям. Театрализованные эпизоды позволяют Мо Яню проявлять предельную свободу в выражении иронии. Не только автор наблюдает свысока за своими персонажами, но и каждый повествующий персонаж наблюдает за окружающими его людьми, а также обращает взгляд внутрь себя. Сам Мо Янь говорил об этом: «Создается эффект легкого, простого, гиперболического, красочного повествования»[565].

Роман «Большая грудь, широкий зад» Мо Янь написал для матери, точнее – в память о ней. Он хотел описать то, как женщины берут на себя тяжелое бремя заботы о роде и семье, и то, как они в этот исторический период ощущали удар эпохи. Мо Янь рассказывает, как женщины брали на себя ответственность за выживание, за историю Китая, за китайский народ и как тяжелая ноша насилия и бедствий упала на их плечи.

Во вступлении к этому роману Мо Янь держится своей привычной особенности: начинать резко, обрушиваясь на читателя. В преуспевающей семье Шангуань у ослицы трудные роды, и все домочадцы крутятся вокруг нее. Одновременно хозяйка – Шангуань Лу – тоже собирается родить. Женщина уже родила семь девочек, и никто не верит в рождение сына. Все члены семьи оставили ее одну на постели в родовых схватках. Только когда с ослицей все устраивается, у родственников освобождаются руки, чтобы принять роды у Шангуань Лу. Абсурд заключается в том, что сделать это просят ветеринара Фань Саня, который помогал рожать ослице. У Фань Саня ничего не получается, и на помощь приходится звать ее заклятого врага – тетушку Сунь. Фон всему этому – вторжение японцев в деревню. Одновременно показаны и новая жизнь, и смерть: «В розовых лучах раннего утра поплыл унылый звон. После первого удара колокола, вслед еще за одним криком о скором появлении японских дьяволов, у Шангуань Лу отошли воды. Вместе с запахом козлятины волнами наплывал то густой, то едва уловимый аромат цветков софоры» [566].

Семья Шангуань хочет сына. И у Шангуань Лу в самом деле рождается двойня – мальчик и девочка. Однако когда сын вырос, у него начали виться волосы – стало очевидно, что ребенок внебрачный да к тому же метис. Его зовут Шангуань Цзиньтун. Это ребенок от тайной связи Шангуань Лу со шведским пастором Малори. Шангуань Цзиньтун – сын, которого патриархальная семья столь жаждет – оказывается плодом предательства, результатом вторжения империалистической державы. Не комментарий ли это к трагической судьбе традиционного китайского общества? Роды у Шангуань Лу завершаются посреди расправы японских дьяволов над семьей Шангуань, дело доходит до того, что японский врач спасает жизнь мальчика. Фотографии этого момента появляются на страницах японских газет как свидетельство о «Великой восточноазиатской сфере совместного процветания». На 34 страницах первых девяти частей первой книги происходит множество перипетий [567]. На этом неспокойном фоне автор рисует судьбу отдельной семьи, нации, человека.

В этом произведении, посвященном истории китайского села, Мо Янь отказывается от упрощенного понимания исторической справедливости и возвращает ее к справедливости человеческой жизни. Шангуань Лу – женщина с «большой грудью и широким задом» – в конечном счете становится духовной опорой семьи Шангуань. Она воспитывает детей, стоит на страже истинности и достоинства жизни. Судьба бросает ее сына Цзиньтуна то туда, то сюда, а параллельно с этим не прекращается историческое насилие в современном Китае. Он слаб физически, но вынужден брать на себя ответственность за тяжелые исторические ошибки. В этом заключена глубина этого романа. Жизнь человека представлена в рамках трагических исторических событий. В этой истории нет справедливости, которая может быть высказана словами, и тем более в ней нет справедливости, дарованной свыше. Показано только, как исторические события ломают человеческую жизнь. Какова же судьба современного Китая? Каков конец традиционного патриархального общества?

Автор намеренно использует в повествовании преувеличенную, абсурдную точку зрения ребенка. Самой заметной художественной особенностью романов Мо Яня является их игровой дух: за этим энергичным энтузиазмом скрывается удовольствие от злой проделки, ликование и наслаждение шуткой посреди абсурда, трагедия, выступающая из небытия.

В 2006 году Мо Янь публикует роман «Устал рождаться и умирать», который посвящен истории перерождения землевладельца в различных животных: осла, корову, свинью и собаку. Эти звери соотносятся с различными этапами истории Китая: аграрной реформой 1950-х годов, «Большим скачком», «культурной революцией» 1966–1976 годов и политикой реформ и открытости, начавшейся в 1978 году. Повествование, пародирующее исторические хроники, принимает форму записей о перерождениях из животного в животное. Нельзя не отметить, что это весьма остроумный и смелый замысел. Главный герой, Симэнь Нао, некогда был зажиточным землевладельцем. В период аграрной реформы его владения отбирают, а его самого вяжут и расстреливают на мосту. Во дворце Янь-вана, владыки ада, Симэнь громко жалуется на свою долю, и владыка решает, что ему нужно переродиться. В результате Симэнь становится ослом. Симэнь – осел хоть куда! Энергичный и бодрый, он живет даже вольнее, чем его бывшая супруга Бай, более силен телом, чем в бытность помещиком. Это, вне всяких сомнений, ирония. Однако в годы «величия» Симэня-осла передают в качестве ездового животного начальнику местного уезда. Как только он подворачивает копыто, его сразу же бросают. В романе описывается, как этот осел, несмотря на сломанное копыто, продолжает крепко держаться на ногах, и единственное, что он еще может делать, – это везти навоз для своего хозяина Лань Ляня, что трогает последнего до слез. Это специфически отражает горестную судьбу землевладельческого класса. Осла в итоге постигает страшная судьба: голодающие крестьяне его убивают. В дальнейшем Симэнь Нао также становится коровой, свиньей и собакой, пока он наконец не рождается большеголовым ребенком Лань Цяньсуем.

Все животные, в которых превращается Симэнь Нао, – отважные и мужественные, тем самым герой оставляет позади свою судьбу землевладельца и возрождается в облике животных. В такой форме описывается положение человека на фоне исторического насилия. Здесь присутствует трансцендентальный колорит, поскольку насильственная история классовой борьбы уже определила бесчеловечную участь землевладельца Симэнь Нао. Этот класс в действительности был лишен права быть человеком. С точки зрения подобной классовой ненависти, люди из антагонистического класса могут искупить свой долг, только становясь животными. Однако Мо Янь жестко иронизирует по поводу форм классовой борьбы: нет дружбы, которая могла бы превзойти отношения между Лань Лянем и Симэнь Нао. Они, человек и животное, заново выстраивают эту привязанность, это отношение благодеяния. Повествование Мо Яня – критика насилия классовой борьбы. После нее потомки Симэнь Нао – Цзиньлун и Цзиньхуан, потомки Хуан Туна, потомки Лань Ляня – Пан Ху – всех их вновь объединяют всевозможные чувственные и кровные узы. Дочь Хуан Туна Хуан Хучжу сначала выходит замуж за Симэнь Цзиньлуна, а потом живет с Лань Цзефаном (Хуан Тун – человек, который прострелил голову Симэнь Нао). Каким образом эта любовь и ненависть слились воедино? А как они были преодолены? Насилие классовой борьбы, помимо того, что погубило Симэнь Нао и повлекло его перерождения, не вызвало какого-либо изменения в истории, напротив – оно лишь оставило свежие раны в человеческих душах.

Как бы Мо Янь ни шутил, как бы ни любил выстраивать повествование в игровой форме, его представления о мире и истории всегда трезвые, он неизменно держится за нити исторической, межчеловеческой и личной справедливости. Возможно, причина этого заключена в том, что Мо Янь четко указывает на свою приверженность ценностям исторической и человеческой справедливости. Из-за того, что он пересекает определенные границы и ведет себя не как все, ему приходится оборачивать свой критицизм в шутки, сарказм. Он крепко вцепляется в боль истории и выражает ее в своем самобытном языке, он не скупится на слова, обращая гротеск на самого себя. Реальная история едва виднеется на фоне развития сюжета, читатель видит лишь ее силуэт, завуалированный в языке произведения.

То, что мы еще очевиднее видим в романе Мо Яня, – это то, как человек проявляет себя в тот или иной период времени в истории. Даже несмотря на то, что в романе очень много действующих лиц, все их поведенческие характеристики четко показаны автором. О значении Симэнь Нао говорить не приходится. Лань Лянь – невежественный и упрямый, но честный и преданный слуга – всю жизнь работает в своем хозяйстве и не вступает в кооператив. Таким образом, он по-своему отстаивает объективность происходящего и моральные устои крестьян. Этот ничем, казалось бы, не примечательный персонаж оказывается глубже, чем сначала представляется читателю. На поколение более молодых персонажей – Лань Цзефана, Цзиньлун, Хэцзо, Хучжу, Янци и других – тратится не так много чернил. Мо Янь в два счета иронично выводит их характеры. Течение истории этой китайской деревни по ходу повествования то преломляется, то разрывается, то вновь возвращается к пройденному, то повторяет уже некогда происходившее. Приходится признать эту историю трагической. Механизм, который запускает ее, проистекает из ошибок классового антагонизма и их вариаций. Когда Симэнь Цзиньлун сжигает заживо Симэня-корову – это и завершение цикла, и воздаяние за революцию. Отцеубийство также имело место среди революционно настроенных слоев населения.

Конечно же, история всегда подвергается сомнениям. Все ошибки и трагедии, которые совершает человек и которые происходят в его жизни, – это тоже часть великой истории. В конечном счете, из-за этого вся ее величественность может превратиться в фикцию. Роман начинается с того, как Симэнь Нао после своей жалобы становится ослом, а завершается тем, что Хун Юэтай и Симэнь Цзиньлун умирают в объятиях друг друга. Финал для других героев тоже печален. Однако эта скорбная сентиментальность, напротив, заставляет людей еще больше задуматься о том, какое наследие оставило это историческое насилие: «Лань Цзефан предал земле прах Чуньмяо на знаменитой полоске отца. Ее могилка оказалась совсем рядом с могилой Хэцзо, и плит с именами перед ними не было. Поначалу их еще различали, но весной на них густо разрослась трава, и отличить одну от другой стало невозможно. Прошло немного времени после похорон Чуньмяо, и умер герой-ветеран Пан Ху. Цзефан отвез его прах вместе с останками своей тещи Ван Лэюнь в деревню и похоронил рядом с могилой своего отца Лань Ляня»[568].

Этот отрывок выглядит очень умиротворенным, обычным описанием. Хэцзо сначала была супругой Цзефана, а Чуньмяо – его возлюбленной. После смерти обеих их могилы соединяются, мирская вражда оказывается выровненной землей и травой. Таков же и конец революционного героя Пан Ху и единоличника Лань Ляня, сопротивлявшегося революции: их могилы тоже оказались рядом, и в земле уже не видно, кто есть кто. В романе есть следующая фраза, в которой поднимается эта тема: «Все, что из земли исходит, в землю и возвращается»[569]. Насилие повсеместно, судьба и смерть неотвратимы, так примитивны почва и трава. Человечество, не пора ли уже понять это? Эта фраза подобна вырвавшемуся наружу кличу и вздоху, который остается в воздухе после прочтения романа «Устал рождаться и умирать».

Поскольку насилие и злодеяния подавляют человека, а достойная жизнь хрупка и невозможна, только глазами животных можно охватить все сущее в мире. «Устал рождаться и умирать» – это повествование без надежды и без чувств. Симэнь Нао, Лань Ляня, Пан Ху, Хуан Тун, Хун Юэтай… Ни один из них не может уйти от своего конца. Все обращается в землю, в равной мере как в небытие обращаются в земле и поражение, и победа. Это сокрытая во мраке судьба, от которой не убежать. Мо Янь будто видит насквозь тайный замысел рока.

Как же Мо Янь собирается наделять слабых силой, смелостью и надеждой? Именно в цикле перерождений заключается необходимое дополнение Мо Яня в сопротивление историческому насилию. Ничего нельзя поделать со своей жизнью, эпохой, однако если смотреть на жизнь как на цикл перерождений, то ее реальность окажется попранной, ее абсолютность – утерянной. Это одна из духовных побед в рассказе про А-кью, героя произведения Лу Синя. Но это не личная духовная победа, это прежде всего символ духовного упадка истории того времени. Путем циклических перерождений сам человек и чуждые ему люди заново выстраивают определенную тождественность, они рано или поздно приходят к духовному упадку и в равной мере обращаются в землю. Перед смертью все равны, и жизни прошлые, и жизни настоящие образуют неразрывный круговорот перерождений людей. Это и есть одна из форм сопротивления Мо Яня историческому насилию.

Тема перерождений в истории пронизывает все произведения Мо Яня, посвященных историческому насилию. Очевидно, это своеобразное видение мира у Мо Яня. Этот цикл перерождений навеян китайскими традициями, а также несет на себе печать латиноамериканского магического реализма, здесь даже присутствует влияние ницшеанского нигилизма. Это представление о мире встречается у многих китайских авторов (например, у Янь Лянькэ, Цзя Пинва, Лю Чжэньюнь), однако у Мо Яня оно особенно ярко выражено. Он часто использует циклические перерождения для разрешения сюжета в романах. Типичный пример – «Устал рождаться и умирать» с его циклом шести перерождений, в которых проявляется усталость от жизни. Однако в этом случае человек сохраняет память о людях из своей прежней жизни. Только по прошествии многократных перерождений стираются и первичные воспоминания. После того, как Симэнь Нао становится свиньей, он уже плохо помнит то время, когда он был человеком. Ко времени последних двух перерождений, в обезьяну и мальчишку Лань Цяньсуя, у героя остается только усталость от жизни. Череда жизней, непрестанно перерождающихся в новых сущностях и временах, все равно кажется линейной и последовательной. Мо Янь четко показывает читателю сознание человека и осознание исторического существования.

В «Сандаловой казни» тоже есть представления о цикле перерождений. Здесь люди в прошлой жизни были животными. Чжао Сяоцзя с помощью волоса видит, что его супруга Мэйнян – белая змея, отец Чжао Цзя – леопард, тесть Сунь Бин – медведь, начальник уезда Цянь Дин – белый тигр, Юань Шикай – черепаха. Мо Янь использует представления о цикле, чтобы объяснять реальность, и, в частности, критикует и нейтрализует исторический эссенциализм. Это формирует очень специфические представления и идейное содержание его романов. Мо Яня приводит к поискам его своеобразной манеры и к его представлениям о мире языковая ситуация в китайской литературе восьмидесятых. Это не представление о мире, перенятое из философии или религии, а тактика выражения актуализированных эмоций. Конечно же, в концепцию исторического цикла Мо Яня также проникают и современные ценности, и присутствует очень отчетливо представление о добре и зле истории. Мо Янь очень ясно разграничивает эти два понятия, посредством цикла превращений из животного в животное раскрываются свойства человека. Циклические перерождения в его романах вовсе не являются безграничным продолжением мистического религиозного мира, это отражение опыта реального человека. Так, Симэнь Нао в разные периоды истории с превращениями перенимает и психологию, и характер животного, их глазами видит проявления различных людей в реальном мире.

Главная особенность повествования Мо Яня заключается в магическом реализме. На него, безусловно, оказал влияние латиноамериканский магический реализм, однако еще более тесная связь прослеживается с традиционной народной культурой, в которой вырос Мо Янь. Именно это взрастило или, другими словами, заставило его сформировать представление о мире как цикле перерождений и воздаяниях за добро и зло. Шведская литературная академия в 2012 году на вручении премии Мо Яню дала следующую оценку его искусству: он «через галлюциногенный реализм объединяет народные рассказы, историю и современность»[570].

Естественность и уместность фантасмагорий Мо Яня связаны с тем, что в его романах часто используется точка зрения олухов и дураков. Здесь в некоторой степени ощущается влияние Уильяма Фолкнера[571]. Дети чисты в своем незнании, дураки же живут в бесстрашном абсурде незнания. Мо Янь видит именно чистый и абсурдный мир. Это особое очарование его романов, сюжет которых разворачивается так, как не может читателю подсказать ни логика, ни опыт, его произведения показывают оборотную сторону мира. Мо Янь и раньше любил изображать детей, например, в «Редьке, красной снаружи, прозрачной внутри» и других произведениях. В «Красном гаоляне» также есть точка зрения ребенка; в «Сандаловой казни» дурак Чжао Сяоцзя зачастую выступает в качестве рассказчика, например, когда по корню волоса видит предыдущие животные воплощения сильных людей вокруг него. В «Большой груди, широком заде» часто пишется о Шангуань Цзиньтуне – завуалированной точке зрения персонажа. В «Устал рождаться и умирать», вполне очевидно, это точка зрения глупых животных, которые еще более открыто взирают на бесхитростное «истинное лицо» мира.

Способы повествования и язык романов Мо Яня неизменно остаются темами, которые обсуждают с большим интересом.

Поклонники называют Мо Яня мастером языка. Критики же считают, что его слогу не хватает сдержанности. В конечном счете языковой метод Мо Яня связан с его представлениями и способами повествования. Он хочет переступить через границы реального, выйти за пределы образцов и норм романов прошлого, расширить сферу повествования в китайской литературе, и вследствие этого он не приемлет ограничений в языке.

Это ли новый путь китайской прозы? С точки зрения настоящего момента, только он следует по этой дороге, идя все дальше и дальше. Встал он на неправильный путь, или только он один видит магический ландшафт китайского романа?

Причины и смысл того, что автор отошел от принятых норм, перешел их границы, заключается в том, что таким образом смысл произведения будто бы приобретает свободу. Говоря точнее, основная особенность произведения заключается в том, что повествование порождает свободу. Свобода здесь не есть «открытость» или «доступность», открытость – это скорее то, как идет повествование, его форма выражения. Свобода – это основа, с которой начинается китайская литература, это направление, которое литература избирает в самом начале повествования. Свобода – это то, что рушит границы. Свобода – это то, что выше сущности литературы.

Если классифицировать китайскую литературу XX века по типам повествования, можно выделить несколько ее видов.

Первый – «реалистическое повествование». Просветительские начала в зарождавшемся «движении за новую литературу» неизбежно влияло на само литературное творчество. Чтобы изменить реальность, литература о человеке встала на путь просвещающей литературы, на путь литературы, спасающей творчество от гибели в ходе Национально-освободительного движения. Ее высшим принципом по-прежнему остается отражение коллизий реального общества и страданий народа. Второй вид – «концептуальное повествование». После 1949 года китайская литература была крепко привязана к революции, она стала литературой во имя истории, то есть литературой, продвигающей идеи революционной борьбы. Все правила литературы выстраивались на основе концепции классовой борьбы и борьбы за политическую линию. Третий – «повествование переосмысления». В новую эпоху, после «культурной революции», повествование приобрело характер переосмысления. Все изменения и повороты в повествовании объясняются переосмыслением литературы и ее критического характера. Четвертый вид – образное повествование. Начиная с 1980-х годов китайские писатели, в частности, Мо Янь, пришли к такому виду повествования. У авангардистов же и у Мо Яня к тому же проявляется и дуализм. Переосмысление они делают главной особенностью повествования. И это только первый шаг на пути к возвращению сущности китайского языка, первый шаг, положивший начало языку произведений.

Отличие образного повествования от реалистического, концептуального и повествования переосмысления состоит в том, что в последних упор делается на целостности, всегда присутствует полноценная концепция или тема, строго регламентируется язык повествования. В особенности это касается реализма, где следует писать о реальных фактах и в жанре очерка, оригинальность и эстетика языка строго ограничена, требуется ясное, простое и непосредственное воспроизведение реального мира, язык должен быть прозрачным. Конечно же, стилистическое повествование также предполагает относительную целостность повествования, однако в нем допускается некоторая свобода, и повествование разворачивается перед читателем посредством языка, красота которого может доставлять еще и эстетическое удовольствие. Эта эстетика языка и тот эффект, который она производит на читателя, может развивать и открывать читателю новые грани повествования, показывать свободу повествования, его открытость и даже влиять на изменения, происходящие в повествовании.

Язык повествования в «Красном Гаоляне» богат, его переполняет эстетика. Кажется, что язык сам стремится выразить больше, чем он может. Жизненная сила, которую мы видим в произведении, и красота языка вместе выражают жажду и стремление жить. То, как слова связаны между собой и как они точно описывают предметы действительности, открывает пространство для действий персонажей и обстоятельства для развития истории. Повествование от бабушки главного героя рассказчика передает то, что она чувствует и как она жила – красиво, нежно, искренне, милосердно, все это отражают слова, язык повествования. Язык яркий, разнообразный, чарующий, такой же, как и красный гаолян.

Подобное образное повествование намеренно создает особую ярко выраженную языковую эстетику, это не просто процесс рассказывания, оно создает определенные обстоятельства. Так, насилие, разворачивающееся на страницах произведения, переплетается с красотой языка, создавая крайне необычную эстетику восприятия. Когда речь идет о насилии, иногда трудно отыскать в нем справедливость, образное повествование передает читателю еще большее напряжение всего происходящего, тем самым не облегчая поиск справедливости и воздаяния. Юй Чжаньао в 16 лет убивает буддийского монаха, который вступил в интимную связь с его матерью. Этот акт насилия происходит в грушевом саду, куда он изначально пришел на могилу отца, находившуюся в глубине этого сада. И в этом же саду он убивает монаха. Когда Юй потянул пронзивший ребра монаха меч: «И однажды дождливой ночью Юй Чжаньао заколол того монаха у Грушевого ручья. Вдоль ручья росло множество грушевых деревьев, тогда как раз был сезон цветения, и в плотной пелене дождя разливался нежный аромат»[572].

Шестнадцатилетний подросток, его отец умер, а мать, похоронив мужа, вступила в связь с монахом. Как ребенку пережить все это? Мог ли он подумать, что вскоре после этого убийства его мать повесится? Убийство, безусловно, является насилием, но Мо Янь, очевидно, не хочет осуждать его здесь.

Когда Юй Чжаньао убивает бедняка, ему 24 года, и он бросает тело убитого на берегу водоема близ деревни. «В то время вода была неподвижной, подобно зеркалу. На поверхности плавало несколько изящных белых кувшинок, подобных чуду. По прошествии 13 лет, когда родного дядю Юй Чжаньао, Зубастого Юя, застрелил немой, на излучине уже оставалось совсем мало воды, но эти кувшинки все еще держались»[573].

В дальнейшем люди обнаруживают труп бедняка, отца семейства; заведующий земельным угодьем ведет людей доставать тело, однако никто не осмеливается войти в воду. В романе это описано прямо и спокойно: «Вода в излучине была зеленой подобно изумруду, не было ни одного неспокойного места. Те белые лилии безмятежно лежали на воде, несколько капель росы плотно прилипли к листьям цветов, округлые и гладкие, как жемчужины»[574].

Как соотносится с насилием и трупом больного проказой старика стелящаяся подобно зеленому шелку вода? Ужас и преступление скрыты на дне водоема. Лилии здесь имеют символическое значение, это непорочный цветок, который не запачкан грязью и глиной, символ исторической справедливости, которая, равно как природа и космос, выше мира людей. Даже когда происходит убийство, цветы стоят неподвижно и безмятежно, от начала до конца, под мерцанием звезд, под солнечным светом, на фоне красного гаоляна.

Вне зависимости от того, о каком романе говорится, – «Большая грудь, широкий зад», «Сандаловая казнь», «Устал рождаться и умирать» или о более сдержанной «Лягушке» – повествование Мо Яня всегда течет легко и красиво. Выражения и слова используются не для того, чтобы рассказать историю, выразить основную тему или некую идею. Мо Янь дает словам свободу проявлять их радость, наделяет их жизнью, позволяя языку повествования проявить себя во всех красках. Талант Мо Яня проявляется в его умении «побеждать среди хаоса».

В «Лягушке» импульс образного повествования не такой сильный, однако Мо Янь посредством отдельных образных связей, присущих образному повествованию, выстраивает свое произведение. Так, с помощью писем, повествовательных вставок и театральных сцен он строит цельный текст. Представляемый в конечном счете спектакль направлен на восстановление представленной в романе истории, на спасение человека от приспособленчества к этой истории. Столь отважно фрагментированный текст «Лягушки» придает трагедии историческую абсурдность. Рассказчик, Кэдоу, – всего лишь маленький головастик, который волею судеб постоянно преодолевает жизненные преграды. Да, возможно, он просто лягушка, прыгающая по вспаханному полю и смотрящая на людей снизу вверх; но также он пишет собственный сценарий жизни своей и жизни людей, за которыми он наблюдает, он создает свою вымышленную странную пьесу.

В связи со сменой рассказчиков и сменой повествовательной точки зрения язык романов Мо Янь при пересечении грани привычного и выходе в сферу фантастического становится легче. Чжао Сяоцзя в «Сандаловой казни» сначала был дураком, но увидел цикл перерождений, истину и ложь, и язык повествования приобрел новые средства выразительности. То, как Шангуань Цзиньтун в «Большой груди, широком заде» выражает свои переживания и мысли, тоже выходит за рамки того, что обычно называют нормой в повествовании. В «Устал рождаться и умирать» один из рассказчиков – «большеголовый» Лань Цяньсуй. Ему всего 5 лет, что он может сказать? И чего он не может сказать? Он ребенок с отклонениями, получеловек-полубожество, получеловек-полудьявол. Поскольку рассказчики и точки повествования изначально необычны, язык повествования подстраивается под них, в итоге становясь от них зависимым. В образном повествовании всегда должна быть зависимость от того, что писатель описывает, или кого описывает, только тогда вымысел становится возможным, становится реальностью – и это тоже одно из обстоятельств, в которых проявляется мастерство Мо Яня.

В китайской прозе есть как торжественное, ретроспективное повествование, как у Чжан Вэя, так и повествование о необыкновенном, сокрытом за тяжелыми обстоятельствами, как у Мо Яня в «Лягушке». Несколько лет назад Янь Лянькэ в «Трудной жизни» пытался зажечь «блуждающие огни» постмодернизма, однако это было для китайской литературы всего лишь попыткой вырваться из изоляции. Сейчас Мо Янь и Чжан Вэй, сохраняя особенности своего повествования, являются представителями китайской литературы, ее духовного содержания. Такого рода китайская проза может уже не заботиться о различиях с литературой Запада.

Все это показывает, что китайская литература начала XXI века находится на важном этапе. Она выражала просветительские ценности и революционные концепции, современная литература прошла и 1950–1960-е годы, время «культурной революции», когда предпринимались попытки создать национальную литературу, пережила заимствования из модернистской западной литературы в 1980–1990-е годы. Для китайской литературы начало XXI века стало периодом позднего индивидуального творчества, настало «время позднего благоухания», время запоздалой зрелости. Пройдя тщательную подготовку в тупиковые периоды, она еще более настойчиво вернулась к опыту существования отдельного человека, его диалогу с окружающим миром, к работе с языком. Эта литература прозрачна, энергична и обращена к самой себе; она преодолела невозможное. «Время позднего благоухания» – отнюдь не отблеск солнечного луча, это долгое «позднее благоухание». Приближаясь к недостижимому финалу своего развития, китайская литература идет по бесконечно длинному пути.

Поправки внесены, завершено 16 декабря 2012 года

Приложение

Авторы и произведения, рассмотренные в книге

Примечания

1

Тан Тао. Трудно писать историю современной литературы // Вэньи бао. 29.10.1985.

2

В 1977 году на факультете китайского языка Пекинского университета учредили кафедру по изучению современности, в 1979 году ввели в программу предмет «Новейшая литература». Со временем этот предмет стал очень важным в университетской программе. Без всесторонней исторической оценки его преподавание представляется трудной задачей. В 1980 году был опубликован сборник «Общий обзор современной литературы», составленный такими исследователями, как Чжан Чжун, Хун Цзычэн, Шэ Шусэнь, Чжао Цзумо, Пань Цзиншоу и др. С появлением отдельной кафедры и специализированного учебного материала было положено начало изучению этого предмета на факультете китайского языка в университете. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

3

Эта работа вошла в юбилейный выпуск газеты «Шэньбао» 1923 года под названием «Последние 50 лет», в 1924 году выпущена отдельным изданием.

4

См. подробнее письмо Лу Синя Ху Ши от 21.08.1922: Собрание сочинений Лу Синя. Жэньминь вэньсюэ, 1981. Т. 11. С. 413. Об этой статье Ху Ши и о его исследованиях истории новой литературы см. подробнее: Вэнь Жуминь, Хэ Гуймэй. Общие научные положения о новой и новейшей литературе Китая. Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 2–6.

5

Хун Цзычэн. История современной китайской литературы (перераб. изд.). Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2007. С. 1.

6

Вэнь Жуминь, Хэ Гуймэй. Общие научные положения о новой и новейшей литературе Китая. С. 145.

7

IV съезд ВАРЛИ состоялся в Пекине с 30 октября по 16 ноября 1979 г. На нем присутствовали 3200 делегатов. На открытии съезда выступали Е Цзяньин, Дэн Сяопин, Ли Сяньнянь и др. государственно-партийные лидеры. Мао Дунь выступил с приветственной речью, Дэн Сяопин также произнес речь как представитель ЦК КПК и Госсовета. Речь Чжоу Яна называлась «Продолжать традиции прошлого и открывать новые пути для будущего: процветание социалистической литературы нового периода». На съезде был впервые употреблен термин «новый период».

8

См. подробнее: Тань Бэйфан. Еще раз о периодизации современной и новейшей литературы Китая: статья // Фудань сюэбао. 2001. № 1.

9

Фань Вэньлань (范文澜), 1893–1969 – историк, филолог.

10

Книга опубликована в 1941 году.

11

David Der-wei Wang – американский исследователь (тайваньского происхождения) китайской литературы. – Примеч. пер.

12

“Repressed Modernities of Late Qing Fiction”.

13

Имеется в виду поздний период правления династии Цин (конец XIX – начало XX в.)

14

Чэнь Сыхэ (陈思和, р. 1954) – известный литературовед, проректор Фуданьского университета в Шанхае.

15

В переводе на русский язык также существует вариант «Счастливые дни». – Примеч. пер.

16

В 1940 году район находился под контролем Коммунистической партии Китая.

17

Хун Цзычэн. Проблемы и методы. Саньлянь шудянь чубаньшэ, 2002. С. 16.

18

Подробнее о толковании понятий см.: Женетт Ж. Нарративный дискурс. Еще раз о нарративном дискурсе / Пер. Ван Вэньжун. Чжунго шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 1990. С. 6–11.

19

Подробнее о разнице между нарративом и наррацией см.: Женетт Ж. Нарративный дискурс. Еще раз о нарративном дискурсе / Пер. Ван Вэньжун. Чжунго шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 1990. С. 6–11.

20

См.: Ясперс К. Истоки истории и ее цель. / Пер. М.И. Левиной. М.: АН СССР, 1978. Вып. 1. С. 132.

21

Там же. Вып. 2. С. 133.

22

Телеология – учение о целесообразности бытия, оперирующее наличием разумной творческой воли. Ставит перед собой задачу ответить на вопрос: зачем, с какой целью? В современной методологии рассматривается как принцип объяснения, дополняющий традиционную причинность причинами-целями. – Примеч. пер.

23

Поппер К. Нищета историцизма / Пер. с нем. С. Кудриной. М.: Прогресс, 1993. 188 с.

24

6 сентября 2001 года Деррида в редколлегии пекинского журнала «Душу» побеседовал с китаеведами. В этом тексте цитируются ответы Дерриды на вопросы читателей. Речь Дерриды и запись беседы опубликованы в декабрьском номере журнала за 2001 год.

25

Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 7. М., 2001. С. 23.

26

Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 7. М., 2001.

27

Там же.

28

Хун Цзыпин, Цянь Лицюнь, Чэнь Пинъюань. О китайской литературе ХХ века // Вэньсюэ пинлунь. 1985. № 5.

29

Ханс-Роберт Яусс (1921–1997) – немецкий историк и теоретик литературы. – Примеч. пер.

30

Хабермас, получая премию Теодора Адорно в 1980 году во Франкфурте, выступил с научной речью «О модерне», которая затем была напечатана в журнале «Новая германская критика» (зимний выпуск 1981 года). В своей интерпретации модерна Хабермас ссылался на научные изыскания герменевта Яусса. Яусс в работе «Эстетический критерий и историческое осмысление противостояния древности и современности» (Мюнхен, 1964) предложил вариант этимологии термина «модерн», который впоследствии стал каноническим в науке. Литературовед Лю Сяофэн, объясняя термин, также обращался к Яуссу, однако к другой его работе – «Литературная традиция и новейшее понимание модерна», включенной в книгу Штеффена «Аспекты модерна» (Геттинген, 1965). См.: Лю Сяофэн. Введение в социальную теорию модерна. 1998. С. 62.

31

Матей Калинеску (1936–2009) – румынский историк и литературный критик. – Примеч. пер.

32

Калинеску М. Пять ликов современности. Шанъу иншугуань, 2002. С. 18–19.

33

Юрген Хабермас (р. 1929) – немецкий философ и социолог. – Примеч. пер.

34

Хабермас Ю. О модерне // Ван Юэчуань, Шан Шуй. Культура и эстетика постмодернизма. Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 1992. С. 10.

35

Подробнее см.: Ван Хуэй. Расцвет идей модерна в Китае. Саньлянь шудянь, 2004. Т. 1. Ч. 1. С. 98–100.

36

Жан-Жак Руссо (1712–1778) – французский философ, писатель, мыслитель эпохи Просвещения. – Примеч. пер.

37

Самое раннее использование концепции «историзации» для интерпретации истории новейшей литературы Китая. См.: Чэнь Сяомин. Модернизм и историзация литературы: идейный фон изменений в новейшей литературе Китая // Шаньхуа. 2002. № 1; Чэнь Сяомин. Беспокойство выражения. Заключительная часть. Границы историзации. Чжунъян бяньи чубаньшэ, 2002; Чэнь Сяомин. Новый взгляд на модернизм и литературоведение // Вэньсюэ пинлунь. 2002. № 6.

38

Фредрик Джеймсон (р. 1934) – американский литературный критик и теоретик марксизма. – Примеч. пер.

39

Джеймсон Ф. Политическое бессознательное / Пер. с англ. Ван Фэнчжэнь, Чэнь Юнго. Чжунго шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 1999. С. 24–26.

40

Луи Альтюссер (1918–1990) – французский философ-неомарксист, один из самых влиятельных представителей западного марксизма, создатель структуралистского марксизма. – Примеч. пер.

41

Жак Лакан (1901–1981) – французский психоаналитик, философ (фрейдист, структуралист, постструктуралист) и психиатр. Одна из самых влиятельных фигур в истории психоанализа. – Примеч. пер.

42

Джеймсон Ф. Об интерпретации: Литература как социально-символический акт // Марксизм и интерпретация культуры. Москва; Екатеринбург, 2014. С. 42.

43

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) – немецкий философ-классик. – Примеч. пер.

44

Фридрих Вильгельм Ницше (1844–1900) – немецкий мыслитель, филолог, композитор, поэт. – Примеч. пер.

45

Ху Ши (1891–1962) – литератор, философ, политический деятель. – Примеч. пер.

46

«Синь циннянь». Январь 1917. Вып. 2. № 5.

47

Чэнь Дусю (1879–1942) – политический деятель, один из основателей и первый Генеральный секретарь КПК. – Примеч. пер.

48

Байхуа – язык, близкий к разговорной норме китайского языка (в противоположность вэньяню – классическому китайскому языку). – Примеч. пер.

49

Лю Баньнун (1891–1934) – литератор, поэт. – Примеч. пер.

50

Шэнь Иньмо (1883–1971) – ученый, поэт, каллиграф, педагог. – Примеч. пер.

51

Протестное движение против агрессии Японии, начавшееся в 1931 г. – Примеч. пер.

52

Ли Цзэхоу родился в 1930 г. в городе Чанша провинции Хунань. В 1948 г. закончил Хунаньское педагогическое училище, в 1954 – философский факультет Пекинского университета. Работал в Институте философии Академии общественных наук КНР. С 1990 года живет и преподает в США. Получил известность в 1956 г. в связи с обсуждением эстетики. Во время «культурной революции» попал в школу трудового перевоспитания кадровых работников. После 1976 г. стал идейным учителем для целого поколения китайской молодежи. Публ.: «Исследование философии Кан Ювэя и Тань Сытуна» (1958), «Сборник статей об эстетике» (1979), «Критика критической философии» (1979), «Об истории современной философской мысли Китая. Тяньцзинь» (1979), «Путь красоты» (1981), «История эстетики Китая» (1984, т. 1, совм. с Лю Ганцзи), «Об истории древней китайской философии» (1985), «Ли Цзэхоу о философии и эстетике. Избранное» (1985), «Иду своим путем» (1986), «История эстетики Китая» (т. 2, совм. с Лю Ганцзи, 1987), «Об истории современной философии Китая» (1987), «Эстетика китайской цивилизации» (1989), «Четыре лекции об эстетике» (1989), «Прощание с революцией» (1995, диалог с Ли Цзайфу), «Современное прочтение “Лунь юя”» (1998).

53

Ли Цзэхоу. Об истории современной философской мысли Китая. Тяньцзинь: Тяньцзинь шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 2003. С. 26.

54

Концессия, или сеттльмент – обособленные кварталы в центре некоторых крупных городов Китая в XIX – начале XX века. Их сдавали в аренду иностранным государствам. – Примеч. пер.

55

Подробнее см. речь Лян Биня «О творчестве». Ее он прочитал в Народном университете Китая 12 мая 1964 года. Позднее она вошла в сборник «Вешние воды» (Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 1980. С. 62–63).

56

То есть совершенно измениться, полностью переродиться, стать новым, иным. – Примеч. пер.

57

Вэнь Жуминь (р. 1946) – литературовед, профессор факультета китайского языка Пекинского университета. – Примеч. пер.

58

Вэнь Жуминь и др. История литературы Китая. Хуаи чубаньшэ, 1999. Т. 7. С. 99.

59

Там же. С. 100.

60

Ли Цзыцин (1898–1948) – эссеист, поэт и литературовед. – Примеч. пер.

61

Ли Цзыцин. Об эстетике. Предисловие // Ли Цзыцин. Полное собрание сочинений. Цзянсу цзяоюй чубаньшэ, 1988. Т. 3.

62

Ай Сыци (1910–1966) – философ; Чэнь Бода (1904–1989) – политический деятель, один из идеологов КПК, впоследствии руководитель Группы по делам «культурной революции» при ЦК КПК; Чжан Шэньфу (1893–1986) – философ, политический активист, один из основателей КПК; Ху Шэн (1918–2000) – историк, теоретик марксизма. – Примеч. пер.

63

Мао Цзэдун. О новой демократии // Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 2. С. 659.

64

Мао Цзэдун. Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани // Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 3. С. 848.

65

Эдгар Сноу (1905–1972) – американский журналист. В 1936 году ездил в районы Китая, контролируемые коммунистами, взял несколько интервью у Мао Цзэдуна. Описал свои впечатления о китайских коммунистах в книге «Красная звезда над Китаем». – Примеч. пер.

66

Сноу Э. Записки о путешествии на Запад. Пекин: Саньлянь шудянь, 1979. С. 128.

67

Мао Цзэдун. Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани // Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 3. С. 859.

68

Ху Фэн (1902–1986) – литературный критик, писатель. После провозглашения КНР Ху Фэн и его сторонники выступили против некоторых идей Мао Цзэдуна о литературе и искусстве. В 1954 году он представил в ЦК КПК документ с изложением своих концепций и в связи с этим подвергся политической проработке. 2 июля 1955 года Ху Фэна и его сторонников арестовали. В 1980 году реабилитировали. – Примеч. пер.

69

Лу Лин (1923–1994) – писатель, приверженец идей Ху Фэна, член так называемой «группировки Ху Фэна». – Примеч. пер.

70

Выступление крестьян против налога на забой скота и студенческие волнения 1929–1931 годов – основные события романа «История красного знамени». – Примеч. пер.

71

Контрреволюционный переворот 12 апреля 1927 года, массовое истребление китайских коммунистов в Шанхае. – Примеч. пер.

72

Мао Цзэдун. Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани.

73

Лу Синь (1881–1936) – писатель, основоположник современной китайской литературы. – Примеч. пер.

74

Подробнее см.: Лу Синь. Отсутствие единодушия. Мнение по поводу Лиги левых писателей // Лу Синь. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1981. Т. 4. С. 237–238.

75

Мао Цзэдун. Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани // Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 3. С. 860.

76

Мао Цзэдун. Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани // Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 3. С. 826.

77

Исайя Берлин в книге «Искривленное древо человечества» писал, что в ХХ веке произошло два события, оказавших сильное влияние на ход истории: научно-техническая революция, революция в России и ее последствия. Так, Исайя Берлин в 1970-х годах писал, что, говоря о подъеме литературы конца XX века, следует в первую очередь связывать его с непрестанным научно-техническим прогрессом, как, например, появление интернета повлияло на популяризацию культуры и распространение демократических настроений. Подробнее см.: Исайя Берлин. Искривленное древо человечества / Пер. Юэ Сюкунь. Илинь чубаньшэ, 2009. С. 5.

78

Ху Цяому (1912–1992) – революционер, политик, философ, приверженец марксизма; Сяо Сань (1896–1983) – революционер, поэт, писатель. – Примеч. пер.

79

Дин Лин (1904–1986; настоящее имя – Цзян Бинчжи; псевдонимы: Бинь Чжи, Цун Сюань и др.) родилась в Линьли провинции Хунань. Была привержена идеям «движения 4 мая». В 1923 году поступила на факультет китайского языка Шанхайского университета. В 1927 году опубликовала рассказ «Дневник Софии», привлекший внимание литературной общественности. В 1930 году была назначена главным редактором журнала Лиги левых писателей «Бэйдоу» и партсекретарем Лиги. В этот период опубликовала такие произведения, как «Воды», «Мать» – яркие достижения левой революционной литературы. В 1933 году шпионы Гоминьдана схватили ее и посадили в тюрьму в Нанкине, где она провела более трех лет. Осенью 1936 года ей помогли освободиться, переправили в Шанхай на некоторое время, затем направили на опорную базу КПК – в уезд Баоань на севере провинции Шэньси. Там она занимала должности командира служебной части северо-западного военного района, главного редактора литературного приложения к газете «Цзефан жибао» и написала такие замечательные произведения, как «Сбереженная пуля», «Ночь», «Я в деревне Сяцунь», «В больнице». В 1948 году написала роман «Солнце над рекой Сангань», получивший в 1951 году сталинскую литературную премию. После образования КНР занимала должности главы литературного отдела Бюро пропаганды ЦК КПК, главного редактора журнала «Вэньи бао». В 1955 и 1957 годах была ошибочно причислена к правым антипартийным группировкам вместе с писателями Чэнь Цися и Фэн Сюэфэном. В 1958 году снова подверглась критике и была отправлена на трудовое перевоспитание на север Китая. Во время «культурной революции» подверглась очередным репрессиям. После реабилитации в 1979 году вернулась в литературу, занимала должность заместителя председателя Союза китайских писателей.

80

Подробнее см.: Сунь Циньань, Ли Шичжэнь. Мао Цзэдун и Дин Лин / под ред. Юэ Хунчжи // Жэньминь жибао. 28.01.2004.

81

Сианьский инцидент (12 декабря 1936) – арест главнокомандующего партии Гоминьдан Чан Кайши в районе города Сиань гоминьдановскими генералами. Они требовали прекратить гражданскую войну и вступить в Единый фронт с коммунистами – против японской агрессии. Благодаря посредничеству Чжоу Эньлая Единый фронт состоялся. – Примеч. пер.

82

Подробнее см.: Ван Цзэнжу. Стихотворение Мао Цзэдуна в подарок Дин Лин под названием «Линьцзянский отшельник» // Жэньминь жибао. 15.09.2006. Вып. 7.

83

Фэн Сюэфэн (1903–1976) – китайский поэт и литературный критик. – Примеч. пер.

84

Фэн Сюэфэн. О рождении новой прозы // Бэйдоу. 20.01.1932. Т. 2. Вып. 1.

85

Ся Чжицин (1921–2013) – литературовед. Преподавал в Шанхайском и Пекинском университетах. С 1947 года жил и работал в США. – Примеч. пер.

86

Цзян Гуанцы (1901–1931) – писатель, поэт, журналист и литературовед. Состоял в Лиге левых писателей, возглавлял поэтическое общество «Солнце». – Примеч. пер.

87

Го Можо (1892–1978) – писатель, поэт, историк, археолог и государственный деятель, первый президент Академии наук КНР. – Примеч. пер.

88

Хуан Луинь, или Лу Инь (1899–1934; настоящее имя – Хуан Ин) – писательница. – Примеч. пер.

89

Ся Чжицин. История современной китайской прозы // Фудань сюэбао. 2005. С. 192.

90

Фэн Сюэфэн. О рождении новой прозы.

91

Из исследования литературоведа Цзинь Хунъюя истории публикации романа «Солнце над рекой Сангань»: Дин Лин писала 58 глав романа с ноября 1946 по июнь 1948 года. Глава 24 под названием «Фруктовый сад» (позднее переименована в «Плодовый сад») до опубликования романа была напечатана в журнале «Шидай циннянь» (№ 4, вып. 1). В августе 1948 года издательство «Дунбэй гуанхуа шудянь» опубликовало роман под сокращенным названием «На реке Сангань» с предисловием «Творить на передовой». Советский китаевед Л. Позднеева перевела именно этот текст на русский язык. Он публиковался в советском журнале «Знамя» и выходил в издательстве «Иностранная литература». Для советского издания Дин Лин написала предисловие, и именно этот перевод стал номинантом сталинской премии (награжден второй премией). В мае 1949 года роман был опубликован издательством «Синьхуа шудянь» в серии «Библиотека литературы китайского народа» под этим же названием, а в ноябре 1950 года был переиздан в той же серии под оригинальным названием «Солнце над рекой Сангань». В этот вариант книги были внесены изменения Дин Лин, и он стал считаться пекинским исправленным изданием. Затем Дин Лин переработала этот вариант и отдала в издательство «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ». Апрельское издание 1952 года стало «первым изданием издательства “Жэньминь вэньсюэ”». Дин Лин снова исправляла роман с октября 1952 года по март 1953 года. Он был выпущен как «исправленное издание издательства “Жэньминь вэньсюэ”» в октябре 1955 года. В эту версию позднее также вносились многочисленные, но незначительные изменения. В декабре 1984 года роман был издан в серии «Библиотека современного китайского романа» издательства «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ». Автор исправила опечатки, допущенные в этом издании, сократила заключительную часть «Предисловия для переиздания романа», так появилось утвержденное издание романа. Во всех этих версиях были две важнейшие правки. Первая была внесена в издание 1950 года, в результате чего получилось пекинское исправленное издание. Вторая – правка, внесенная в пекинское исправленное издание, на основе которого было напечатано «исправленное издание издательства “Жэньминь вэньсюэ”». Подробнее о переизданиях романа см.: Цзинь Хунъюй. Критика известной книги: правка романа «На реке Сангань» и ее толкование // Ухань дасюэ сюэбао (гуманитарные науки). Январь 2004. С. 58.

92

Литературовед Янь Цзяянь обращался к Чжоу Яну по поводу присуждения премии Дин Лин. Чжоу Ян рассказал, что в то время он и другие руководители Союза китайских писателей направили в СССР заявку на присуждение премии Чжао Шули, однако ее отклонили. Советский Союз предложил кандидатуру Дин Лин. В мае 2004 г. я присутствовал на защите диссертации Го Баоляна в Пекинском педагогическом университете и также задал ему вопрос о сталинской премии Дин Лин. Он пересказал мне историю Янь Цзяяня.

93

8-я армия – название Народно-освободительной армии Китая в 1937–1949 гг. – Примеч. пер.

94

Вэнь Жуминь и др. История литературы Китая. Хуаи чубаньшэ, 1998. Т. 7. С. 320.

95

Автор использует литературоведческий термин «средний персонаж» (чжунцзянь жэньу), предложенный писателем Шао Цюаньлинем в 1962 году. – Примеч. пер.

96

Чжао Шули (1906–1970; настоящее имя – Чжао Шули, записывается с другим иероглифом «ли»; псевдонимы – Е Сяо, У Дай) родился в уезде Циньшуй пров. Шаньси в бедной крестьянской семье. В 1923 г., закончив начальную школу, стал преподавателем младших классов в деревне. В 1925 г. поступил в 4-е педагогическое училище уезда Чанчжи, где познакомился с «движением 4 мая» и новой литературой. Вплоть до начала войны с Японией его жизненный путь был тернистым и полным лишений. Затем он вступил на путь революции, и перед ним открылись новые возможности. В 1944 г. стал редактором издательства «Синхуа шудянь» на севере Китая. С 1945 г. – редактором газеты «Синь дачжун». После образования КНР стал редактором «Шошо чанчан» и «Цюйи» в Пекине, а также членом постоянного комитета ВАРЛИ, членом правления СКП, председателем Союза театральных работников Китая. В 1957 г. вернулся в Шаньси, в 1965 г. начал работать в представительстве ВАРЛИ в пров. Шаньси. В годы «культурной революции» был репрессирован и умер, находясь под домашним арестом. Чжао Шули начал творческую деятельность в конце 1920-х гг. В 1930 г. опубликовал первый рассказ о деревенской жизни «Железный бык возвращается на работу». В 1943 г. вышел рассказ «Женитьба Сяо Эрхэя», получивший большую известность. Повесть «Песенки Ли Юцая» была названа «выдающимся произведением о борьбе в деревне и образцовым произведением литературы освобожденных районов» (см.: Чжоу Ян. Новая народная литература и искусство) и прославила его. Чжао Шули опубликовал роман «Перемены в Лицзячжуане», повесть «Злу не задавить добра», рассказы «Пол», «Фугуй», «Вдова Тянь на бахче», «Регистрация». После 1954 г. выпустил известные произведения: роман «В деревне Саньливань», рассказы «Закаляйся, закаляйся», «Не поймаешь за руку», «Трудяга Пань Юнфу» и др. Также писал народные и музыкальные сказы, пьесы, критические произведения.

97

Традиционные инструменты севера Китая: гонг, барабан, тарелки, губной орган, флейта, сона (зурна) и эрху. – Примеч. пер.

98

Чанчжи – городской округ и уезд в провинции Шаньси. – Примеч. пер.

99

Три народных принципа Сунь Ятсена, революционера, основателя партии Гоминьдан: национализм, народовластие, народное благоденствие. – Примеч. пер.

100

Го Можо. Песенки // Вэньхуэйбао. Шанхай, 16.08.1946.

101

Чжоу Ян. О творчестве Чжао Шули // Цзефан жибао. Яньань, 26.08.1946.

102

Ханна Арендт (1906–1975) – философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

103

Арендт Х. О революции / Пер. на кит. Чэнь Чжоувана. Илинь чубаньшэ, 2007. С. 215.

104

Чжоу Либо (1908–1979; настоящее имя – Чжоу Шаои, прозвище – Фэн Сян, псевдоним – Чжоу Фэнъу) родился в уезде Иян провинции Хунань. Осенью 1924 г. поступил в 1-ю провинциальную среднюю школу г. Чанша, весной 1928 г. вместе с Чжоу Циином (Чжоу Яном) приехал в Шанхай, где они учились и участвовали в революционной деятельности. Вскоре его исключили из школы, и он, вернувшись домой, занялся писательством и переводами. В 1931 г. Чжоу Либо вернулся в Шанхай. В 1932 г. был арестован и посажен в тюрьму за участие в рабочей забастовке. В июле 1934 г., после освобождения из тюрьмы, вступил в Лигу левых писателей Китая. В январе 1935 г. вступил в КПК. В этот период переводил революционные произведения: «Поднятая целина» Шолохова, «Таинственный Китай» чешско-немецкого журналиста Эгона Э. Киша. В 1937 г., после начала войны с Японией, стал военным корреспондентом, работал в главном управлении 8-й армии на передовой в северных районах Китая и в пограничных районах пров. Шаньси, Чахар и Хэбэй, писал документальную прозу и эссе. В мае 1939 г. был перемещен по распоряжению Чжоу Эньлая в г. Гуйлинь на должность редактора газеты «Цзюван жибао», а также назначен членом Гуйлиньского филиала Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства по отпору врагу. В декабре стал главой редакционного отдела Гуманитарного института им. Лу Синя в Яньани и преподавателем факультета литературы. Избран членом исполкома ассоциации по отпору врагу в пограничных регионах провинций Шэньси, Ганьсу и Нинся. В 1942 г. участвовал в совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани. В 1944 г. стал замредактором приложения к газете «Цзефан жибао» и главным редактором приложения по литературе и искусству. Зимой 1944–45 гг. отправился с войсками в южные районы. В 1946 г. поехал на северо-восток участвовать в движении земельной реформы. В 1947 г. начал писать роман «Ураган». В 1948 г. стал главным редактором газеты «Вэньсюэ чжаньсянь» ВАРЛИ по отпору врагу на северо-востоке страны. В июле 1949 г. избран членом ВАРЛИ по отпору врагу. После образования КНР работал в Художественном институте им. Лу Синя в г. Шэньяне, затем в ВАРЛИ пров. Хунань, был избран членом ВАРЛИ, членом правления Союза китайских писателей, членом редколлегии «Жэньминь вэньсюэ» и главным редактором «Хунань вэньсюэ». Основные произведения: романы «Ураган» (сталинская премия по литературе), «Сталь схлынула», «Большие перемены в горной деревне», сборники рассказов «За железными воротами», «На току», сборники эссе «Воспоминания о пограничном районе», «Военно-полевой дневник», перевод первой части «Поднятой целины» и др. Опубликованы сборники: «Сборник рассказов Чжоу Либо», «Сборник эссе Чжоу Либо», «Избранные произведения Чжоу Либо», «Произведения Либо» и др.

105

Первая и вторая части романа были опубликованы в апреле 1948 и в мае 1949 года в издательстве «Дунбэй шудянь».

106

Чжоу Либо. Ураган // Собрание сочинений Чжоу Либо. Шанхай вэньи, 1981. С. 174.

107

Имеются в виду такие классические романы, как «Троецарствие», «Путешествие на Запад», «Сон в красном тереме». – Примеч. пер.

108

Чжу Дэ (1886–1976) – военный, государственный и политический деятель, председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей в 1959–1976 годах; Лю Щаоци (1898–1969) – государственный деятель КНР, один из руководителей Коммунистической партии Китая, председатель КНР с 1959 по 1968 год; Чжоу Эньлай (1898–1976) – политический деятель, первый глава Госсовета КНР с момента ее образования в 1949 году до своей смерти; Чэнь И (1901–1972) – маршал и политический деятель, первый мэр Шанхая, министр иностранных дел КНР в 1958–1972 годах.

109

Ли Цзи (1922–1980; настоящее имя – Ли Чжэньпэн, псевдонимы – Ли Цзи, Юй Ифань) был уроженцем уезда Танхэ провинции Хэнань. Проучившись полгода в средней школе, был направлен в 1938 году в Антияпонский военно-политический университет Яньани на севере Шэньси, в этом же году вступил в компартию. После окончания стал кадровым работником опорного пункта 8-й армии в тылу врага в горах Тайханшань. Позднее был учителем младшей школы, работником уездной администрации. После 1946 года опубликовал поэму «Ван Гуй и Ли Сянсян» в журналах «Саньбянь жибао» и «Цзефан жибао». После образования КНР Ли Цзи работал в журналах «Чанцзян вэньи», «Шикань», «Жэньминь вэньсюэ». Долгое время жил в уезде Юймэнь провинции Ганьсу и в других нефтедобывающих районах, в поэмах воспел труд нефтяников, его прозвали «поэтом нефтехимии».

110

Синьтянью – форма народной песни на севере провинции Шэньси, род вольных частушек на лирические или повествовательные темы.

111

Жуань Чжанцзин (1914–2000; псевдоним – Хун Лю) был уроженцем округа Чжуншань провинции Гуандун. В тринадцать лет стал подмастерьем, в двадцать лет, потеряв работу, отправился в Шанхай. Во время войны против Японии и войны за Освобождение служил в художественном отделе на революционной базе в горах Тайханшань. Написал пьесу «Недозревшие посевы» и оперу «Состязание», в которых описал антияпонскую борьбу и «движение за повышение производства» на революционной базе. В 1947 году создал такие известные произведения, как поэма «Река Чиехэ» и эпическая поэма «Западня». В 1949 году написал эпическую поэму «Воды реки Чжанхэ», получившую высокую оценку критиков. После образования КНР занимал должности замредактора «Шикань», члена правления СКП. Скончался в Пекине в феврале 2000 года.

112

Бэйпин – название Пекина с 1928 по 1949 год. – Примеч. пер.

113

ВАРЛИ – Всекитайская ассоциация работников литературы и искусства. – При-меч. ред.

114

Юбилейный сборник Всекитайского съезда работников литературы и искусства. Синьхуа шудянь, март 1950. С. 3.

115

Юбилейный сборник Всекитайского съезда работников литературы и искусства. Синьхуа шудянь, март 1950.

116

Юбилейный сборник Всекитайского съезда работников литературы и искусства. Синьхуа шудянь, март 1950. С. 45–68.

117

Там же. С. 54.

118

Там же. С. 70.

119

Английское слово institution имеет несколько значений: 1. Создание, учреждение; 2. Общественная организация и постройки, которые она занимает; 3. Правила, практики, структуры и т. п. Здесь это слово использовано для описания выстраивания эффективной функциональной структуры, создания нематериального авторитетного образца, стандарта, норматива.

120

Арендт Х. О революции / Пер. на кит. Чэнь Чжоувана. Илинь чубаньшэ, 2007. С. 208–209.

121

Подробнее о концепции «интеграции» см.: Хун Цзычэн. История современной китайской литературы (перераб. изд.). Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2007. С. 3–4; Хун Цзычэн. «Интеграция» новейшей литературы // Собрание научных статей о современной китайской литературе. 2000. № 3.

122

Антонио Грамши (1891–1937) – итальянский философ, журналист и политический деятель, основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии и теоретик марксизма. – Примеч. пер.

123

Хэ Цифан (1912–1977; настоящее имя – Хэ Юнфан) родился в уезде Ваньсянь провинции Сычуань. В 1929 году поступил на подготовительные курсы частной школы в Шанхае, в 1931 году стал студентом факультета философии Пекинского университета. В августе 1938 года поехал на север в Яньань, стал преподавать в Художественном институте им. Лу Синя, затем отправился вслед за НОАК маршала Хэ Луна через северо-западные провинции Китая и дошел до революционной базы в провинции Хэнань. В июле 1939 года вернулся в Яньань, стал деканом факультета литературы Гуманитарного института им. Лу Синя. В 1942 году участвовал в Яньаньском совещании по вопросам литературы и искусства и в кампании за упорядочение стиля работы. В 1953 году руководил организацией и строительством Института литературных исследований (в настоящее время относится к Академии общественных наук КНР), занимал должность заместителя директора института, затем директора вплоть до своей смерти. Опубликовал поэму «Наш великий праздник», сборники стихов «Пророчество», «Песни ночи и дня», сборник эссе «Записи о снах», литературоведческие статьи «О реализме», «О романе “Сон в красном тереме”», «О том, как писать и читать стихи», «Весна литературы и искусства» и др.

124

Хэ Чжунмин. Немой соловей. Биография Хэ Цифана. Наньцзин шифань дасюэ чубаньшэ, 2004. С. 261.

125

Написаны в 1945 году. – Примеч. пер.

126

Ху Фэн (1902–1985; настоящее имя – Чжан Гуанжэнь, псевд. – Гу Фэй, Гао Хуан, Чжан Го) родился в уезде Цичунь пров. Хубэй. С 1920 г. учился в средней школе в Учане, затем в Нанкине. В 1926 г. поступил на подготовительный курс в Пекинский университет, через год перевелся на фак-т английского языка Университета Цинхуа, но вскоре бросил учебу и вернулся домой участвовать в революционном движении. В 1929 г. поступил на фак-т английского языка Университета Кэйо в Токио, был участником худ. общества Японского Пролетарского научно-исследовательского института. В 1933 г. был выслан из страны за организацию среди иностранных студентов художественной группы по борьбе с японской агрессией. По возвращении на родину был назначен начальником отдела пропаганды Левой лиги Китая в Шанхае, познакомился с Лу Синем. В 1935 г. составил сборники «Древесные опилки», «Буревестник», опубликовал статью «Чего требуют народные массы от литературы?», в которой выдвинул лозунг «Массовая литература национальной революционной борьбы», приведший к полемике «о двух лозунгах». Также Ху Фэн опубликовал сб. сочинений «Записки о литературе и искусстве» и «Заметки о нравах периода густых облаков», сб. стихов «Дикие травы и стрела», а также переводы. С началом войны против Японии Ху Фэн стал гл. ред. журнала «Циюэ», опубликовал «Сборник сочинений Циюэ» и «Сборник стихов Циюэ». В начале 1945 г. стал гл. ред. журнала «Сиван». Известные произведения этого периода: сб. стихов «Песни для Родины», сб. эссе «Одуванчик», сборник литературоведческих статей «Меч. Литература и искусство. Народ», «О проблеме национальной формы», «О пути реализма» и др. С 1949 г. занимал должности члена комитета ВАРЛИ, члена правления СКП, в это же время написал лирическую поэму «Время пришло». В июле 1954 г. отправил в ЦК КПК «Письмо по теоретическим вопросам» объемом в 30 тыс. иероглифов, за которое через год подвергся критике. В мае 1955 г. был арестован и посажен в тюрьму, освобожден в 1979 г. Назначен членом Народного политического консультативного совета Китая и на др. должности. Скончался 8 июня 1985 г. в Пекине после болезни.

127

Чэнь Сыхэ в «Учебном пособии по истории новейшей китайской литературы» пишет: «В поэме отразился весь индивидуальный жизненный путь поэта, его стремление к революции и поиски идеалов. С точки зрения замысла в поэме тщательно спроектированы несколько уровней: величественная лирическая поэма о политике, сосредоточенное повествование и короткие лирические стихи, наполненные веселым настроением. Подобная сложная структура позволила создать грандиозную картину той эпохи и передать ее приподнятый дух». См.: Учебное пособие по истории новейшей китайской литературы / под ред. Чэнь Сыхэ // Фудань сюэбао. 1999. С. 23.

128

Официальное печатное издание ЦК КПК. – Примеч. пер.

129

Первая часть поэмы «Время пришло» под названием «Возрадуемся» опубликована 20.11.1949 г. в «Жэньминь жибао»; вторая часть, «Гимн о славе», – 06.01.1950 г. в «Тяньцзинь жибао»; третья часть по неизвестной причине не была завершена, опубликованы лишь несколько фрагментов; четвертая часть, «Реквием» (позднее переименована в «Перечень героев»), опубликована в марте 1950 г. Пекинским издательством «Тянься»; пятая часть, «И снова возрадуемся» (переименована в «Гимн о победе»), – 27.01.1950 г. в «Тяньцзинь жибао».

130

Избранные произведения новейшей китайской литературы / под ред. Хун Цзычэна. Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2002. С. 16.

131

Шэнь Цунвэнь (1902–1988; настоящее имя – Шэнь Юэхуань, псевдонимы – Сю Юньюнь, Цзя Чэнь, Шангуань Би и др.) родился в уезде Фэнхуан пров. Хунань. По национальности – ханец и частично мяо. В 14 лет пошел в армию и пять лет отслужил в пограничном районе между пров. Хунань, Сычуань и Гуйчжоу. В 1924 г. начал публиковать произведения в «Чэньбао фукань», зарабатывал на жизнь писательским трудом. В 1928–1930 гг. работал учителем в частной школе в Шанхае и главным редактором художественного приложения к журналам «Дагун бао», «Иши бао». В 1931–1933 гг. преподавал в университете г. Циндао, в 1933 г. опубликовал «Пограничный городок». В 1939–1947 гг. был профессором Юго-Западного объединенного университета в г. Куньмин. В 1947–1949 гг. – профессор Пекинского университета. С 1950 по 1978 г. был научным сотрудником Музея истории Китая в Пекине, с 1978 по 1988 г. – научным сотрудником Академии общественных наук КНР. Шэнь Цунвэнь опубликовал более тридцати сборников рассказов, шесть романов и повестей, а также научные монографии («Исследование одежды и украшений Древнего Китая» и др.). Скончался в Пекине в 1988 г. после болезни.

132

Ху Епинь (1903–1931) – писатель, поэт, драматург, первый муж Дин Лин. Расстрелян 7 февраля 1931 г. по приказу партии Гоминьдан как член Лиги левых писателей. Всего в тот день был расстрелян 31 человек, включая пятерых писателей Левой лиги. – Примеч. пер.

133

Шао Цюаньлинь (1906–1971) – писатель, теоретик литературы, критик. – Примеч. пер.

134

В этой статье Шао Цюаньлинь писал: «Это вовсе не то, что имели право критиковать такие, как Шэнь Цунвэнь. Они прятались в полах халатов правителей и оттуда пытались ухватиться за пару слабых мест новой литературы и искусства, тем самым бессовестно стремясь оклеветать ее. Более того, они замышляли с помощью этой клеветы вернуть творчество в рамки концепции “искусство ради искусства”». См.: Шао Цюаньлинь. Мнение о текущих кампаниях в сфере литературы и искусства // Массовая литература и искусство. Т. 1: Новое направление литературы и искусства. Гонконг, 1948. Цит. по: Хун Цзычэн. Материалы по истории современной китайской литературы. С. 86.

135

Учебное пособие по истории новейшей китайской литературы / под ред. Чэнь Сыхэ // Фудань сюэбао. 1999. С. 30.

136

Подобные настроения весьма распространены. Последовавшие разнообразные политические кампании создавали большое напряжение интеллигенции. Дневник Шэнь Цунвэня не что иное, как самое раннее свидетельство беспокойного состояния интеллигента.

137

Употребляемое здесь выражение «материальное строительство» означает, что строительство революционной литературы и искусства имело материальное устройство: это государственная организация, штатная структура, административные должности, жалованье, а основными формами были «борьба», «критика», «совещание», «творчество».

138

Основными целями кампании являются: пропаганда новых задач партии в исторически новых условиях, ликвидация отрыва партаппарата от масс, преодоление бюрократизма и изживание коррупции среди кадровых работников.

139

См.: Мао Цзэдун. Избранное. Жэньминь чубаньшэ, 1991. Т. 1. С. 3. Эту мысль Мао Цзэдун впервые выразил в статье «Анализ классов китайского общества» от 1 декабря 1925 года. Немецкий теоретик политического действия Карл Шмитт в работе «Понятие политического» 1927 года выдвинул схожую точку зрения: суть политики в том, чтобы определить врага. Определить, кто враг – исходная точка политической деятельности. См.: Шмитт К. Понятие политического / Пер. на кит. Лю Цзункуня. Шанхай: Шанхай жэньминь чубаньшэ, 2004.

140

Юнь Дайин (1895–1931) – один из ранних лидеров КПК, расстрелян по приказу партии Гоминьдан; Ван Цюсинь (1895–1985; настоящее имя – Ван Шоучунь) – политик, экономист. – Примеч. пер.

141

Цзян Гуанцы (1901–1931) – романист, поэт, журналист и литературовед.

142

Чэн Фанъу (1897–1984) – коммунист, высокопоставленный чиновник; Шэнь Яньбин (1896–1981; псевдоним – Мао Дунь) – известнейший китайский писатель и общественный деятель ХХ века; Ли Чули (1900–1994; настоящее имя – Ли Цзоли) – политический деятель. – Примеч. пер.

143

Подробнее о концепции «революционной литературы» см.: Чжан Дамин. Социалистический реализм и китайская революционная литература // Материалы по истории новой литературы. 1998. № 3, 4.

144

См.: Вопросы советской литературы и искусства. Жэньминь вэньсюэ, 1953. С. 13.

145

Гонконгский исследователь Чэнь Шуньсинь полагает, что с «движения 4 мая» началось изучение и распространение реализма, и он стал ключевым вопросом литературной теории и критики. См.: Чэнь Шуньсинь. Принятие и развитие теории социалистического реализма в Китае. Аньхуэй цзяоюй чубаньшэ, 2000. С. 16.

146

Ху Цююань, Су Вэнь и другие представители либеральных взглядов и так называемой «третьей литературы» выступали против концепции реализма левой литературы. Члены группы «Новое восприятие», например, Му Шиин, часто высмеивали соцреализм. Му Шиин называл соцреализм «псевдо-реализмом»: «Соцреализм сформировался в Советском Союзе, это сборная солянка из марксизма, классического реализма и романтизма». См.: Му Шиин. Кампания в защиту киноискусства: изгоним приверженцев соцреализма! // Чэньбао. Шанхай, 11.08−11.09. 1935.

147

Цюй Цюбо (1899–1935) – публицист и литературный критик. – Примеч. пер.

148

Валерий Кирпотин (1898–1997) – советский литературовед, критик. – Примеч. пер.

149

Иван Гронский (1894–1985) – советский общественный деятель, журналист, литературовед. 1 июля 1938 года был арестован органами НКВД и шестнадцать лет провел в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа, затем в ссылке. В феврале 1954 года дело Гронского пересмотрели, и он вернулся из ссылки. Впоследствии был полностью реабилитирован и восстановлен в партии, однако к журналистской и редакторской работе его не допустили – он работал в ИМЛИ младшим научным сотрудником. – Примеч. пер.

150

Вэнь Жуминь. История критики современной китайской литературы. Издательство Пекинского университета, 2006. С. 144.

151

Чжоу Ян. О социалистическом реализме и революционном романтизме: опровержение творческого метода материалистической диалектики // Собрание сочинений Чжоу Яна. Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 1984. С. 114.

152

Первый выпуск «Вэньсюэ» вышел 1 июля 1933 года в Шанхае, последний – в ноябре 1937 года. Основателями журнала стали Чжэн Чжэньдо, Шэнь Яньбин, Фу Дунхуа, в редакционную коллегию вошли Лу Синь (неофициально), Е Шэнтао, Юй Дафу, Чэнь Вандао, Ху Юйчжи, Хун Шэнь, Фу Дунхуа, Сюй Дяофу, Чжэн Чжэньдо, Шэнь Яньбин.

153

Вэнь Жуминь. История критики современной китайской литературы. Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2006. С. 159. Также см.: Ляо Чаохуэй. Значение и ценность «теории субъективного боевого духа» Ху Фэна // Хуачжун кэцзи дасюэ сюэбао – шэхуй кэсюэ бань. Февраль 2001. С. 94.

154

Ху Фэн. На острие борьбы ради народа // Критические сочинения Ху Фэна. Жэньминь чубаньшэ, 1984. Т. 2. С. 20.

155

Вэнь Жуминь. История критики современной китайской литературы. С. 164.

156

Ху Цяому (1912–1922) – революционер, социалист, марксист, член КПК, известный политический деятель КНР. – Примеч. пер.

157

«Группа талантливых» – литературная группа в Чунцине, которую возглавлял Цяо Гуаньхуа (1913–1983; политик и дипломат, министр иностранных дел Китая с 1974 по 1976 год). – Примеч. пер.

158

См.: Ван Лили. Между литературой и искусством и идеологией: исследование о Ху Фэне. Чжунго жэньминь дасюэ чубаньшэ, 2003.

159

Ху Фэн. Жизнь. Литература и искусство. Художественная критика // Цюньчжун. 1994. Вып. 10. № 1. Также см.: Ху Фэн. Жизнь против течения. Избранные произведения Ху Фэна. Сиван цзачжи чубаньшэ, 1945. С. 417; Критические сочинения Ху Фэна. Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 1984. Т. 2. С. 20.

160

См.: Избранные произведения Чжоу Яна. Т. 1. С. 67.

161

Главный герой повести Лу Синя «Подлинная история А-кью» (1921). – Примеч. пер.

162

Чжоу Ян. Предварительное мнение о реализме // Избранные произведения Чжоу Яна. Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 1984. Т. 1. С. 160.

163

Хун Цзычэн. Материалы по истории современной китайской литературы. С. 92.

164

Линь Мохань (1913–1998) – литературовед; Хэ Цифан (1912–1977) – поэт, эссеист, литературный критик, исследователь романа «Сон в красном тереме». – Примеч. пер.

165

Шу У (1922–2009) – писатель. В январе 1945 года журнал «Сиван» опубликовал его статью «О субъективном», в которой он с философской точки зрения трактовал концепцию «субъективного боевого духа» Ху Фэна. Статья вызвала большой резонанс в левых литературных кругах и была подвергнута критике. – Примеч. пер.

166

Си Чжунсюнь (1913–2002) – революционер, коммунист, государственный и политический деятель, отец председателя КНР Си Цзиньпина. Подробнее см.: Ся Мэн, Ван Сяоцян. Интересы партии превыше всего. Биография Си Чжунсюня / Пер. с кит. А.С. Труновой. М.: Шанс, 2019. 255 с., [128] л. цв. ил. (Выдающиеся революционеры).

167

См.: Чжу Чжай. История современных литературных направлений в Китае. С. 195.

168

Ли Хуэй в книге «История сфабрикованного дела о группировке Ху Фэна» пишет: «Узнав, что “Вэньи бао” собирается опубликовать его письмо и организовать обсуждение, Ху Фэн 14 января 1955 года признался в своих ошибках перед Чжоу Яном и умолял перед письмом поместить вступление под названием “Мое заявление”. Чжоу Ян попросил указаний о том, как решить этот вопрос, у Лу Динъи – главы Отдела пропаганды ЦК КПК, затем этот вопрос дошел и до самого Председателя Мао».

169

Цит. по: «Жэньминь жибао». 01.04.1955. Перепечатано в «Вэньи бао», 1955. Вып. 7. Также см.: Хун Цзычэн. Материалы по истории современной китайской литературы. С. 271.

170

Мао Цзэдун. Некоторые материалы об антипартийной группировке Ху Фэна. Предисловие и комментарий. Впервые опубликовано редакцией «Жэньминь жибао». Некоторые материалы об антипартийной группировке Ху Фэна. Жэньминь чубаньшэ, июнь 1955. Цит. по: Энциклопедия новой литературы Китая 1949–1976 гг. Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 1997. Т. 1: Теория литературы. С. 217.

171

Подробнее см.: Ли Хуэй. История сфабрикованного дела о группировке Ху Фэна. С. 191.

172

Лю Шаотан, Сун Кэмин. Справочник деревенской литературы Китая (Том «Современность»). Пекин: Нунцунь дуу чубаньшэ, 1996.

173

Лу Синь. Справочник по новой литературе Китая: проза. Шанхай: Шанхай лянъю тушу гунсы, 1935. Ч. 2.

174

Бо Ибо. Ретроспектива некоторых важных решений и событий. Пекин: Чжунгун чжунъян дансяо чубаньшэ, 1991. С. 222.

175

Ли Чжунь (1928–2000; монгол, первоначальная фамилия его рода – Мухали, позже сокращена до Ли. Имя при рождении – Ли Тешэн) родился в городе Лояне провинции Хэнань. Стал знаменитым в 1953 году, после того как опубликовал рассказ «Не по тому пути». Написал ряд сценариев для разговорных драм и фильмов – «Новая история жизни старого солдата», «Заметки Гэнъюнь», «Ли Шуаншуан» – и кинороман «Цзан Гэсин». За «Ли Шуаншуан» писателя в 1963 году удостоили награды за лучший сценарий в рамках кинопремии «Сто цветов». После 1976 года Ли Чжунь написал сценарий фильма «Великая река стремительно течет», а также сценарии по произведениям других авторов – «Табунщик» и «Венки под высокой горой».

176

История развития новейшей литературы Китая / под ред. Цзинь Ханя. Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 2002. С. 139.

177

Курс истории новейшей литературы Китая / под ред. Чэнь Сыхэ. Шанхай: Фудань дасюэ чубаньшэ, 2008. С. 49.

178

То есть таким кооперативом, в котором доходы распределяются по труду – вне зависимости от того, сколько земли крестьянин внес при поступлении.

179

Чжоу Либо. Ответы на вопросы читателей к роману «Большие перемены в горной деревне». Жэньминь вэньсюэ, 1958. С. 112. Рассуждения по этому поводу см.: Ван Шаочу. История развития современной литературы Китая. Чунцин: Синань шифань дасюэ чубаньшэ, 2002. С. 498.

180

Лю Цин (1916–1978; имя при рождении – Лю Юньхуа) родилась в уезде Убао провинции Шэньси. В двенадцать лет (1928) вступила в китайский комсомол, в 1936 году – в КПК. В 1938 году устремляется в Яньань. В период освобождения состоит в редколлегии газеты «Чжунго циннянь» и занимает должность главного редактора приложения к этой газете. Важнейшие произведения: сборник рассказов «Мины», повесть «Прогрызая лопату», роман «Записки о посадке риса» и «Начало: второй том второй части».

181

Роман Цзян Гуанцы, повествующий о мальчике, который остался без родителей и превратился в бездомного скитальца. Герой преодолевает всевозможные трудности, сполна испивает чашу страданий и в конце концов встает на путь революционной борьбы.

182

Воспоминания Го Можо о Синьхайской революции, в которых автор излагает свои воззрения на революционное движение.

183

История развития новейшей литературы Китая / под ред. Цзинь Ханя. Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 2002. С. 171.

184

Лю Цин. Несколько вопросов // Яньхэ. 1963. № 8.

185

История развития новейшей литературы Китая / под ред. Цзинь Ханя. Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 2002. С. 171.

186

О выражении «промежуточный персонаж» следует добавить кое-что еще. В декабре 1960 года Шао Цюаньлинь на собрании редакции журнала «Вэньи бао» впервые высказался о том, что образ старика Лян Саня создан удачнее, чем образ Лян Шэнбао. В августе 1962 года на «Даляньской конференции» Шао Цюаньлинь подробно объяснил свою точку зрения, и этот доклад часто считают первой озвученной оценкой «промежуточного персонажа». Однако статья исследователя «О том, как “создавать промежуточного персонажа”» вышла только в восьмом и девятом номерах «Вэньи бао» за 1964 год – в то время, когда весь литературный мир уже критиковал Шао Цюаньлиня. Впоследствии Хун Цзычэн в своей статье упоминал, что в период «культурной революции» некоторые обвиняли Янь Цзяяня в «приверженности взглядам Шао Цюаньлиня, пытающегося “продать” читателю “промежуточных персонажей”». Янь Цзяянь возражал, говорил, что не следовал за Шао Цюаньлинем, поскольку пришел к этой точке зрения еще во второй половине 1960 года, а статья вышла в 1961 году, поэтому Шао Цюаньлинь озвучил свою точку зрения немного позже, чем Янь Цзяянь.

187

Не зависящую от воли и взглядов ее субъектов, в случае с литературой – рассказчика и персонажей. Жизненный опыт, испытания, выпавшие на долю героев, не влияют на общую точку зрения в произведении, авторы не пытаются придать происходящему определенную окраску в соответствии с позицией одного из персонажей, сохраняется нейтральность и некая обезличенность повествования (даже при наличии рассказчика).

188

Арендт Х. О революции / Пер. И. Косича. М.: Европа, 2011. С. 30.

189

Ду Пэнчэн (1921–1991; имя при рождении – Ду Хунси) происходит из семьи бедняков. Несколько лет жил в детском доме и обучался в церковно-приходской школе. В 1938 году переехал в Яньань, учился в Яньаньском университете им. 8-й армии. В 1947 году в качестве военного корреспондента отправился на северо-западный фронт Китая. В течение нескольких лет он вел дневники о жизни на войне, в итоге их объем составил один или два миллиона иероглифов. В конце 1949 года начал писать роман «Битва за Яньань» и работал над ним пять лет. По некоторым сведениям, было девять редакций этого произведения. В 1954 году роман вышел в издательстве «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ». Другие произведения Ду Пэнчэна: повесть «В мирные дни», сборник художественной прозы «Друг юности» и сборник эссе «Очерки».

190

Городской округ в провинции Шаньси.

191

Фэн Сюэфэн. О достижениях и значимости романа «Битва за Яньань» // Вэньи бао. 1954. № 14, 15.

192

Поворотное событие в общественно-политической жизни страны. Разногласиям в правительственных кругах был положен конец, Мао подверг критике Пэн Дэхуая и его позицию, осуждающую политику «Большого скачка».

193

В 1958 году внутри партии развернулась борьба между двумя линиями – «против слепого забегания вперед» и «за “Большой скачок”», – завершившаяся победой идей Мао Цзэдуна.

194

У Цян (1910–1990; имя при рождении – Ван Датун) – уроженец уезда Ляньшуй провинции Цзянсу. В 1933 году в Шанхае вступил в Лигу левых писателей Китая. В 1938 году, после того как разразилась антияпонская война, присоединился к Новой 4-й армии, а в 1939 году вступил в КПК. Во время Народно-освободительной (гражданской) войны участвует в битвах при Лайу, Чжуйхае и других известных сражениях. После Освобождения получает должность заместителя министра культуры в политическом управлении военного округа Восточного Китая. В 1952 году его переводят на гражданскую службу: в разные годы он работает заместителем председателя Шанхайского отделения Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства, заместителем председателя Шанхайского отделения Союза писателей Китая. Среди произведений – романы «Красное солнце», «Крепость» и сборник эссе «Душевное волнение».

195

С 10 сентября по 30 октября войска Народно-освободительной армии в оборонительных боях на подступах к городу Ляньшуй (северная Цзянсу) разгромили пять полков противника.

196

С 19 по 23 февраля войска НОАК разгромили 73-ю и 46-ю (46-ю реорганизованную дивизию) армии и дивизию 12-й армии противника, которые наступали на Лайу (в провинции Шаньдун), общая численность – более шестидесяти тысяч человек (семь бригад полного состава). Во время боев были взяты в плен заместитель командующего 2-м «районом умиротворения» Ли Сяньчжоу и командующий 73-й армией противника Хань Цзюань.

197

С 6 по 16 мая в районе Мэнъинь-Мэнлянгу в провинции Шаньдун войска Народно-освободительной армии разгромили три бригады 74-й реорганизованной дивизии и другие части гоминьдановской армии общей численностью более 32 тыс. человек. В этом сражении убит командир гоминьдановской дивизии Чжан Линфу.

198

Шестидесятипятидневное сражение пятисоттысячной армии националистов Чан Кайши с равной по численности Народно-освободительной армией Китая. Началось 7 ноября 1948 года, а завершилось 12 января 1949 года победой коммунистов. Тяньцзинь на севере пал через три дня, а Пекин – через шесть.

199

Военная операция, в ходе которой войска НОАК за короткий срок разгромили крупную группировку противника и овладели громадной территорией южнее реки Янцзы. Были полностью освобождены провинции Цзянси, Чжэцзян, Фуцзянь, а также крупнейшие города Центрального Китая, такие как Нанкин, Шанхай, Наньчан, Аньцин и др.

200

К примеру, в эстетических идеях Хайдеггера или в классических произведениях Древней Греции и других европейских стран легенды о героях всегда связаны с трагедиями.

201

Образцовые произведения, созданные в духе «Доклада на Яньаньской сессии по литературе и искусству» (Мао Цзэдун, 1942) и отражающие общественно-политическую деятельность и жизнь простых рабочих, крестьян и солдат.

202

Цюй Бо (1923–2002) – уроженец уезда Хуансянь провинции Шаньдун. В молодости был беден, окончил лишь пять с половиной классов начальной школы. В отрочестве активно читал китайскую классическую прозу. В 1938 году вступил в 8-ю армию. В 1950 году его перевели на гражданскую службу в Министерство промышленного строительства, а в 1955 Цюй Бо начал писать в свободное от работы время. В 1957 году издательство «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» презентовало первый роман Цюй Бо – «Через леса и снега». Кроме того, писатель создал романы о промышленном строительстве: «Термическая обработка» и «Ссора», а также сборник очерков «Осматриваю Пинъу». В феврале 1979 года в «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ» вышел роман «Цяо Цзянбао», общий тираж которого по неполным данным составил 1,5 млн экземпляров.

203

Ли Ян в своей статье «“Через леса и снега”: классика популярного революционного романа» проанализировал несколько элементов, которые делают это произведение «классическим»: оно напоминает героическую сагу, в нем есть повествование о крепкой любви между мужчиной и женщиной, враги демонизируются, кроме того, присутствуют заимствования из традиционной прозы. В этих особенностях четко просматривается нарративная модель «классической красной прозы».

204

Ныне часть крупнейшего пресноводного водоема Северного Китая Наньсыху (провинции Шаньдун и Цзянсу).

205

Расположен в провинции Шаньдун.

206

Режиссер – Чжао Мин, сценарист – Лю Чжися, в главных ролях – Цао Хуэйцюй (Лю Хун), Цинь И (тетушка Фан Линь), Чжун Синхо (Пэн Лян) и Чэнь Шу (Ган Цунь).

207

Ли Инжу (1913–1989) родился в уезде Цинвань городского округа Баодин провинции Хэбэй. В 1936 году стал революционером, в 1937 году вступил в 8-ю армию. Работал журналистом, редактором, служил командиром одной из частей 8-й армии и долго занимался подпольной борьбой. В годы войны написал много рассказов. В 1954 году увидел свет его первый роман «Битва на реке Хутохэ», а затем Ли Инжу написал «Весенний пожар опаляет город».

208

Период развития китайской литературы с 1949 по 1966 год. Яркие представители – Лао Шэ, Тянь Хань.

209

Ся Янь. Сломав привычные правила, вступим на новый путь // Вэньи бао. 1955. № 24.

210

То есть пекинской.

211

Чжуннаньхай – рукотворное озеро в Пекине. Расположено непосредственно к западу от Запретного города и занимает примерно такую же площадь. Этот квартал называют «новым Запретным городом», так как по берегам озера расположены резиденции высших органов управления КНР.

212

Часть этих материалов взяты из книги Гун Юйчжи «Лу Динъи, которого я знал», опубликованной в 338–360 выпусках газеты «Сюэси шибао».

213

5 марта 1953 года умер Иосиф Сталин. В СССР началась критика бюрократии и догматизма. В мае 1954 года член Союза писателей СССР И.Г. Эренбург в крупном журнале «Знамя» опубликовал антибюрократическую повесть «Оттепель», в которой раскрывал темные стороны политической жизни и беспощадно критиковал бюрократов сталинской эпохи. В конце повести Эренбург обозначил ее основную идею: «вот и оттепель», «скоро весна». Это произведение было предвестником произведений «оттепели» и дало имя этому новому направлению в советской литературе.

214

Сяо Дунлянь. 1956 год: мир литературы и искусства во время «движения ста цветов» // Дан ши болань. 2005. № 12.

215

Рассуждения, касающиеся этой дискуссии, см. в статьях третьего номера «Вэньи бао» от 1956 года: Ма Фэн «Нельзя игнорировать противоречия и идти легким путем»; Кан Чжо «Нельзя приукрашивать жизнь и избегать противоречий»; Лю Байюй «Раскрывать характер героя в борьбе».

216

Хэ Чжи (Цинь Чжаоян). Реализм – широкий путь // Жэньминь вэньсюэ. 1956. № 9.

217

Куньшаньская опера – первая музыкальная драма эпох Мин и Цин. Период расцвета – 1570–1800 годы. Куньцзюй обладает особой системой напевов и произношения реплик. Это форма искусства, сочетающая пение, танец, диалог и движение. Китайская музыкальная драма развилась именно на ее основе: куньцзюй повлияла на формирование и развитие пекинской, сычуаньской, хунаньской, хуанмэйской оперы, а также оперы юэцзюй.

218

Хун Цзычэн. 1956: эпоха «ста цветов». Цзинань: Шаньдун цзяоюй чубаньшэ, 1998. С. 15–16.

219

Три главных врага Нового Китая – империализм, феодализм и бюрократический капитализм.

220

Разумеется, с точки зрения философии непосредственный опыт не может быть только индивидуальным и не способен хранить в себе всю истинную сущность индивида. Этот опыт творят, создают. Однако его создание – процесс осознанный, деликатный и тонкий, и если объективные внешние предписания и вмешательство слишком интенсивны, то подсознание само отвергает такой опыт.

221

Очевидно, что Мао Цзэдун не был доволен результатами идеологического перевоспитания интеллигенции. 18 декабря 1970 года он признался своему американскому другу Эдгару Сноу: «У нас нет своих университетских преподавателей, своих учителей средних и начальных школ, приходится прибегать к услугам гоминьдановских. В университетах и школах властвуют преподаватели-гоминьдановцы. Вот они-то и пойдут первыми под нож “Великой культурной революции”».

222

Содержание группового сознания вносится в индивидуальное сознание и регулирует его, при этом сохраняя свою целостность.

223

Ян Мо (1914–1995; имя при рождении – Ян Чэнъе, литературные псевдонимы – Ян Цзюньмо, Ян Мо) родилась в Пекине, ее семья происходила из уезда Сянъинь провинции Хунань. Училась в пекинской женской гимназии «Горячий источник», но не смогла продолжить образование, когда семья разорилась. В разное время работала учителем в начальной школе, репетитором, продавцом в книжном магазине. В 1934 году начала публиковать свое творчество. С началом антияпонской войны Ян Мо отправилась в центральные районы провинции Хэбэй, где присоединилась к местным партизанским отрядам, которыми руководила КПК. В рядах партизан занималась агитационной работой. С 1943 года занимала должности редактора газет «Лимин бао» и «Цзинь ча цзи жибао», а также главного составителя приложений к этим изданиям. После 1949 года работала сценаристом «Пекинской киностудии» и заместителем председателя пекинского отделения Союза писателей Китая.

224

По сведениям, Ян Мо начала писать «Песню молодости» в 1951 году, а черновик романа был готов в апреле 1955 года. Изначально роман назывался «Вечный пожар», затем писательница переименовала его в «Песню молодости». В начале 1958 года книгу опубликовали в издательстве «Цзоцзя чубаньшэ», параллельно она выходила в «Бэйцзин жибао».

225

18 сентября 1931 года – вторжение японцев в Маньчжурию; 9 декабря 1935 года – массовая акция студентов в Бэйпине, требовавших от Гоминьдана активного сопротивления Японии.

226

Хун Цзычэн. История новейшей литературы Китая. Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 1999. С. 119.

227

Джеймсон Ф. Марксизм и интерпретация культуры. М.: Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2014. С. 38.

228

Оуян Шань (1908–2000; имя при рождении – Ян Фэнци, псевдонимы – Фань Няо, Ло Си) родился в городском округе Цзинчжоу провинции Хубэй. В детстве Оуян Шаня продали в приемную семью, поскольку его родная семья жила очень бедно. С приемным отцом будущий писатель объездил многие края, скитался по стране. В шестнадцать лет опубликовал свой первый рассказ «Та ночь», а в 1926 году – первый роман «Розы увяли». В 1928 году вышли восемь его повестей, в том числе «Любовница господина Тао» и «Бурный поток любви». Оуян Шань стал профессиональным писателем. После этого литератор уехал в Шанхай, где участвовал в деятельности Лиги левых писателей Китая и Объединенного альянса левой культуры Китая. После «культурной революции» Оуян Шань вновь приступил к своей пенталогии «Эпоха романтики», и в 1981 году вышел третий ее том «Луч надежды», а в 1985 году – четвертый и пятый тома, «Святыня» и «Вечная весна». Оуян Шань занимал посты председателя гуандунского отделения Союза писателей Китая, председателя гуандунского отделения ВАРЛИ, заместителя председателя общенационального Союза писателей Китая.

229

То есть во время революции 1925–1927 гг.

230

«Ответ» был опубликован в десятом номере «Жэньминь вэньсюэ» за 1954 год. В январе 1952 года указывалось, что произведение будет дописано в преддверии праздника труда 1 мая. Стихотворение было завершено накануне этой даты в 1954 году.

231

Цзан Кэцзя (1905–2004) родился в городском уезде Чжучэн провинции Шаньдун. Ученик поэта Вэнь Идо. Летом 1923 года поступил в 1-е Педагогическое училище провинции Шаньдун. Впервые публикуется в 1925 году на страницах «Юй сы». В марте 1949 года КПК организовала его переезд в Пекин, где он выступал как главный редактор приложения по литературе и искусству журнала «Синьхуа юэбао». В июле 1949 года участвовал в I Всекитайском конгрессе работников литературы и искусства. Был избран членом Комитета Всекитайской ассоциации работников литературы. В июне 1951 года вступил в Демократическую лигу Китая, занимал пост члена Комиссии по вопросам культуры и просвещения при Лиге. В 1956 году вступил в должность секретаря Секретариата Ассоциации китайских писателей. В январе 1976 года возобновляется публикация журнала «Шикань», и Цзан Кэцзя становится советником и членом редакционной коллегии. Выходят в свет «Избранные стихотворения Цзан Кэцзя», «Триумф», поэма «Ли Дачжао». В 2002 году публикуется двенадцатитомное издание «Полное собрание сочинений Цзан Кэцзя».

232

Перевод Александра Гитовича.

233

По поводу оценок стихотворной деятельности Цзан Кэцзя после образования КНР см.: Чэн Гуанвэй. История современной поэзии Китая. Чжунго жэньминь дасюэ чубаньшэ, 2003. С. 55–58.

234

Го Можо. Процесс моего стихосложения. Первоначально опубликовано во втором номере «Очерков» (второе издание за 1936 г.). Соответствующие комментарии см.: Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая. Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 31.

235

«Дорога к освоению новой поэзии». См.: Го Можо о творчестве. Хэйлунцзян жэньминь чубаньшэ, 1982.

236

Гун Лю (1927–2003; настоящее имя – Лю Жэньюн, второе имя – Лю Гэнчжи) родился в городском округе Наньчан пров. Цзянси. Начал писать в 1939 г. В 1946 г. стал членом студенческого движения. В 1949 г. вступил в НОАК, с войсками отправился в поход на юго-запад Китая. В 1957 г. заклеймен как правый. После реабилитации в 1978 г. публикует сборники стихотворений, в том числе «На Севере» и «Сборник поэзии Гун Лю».

237

Бай Хуа (р. 1930; настоящее имя – Чэнь Юхуа) родился в городе Синьян пров. Хэнань. Весной 1942 г. совместно с Чэнь Цзохуа изучал курс неполной средней школы при средней школе уезда Хуанчуань. Начал публиковаться в 1946 г. В 1949 г. вступил в КПК, в 1952 г. работал с Хэ Луном. Впоследствии трудился в военном округе Куньмин и в творческой студии Главного политического управления. В 1961 г. устроился сценаристом в Шанхайскую киностудию Хайянь, в 1964 г. как сценарист перешел в коллектив хуацзюй военного округа Ухань. В 1979 г. реабилитирован после политических обвинений, направлен на работу в Департамент по делам культуры военного округа Ухань. В 1985 г. перешел на работу в Ассоциацию писателей Шанхая и стал заместителем председателя. Бай Хуа писал стихи, романы и сценарии. Среди его известных поэтических сборников – «Воспоминания о верхнем течении Янцзы», «Стихотворения Бай Хуа» и «Четырнадцать лирических поэм Бай Хуа», среди поэм – «Орлиная стая» и «Павлин». Кроме того, он автор сборников сценариев для хуацзюй и по литературным произведениям – «Избранные драматические произведения Бай Хуа» и «Повести Бай Хуа», сценариев для кинофильмов – «Межгорный перезвон каравана» и «Горькая любовь».

238

Ли Ин (р. 1926) родился в районе Фэнжунь провинции Хэбэй. Вырос в бедной семье. В 1945 году поступил на факультет китайского языка при Пекинском университете и начал публиковать свои произведения. Весной 1949 года поступил на службу в Народно-освободительную армию Китая. В дальнейшем занимался культурной работой в армии. Трудился журналистом информационного агентства Синьхуа при Представительстве в НОАК, редактором и заместителем главного редактора журнала «Цзефан цзюнь вэнь и», возглавлял Департамент культуры при Главном политическом отделе НОАК. Среди его поэтических сборников – «Сборник стихов с поля боя» (1951), «Тишина на заставе», «Сборник китайского финика» (1963), «Сборник деревни финикового леса» (1972), «Незабываемый 1976 год» (1977) и «Южные моря» (1982).

239

См.: Чэн Гуанвэй. История поэзии Китая. С. 79.

240

Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 65.

241

Среди сборников стихотворений Ли Ина, которые были представлены в 1950-е— нач. 1960-х годов, – «Равнина цветов» (1953) и «Сборник китайского финика» (1963). На время «культурной революции» приходятся «Красные цветы покрывают горы» (1972) и «Сборник финиковых деревьев» (1972). См.: Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 75.

242

Шао Яньсян (р. 1933) родился в районе Сяошань провинции Чжэцзян. Прошел курс начальной и средней школы в Пекине, учился в Бэйпинском китайско-французском университете, затем – в Университете Северного Китая. Занимал должности редактора и корреспондента Центрального народного радио Китая. В 1953 г. вступил в КПК. После «культурной революции» продолжительное время (1978–1993) работал в издании «Ши кань», пройдя путь от начальника редакционного отдела до заместителя главного редактора. Среди его известных сборников стихов – «Уезжая в далекий край», «Вдали», «Запоздало распустившийся цветок», его произведения также входят в «Сборник лирических поэм Шао Яньсяна» и сборники очерков «Мед и колючки» и «Сто статей о грусти и веселье».

243

Хэ Цзинчжи (р. 1924) родился в уезде Исянь провинции Шаньдун. В 1940 году в возрасте шестнадцати лет отправился в Яньань, где поступил на факультет литературы Художественного института им. Лу Синя. В семнадцать лет вступил в КПК. В 1945 году совместно с Дин И написал первую новую оперу Китая – «Седая девушка». Произведение имело сенсационный успех и получило Сталинскую премию 1951 года. В 1949 году Хэ Цзинчжи принял участие в Первом Конгрессе деятелей литературы и искусства, впоследствии работал в студии при Центральной академии драмы. Позже стал членом редакционной коллегии ежемесячного журнала «Цзюй бэнь» и издания «Ши кань», секретарем Секретариата Союза китайских драматургов. Был заместителем министра культуры КНР, заместителем главы Отдела пропаганды ЦК КПК, и.о. министра культуры КНР. После образования КНР написал ряд известных стихотворений, в том числе «Возвращение в Яньань», «Пойте во весь голос», «Песнь горы Саньмэнься», «Октябрьский гимн», «Песнь Лэй Фэна», «Окошко в следующем на Запад поезде», «Октябрь в Китае» и «Песнь 1 августа».

244

Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 101.

245

Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 81.

246

Мао Цзэдун отмечал, что «есть два типа культа личности: например, правильный культ личности – когда мы должны вечно почитать действительные вещи у Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, их нельзя не почитать. Если в их устах звучит правда, то почему же ее нельзя чтить? Есть и неправильный культ личности, который предполагает недостаточный анализ и слепое повиновение, и именно он является недопустимым. Есть также две категории целей в противостоянии культу личности: с одной стороны, противостояние неправильному культу, с другой – противостояние почтению к другим людям с упором на почитание самого себя».

247

В период до и после «движения 4 мая» Мао Цзэдун работал некоторое время в библиотеке Пекинского университета. Как раз в это время в вузе разворачивалась дискуссия по поводу развития новой поэзии, а также проводились мероприятия по сбору народных песен. Стихотворения самого Мао Цзэдуна, вероятно, оказались под воздействием этих событий, и позже, уже во время крестьянского движения и революции, он сам собирал народные песни, которые включал в отчеты за соответствующие периоды. О Мао Цзэдуне и народных песнях см.: Лю Яньнянь. Мао Цзэдун и движение новой народной песни // Форум Цзянхуай. 2002. № 2.

248

По соответствующим комментариям см.: Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История новой поэзии Китая. С. 163–166.

249

Го Можо. Предисловие к «Песни Большого скачка» // Ши кань. 1958. № 7.

250

По соответствующим вопросам см.: Чэн Гуанвэй. История поэзии Китая. Чжунго жэньминь дасюэ чубаньшэ, 2003. С. 119–126.

251

Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 80.

252

Хун Цзычэн, Лю Дэнхань. История современной новой поэзии Китая (исправленное издание). Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2005. С. 168.

253

Обозначение «разговорного театра», китайского аналога западному драматическому театру (в противоположность музыкальной драме). Термин обычно обозначает китайские произведения со второй четверти XX века. – Примеч. пер.

254

Обозначение прозаических произведений. – Примеч. пер.

255

В силу ограничений по объему эта глава содержит только хуацзюй. В главе не анализируются драмы с песнями и местные жанры музыкальной драмы сицюй.

256

Подразумевается КНР. – Примеч. пер.

257

Новая идеология, новая культура, новые нравы, новые обычаи – лозунг времен «культурной революции». – Примеч. пер.

258

Лао Шэ (1899–1966; по происхождению – маньчжур, настоящее имя – Шу Цинчунь, второе имя – Шэчжу) родился в Пекине. Летом 1918 г. закончил Пекинскую педагогическую школу. Летом 1924 г. по приглашению отправился в Лондонский университет как преподаватель китайского языка. Во время пребывания в Великобритании начал публиковаться. В июле 1926 г. выходит его дебютный роман «Философия почтенного Чжана» в литературном журнале «Сяошо юэбао», он приносит писателю славу. Затем выходят романы «Мудрец сказал» и «Двое Ма», которые делают Лао Шэ знаменитым автором новой китайской литературы. В 1926 году Лао Шэ вступил в Общество изучения литературы, которое было основано в Великобритании Мао Дунем и др. деятелями. В 1930 г. он возвращается в Китай и преподает в различных университетах. На этот период приходятся романы «Записки о кошачьем городе», «Развод» и «Рикша». В 1938 г. учреждается Всекитайское общество сопротивления врагу со стороны работников литературы и искусства, административным департаментом которого руководит Лао Шэ. В 1944 г. он приступает к написанию романа «Четыре поколения одной семьи», объем которого составляет почти миллион иероглифов. После основания КНР занимал посты руководителя Пекинского народного художественного театра, заместителя председателя ВАРЛИ и Всекитайского союза писателей, а также председателя Пекинской ассоциации работников литературы и искусства. В 1966 г. покончил с собой под гнетом «культурной революции».

259

Революционное движение, которое привело к свержению Цин, последней императорской династии Китая, и провозглашению Китайской Республики. – Примеч. пер.

260

В издание входит 107 360 иероглифов, 2413 иероглифов не совпадают. Лао Шэ. Рикша // Сборник исследований по автоматической языковой обработке Уханьского университета, «Индекс материалов по современному китайскому языку». 1-е изд. С. 1.

261

«Четвертый сценарий» связан с тремя популярными видами сценариев: во-первых, это были сценарии о рабочих, где демонстрировалась борьба передовых и консервативных идей; во-вторых – сценарии о крестьянах, где описано противостояние между желающими и отказывающимися вступать в кооперативы; в-третьих – сценарии о военных, где описывались столкновения между китайскими и вражескими силами. Отдельные произведения, описывающие семейную жизнь кадровых работников, интеллектуалов, затрагивающие проблемы эмоций и морали и направленные на поиск новаций в художественном отображении, не попадали в эти категории и назывались «четвертым сценарием».

262

Юэ Е (р. 1921; настоящее имя – Юй Сижуй) родился в уезде Юньчэн провинции Шаньдун, в молодости занимался революционным театром, писал новеллы и стихи. После основания КНР занимался редактурой театральных и киносценариев.

263

По соответствующим комментариям см.: Введение в хуацзюй и литературу Нового Китая / под ред. Чжан Цзюна. Чжунго сицзюй чубаньшэ, 1990. С. 125.

264

Ян Люйфан (р. 1925) родился в уезде Бишань провинции Сычуань, в мае 1949 года поступил на службу в армию, долго занимался редактурой театральных сценариев, периодически публиковал стихи и эссе.

265

Тянь Хань (1898–1968; второе имя – Шоучан) родился в городе Чанша провинции Хунань. В 1912 году поступил в Уханьский педагогический университет, в 1916 году уехал учиться в Японию, в Токийскую высшую педагогическую школу. Начиная с 1920 года писал и переводил сценарии. Совместно с Оуян Юйцянем и другими деятелями создал Театральное общество Южного Китая, Художественный институт Южного Китая и Общество кинофильмов Южного Китая. В 1921 году совместно с Го Можо и другими учредил Общество Созидания. В 1922 году Тянь Хань вернулся в Китай. Занимался редакторской деятельностью и преподавал в вузах Шанхая. В 1920-е годы написал свои главные хуацзюй, в том числе «Ночь в кафе», «Ночь поимки тигра» и «Смерть известного актера». Тянь Хань – один из основателей современной китайской хуацзюй. В 1932 году он принимал участие в работе Лиги левых писателей Китая и участвовал в создании Лиги левых драматических артистов. После победы в войне сопротивления японскому агрессору Тянь Хань вернулся в Шанхай и создал такие хуацзюй, как «Вереница красавиц» и «Вспоминая о Цзяньнани», а также сценарии для кинофильмов. В 1948 году переехал в освобожденный район Северного Китая. После основания КНР Тянь Хань был руководителем Управления по модернизации китайской музыкальной драмы сицюй, руководителем отделения по делам управления в сфере искусства, председателем Ассоциации китайских драматургов и заместителем председателя Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства.

266

Цун Шэнь. Будь здоров (Ни в коем случае не забывай) // «Цзюй бэнь». Октябрь— ноябрь 1963. С. 36.

267

Подобное необычное использование имени Хрущева наиболее вероятно связано с его участием в разоблачении культа Сталина. – Примеч. пер.

268

Ретрактовка – массовые литература и искусство и идеология (исправленное издание) / под ред. Тан Сяобина. Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2007. С. 233–234.

269

Цзян Фэн, Хань Цзинь. История китайской детской литературы. Аньхой цзяоюй чубаньшэ, 1998. С. 446.

270

Буквально «красные охранники», члены студенческих и школьных отрядов, которые были наиболее активными участниками «культурной революции». – При-меч. пер.

271

Принципы формирования образов в литературе и искусстве. Это выявление положительных персонажей, среди них – героев, среди героев – наиболее важных, центральных фигур. – Примеч. пер.

272

Троекратное выделение – принцип выведения и описания персонажей в художественной прозе периода «культурной революции»: из всех персонажей прозы выделять положительных персонажей; из положительных персонажей выделять «героев»; из «героев» выделять «главного героя», центральную фигуру. – Примеч. пер.

273

Стенгазета, написанная крупными иероглифами. – Примеч. пер.

274

Дирлик А. Две культурные революции глазами мирового капитализма / Пер. на кит. Линь Ливэя // Эрши-и шицзи. Октябрь 1996. № 37.

275

Вид музыкальной драмы, который сформировался в Пекине. Условно его называют пекинской оперой. – Примеч. пер.

276

Хао Жань (1932–2008) родился в районе Баоди провинции Хэбэй, имя при рождении – Лян Цзиньгуан. Окончил лишь три класса начальной школы. С 1949 года занимался комсомольской работой. С 1954 года занимал должности корреспондента «Хэбэй жибао» и пекинской газеты «Юхао бао» (на русском языке), а также редактора журнала «Хунци». В 1964 году начал творческую деятельность в пекинской Ассоциации работников литературы и искусства, позднее занял должность председателя пекинского отделения Союза китайских писателей. Хао Жань начал публиковать произведения в 1956 году, среди них – сборник рассказов «Коллекция Яркой Зари» и сборник эссе «Пекинские улицы». В 1965 году вышло его главное произведение – роман «Весенний погожий день» в трех частях, впоследствии он был экранизирован. В 1972 году вышел роман «Золотой путь». Среди произведений, опубликованных после «культурной революции», – сборник рассказов «Коллекция Кистей Цветов», роман «Народная масса» и «Избранные произведения Хао Жаня». Его перу также принадлежит множество детских произведений. Хао Жань долгое время занимал пост главного редактора журнала «Бэйцзин вэньсюэ».

277

Лэй Да. Объединение старого пути и нового духа // Специальный сборник исследований творчества Хао Жаня. Байхуа вэньи чубаньшэ, 1994. С. 207.

278

В данном контексте редко использующаяся в устном китайском вежливая форма выглядит еще более неожиданной. – Примеч. пер.

279

Хао Жань. Весенний погожий день. Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 1964. Т. 1. С. 330.

280

В определении того, что относится к образцовым пьесам периода «культурной революции», есть различные основания. 31 мая 1967 г. «Жэньминь жибао» в редакционной статье упоминает восемь произведений, которые являются «лучшими образцами революционной литературы и искусства», в том числе цзинцзюй «Гавань», «Шацзябан», «Легенда о красном фонаре», балеты «Красный женский отряд», «Седая девушка» и симфония «Шацзябан». В дальнейшем именно их чаще всего подразумевают под «восемью образцовыми пьесами». В 1974 г. Чу Лань – псевдоним коллектива авторов, который находился под контролем «Банды четырех», – в «Десяти годах революции в цзинцзюй» добавляет к этому списку песню под аккомпанемент рояля «Легенда о красном фонаре», фортепианный концерт «Хуанхэ», цзинцзюй «Песнь реки Лунцзян», «Красный женский отряд», «Сражение за равнину», «Гора кукушки», танцевальный спектакль «Песнь горы Имэн» и симфонию «Взятие горы Хушань».

281

Стихи группы китайских поэтов, выступивших против курса «культурной революции» в литературе. – Примеч. пер.

282

«Бандой четырех» в Китае называют внутрипартийную группировку, в которую входили Цзян Цин, Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань. Разгром «Банды четырех» произошел после смерти Мао Цзэдуна, в октябре 1976 года. – Примеч. ред.

283

Пэн Му. Широкий путь литературы нового периода // Жэньминь жибао. 24 сентября 1984.

284

«Абсолютно все решения, принятые Председателем Мао Цзэдуном, мы должны стойко защищать, абсолютно все указания, данные председателем Мао Цзэдуном, мы должны неизменно соблюдать». – Примеч. пер.

285

См.: Сборник материалов IV съезда Союза китайских писателей. Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 1984.

286

Джеймсон Ф. Политическое бессознательное. Чжунго шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 1999. С. 38.

287

Тэн Юнь. Анализ ста романов нового периода. Нанькай дасюэ чубаньшэ, 1985. С. 1.

288

Этот оборот связан с произведениями Вэй Си, которые зачастую касались пребывания в тюрьмах заслуженных работников, которые сохраняли даже за большими стенами веру в партию.

289

Чжан Сяньлян (1936–2014) родился в Нанкине. В 1954 году после окончания средней школы высшей ступени отправился в уезд Хэлань Нинся и посвятил себя сельскому хозяйству, работая в производственной бригаде. В 1955 году работал в кадровой школе культуры при парткоме провинции Ганьсу. В 1957 году был заклеймен как правый, реабилитирован только в сентябре 1979 года, после чего вновь обратился к литературному творчеству. В 1980 году переехал в Нинся, был редактором литературного журнала «Шофан». Занимал пост заместителя председателя Ассоциации работников литературы и искусства Нинся-Хуэйского автономного района. В начале 1993 года основал киностудию «Студия фильмов Западного Китая» («Хуася сибу иншичэн»). Среди главных его произведений – «Душа и плоть», «Сяоэр Блэк», «Мимоза» «Мужской характер», «Привыкая умирать» и «Мое древо прозрения».

290

Так Чжан Сяньляна называли в рекламе 1998 года, когда стали продаваться его произведения.

291

Чжан Сяньлян. К слову о потерянном глазе Кутузова и потерянной руке Нельсона // Сяошо сюанькан. 1981. № 1. С. 74.

292

Там же.

293

Имя героини звучит так же, как «акации» (маинхуа). Акация упоминается в русском переводе названия романа. При этом стоит отметить, что название произведения на китайском буквально означает «Зеленеющее дерево». – Примеч. пер.

294

Жан-Огюст Доминик Энгр (1780–1867) родился во французском городе Монтобане. В 1801 году удостоился Римской премии за картину «Послы Агамемнона у Ахилла». В 1856 году создал свое самое известное полотно «Источник», которое символизирует «превосходящую бренный мир и торжественную красоту». В 1878 году эта картина была пожертвована семьей графа Дюшантеля Лувру.

295

Под новейшей литературой часть китайских исследователей понимают произведения, созданные после 1949 г. В рамках этого же подхода современная литература будет ограничена периодом с 1919 (начало «движения 4 мая» 1919 г.) по 1949 г., литература Нового времени – с 1840 по 1919 г., древняя литература (гудай вэньсюэ) – с начала литературной истории и до 1840 г.

296

Те, кто родился в 1960-е гг.

297

Понятие «доминирующая культура», впервые предложенное Р. Уильямсом, в совр. Китае действительно звучит сомнительно. Современная китайская доминирующая культура непрерывно модифицируется и мутирует. В результате ее синтеза с поднимающейся китайской культурой формируется сложная картина.

298

Имеется в виду, что традиционно китайская литература отличалась историкофилософской составляющей, создавалась во многом по типу рассказов о предках в назидание потомкам. Происходящее всегда мыслилось как результат предшествующего исторического развития. Эта особенность усилилась с момента восприятия и активной адаптации взгляда Маркса на историю. Однако неоднократно литераторы пытались вырваться из этой парадигмы – это и была «реисторизация» литературы. Писатели, родившиеся в 1960–1970-е гг., изгоняли историю из своего творчества, но молодое поколение восьмидесятников ее вернуло.

299

Ман Кэ (р. 1950; имя при рождении – Цзян Шивэй) родился в городе Лояне. В 1956 его семья переехала в Пекин. В 1969 году вступил в производственную бригаду, располагавшуюся в озерном крае Байяндянь провинции Хэбэй. В 1978 году с Бэй Дао создал литературный журнал «Цзиньтянь» и выпустил первый поэтический сборник «Надежды». В 1987 году совместно с другими деятелями организовал «Клуб выживших поэтов», выпускал издание «Синцуньчжэ». Живет в Пекине. Среди его сборников – «Подсолнух под солнцем» (1988), «Избранные стихотворения Мао Кэ» (1989). До До (р. 1951) родился в Пекине, в 1961 году попал в байяндяньскую производственную бригаду, затем был отправлен на работу в ежедневную газету «Нунминь жибао». В 1972 году начал писать стихи, в 1982 – публиковаться. Выехав в 1989 году за границу, остается в Нидерландах на 15 лет. В настоящее время – преподает в Институте культурных коммуникаций Хайнаньского университета. Наиболее известный сборник – «Избранные стихотворения До До» (2005). Гэнь-цзы (р. 1950) вошел в состав хайдяньской бригады в 1969 году. В 1971–1972 годах написал восьмичастные поэмы – «Март и конец света», «Байяндянь», «Ярко-красная мгла» и «Мост через бездну». Сохранились лишь отрывки из первых двух сочинений. Летом 1973 года творчество Гэнь-цзы попало под цензуру, и он перестал писать.

300

Третья и Четвертая высшие школы – средние школы высшей ступени, история обеих школ насчитывает более сотни лет, оба учебных заведения были основаны в рамках внедрения новой системы образования (помимо классических, включавшей и современные европейские дисциплины).

301

Движение 5 апреля 1976 года – акция в память о премьер-министре Чжоу Эньлае, произошедшая на пекинской площади Тяньаньмэнь. «Банда четырех», которая в то время была у власти, объявила движение антиреволюционным, многие его участники попали в тюрьму. После свержения «Банды четырех» осенью 1976 года этих заключенных реабилитировали, а самому движению дали положительную оценку.

302

См. Цзиньтянь. № 1.

303

Хуан Сян (р. 1941) – уроженец уезда Гуйдун провинции Хунань. Начал печататься в 1958 году, в 1959 был исключен из партии, после «культурной революции» неоднократно попадал в тюрьму. В 1993 году по приглашению впервые посетил США, в настоящее время проживает в Питтсбурге. Его сочинения: Сборник избранных стихов «Хуан Сян – Пью горькую, а все не пьян», сборник статей «Раненные своей заносчивостью».

304

Се Мянь. Прогресс в новой поэзии. Современное состояние и перспективы новой поэзии // Сборник Всекитайского форума, посвященного современной поэзии. Наньнин: Гуанси жэньминь чубаньшэ, 1981.

305

Литературного критика Ху Фэна обвинили в антипартийной и контрреволюционной деятельности. Поводом послужили его докладная записка по вопросам литературной жизни в Китае, направленная в Политбюро ЦК КПК в июле 1954 года, а также выступление на сессии Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства, в котором он критиковал статьи в «Жэньминь жибао» о творчестве молодых авторов. Ху Фэн ставил под сомнение маоистскую теорию и практику управления культурой.

306

Общая характеристика «возвращенцев» представлена в книге Хун Цзычэна и Лю Дэнханя «История новой китайской поэзии». Здесь необходимо пояснить, что и «школа “Июля”», и «девятилистники» получили свои наименования только в начале 1980-х годов, а не в ту пору, когда начали писать или вернулись в поэтический мир.

307

Зеленое пламя – метафора, описывающая приход новой весны в поэзии. – Примеч. пер.

308

Я Мо (У Лисянь). Скорбь // Эпоха подъема. Гуйчжоу: Гуйчжоу минькань, 1980. Вып. 2.

309

Речь о струнах китайских гуслей сэ: в древности их было пятьдесят, позже количество уменьшили до 25.

310

Чан Яо (1936–2000; урожденный Ван Чанъяо) родился в уезде Таоюань пров. Хунань. В 14 лет вступил в НОАК, в том же году его направили в Северную Корею помогать КНДР сражаться против США. В 1957 г его сочли правым и реабилитировали лишь в 1979 г. В 1980 г в журнале «Шикань» вышла его поэма «Узник гор». Затем: «Путь к спасению», «Горные странствия», «Русло» и «Характу». Важнейшие сборники: «Сборник лирики Чан Яо», «Книга судьбы», «Поэзия Чан Яо» и «Поэтическая антология Чан Яо».

311

Ню Хань (1923–2013; настоящее имя – Чэн Хань) родился в уезде Динсян провинции Шаньси. В 1943 году поступил на факультет иностранных языков Северо-Западного университета, специальность – русский язык. Работал заместителем главного редактора журнала «Чжунго вэньсюэ». В 1955 году попал в тюрьму в связи с «делом Ху Фэна», затем служил простым редактором. Ню Ханя реабилитировали осенью 1979 года. После «культурной революции» стал главным редактором журнала «Синь вэньсюэ дэ шиляо» и по совместительству – редактором в издательстве «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ». Самые известные сборники – «Пестрая жизнь», «Отчизна», «Пред отчизной», «Горячий источник», «Любовь и песня», «Сборник лирических стихов Ню Ханя» и др. (всего более десяти книг).

312

Школы трудового перевоспитания кадровых работников в период «культурной революции», получившие свое название по дате указа Мао Цзэдуна, в котором предписывалось подобные школы создать (указ от 7 мая 1967 г.).

313

См. предисловие «Песнь жизни», которое Люй Юань написал к сборнику Ню Ханя «Горячий источник».

314

Легендарная гора, рядом с которой сооружен пещерно-храмовый комплекс Могаоку. В 366 году буддийский монах Лэцзунь проходил мимо нее. Неожиданно он заметил исходящее от горы золотистое свечение, похожее на сияние сошедших на Землю тысячи будд. Благочестивый Лэцзунь решил остаться на этой священной земле и стал вырубать пещеру на склоне горы Миншашань прямо напротив чудесной Саньвэйшань.

315

Люй Юань (1922–2009; имя при рождении – Лю Жэньфу, другое имя – Лю Баньцзю) родился в районе Хуанпи (город Ухань провинции Хэбэй). Сборники: «Еще одно начало», «Сбор», «Человеческие стихи», «Идем к морю» и «Стихи Люй Юаня, отобранные им самим».

316

Ню Хань. Человек с любящим сердцем // «Вэньхуэй» юэкань. Шанхай: Шанхай Вэньхуэй бао шэ, 1983. Вып. 3.

317

Тан Чжи (1920–2005) родился в городе Вэньчжоу провинции Чжэцзян, урожденный Тан Янхэ. Сборники: «Восставший город», «Взмывая в воздух, пою»; исторический эпос «Император Хайлин».

318

Чжэн Минь (р. 1920) родилась в уезде Миньхоу провинции Фуцзянь. В 1943 году окончила философский факультет Национального юго-западного объединенного университета. В 1948 году издала сборник «Поэзия 1942–1947 годов» и стала значимым поэтом «школы “Девятилистья”». В 1952 году окончила Исследовательский институт при Брауновском университете в США, получив степень магистра английской литературы. После возвращения в Китай работала в Исследовательском институте при Китайской академии общественных наук, с 1960 года и по настоящее время преподает английскую и американскую литературу на факультете иностранных языков Пекинского педагогического университета.

319

Ван Гуанмин. Стихи «вернувшихся» поэтов, Му Даня и Чан Яо // Нанькай сюэбао (издание Философского общества). 2007. Вып. 3. С. 80.

320

Ван Цзолян. О поэзии Му Даня // Предисловие к полному собранию сочинений Му Даня. Пекин: Чжунго вэньхуа чубаньшэ, 1996.

321

Цзян Цзылун (р. 1941) – уроженец уезда Цан в провинции Хэбэй. В 17 лет пошел рабочим на завод, затем служил во флоте. Пройдя переквалификацию, пошел работать на Тяньцзиньский завод тяжелого машиностроения. В 1976 году опубликовал рассказ «Один день начальника электромеханического бюро», в 1979 – «Директор Цяо приходит на завод». В это же время Цзян Цзылун пишет рассказы «Дневник секретаря заводоуправления» и «Новогодний визит», повести «Первопроходец» и «Горькая песнь Янь Чжао». Кроме того, у него выходили роман «Нечистая сила»; вышел также «Литературный сборник Цзян Цзылуна» в восьми томах.

322

«Три типа неблагонадежных людей» – бунтари, твердолобые фракционеры и бандиты. В заключительный период «культурной революции» некоторых из тех, кто относился к этим «типам», сняли с руководящих постов, а иных исключили из партии.

323

Чжан Цзе. Тяжелые крылья / Пер. В. Семанова. М.: Шанс, 2018. 415 с.

324

Ли Говэнь (р. 1930) родился в Шанхае, семья происходит из города Яньчэна (провинция Цзянсу). В 1949 году окончил Нанкинский театральный институт по специальности «Теория написания пьесы». В 1981 году опубликовал «Детские сказки зимой», в 1982 году стал лауреатом первого литературной премии им. Мао Дуня. В 1986 году его определили в Союз писателей Китая и назначили на должность главного редактора журнала «Сяошо сюанькань». В дальнейшем постоянно занимал различные посты в Союзе писателей. Период с 1990-х годов отмечен многочисленными успехами в прозе, в полной мере раскрывается его литературное мастерство.

325

Лян Сяошэн (р. 1949; настоящее имя – Лян Шаошэн) родился в Харбине, семья происходит из города Дунжуна (провинция Шаньдун). В 1968 году после окончания средней школы как представитель образованной молодежи был направлен в производственно-строительный корпус Великой северной пустоши (пустынный район, включавший бассейн реки Нэньцзян, Хэйлунцзянскую долину и Сунгарийскую равнину). В 1974 году его рекомендовали к поступлению на факультет китайского языка Фуданьского университета. Окончив его в 1977 году, по распределению работал редактором на Пекинском кинематографическом заводе, в 1988 году – сценаристом на Заводе детского кино. В настоящее время преподает в Пекинском университете языка. В 2004 году в «Наньхай чубаньшэ» вышел пятый выпуск сборника повестей Лян Сяошэна «Танцуя по дуге», в 2006 – роман «Она, она».

326

Ли – мера длины, равная 576 м. – Примеч. ред.

327

Ван Мэн. Памятник доблестной и стойкой образованной молодежи // Собрание сочинений Ван Мэна. Пекин: Хуаи чубаньшэ, 1993. Т. 7. С. 387–388. Впервые текст был опубликован во втором номере сборника «Цинчунь цункань» (1983).

328

Чжан Чэнчжи (р. 1948) – дунган, родился в Пекине, семья происходит из города Цзинаня (провинция Шаньдун). В 1967 г. окончил среднюю школу при университете Цинхуа и попал в производственную бригаду хошуна Уджимчин-Ци (Внутренняя Монголия). В 1975 г. окончил исторический факультет Пекинского университета по специальности «Археология». В 1978 г. поступил в магистратуру КАОН на факультет национальной истории и языка, в 1981 г. окончил аспирантуру и получил степень кандидата. Работал в Музее истории Китая, в Институте этнографии КАОН, в Творческом отделе при ВМФ КНР. В настоящее время – свободный профессиональный писатель. Писать начал в 1978 г., получал премии Первого всекитайского конкурса малой прозы, Второго и Третьего всекитайских конкурсов повестей и Всекитайского литературного конкурса среди малых народностей. Всего написал более тридцати произведений, из них наиболее значимы «Северные реки», «Черный скакун», «Расследование тайных убийств в западных провинциях», «Чистый дух», «Золотое пастбище», «История души» и др.

329

Издан в журнале «Шиюэ», № 6, 1982.

330

Период развития китайской литературы, начавшийся в 1949 году и завершившийся в 1966 во время «культурной революции». Яркие представители – Лао Шэ, Тянь Хань.

331

Чжан Чэнчжи. Северные реки. Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2001. С. 346.

332

Чжан Чэнчжи. Северные реки. Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2001. С. 346

333

Чжан Канкан. Безутешные годы // Дикие Гавайи. Чжэнчжоу: Хэнань вэньи чубаньшэ, 2002. С. 219.

334

Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М.: Радуга, 1983. С. 307.

335

Уилсон Э. Замок Акселя. Нанкин: Цзянсу цзяоюй чубаньшэ, 2006. С. 16. Хотя Уилсон считает Эдгара По пророком символизма, а то, что Бодлер издал в 1852 году перевод прозы По, стало важным событием для раннего модернизма, по мнению американского критика, формально движение символизма началось во Франции и в принципе ограничивалось поэзией. В подтверждение своей мысли Уилсон описывает воодушевление, которое французский обозреватель Реми де Гурмон испытал (и в мемуарах поведал об этих эмоциях), когда в один прекрасный день 1880-х годов обнаружил маленький журнал.

336

Юань Кэцзя. Обзор европейской и американской литературы модернизма. Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 1993. С. 6.

337

Read H. Art Now. L.: Faber and Faber, 1933.

338

Льюис К.С. Описание эпохи: речь при вступлении в должность // Брэдбери М. Модернизм / Пер. на кит. Ху Цзялуаня. Шанхай: Шанхай вайюй цзяоюй чубаньшэ, 1995. С. 5.

339

Брэдбери М., Мак-Фарлейн Д. Модернизм: наименование и особенности // Брэдбери М. Модернизм. Пер. на кит. Ху Цзялуаня. Шанхай: Шанхай вайюй цзяоюй чубаньшэ, 1992. С. 13.

340

9 ноября 1978 года перед слушателями и преподавателями Центральной партийной школы при ЦК КПК выступал ее проректор, заведующий Орготделом ЦК КПК Ху Яобан. Он произнес известный марксистский лозунг: «Практика – единственный критерий истины». Позже эту формулировку принимает на вооружение Дэн Сяопин, чтобы обосновать необходимость политики реформ и открытости.

341

То есть такой самоотдачи, когда ради дела человек готов был пожертвовать свободой, счастьем и даже жизнью – но если только дело действительно правое. Он не слепо подчиняется правительству, а готов, рискуя жизнью, критиковать его, если руководство начинает заблуждаться и забывает о благе народа. Для сравнения: «первый тип преданности» подразумевает безусловное (фактически бездумное) подчинение индивида государству.

342

Выражение взято у Фредрика Джеймсона. См.: Джеймсон Ф. Политическое бессознательное. Пекин: Чжунго шэхуэй кэсюэ чубаньшэ, 1999. С. 3.

343

Ван Цзэнци (1920–1997) – уроженец уезда Гаою в пров. Цзянсу. В 1939 г. поступил на факультет китайской литературы Национального юго-западного объединенного университета. В 1940 г. начал писать прозу. Учился у профессора Шэнь Цунвэня. В 1943 г. издал сборник «Случайная встреча». В 1948 г. отправился в Бэйпин и устроился на работу в местный Исторический музей, вскоре присоединился к рабочей бригаде 4-й полевой армии НОАК, следующей с миссией на юг. В 1950 году трудился в пекинских литературных объединениях и издательствах. В 1956 г. вышел сборник сценариев пекинской оперы «Фань Цзинь выдерживает экзамен». В 1958 г. Ван Цзэнци обвинили в правом уклонизме. В 1962 г. его вернули в Пекин писать сценарии для трупы пекинской оперы. Во времена «культурной революции» участвовал в создании образцовой пьесы «Шацзябан». В 1979 г. возобновил творческую деятельность. В 1981 г. стал лауреатом Всекитайского конкурса короткой прозы. Значимые произведения: «Обет» и «Иной». Большая часть сочинений писателя вошла в «Полное собрание сочинений Ван Цзэнци». Во многих произведениях автор повествует о детстве и родных краях, людях и событиях, его творчество просто и изящно.

344

Линь Цзиньлань (1923–2009) родился в городе Вэньчжоу (пров. Чжэцзян). Учился у Чжэн Цзюньли, Цзяо Цзюйиня и Е Цяньюя. В 1946 г. тайно уехал на Тайвань и вел там революционную работу, в 1950 г. вернулся в Пекин, после чего работал в Пекинском театре народного искусства, а затем в пекинском отделении ВАРЛИ. Знаменитым Линь Цзиньланя сделали пьесы «Кукушка» и «Тайваньская девушка». В 1980-е гг. занимал должность главного редактора «Бэйцзин вэньсюэ».

345

Цзяннань – районы по южному берегу Янцзы.

346

Юй Хуа, вспоминая, как в то время прочитал роман Ван Цзэнци «Обет», подчеркивает: стиль его изложения изумил – он свидетельствовал о том, что проза вполне может вернуться к жизненному опыту отдельного человека. В этом смысле Ван Цзэнци и Линь Цзиньлань одинаково вдохновили литераторов. Юй Хуа дебютировал раньше писателей, относящихся к «литературе поиска корней», кроме того, отсутствуют письменные свидетельства о том, как эти писатели в то время отреагировали на произведения Ван Цзэнци и Линь Цзиньланя. И все-таки раз уж даже Юй Хуа так воспринял творчество двух традиционных реалистов, вполне объяснимо, что и другие «ищущие корни» литераторы были о Ване и Лине столь же высокого мнения.

347

Статья Чжэн И «Зона кросс-культурного разлома» была опубликована 13 июля 1985 г. в журнале «Вэньи бао»; «“Корни” литературы» Хань Шаогуна – в шестом номере журнала «Цзоцзя чубаньшэ» за 1985 г.; «Мои корни» Чжэн Ваньлуна – в пятом номере «Шанхай вэньлунь» за 1985 год; «Подумаем над нашими “корнями”» Ли Ханъюя – в шестом номере «Цзоцзя чубаньшэ» за 1985 г.; «Культура определяет человека» А Чэна – в «Вэньи бао» за 6 июля 1985 г.

348

Под «природными темами» (дацзыжань чжути) понимается проза, вышедшая в 1984 г. и повествующая о природе. Основоположником этого стиля был Чжан Чэнчжи с его «Северными реками». В «Чарующем море» Дэн Ган пишет о борьбе человека со стихией: здесь природа – не просто художественное описание, она «очеловечена».

349

Чу (II–I в. до н. э.) – древнейшее царство, находившееся на юго-востоке Китая (территория современных провинций Хэнань, Хубэй и Чжэцзян). Экономически и политически мощное, оно всегда считало себя независимым от чжоуского вана. Этнически и культурно отличалось от Чжоу. По преданию, уроженцем Чу был Лао-цзы.

350

Хань Шаогун. «Корни» литературы.

351

«Идти в пристяжке» – в северо-восточных деревнях Китая женщина, чей муж болен и не в состоянии прокормить семью, могла привести в дом еще одного мужчину. Второй мужчина помогал кормить семью, а за это пользовался всеми преимуществами женатого человека.

352

Хань Шаогун (р. 1953) – уроженец пров. Хунань. После окончания в 1968 г. неполной средней школы вступил в производственную бригаду, находившуюся в г. Мило провинции Хунань. В 1978 г. поступил на факультет китайского языка Хунаньского педагогического университета, в 1982 г. получил должность редактора в журнале. В 1985 г. стажировался на факультете английского языка Уханьского университета, переводил «Невыносимую легкость бытия» Милана Кундеры (1987), а затем стал профессиональным писателем, членом Союза писателей провинции Хунань. В 1988 г. отправился на юг, в провинцию Хайнань, в 1995 вступил в должность главы редакции журнала «Шэнъя», впоследствии занимал посты председателя Хайнаньского союза писателей и председателя провинциального отделения ВАРЛИ.

353

А Чэн (р. 1949; урожденный Чжун Ачэн). Деятельность в период «культурной революции»: не окончив среднюю школу, отправился в производственную бригаду, располагавшуюся в шаньсийской сельской местности, затем перебрался во Внутреннюю Монголию, а оттуда – в фермерские хозяйства строительной армии провинции Юньнань, где и обосновался. В Юньнани он познакомился со знаменитым художником Фань Цзэном. После «культурной революции» вернулся в Пекин, и там его в исключительном порядке (по рекомендации Фань Цзэна) приняли в редакцию «Шицзе тушу». В 1979 году помогал отцу Чжун Дяньфэю работать над книгой «Киноэстетика». В 1984 году А Чэн начал писать сам, его первое сочинение, «Царь шахмат», встретили горячо. Впоследствии одноименный сборник вышел в издательстве «Цзоцзя чубаньшэ».

354

Ли Ханъюй (р. 1957) – уроженец Ханчжоу. Род его происходит из уезда Жушань (провинция Шаньдун). После окончания неполной средней школы в 1973 году отправился работать в деревню, в конце 1976 года вернулся в Ханчжоу. В 1978 году поступил на факультет китайского языка Ханчжоуского университета. В 1979 году в журнале «Сиху» опубликовали его первый рассказ – «Плачевная участь». Рассказ «Последний рыбак», написанный в конце 1982 года, вызвал глубокий отклик в литературном мире. В 1984 году Ли Ханъюя определили в ханчжоуское отделение ВАРЛИ как профессионального писателя. У Ли также вышли сборники «Шелестит белый дуб» и «Соловей», роман «Земля скитаний».

355

Издано во втором номере журнала «Чжунго цзоцзя» за 1985 год.

356

Издано в пятом номере журнала «Дандай» за 1985 год.

357

Чжан Вэй (р. 1956) – уроженец уезда Цися провинции Шаньдун. Окончив в 1976 году среднюю школу высшей ступени, он вернулся в родные места, чтобы трудиться в деревне. В 1978 году поступил на факультет китайского языка Яньтайского педагогического училища (провинция Шаньдун). После окончания училища в 1980 году пошел на службу в шаньдунское архивное управление. В том же году опубликовал свое первое сочинение. Основные произведения: романы «Старый корабль», «Сентябрьская притча», «Семья» и «Непотребство или романтика». В 2010 году издал десятитомную сагу «Ты в высокогорье» и в 2011 году стал лауреатом Восьмой литературной премии им. Мао Дуня.

358

Цзя Пинва (р. 1952; имя при рождении – Цзя Пинва («ва» в псевдониме и имени, данном при рождении, записываются разными иероглифами. – Примеч. пер.)) – уроженец уезда Даньфэн городского округа Шанло (провинция Шаньдун). В 1975 году окончил факультет китайского языка Северо-Западного университета. Работал литературным редактором в «Шэньси жэньминь чубаньшэ», редактором ежемесячника «Чанъань». В 1982 году стал членом ВАРЛИ. В 1992 году учредил журнал «Мэйвэнь» и стал председателем шэньсийского отделения Союза писателей Китая. Цзя Пинва создал много произведений. Его романы: «Водовороты судьбы», «Потерянная столица», «Ночь, ставшая днем», «Местечко Тумэнь», «Деревня Гаолаочжуан», «Радость» и «Циньские арии». За «Циньские арии» Цзя Пинва был удостоен Седьмой литературной премии им. Мао Дуня.

359

Мо Янь (р. 1955; урожденный Гуань Мое) происходит из уезда Гаоми (провинция Шаньдун). Из-за разразившейся «культурной революции» в 12 лет вынужден был оставить учебу, вернуться домой и пасти скот. В 18 лет устроился временным работником на завод по производству хлопкового масла. В августе 1976 года Мо Янь вступил в ряды НОАК, осенью 1979 года его отправили в генштаб, где сначала назначили на агитационно-пропагандистскую работу. В 1981 году он начал писать прозу, первое произведение – «Ливень весенней ночью». В 1984 году поступил на факультет литературы в Академию искусств НОАК. В 1985 году опубликовал рассказ «Редька красная снаружи, прозрачная внутри», на который обратил внимание весь литературный мир. В 1989 году Мо Янь поступил в аспирантуру Литературного института им. Лу Синя. Много лет трудился в газете «Жэньминь цзяньча бао», принадлежащей Верховной народной прокуратуре КНР, а с 2008 года работает в Китайском научно-исследовательском институте искусств.

360

Мо Янь, Чэнь Вэй, Вэнь Цзиньхай. Беседа с Мо Янем // Вэньи бао. 10 января 1987, 17 января 1987.

361

Мо Янь. Моя родина и моя проза // Дандай цзоцзя пинлунь. Шэньян: Ляонин жэньминь чубаньшэ, 1993. Вып. 2.

362

«Каждый коммунист должен усвоить истину: “винтовка рождает власть”. Наш принцип – партия командует винтовкой; совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией». Мао Цзэдун. Выступление на VI Пленуме ЦК КПК 6-го созыва «Война и вопросы стратегии» (6 ноября 1938) // Мао Цзэдун. Избранные произведения. М.: Издательство иностранной литературы, 1953. Т. 2. С. 388.

363

Лю Хулань (1932–1947) – шпионка КПК, активно работавшая на партию в период гражданской войны. Вела коммунистическую пропаганду в родной деревне Юньчжоуси, помогала снабжать продовольствием 8-ю Освободительную армию, доставляла секретные послания. Стала символом отваги и верности коммунизму.

364

Территория городского округа Тяньшуй (провинция Ганьсу).

365

Малочисленная народность Китая, проживающая в районах Большого и Малого Хингана, на территории Внутренней Монголии и на севере провинции Хэйлунцзян. Изначально были кочевниками, теперь же при поддержке правительства КНР перешли на оседлый образ жизни, эффективные формы земледелия и сельского хозяйства.

366

Об «эстетической идеологии» см.: Цянь Чжунвэнь. Сборник статей Цянь Чжунвэня. Харбин: Хэйлунцзян цзяоюй чубаньшэ, 2008. Т. 1. С. 3–35.

367

Или позднего нового периода. – Примеч. пер. О понятии постнового периода см.: Се Мянь. Трансформация литературы нового периода // Вэньсюэ цзыю тань. 1992. Вып. 4; Чэнь Сяомин. Конец нового периода и новые темы в литературе // Вэньхуйбао. Шанхай: Вэньхуэй бао шэ, 8 июля 1992.

368

Так китайские критики называют некоторую западную модернистскую прозу, в которой, по их мнению, «нет сюжета» (у цинцзе), «нет персонажей» (у жэньу) и «нет темы» (у чжути).

369

Вэньхуйбао. 18 октября 1986 года.

370

Новое направление, представители которого отошли от реалистического романа в его классической форме, отказались от развернутого сюжета, от героя с целостным внутренним миром и характером, от изображения связной картины общественной борьбы. Вместо этого антироман сосредоточился на анализе общезначимых, но безликих жизненных ситуаций, порожденных отчуждением и конформизмом.

371

Проза, для которой характерны литературные новации, в первую очередь, в области формы. Авторы этого направления отказываются от романтизма и мистицизма в пользу науки. Упор сделан на научное исследование, а не на художественное творчество, все явления объясняются на основе законов среды, а не таинственных сил.

372

Ма Юань (р. 1953) – уроженец Цзиньчжоу (провинция Ляонин). В 1970 году после окончания средней школы присоединился к сельской производственной бригаде, находившейся в уезде Цзинь (провинция Ляонин). В 1974 году поступил в Шэньянский институт железнодорожной техники на специальность «Машиностроение». В 1978 году поступил на факультет китайского языка в Ляонинский университет, по окончании которого в 1982 году отправился в Тибет журналистом и редактором. В 1989 году вернулся в Ляонин и устроился как профессиональный писатель в Шэньянский гуманитарный институт. В 1982 году начал печатать свои произведения. В 1984 году у Ма Юаня выходит «Богиня реки Лхаса». Важнейшие произведения: сборники «Очарование гор Гангдисе», «Вымыслы», роман «Всюду ровно».

373

Вышел в «Сицзан вэньсюэ» за 1986 год.

374

Хун Фэн (р. 1957) – уроженец уезда Тунъюй (провинция Цзилинь). В 1977 году поступил на факультет китайского языка Северо-Восточного педагогического университета, после окончания в 1982 году преподавал на факультете китайского языка Байчэнского педагогического колледжа. В 1984 году Ху Фэна определили в редакцию журнала «Цзоцзя чубаньшэ», выпускавшегося цзилиньским отделением Союза писателей Китая. В 1988 году поступил в Литературный институт им. Лу Синя и в 1991 году окончил его. С 1995 года и по наши дни работает в Шэньяском управлении культуры.

375

Цань Сюэ (р. 1953; имя при рождении – Дэн Сяохуа) родилась в городе Чанше. Начала публиковаться в 1985 году, к настоящему моменту в Китае и за рубежом вышло более шестидесяти ее романов, эссе, рецензий и переводов. Важнейшие произведения: «Диалоги в раю», «Улица Пяти специй», «Последний любовник», «Литературные воззрения Цань Сюэ» и «Темная ночь». С 2001 года живет в Пекине.

376

То есть лечила людей, окончив краткосрочные курсы минимальной медицинской подготовки.

377

Единица низшего уровня административно-территориального деления КНР.

378

Пустота как бесконечная потенция и позитивное начало. Через отношения с Ничто человек постигает сущее, без Ничто нет ни свободы, ни самости.

379

Система управления баоцзя предполагала, что под руководством начальника находилась тысяча дворов. Японцы использовали эту систему главным образом для полицейского контроля над оккупированными территориями. Систему баоцзя изобрел средневековый легист Ван Аньши, и с тех пор она периодически применялась в Китае. – Примеч. пер.

380

Чтобы найти точный смысл понятия «расколдовывание», можно обратиться к англ. термину disenchant. В букв. смысле он означает, что один человек больше не очарован другим человеком (вещью). При переоценке ценностей критически переосмысляют человека (вещь), считавшиеся изначально значимыми, и это неизбежно приводит к «расколдовыванию» переосмысляемого.

381

Ван Шо (р. 1958) – уроженец уезда Сюянь (пров. Ляонин). Вскоре после рождения вместе с родителями переехал в пекинское военное поселение. В 1971 г. пошел в пекинскую начальную школу хутуна Дунмэньцан. В 1972–1975 гг. учился в пекинской средней школе № 164. С 1977 по 1980 г. служил санитаром в Северном флоте ВМС НОАК. С 1983 г. и по наши дни занимается вольным творчеством. Основные произведения: «Собрание сочинений Ван Шо» в 4 т., издательство «Хуа и чубаньшэ», «С виду – красиво», «Тысяча моих зим», «Переписка с дочерью», «Новые записки сумасшедшего».

382

Рабочие и военные единицы административно-территориального устройства Пекина. В них часто проживали иногородние семьи, приезжавшие в столицу, чтобы служить в местных войсках или работать на столичных предприятиях. Располагались ближе к пекинским окраинам.

383

Ван Сяомин. Руины в пустыне: кризис литературы и духа гуманизма // Шанхай вэньсюэ. 1993. № 6.

384

Ван Мэн. Случайные мысли о духе гуманизма // Дунфан. 1994. № 5. Дискуссии о проблеме гуманистического духа также можно найти и в некоторых других статьях того времени. Чэнь Сяомин. Гуманистический подход – знания и нарратив // Цзоцзя бао. Хэбэй, 6 мая 1995.

385

В 1994 году в четвертом номере журнала «Чжуншань» вышла статья Ван Ганя «Возрождение поэтичности: о “новой фазе”», в которой автор резюмирует особенности прозы 1990-х годов и использует термин «новая фаза».

386

Этим термином автор обозначал авангардистов в статье «Последний ритуал: история и оценка постмодернизма», опубликованной в журнале «Вэньсюэ пинлунь»: «Впоследствии я пришел к мнению, что понятие “авангардизм” стало общепринятым, а потому стал использовать термин “позднее поколение”, чтобы охарактеризовать молодые таланты. Это выглядело уместнее. Когда я в 1994 году был главным редактором «Сборника писателей “позднего поколения”», то порекомендовал включить туда более десятка авторов, в том числе Хэ Дуня, Шу Пина, Би Фэйюя и Чжу Вэня. С 1994 по 1995 год в Китае и за рубежом вышло множество моих трудов, в которых я обрисовывал эстетические особенности литераторов “позднего поколения”». Наименование «новая фаза», изначально предложенное в периодике, похоже, рано вышло из употребления, а вот термин «позднее поколение» научный мир признал в гораздо большей степени. Синологи Гонконга, Тайваня, Европы и Америки начали знакомиться с новыми направлениями в китайском литературном творчестве 1990-х годов, как и с литературой «позднего поколения».

387

Цю Хуадун (р. 1969) родился в городе Чанцзи Синьцзян-Уйгурского автономного района, его род происходит из уезда Сися (городской округ Наньян провинции Хэнань). В шестнадцать лет начал публиковать первые произведения, в восемнадцать издал прозаический сборник. В 1988 году в исключительном порядке был зачислен на факультет китайского языка Уханьского университета. В 1992 году окончил университет, после чего много лет работал в газете «Чжунхуа гуншан шибао», в настоящее время занимает должность главного редактора журнала «Циннянь вэньсюэ». Важнейшие романы: «Летние запреты», «Ночное обещание», «Дневное волнение», «Подзорная труба».

388

Хань Дун (р. 1961) родился в Нанкине, отец – известный писатель Фан Чжи. В 1982 году Хань Дун окончил философский факультет Шаньдунского университета, затем преподавал в университете. В 1992 году уволился и стал свободным писателем. С 1980 года начал публиковать свои произведения, в 1985 году вместе с Юй Цзянем и Динь Даном основал народное печатное издание «Тамэнь». Среди опубликованных книг – сборник стихов «Белый камень», сборник прозы «Мой Платон» и роман «Пустить корни».

389

О городе Сиань.

390

Вышли в четвертом номере журнала «Цзиньтянь» за 1996 год.

391

Впервые опубликована во втором номере журнала «Шоухо» за 1998 год.

392

Чжу Вэнь (р. 1967) родился в городе Цюаньчжоу провинции Фуцзянь. В 1989 году окончил факультет энергетики Юго-Восточного университета. В 1994 году ушел с общественной должности, в настоящее время – свободный писатель. Среди известных произведений – «Я люблю доллары» (1997), «Из-за одиночества» (1998), «Брат выступает» (1998) и др. Автор романа «Что мусор, а что любовь» (1999), поэтического сборника «Им придется вернуться с дамбы» (2002). Чжу Вэнь работал в кинематографии, участвовал в создании сценариев, был режиссером, удостаивался всевозможных международных кинопремий.

393

Сьюзен Зонтаг (1933–2004) – американская писательница, литературный, художественный и театральный критик, кинорежиссер. Автор четырех художественных произведений, однако основной упор в своей деятельности она делала на критику. Ввела в американский культурный обиход такие фигуры, как Георг Лукач, Клод Леви-Стросс, Жорж Батай и Мишель Лейрис, превращала современность в свершившуюся культурную реальность, в объект пристального рассмотрения.

394

Направление, авторы которого писали о повседневных явлениях и при этом совершенно не старались наполнить происходящее глубоким смыслом. Своего рода поверхностная, обывательская проза, посвященная жизни «маленьких людей» из низших слоев общества. Яркий представитель – Цао Коу (р. 1977).

395

Термин «остаточное воображение» взят из одноименного труда автора этой книги, вышедшего в 1996 году.

396

Например, у Розалинд Ковард есть скептическая статья «Проза, меняющая жизни: женская проза – проза феминизма?» (“This Novel Changes Lives: Are Women’s Novels Feminist Novels?”). Эта статья вошла в книгу «Новая феминистская критика: статьи о женщинах, литературе и теории», составленную Элейн Шоуолтер и вышедшую в 1985 году в издательстве «Пантеон Букс» (“Pantheon Books”), Нью-Йорк.

397

Имеется в виду мышление, ощущения, система ценностей и иная психическая деятельность женщины.

398

Цань Сюэ. Послесловие к «Темной ночи». Пекин: Хуавэнь чубаньшэ, 2006.

399

См. отзыв Лю Цзайфу о Цань Сюэ, помещенный на обложку книги «Сочинения Цань Сюэ, отобранные ею самой». Книга вышла в 2004 году в «Хайнань чубаньшэ».

400

Фань Сяоцин (р. 1955) родилась в городе Сунцзян Шанхайского административного района, позже переехала в город Сучжоу (провинция Цзянсу). В 1969 году вместе с родителями отправилась на низовую работу в сельскую местность уезда Уцзян (близ города Сучжоу). В 1974 году окончила среднюю школу высшей ступени и, поступив в производственную бригаду, занялась сельским хозяйством. В начале 1978 года поступила на факультет китайского языка Сучжоуского университета, после его окончания в 1982 году осталась там преподавать. С 1980 года начала публиковать свои произведения. В 1985 году ее отправили в цзянсуское отделение Союза писателей Китая, где она работала профессиональным писателем. Важнейшие сочинения: романы «Человек из Цзиньфаньцяо», «Городские частушки» и «Женщина», литературный сборник в трех томах «Собрание сочинений Фань Сяоцин», сборники рассказов и повестей «На той земле» и «Возвращение в мир».

401

По слухам, это произведение сначала не приняли к печати в журнал «Дандай»: редактор «Дандай» взял «Правду и вымысел» в работу, но, дочитав до четвертой главы, не стал продолжать. Это очень рассердило Ван Аньи, и она передала рукопись в «Шоухо», где произведение сократили с 340 тысяч иероглифов до 210 тысяч и затем напечатали.

402

См.: Для меня история лежит в обыденном: беседа с Ван Анья о романе «Песнь о вечной печали» // Вэньсюэ бао. 26 октября 2000.

403

В 2005 году, когда вышел роман Те Нин «Глупый цветок», у нее взяли интервью, оно вышло под заголовком «Я не феминистка».

404

В русском переводе Н. Власовой вышел под названием «Цветы хлопка».

405

Хэ Шаоцзюнь. Писательница Те Нин. Куньлунь: Куньлунь чубаньшэ, 2008. С. 143.

406

Те Нин говорила: «Именно Сунь Ли и его творчество сподвигли меня исследовать сущность литературы, постигать эстетическое очарование прозы, размышлять над жизненностью, силой и атмосферой стократно отточенного языка». См.: Хэ Шаоцзюнь. Писательница Те Нин. Куньлунь: Куньлунь чубаньшэ, 2008. С. 39.

407

Чжан Канкан, Ли Сяоцзян. Женская идентичность и женская точка зрения // Чжуншань. 2002. № 3. Также см.: Изучение женской литературы / под ред. Чжан Цинхуа. Цзинань: Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 269.

408

Здесь и далее термин «семидесятницы» будет использоваться для обозначения китайских писательниц, родившихся в 1970-е годы.

409

Вэй Хуэй (р. 1973) родилась в уезде Юйяо (провинция Чжэцзян). В 1995 году окончила факультет китайского языка Фуданьский университет в Шанхае. Основные произведения – «Крик бабочки», «Сумасшедшая, как Вэй Хуэй», «Девственница в воде», «Крошка из Шанхая», «Мой дзэн».

410

Анни Баобэй (р. 1974) родилась в городе Нинбо (провинция Чжэцзян), имя при рождении – Ли Цзе. Выпускница экономического факультета Фуданьского университета в Шанхае. В настоящее время живет в Пекине.

411

Анни Баобэй. Лотос. Цзоцзя чубаньшэ, 2006. С. 3.

412

Анни Баобэй. Лотос. Цзоцзя чубаньшэ, 2006. С. 99.

413

Там же. С. 181.

414

«Невежественная поэзия» (маньханьчжуи) – поэтическое направление, представители которого выступали против литературной традиции, просвещенности и элегантности в поэзии; против приукрашивания мира с помощью стихов. Ратовали за возврат к темам о смысле жизни. Их стихи юмористичны и ироничны. Участники: Ли Явэй, Вань Ся, Ху Дун, Ма Сун и др.

415

Сюй Цзинъя. Смерть стандартов // Материалы по изучению литературы (Сборник Института литературы КАОН). 1986. № 6, 7.

416

Стихотворение Лян Сяобиня, написанное в 1980 году, описывает последствия «культурной революции».

417

По стихотворению Юй Цзяня «Произведение № 52».

418

См. материалы, опубликованные с момента создания журнала «Цинсян» и посвященные непубличным печатным изданиям Китая.

419

Имеются в виду нарративы новой, современной и новейшей литературы (главным образом романы), в которых всесторонне изображается общество и жизнь народа в отдельно взятый исторический период.

420

Чжун Мин. Бешеная собака лает на солнце // Цинсян. Весна, 1996. (выпущен в США, № 6 – если учитывать китайские выпуски). С. 205.

421

Понятия «поэты “третьего поколения”» (ди сань дай шижэнь) и «поэты “нового поколения”» (синьшэн дай шижэнь) часто используют как синонимы. Под так называемым «третьим поколением» понимаются – в отличие от поэтов поколения Ай Цина, т. е. «первого поколения», и стихотворцев «второго поколения», к которому относят Бэй Дао, Ман Кэ и До До, – литераторы, начавшие свою творческую деятельность после «туманных» поэтов. Это Оуян Цзянхэ, Си Чуань, Юй Цзянь, Чжу Вэнь, Хань Дун и сычуаньские «истинисты».

422

Гун Цзычэн. Введение в новейшую литературу Китая. Гонконг: Сянган цинвэнь шуу, 1997. С. 139.

423

Хай-цзы (1964–1989; имя при рождении – Чжа Хайшэн) родился в мае 1964 года в уезде Хуайнин провинции Аньхуэй, вырос в деревне. В 1979 году поступил на юридический факультет Пекинского университета, во время учебы начал писать стихи. По окончании Пекинского университета в 1983 году устроился на кафедру философии в Китайский университет политики и права. 26 марта 1964 года покончил жизнь самоубийством – лег под поезд близ заставы Шаньхайгуань.

424

«Великая Яса» – уложение Чингисхана, содержащее правовые и этические установки. Использовалась его преемниками для создания модели государства и семьи.

425

Цзан Ди. Обзор поэзии общества «Озеро Вэйминху» // Поэтический сборник общества «Озеро Вэйминху».

426

Оуян Цзянхэ (р. 1956; имя при рождении – Цзян Хэ) родился в городском округе Лучжоу (провинция Сычуань). В молодости служил в армии, в 1986 году устроился в сычуаньскую КАОН на исследовательскую работу. Ныне живет в Пекине. Оуян Цзянхэ начал публиковать стихи в 1979 году, с 1983 по 1984 год писал поэму «Висящий гроб». После нее вышли следующие заметные произведения: «Стекольный завод», «Под вечер иду через площадь», «Последний мираж», «Кофейня» и «Снег». Среди известных сборников – «Стекло, проникающее сквозь слово» и «Кто уходит, а кто остается».

427

Оуян Цзянхэ. Домыслы о рыночной экономике // Цзиньтянь. 1993. № 3.

428

Оуян Цзянхэ. Ключи от воскресенья // Цзиньтянь. 1993. № 2.

429

Оуян Цзянхэ. Наш сон, наш голод // Цзиньтянь. 1995. № 2.

430

Опубликовано во втором номере журнала «Цзиньтянь» за 1997 год.

431

«Повествование» (фу) – автор прямо и без затей излагает свои мысли, чувства, просто описывает пейзажи, вещи и события. «Сравнение» (би) – метафора. Суть же этого приема в том, что то, с чем сравнивают, всегда живее и конкретнее, ощутимо проще и лучше знакомо людям, чем то, для чего автор приводит сравнение. «Настроение» (син) – поэт приводит в стихотворении какой-то предмет или событие, тем самым вызывая у читателя определенную эмоциональную ассоциацию.

432

Си Чуань (р. 1963; имя при рождении – Лю Цзюнь) в 1981 году поступил в Пекинский университет на факультет западных языков, специальность – английский язык. С этого же времени начал писать стихи. Работал в агентстве «Синьхуа» и в Центральном художественном институте. В 1992 году в разных печатных изданиях по частям публиковал поэму «Честь и хвала», ставшую поворотным моментом в его поэтическом творчестве. В 2006 году вышли поэтические записки «Глубокое и мелкое», в которых отражаются творческие достижения автора с момента создания «Чести и хвалы».

433

См. стихотворение Си Чуаня «Закинув голову, смотрю на звезды в Хаэргае» в сборнике «Общий смысл таков». В примечаниях указаны три даты – 1985, 1987 и 1988 годы.

434

Си Чуань. Тайное слияние. Пекин: Гайгэ чубаньшэ, 1997. С. 29.

435

Ван Цзясинь (р. 1957) родился в городском уезде Даньцзянкоу (провинция Хубэй). В 1977 году поступил на факультет китайского языка Уханьского университета, публиковаться начал во время учебы. По окончании университета устроился преподавателем в другой университет. В 1985 году Ван Цзясиня определили редактором в пекинский журнал «Шигэ бао». В этом же году вышли сборники «Прощание» и «Память». В 2006 году Ван Цзясиня приняли на профессорскую должность в Литературный институт Китайского народного университета. Известные поэтические сборники – «Память» (1985) и «Поэзия без героя» (2002). Кроме того, у Ван Цзясиня множество сборников избранных поэтических переводов.

436

Соответствующие рассуждения есть в следующих книгах: Ван Цзясинь. Движущаяся скала. Чанша: Хунань вэньи чубаньшэ, 1997. С. 188–189, 203–204; Сунь Вэньбо. Обстановка и стратегия // Цинсян. 1996. Весенний выпуск. С. 162.

437

Цзан Ди (р. 1964) родился в Пекине. В 1983 году поступил на факультет китайского языка Пекинского университета. Некоторое время работал журналистом в «Чжунго синьвэнь шэ». В 1997 году получил докторскую степень по литературе и до сих пор преподает в университете. Издан его поэтический сборник «Новые тяготы».

438

Цзян Тао (р. 1970) сначала учился на факультете биомедицинских технологий в Университете Цинхуа, затем бросил эту специальность и занялся литературой. В 2002 году получил степень доктора литературы в Пекинском университете. Докторская диссертация Цзян Тао «“Сборник новой поэзии” и появление новой китайской поэзии» была удостоена награды как одна из «ста лучших докторских диссертаций Китая». В настоящее время поэт и исследователь преподает на факультете китайского языка Пекинского университета. Наиболее известен его сборник «Птичий канон».

439

Стихи, в которых описывается жизнь солдат, служивших в приграничных регионах Китая.

440

Оуян Цзянхэ. Китайская поэзия после 1989 года // Цзиньтянь. 1993. № 3.

441

То есть стиля, сопутствующего позднему творчеству литератора, художника, музыканта или другого деятеля искусства. По Адорно и Саиду, этот стиль не одинаков для всех творцов в преклонных годах – он может быть совершенно разным в зависимости от их биографии. Единственное общее для всех «поздних стилей» – ощущение некой жизненной мудрости.

442

Юй Цзянь. Свет поэзии, пронзающий китайский язык // Новая китайская поэзия: ежегодник за 1998 год / под ред. Ян Кэ. Гуанчжоу: Хуачэн чубаньшэ, 1999. С. 13.

443

Ян Кэ (р. 1957) – гуанчжоуский поэт. Изданные сборники: «Солнечная птица», «Сборник стихов Ян Кэ». Гл. ред. «Избранной поэзии общества “Они” за десять лет», альманахов «Новая китайская поэзия» за 1998–2006 гг. и «Антологии сильнейших поэтов 1990-х гг.».

444

Май Чэн (р. 1964) – даляньский поэт. Изданные сборники: «Взвесь слов» и др.

445

Юй Цзянь. Антологии и портреты. Синин: Цинхай жэньминь чубаньшэ, 2003. С. 232.

446

Там же. С. 255.

447

Ло Ин (р. 1956; имя при рождении – Хуан Нупо) родился в Ланьчжоу, вырос в Инчуане. Его биография окружена легендами. В детстве потерял отца, а в 13 лет и мать. В 1980 году окончил факультет китайского языка Пекинского университета. Был кадровым работником в государственном аппарате, с середины 1990-х занимался бизнесом. Инвестировал деньги в недвижимость, жертвовал большие суммы на благотворительность, особенно известен поддержкой образования и поэзии.

448

Чэн Гуанвэй. От прекрасной печали к освобождению и всеохватности: изменение женской поэзии нового периода – взгляд изнутри // Вэньи пиндунь. 1989. № 1. Также см.: Изучение женской литературы / под ред. Чжан Цинхуа. Цзинань: Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 17.

449

Опубликовано в первом номере «Жэньминь вэньсюэ» за 1987 год.

450

Опубликовано в одиннадцатом номере «Шигэ бао» за 1985 год. Также см.: Изучение китайской женской литературы нового периода / под ред. Чжан Цинхуа. Цзинань: Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 70.

451

См. заметку Чжай Юнмин «“Песня из кофейни” и то, что было после нее»: Тан Сяоду. Кто такая Чжай Юнмин? // Цзиньтянь. 1997. № 2. С. 54–55.

452

Опубликован в первом номере журнала «Цзиньтянь» за 1992 год.

453

И Личунь (р. 1973) – уроженка Чунцина. В 1996 году окончила факультет западных языков Пекинского университета. Литературным творчеством занимается с зимы 1999 года. Изучала киноискусство во Франции. Основательница журнала «Сябань шэнь». Прозаик, автор поэтического сборника «Сделай еще приятнее» и др.

454

Поскольку черты театра как вида искусства становятся ярче, его литературные особенности ослабевают. Кроме того, ввиду ограниченного объема данной главы мы не включаем в нее описание традиционной китайской музыкальной драмы, а приводим лишь рассуждения о разговорном театре. Подробнее о китайской музыкальной драме см.: Лю Вэньфэн. История китайской музыкальной драмы / Пер. А.С. Труновой. М.: Шанс, 2019. 629 с.

455

Пьеса поставлена в 1961 году. Она повествует о разжаловании минского чиновника Хай Жуя властями, недовольными его честностью и бескомпромиссностью. Мао Цзэдун, а за ним и критик Яо Вэньюань усмотрели в этой драме критику, связанную с отставкой маршала Пэн Дэхуая в 1959 году.

456

В период «культурной революции» театр практически умер – за исключением немногочисленных трупп, сформированных из хунвэйбинов.

457

Сценаристы – Цзинь Чэньцзя и Ван Цзинъюй. Ван Цзинъюй (р. 1935) родился в Тяньцзине. В 1958 году окончил Центральный театральный институт. Государственный артист и сценарист высшей категории в Китайском молодежном театре искусства.

458

Цзинь Чжэньцзя, Ван Цзинъюй. О создании и постановке пьесы «Когда краснеет клен» // Чжунго сицзюй. 1978. № 7.

459

Принцип создания литературных героев: автор формирует пласт выдающихся положительных личностей, среди них выделяет героических персонажей, а среди «героев» выдвигает на первые места ключевых действующих лиц произведения.

460

Су Шуян (р. 1938) – уроженец городского округа Баодин (провинция Хэбэй). В 1960 году окончил факультет истории КПК Китайского народного университета. Сценарист Пекинской киностудии.

461

Су Шуян. Усердно учиться, непрерывно развиваться // Бэйцзин жибао. 22 апреля 1978. Су Шуян – автор пьес «Ноты верности», «Военное поселение», «Улица вечерней зари», «Идут весенние дожди», сборника драматических произведений «Избранные пьесы Су Шуяна», сборника рассказов и повестей «Свадьбы» и романа «Родной край».

462

Премьера пьесы «В тиши» прошла в шанхайском Дворце культуры рабочих 21 сентября 1978 года. Тогда ее дали под названием «Обнажая меч праведного гнева», позже его заменили – «В тиши». Режиссером выступил Су Лэцы, среди актеров были Чжан Сяочжун, Фэн Гуанцюань, Чжу Юйвэнь, Ши Цзяньхуа, Чжао Шудэ и др. Впоследствии Су Лэцзы также поставил такие авторитетные пьесы, как «Снаружи гуляет тепло» и «Кровь всегда горяча».

463

Цао Юй (1910–1996) – драматург. В произведениях затрагивал острые социально-психологические вопросы, жестко критиковал современные ему буржуазные порядки. Основные пьесы: «Гроза», «Восход», «Дикое поле», «Синантропы» и др.

464

Акция памяти Чжоу Эньлая, политически направленная против Мао Цзэдуна и в особенности радикалов во главе с Цзян Цин. Администрация подавила выступление силами армии и полиции, а сам инцидент использовали как предлог для очередного устранения от власти Дэн Сяопина.

465

Имеется в виду «Тяньаньмэньский инцидент».

466

Цзун Фусянь вспоминает, что билет тогда стоил 1 мао, театр вмещал 400 человек. Каждый раз в зале был аншлаг, и тем не менее спрос всех желающих удовлетворить не удавалось. Зачастую были те, кто проходил на спектакль по блату, а затем билеты разрешили резервировать.

467

Пьеса стала частью процесса идеологического раскрепощения, ее согласовывали с политическими шагами того времени. Подробнее об этом см.: Чжан Цзиньцай. Ху Цяому распорядился, чтобы пьесу «В тиши» поставили на пекинской сцене // Байнянь чао. 2008. № 2.

468

Цао Юй. Раскаты грома – хвалебный отзыв о спектакле «В тиши» // Жэньминь жибао. 16 ноября 1978. Пьеса стала лауреатом множества важных наград, в 1978 году ее удостоили особой награды Министерства культуры и Всекитайской федерации профсоюзов. В 1979 году Шанхайская киностудия сняла по ней фильм, который также снискал всеобщее одобрение.

469

Важнейшие статьи, опубликованные в рамках этих дискуссий, вошли в сборники: Споры о театре. Ч. 1. Чжунго сицзюй чубаньшэ, 1986; Споры о театре. Ч. 2. Чжунго сицзюй чубаньшэ, 1988.

470

В 1962 году Хуан Цзолинь выступил на Всекитайском форуме, посвященном оперному и драматическому театральному творчеству, проходившем в Гуанчжоу, с речью «Вольные заметки о “взглядах на театр”». Впоследствии речь опубликовали в «Жэньминь жибао» за 25 апреля 1962 года.

471

Хуан Цзолинь сказал: «Станиславский верит в “четвертую стену”, Брехт хочет перевести ее, а для Мэй Ланьфана ее попросту не существует».

472

Его частью и был современный драматический театр.

473

Живопись идей – направление китайской живописи, представляет собой рисунок в свободном стиле. То есть художники рисуют сразу кистью без предварительного наброска карандашом. – Примеч. ред.

474

Цзя Хунъюань, Ма Чжунцзюнь. Создание пьесы «Снаружи гуляет тепло»: поиск и размышления // Цзюйбэнь. 1980. № 6.

475

Семья Гао Синцзяня (р. 1940) происходит из города Тайчжоу (пров. Цзянсу). Он родился в г. Ганьчжоу (пров. Цзянси). В настоящее время – гражданин Франции. 12 октября 2000 г. получил Нобелевскую премию. После окончания Пекинского университета иностранных языков в 1962 г. устроился в Китайский международный дом книги переводчиком. В период «культурной революции» трудился в школе для кадровых работников, в 1975 г. вернулся в Пекин и работал в редакции журнала «Чжунго цзяньшэ», а с 1977 г. – в Комитете внешних связей Союза писателей Китая. В 1978 г. начал писать, в 1979 опубликовал эссе «Ба Цзинь в Париже» и повесть «Звезды в холодную ночь». В 1981 г. его назначают сценаристом в Пекинский народный художественный театр. В том же году он выпускает «Предварительные изыскания в области мастерства современной прозы», а также в третьем номере журнала «Шоухо» выходит его повесть «Голубь по имени Красный клювик».

476

Гао Синцзянь. Художественные приемы современного театра // Суйби. 1983. № 1.

477

То есть совокупность выразительных средств, которые отличают театр и театральную реальность от других видов искусства.

478

Гао Синцзянь. Мои взгляды на театр // Сборник пьес Гао Синцзяня. Пекин: Цюньчжун чубаньшэ, 1985. С. 278.

479

Пьесу «Сигнал тревоги» Гао Синцзянь написал совместно с Лю Хуэйюанем. Режиссер – Линь Чжаохуа, впервые постановка увидела свет в 1982 году.

480

Гао Синцзянь. Мои взгляды на театр // Сборник пьес Гао Синцзяня. Пекин: Цюньчжун чубаньшэ, 1985. С. 82. Эта цитата напоминает точку зрения Юй Хуа, которую он сформулировал в эссе «Фальшивая литература».

481

Название «малый театр» изначально означало “experimental theatre”, то есть «экспериментальный театр». Но сейчас в словосочетание «малый театр» вкладывают как минимум несколько смыслов: экспериментальный театр, передовой, авангардный; пьесы, которые ставят в небольших театрах; специальные постановки, которые играют в малых помещениях. Хотя все три значения пересекаются, в целом они отражают то, как в современном Китае люди представляют себе, что такое «малый театр».

482

Линь Чжаохуа (р. 1936) – уроженец Тяньцзиня. В 1957 году поступил на актерский факультет Центрального театрального института. С 1961 года работал в Пекинском народном художественном театре сначала актером, затем режиссером и, наконец, заместителем директора. Поставил такие пьесы, как «Сигнал тревоги» (1982), «На остановке» (1983), «Дикари» (1985), «Придурок» (1993), «Фауст» (1994) и «Шахматист» (1995).

483

У Вэньгуан. Дочитав до сцены / под ред. журнала «Душу». Пекин: Шэнхо – Душу – Синьчжи саньлянь шудянь, 2007. С. 353.

484

Мэн Цзинхуэй (р. 1965) родился в городе Чанчуне. Выпускник факультета китайского языка Пекинского педагогического университета. В 1991 году окончил магистратуру режиссерского факультета Центрального театрального института. С 1992 года по настоящее время – режиссер в Центральном экспериментальном драматическом театре, который ныне носит название Национального китайского драматического театра. Основные режиссерские работы: «Тоска по мирской суете» (1993, вариант в стиле «экспериментального театра»), «Веранда» (1993), «Смерть анархиста от несчастного случая» (1998) драматурга Дарио Фо, «Влюбленный носорог» (1999) Ляо Ифэя, «Пиратский “Фауст”» (1999).

485

Вэй Лисинь. О театральных постановках. Пекин: Вэньхуа ишу чубаньшэ, 2003. С. 79.

486

Моу Сэнь (р. 1963) – уроженец городского округа Инкоу (провинция Ляонин). В 1980 году поступил на факультет китайского языка Пекинского педагогического университета. В 1987 организовал экспериментальную труппу «Лягушки» («Ва»), а в 1993 году – театральную мастерскую. Основные режиссерские работы: «Повесть об Иркутске» (1985), «Носорог» (1987) и «Рассказ о солдате» (1988).

487

Моу Сэнь говорил: «У меня нет определения театра. Дать определение просто – охарактеризовать театр в каждом его аспекте, но это бессмысленно. У театра много возможностей – многие из них я могу создать сам. По правде говоря, с 1993 по 1996 год я произвел на свет всего лишь одну такую возможность, но зато разработал ее крайне обстоятельно, до предела. И я знаю, что есть еще и другие, неиспробованные варианты». См.: О театральных постановках. С. 8.

488

Моу Сэнь как-то упомянул об этой точке зрения, принадлежащей Гротовскому, приведя слова польского режиссера: «Когда несколько совершенно бесстрашных людей собираются вместе, это и есть праздник». См.: Ван Цзифан. Последние романтики: правдивые записи о жизни пекинских свободных деятелей искусства. Харбин: Бэйфан вэньи чубаньшэ, 1999. С. 157.

489

В 1995 году пьеса «Дело № 0» участвовала в гастролях в рамках Всемирного фестиваля искусств. Этот фестиваль посвящен прежде всего современному и передовому искусству.

490

Детской литературе, вероятно, должна противопоставляться «литература для взрослых», однако последний термин, ввиду своего особого содержания, легко понять неоднозначно. В английском языке под «литературой для взрослых» понимаются произведения «18+», то есть эротические. Поэтому в этой книге противоположность детской литературы будет называться доминирующая словесность.

491

«Сычуань шаонянь эртун чубаньшэ», 1982 год.

492

Последние две книги вышли в 1983 году в «Чжунго шаонянь эртун чубаньшэ».

493

Соответствующие рассуждения см.: Чжао Линли. Обзор сюжетных направлений в детской прозе 1980-х годов // Дандай вэньи сычао. 1985. № 3. Также см.: Сборник материалов по китайской литературе нового периода // Эртун вэньсюэ / гл. ред. Кун Фаньцзинь, ред. тома Ху Цзяньлин. Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 75.

494

См.: Чжао Линли. Обзор сюжетных направлений в детской прозе восьмидесятых годов // Дандай вэньи сычао. 1985. № 3. С. 77–78.

495

Опубликовано в «Шаонянь эртун чубаньшэ», 1982 год.

496

Издано в сборнике «Изучение детской литературы», 13 вып.

497

Вэньи яньцзю. 1981. № 4.

498

Там же.

499

Эртун вэньсюэ яньцзю. Вып. 17.

500

Гу Цзяньмэй. Комментарии к изучению детской литературы нового периода // Вэньцзяо цзыляо. 1999. № 2.

501

В 1985 году на Всекитайском форуме по вопросам преподавания детской литературы продвигался тезис о «различиях в возрастных особенностях у детей и подростков, о многоуровневой классификации детской словесности». См.: Ван Цюаньгэнь. Новые веяния и традиция в китайской детской литературе 1980–1990-х годов // Синань шифань дасюэ сюэбао. 1999. № 11.

502

В 1990-е годы по этому поводу высказывались некоторые сомнения. Чжу Цзыцян в своих трудах подчеркивал, что детская литература – это литература для детей. То есть сущность и значение детской словесности можно постигнуть, только если в системе детской литературы заострять внимание на литературности, а в общелитературной системе – на «детском» характере этой словесности. См.: Чжу Цзыцян. Заблуждения в подростковой прозе нового периода // Дандай цзоцзя пинлунь. 1990. № 4.

503

Хун Сюйтао. Наука о детском рассказе (текст выступления). Хэфэй: Аньхуэй шаоэр чубаньшэ, 1987.

504

Жэнь Далинь. Как писать детскую прозу. Пекин: Чжунго шаоэр чубаньшэ, 1987.

505

Чэнь Бочуй. Прогресс исследований детской литературы. Чэнду: Сычуань шаоэр чубаньшэ, 1982.

506

Чжан Цзинъи. Особенности композиции детской литературы. Хух-Хото: Нэй Мэнгу жэньминь чубаньшэ, 1983.

507

Ван Силинь. Очерки о поэзии для детей. Сиань: Шэньси шаоэр чубаньшэ, 1984.

508

Утверждение сформировано на основании рассуждений, представленных в следующей статье: Гу Цзяньмэй. Комментарии к изучению детской литературы нового периода // Вэньцзяо цзыляо. 1999. № 2.

509

Лю Цзяньбин (р. 1953) родился в городском уезде Куньшань (провинция Цзянсу). Начал публиковаться в 1970 г. Работал редактором в журнале «Шаонянь вэньсюэ» «Цзянсу жэньминь чубаньшэ», затем директором и по совместительству – главным редактором в «Цзянсу вэньсюэ чубаньшэ». С 2006 г. занимает должности директора и главного редактора «Цзянсу вэньсюэ чубаньшэ». Лю весьма плодовит: его известные произведения – роман «Впервые вступая в бренный мир», сборники рассказов «Рыбак на карикатуре» и «Одинокое время» – были отмечены наградой Второго Всекитайского конкурса «Лучшая детская литература» и наградой Конкурса детской литературы им. Сун Цинлин.

510

Впервые опубликован во втором номере «Дунфан шаонянь» за 1986 год.

511

Чжу Цзыцян. Заблуждения в подростковой прозе нового периода // Дандай цзоцзя пинлунь. 1990. № 4. Также см.: Сборник материалов по китайской литературе нового периода // Эртун вэньсюэ / гл. ред. Кун Фаньцзинь, ред. тома Ху Цзяньлин. Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 156–157.

512

Цао Вэньсюань (р. 1954) родился в городском округе Яньчэн (провинция Цзянсу). В 1974 году поступил на факультет китайского языка Пекинского университета, впоследствии остался в альма-матер преподавать (и преподает там до сих пор). Добился успеха и как критик-теоретик. Среди его критических работ – «Изучение явлений китайской литературы 1980-х годов» (1988) и «Дверь в прозу» (2002); основные прозаические сборники: «Печальные села», «Красная тыква-горлянка», «Вслед за вечностью» и «Клин земли»; романы: «Домик под снегом», «Козел не ест небесной травы», «Соломенный дом», «Небесный ковш», «Сими», «Великая книга короля» и др.

513

Цао Вэньсюань. Соломенный дом / Пер. Ю. Абушиновой. М.: Шанс, 2016. 319 с.

514

Цао Вэньсюань. Сими / Пер. Д. Сицко. М.: Шанс, 2016. 304 с.

515

Цао Вэньсюань. Бронза и подсолнух / Пер. А. Жмак. М.: Шанс, 2016. 295 с.

516

Цао Вэньсюань. Изучение явлений китайской литературы 1980-х годов. Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 1988. С. 187.

517

Цао Вэньсюань. Вслед за вечным // Цзоцзя тунсюнь. 2004. № 5. См.: Сборник материалов по китайской литературе нового периода // Эртун вэньсюэ / гл. ред. Кун Фаньцзинь, ред. тома Ху Цзяньлин. Шаньдун вэньи чубаньшэ, 2006. С. 52–53.

518

Проводилась в 1950–1953 годах. Земля, скот, инвентарь, дома и другое имущество помещиков передавалось в частную собственность безземельным и малоземельным крестьянам. Конфискации подлежали также земли храмов, монастырей, школ и другие, которыми распоряжались помещики. Земли кулаков, если они ее обрабатывали сами или с помощью наемной силы, не изымались. Если же кулак сдавал большую часть своей земли в аренду, эту часть отбирали.

519

Каратани Кодзин. Истоки современной японской литературы / Пер. на кит. Цзин Хуа. Пекин: Саньлянь шушэ, 2003.

520

О «персонализованном творчестве» см. соответствующие комментарии о прозе неореализма, приведенные в настоящей книге. «Персонализированное творчество» – важный результат преобразований в китайской литературе 1990-х годов, специфическая особенность этих преобразований. Данное понятие употребляется по отношению к системе эстетических правил, принятых в реализме новейшей китайской литературы и в культуре 1980-х годов вообще. Разумеется, «персонализованному творчеству» может грозить «реисторизация». См.: Люй Юнлинь. Что такое «персонализованное творчество» 1990-х годов? // Шанхай вэньсюэ. 2008. № 8. В статье наиболее ясно и доступно объясняется, что такое «персонализованное творчество».

521

Би Фэйюй (р. 1964) родился в городском округе Синхуа (провинция Цзянсу). В 1987 году окончил факультет китайского языка Янчжоуского педагогического института. Преподавал в Специальном образовательном техникуме, в настоящее время – профессиональный писатель Союза писателей провинции Цзянсу. В 1991 году вышло его первое произведение «Одинокий остров» в журнале «Хуа чэн». В 1997 году вышел сборник прозы «Суматошные пальцы». Было также издано «Собрание сочинений Би Фэйюя» в четырех томах.

522

Цинъи относится к амплуа дань (женское амплуа первого плана в пекинской опере, обычно исполняется мужчинами). Цинъи – скромная девушка или благопристойная замужняя женщина. Незамужние цинъи носят юбки пастельных оттенков – розовых, голубых, зеленых, с яркой вышивкой; выйдя замуж, они переодеваются в более темные одежды. Подробнее об амплуа см.: Ду Цзяньхуа. Цвет сычуаньской оперы / Пер. Н.В. Кулимеевой, М.Д. Гусевой. М.: Шанс, 2019. 887 с.

523

«Юйми» впервые был опубликован в периодическом издании, а затем его печатали в сборниках вместе с повестями «Юйсю» и «Юйян». «Юйми», фактически повесть, назвали романом – возможно, потому, что издательство решило стать главным спонсором этого сочинения. В любом случае, три повести составляют хороший сборник.

524

Би Фэйюй. Эпизоды, которые не вошли в «Юйми» // Вэньи чжэнмин. 2008. № 8.

525

Алай (р. 1959), уроженец уезда Баркам, что в Нгава-Тибетско-Цянском автономном округе пров. Сычуань. Эту территорию обычно называют «Четыре правителя» (Сыту) в значении «земли, которыми ведают четыре родовых правителя». Селение, в котором родился Алай, – это маленькая укрепленная горная деревушка численностью в двадцать с небольшим дворов. По окончании неполной средней школы будущий писатель возвращается в родные края и занимается там земледелием, затем поступает в Баркамское педагогическое училище. В 1982 году начинает писать стихи. Изданные книги – сборник прозы «Прошлогодние следы крови» и поэтический сборник «Река Сомо». Одно время работал редактором в журнале «Цаоди». В 1996 году отправляется в Чэнду и становится там редактором журнала «Кэхуань шицзе».

526

Цзин Гэ (р. 1960) – уроженец Сучжоу. Работал в фотостудии, средней школе, доме культуры. В 1990-е годы начинает писать. Среди изданных книг – романы «Расстрел», «Птичье гнездо» и «Как сильно я люблю тебя?», а также сборник прозы «Августовское путешествие». Ныне – профессиональный писатель цзянсуского отделения Союза писателей Китая.

527

Роман «Как сильно я люблю тебя?» впервые был опубликован в третьем номере журнала «Шоухо» от 2002 года, а в 2004 году вышел отдельной книгой в издательстве «Цзоцзя чубаньшэ».

528

Сюн Чжэнлян (р. 1954) родился в городском округе Наньчан (провинция Цзянси). В 1978 году присоединился к производственной бригаде, находившейся в наньчанском селе Ганшан, занимался земледелием. В 1989 году окончил факультет китайского языка Северо-Западного университета. В настоящее время – профессиональный писатель Наньчанского литературного института, по совместительству работает главным редактором журнала «Хосин цзачжи». Автор романов «Смутные дни», «Високосный год» и «Не смотрите на меня», сборников «Красная ржавчина» и «Звуки музыки».

529

Ли Эр (р. 1966) – уроженец провинции Хэнань. В 1987 году окончил факультет китайского языка Восточно-китайского педагогического университета. Преподавал в университете много лет, в настоящее время является профессиональным писателем Хэнаньского литературного института. Важнейшие произведения: «Место происшествия», «Послеобеденная поэтика», «Забвение», «Колоратура» и др.

530

Впервые увидел свет в шестом номере журнала «Хуа чэн» за 2001 год.

531

Цюй Цюбо (1899–1935) – публицист, переводчик, общественный и политический деятель. Один из основателей и руководителей КПК, дважды занимал пост Генерального секретаря. В 1935 году был казнен гоминьдановцами. В городе Чанчжоу ему воздвигли мавзолей.

532

То есть невозможность найти и зафиксировать окончательное значение чего-либо (в данном случае – жизни). Термин предложен философом Жаком Деррида, в оригинале звучит как “différence” – от слов“ différer” (различать) и «défaire» (разбирать).

533

Дун Си (р. 1966) – уроженец северо-западной деревни в Гуанси-Чжуанском автономном районе, имя при рождении – Тянь Дайлинь. В 1985 году окончил факультет китайского языка Педагогического училища города Хэчи, преподавал в средней школе. С 1987 года работал секретарем в окружном комитете Уездного комитета партии. в 1990 году Дун Си назначили редактором приложения к «Хэчи жибао». В 1995 году его перевели в редакцию приложения к «Гуанси жибао»; в 1997 году он стал профессиональным писателем Гуансийского литературного института. В настоящее время преподает в Гуансийском университете национальных меньшинств. Изданные произведения: романы «Звон пощечины» и «Дневник сожалений», сборник повестей «Жизнь без слов», сборники рассказов и повестей «Время лирики» и «Горькие состязания».

534

Впервые опубликована в первом номере «Шоухо» за 1996 год.

535

Гуй-цзы (р. 1958) – уроженец Лочэн-Мулаоского автономного уезда в Гуанси-Чжуанском автономном районе, принадлежит к народности мулао, имя при рождении – Ляо Жуньбай. Выпускник факультета китайского языка Северо-Западного университета, учился в группе писателей. Лауреат Второй литературной премии им. Лу Синя. В настоящее время – писатель-резидент гуансийского отделения Союза писателей Китая.

536

Соответствующие рассуждения см. в моей работе «Беспочвенные страдания: безысходность, преодолевающая историзацию».

537

“English”.

538

Май Цзя (р. 1964) родился в городе Фуяне (провинция Чжэцзян). В 1983 году окончил факультет радиотехники Машиностроительного училища НОАК, в 1991 году – литературный факультет Академии искусств НОАК. В 1997 году поменял профессию и устроился на телевидение. Творчеством занимается с середины 1980-х годов. Изданные романы: «Дешифровка» (2002), «Тайные замыслы» (2003) и «Вой ветра» (2007).

539

Художественный эффект, особое продолжительное тревожное состояние читателя при просмотре кинофильма; а также набор художественных приемов, используемых для погружения читателя в это состояние.

540

Наси – одна из малых народностей КНР (провинция Юньнань, Сычуань).

541

Опубликован в журнале «Шоухо» за 2001 год.

542

В начале июля 2010 года, когда настоящее издание редактировалось, автор участвовал в симпозиуме «Десять лет литературы нового периода: современное состояние и перспективы», который проводил Фуданьский университет в Шанхае. На симпозиуме профессор Чэнь Сыхэ подчеркнул, что писателям, родившимся в 1970-е, до сих пор не уделяли должного внимания. Подмечена эта проблема была очень точно, в связи с чем я решил вынести ее на обсуждение в настоящей книге.

543

Чэнь Чжунъи (1942–2016) – уроженец города Сианя (провинция Шэньси). Окончил среднюю школу высшей ступени, в сентябре 1962 года начал работать. В начале 1965 года опубликовал первые произведения. С 1979 года вышли сборники его повестей: «Начало лета», «Четыре девушки» и «Ранняя смерть»; сборники рассказов «Деревня» и «Встать за старый белый тополь»; сборник статей «О творческом восприятии». Ныне – председатель Шэньсийского отделения Союза писателей Китая. В 1993 году написал роман «Равнина Байлу», за который получил Четвертую литературную премию им. Мао Дуня.

544

«Равнина Байлу» впервые была опубликована в журнале «Дандай»: часть ее вышла в шестом номере за 1992 год, а другая – в первом номере за 1993 год.

545

Провинция Шэньси.

546

Разумеется, были и несогласные. Сунь Шаочжэнь в своем сочинении «Что есть культурная ценность искусства – исследование романа “Равнина Байлу”» (опубликовано в журнале «Фуцзянь луньтань», 1999, № 3) критикует автора романа за трезвый анализ культурно-ценностных норм в ущерб художественности. По мнению Сунь Шаочжэня, культурная значимость этого романа не свидетельствует о его культурной ценности.

547

«И цзин» («Книга перемен») – наиболее раннее произведение канонической, философской литературы, состоящее из 64 гексаграмм. – Примеч. ред.

548

Главная героиня романа Ян Мо «Песнь юности», образ славной молодой интеллигентки. Родившись в буржуазной семье, Ян Мо выросла пролетарским бойцом.

549

Во время сексуальных утех женщины у Цзя Пинва часто держат в руках книги, вроде «Сна в красном тереме». Кроме того, Тан Ваньэр (главный женский персонаж «Потерянной столицы» Цзя Пинва) многое черпает из таких хрестоматийных неофициальных историй и дневниковых записей, как «Шесть записок о быстротечной жизни», «Записки из кабинета зеленых зарослей» и «Случайные записки о праздном времяпрепровождении». Сознательно выходя за рамки своей эпохи, эти женщины отождествляют себя с добродетельными дамами древности (например, с Дун Сяовань). Цзя Пинва специально погружает своих героинь в иллюзии прошлого: так он вводит в повествование традиционную культуру. В сценах плотской любви читателю является цивилизация из древних книг. Женщины в прозе Цзя Пинва происходят из древней литературы, а потому само собой разумеется, что в руках у них такие книги. Даже рабочая Алянь хорошо знает «слова из классических книг» и, занимаясь любовью, произносит их. Она перепробовала и все позиции из «Канона Белой девы». Перед читателем – череда причудливых совокуплений в подражание древним из литературы. Именно желание подражать подталкивает героев к соитию, приносит им радость и удовольствие.

550

Цзя Пинва. Потерянная столица. Пекин: Бэйцзин чубаньшэ, 1993. С. 519.

551

Гао Юаньбао. Трансформация «идеологии» и «земли» – о «Старом корабле» и «Сентябрьской притче» Чжан Вэя // Шэхуэй кэсюэ. 1994. № 7.

552

Гао Юаньбао считает: «В прозе Чжан Вэя с самого начала прослеживаются две духовных тенденции. Во-первых, он смело смотрит в глаза злу и нищете, любит бросать героев в водоворот противоречий, устраивая суровый экзамен их духу. Во-вторых, у Чжан Вэя мы видим редкую для современных писателей ностальгию, точнее, привязанность к земле и натурфилософию в его собственном, особом понимании». См.: Гао Юаньбао. Трансформация «идеологии» и «земли» – о «Старом корабле» и «Сентябрьской притче» Чжан Вэя // Шэхуэй кэсюэ. 1994. № 7.

553

5 декабря 1996 года Чжан Иу опубликовал в пекинской газете «Вэй нинь фу-у бао» – статью с критикой в адрес «Словаря Мацяо». По мнению литературоведа, в этом произведении Хань Шаогун слепо копирует «Хазарский словарь» Милорада Павича. Позже критик Ван Гань также высказался по поводу «Словаря Мацяо», назвав этот роман подражанием. Однако стараниями некоторых скандальных СМИ «подражание» превратилось в «плагиат». В результате Хань Шаогун подал в суд на Чжан Иу и Ван Ганя.

554

В последние годы в научных кругах много рассуждают о том, как различная физиология и психология писателей современной и новейшей китайской литературы отражается на стиле их произведений. Обстоятельно этот вопрос рассмотрен в работе Чэнь Сыхэ «От “юношеских переживаний” к “кризису средних лет”: взгляд на изучение китайской литературы XX века», опубликованной в журнале «Таньсо юй чжэнмин», 2009, № 5. В это же время вышла статья «Выжить и меняться к лучшему» в журнале «Вэньи бао» за 20 августа 2009 г., в которой мы рассматриваем, как творчество авторов новейшей китайской литературы эволюционирует от «юношеского» к зрелому. Ранее в работе «Беспокойство мыслевыражения» (2002) мы исследовали связь между произведениями зреловозрастных поэтов новейшей литературы и «интеллектуалов». Одним из первых о зрелом творчестве написал Оуян Цзянхэ в своей статье «Китайская поэзия после 1989 года – творчество зрелых поэтов-интеллигентов, ориентированное на местные реалии», журнал «Цзиньтянь», 1993, № 3. В 1993 г. тридцатисемилетний Чжан Шугуан написал стихотворение «Фотография минувших лет» (об этом см. Главу 17 настоящей книги), которое Чэн Гуанхуэй позже включил в свой одноименный поэтический сборник (вышел в 2000 г. в издательстве «Шэхуэй кэсэю вэньсянь чубаньшэ»), поставив его первым в книге. Будущее развитие вопроса о зрелом творчестве перешло в плоскость дискуссии между «интеллектуалами» и «народниками». Наука и политика все-таки возобладали над интересом к методологии.

555

Рассуждения о «периоде позднего созревания» см. в: Чжо Вэнь. «Период позднего созревания» в китаеязычной литературе нового века // Вэнь чжэнмин. 2012. № 2. С. 6–17.

556

В своей работе «Поздний стиль» Саид сосредотачивает внимание на великих деятелях искусства, изучает последний период их жизни и то, как в этот период меняются их произведения и идеи, приобретая новый, «поздний» (в терминах Адорно) стиль.

557

Ян Лянькэ (р. 1958) – уроженец уезда Су городского округа Лоян (пров. Хэнань). В 1978 г. его призывают в армию, в 1980 Ян Лянькэ начинает заниматься литературой. В 1985 г. окончил факультет политического образования Хэнаньского университета, в 1991 г. – литературный факультет Академии искусств НОАК. В 2006 г. перешел на гражданскую службу. В наст. вр. – профессиональный писатель Пекинского отделения Союза писателей Китая. Среди известных произведений: романы «Время течет», «Принимая жизнь» и «Книга гимнов», а также пятитомное «Собрание сочинений Ян Лянькэ».

558

То, как человек понимает и видит свою жизнь, свои бытийные возможности, когда осознает предельность, конечность бытия (по Хайдеггеру).

559

Многозначность текста, предоставляющая читателю свободу трактовать написанное на свой лад, подразумевающая «со-творчество», «со-участие» адресата в создании текста. Термин впервые предложен Умберто Эко.

560

О традициях современного китайского романтизма, заложенных «цветочной» темой, можно прочесть в работе Ярослава Прусека о «Полуночи» Мао Дуня. См.: Сборник статей Ярослава Прусека о современной китайской литературе / Пер. на кит. Ли Яньцяо. Чанша: Хунань вэньи чубаньшэ, 1987. С. 5; Ли Оуфань. «Движение 4 мая» 1919 года и романтизм // Минбао юэкань. Гонконг, 1969. Апрельский номер; Система новой китайской литературы в 1949–1976 гг. // Вэньсюэ лилунь цзюань / гл. ред. Фэн Му. 1997. Т. 1. С. 549.

561

Чжуан-цзы / Пер. Л.Д. Позднеевой // Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая. Москва: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1967. С. 249.

562

Мо Янь. Сандаловая казнь. Дандай шицзе чубаньшэ, 2004. С. 3.

563

Маоцян – придуманный Мо Янем жанр китайской музыкальной драмы из провинции Шаньдун. Упоминается в нескольких романах. – Примеч. пер.

564

Официальное название Китая во время правления династии Цин (1644–1911). – Примеч. пер.

565

Мо Янь. Сандаловая казнь. Цзоцзя чубаньшэ, 2001. С. 517–518.

566

Перевод И.А. Егорова.

567

Мо Янь. Большая грудь, широкий зад. Чжунго гунжэнь чубаньшэ, 2003. Первое издание этого романа появилось в 1996 году («Цзоцзя чубаньшэ»).

568

Мо Янь. Устал рождаться и умирать / Пер. И.А. Егорова. М.: Амфора, 2014. 703 с.

569

Там же. С. 513.

570

По-английски это звучало следующим образом: “Who with hallucinatory reaism merges folk tales, history and the contemporary”. На презентации романа «Устал рождаться и умирать» в 2006 году я заявил, что «в прошлом мы писали вымысел, всегда оставаясь в тени Запада и не пытаясь этот вымысел вписать в рамки китайской культуры, в рамки основ китайского мироощущения и в рамки наших личных мировоззрений. В своем романе Мо Янь связал воедино фантазии с концепциями, культурой, историей, жизненной позицией обычных людей и представлениями о мире Китая, умело вписав все это в течение истории нашей страны». По всей видимости, точка зрения Шведской академии по поводу Мо Яня была близка к моему критическому замечанию. Что касается моей точки зрения, с ней можно ознакомиться в статье Ло Сыгэ в «Литературной газете» (19 января 2006 года): «Мо Янь в новом романе “Устал рождаться и умирать” повествует о родном крае сквозь призму “восточного вымысла”».

571

В романах Уильяма Фолкнера можно увидеть не только то, каким мир видит его главный персонаж «дурак», также есть и особенности, присущие «южной школе» – иррациональность, вымысел, мрачность. Некоторые американские критики считают, что романы Фолкнера принадлежат к течению «южной готики», те же традиционные готические романы, но с добавлением современных литературных ходов и элементов. К течению «южной готики» можно также отнести творчество Фланнери О’Коннор, наиболее ярко «южная готика» представлена в произведениях Стивена Кинга. Этим и объясняются особенности романов Фолкнера, и этим же объясняется обилие крови и абсурдности в романах пекинца Мо Яня.

572

Мо Янь. Красный гаолян. Дандай шицзе чубаньше, 2004. С. 84–85.

573

Там же. С. 86.

574

Хэ Чжи (Цинь Чжаоян). Реализм – широкий путь // Жэньминь вэньсюэ. 1956. № 9.

Content

Чэнь Сяомин
Тенденции новейшей китайской литературы

Предисловие Современность и тенденции новейшей китайской литературы

Глава 1 Направление и образцы новой литературы

Глава 2 Строительство литературы и литературные кампании первых лет КНР

Глава 3 Деревенская литература о классовой борьбе

Глава 4 Революционно-исторический нарратив

Глава 5 Курс «ста цветов и ста школ» и его влияние на литературу

Глава 6 Выражение Сверх-Я в коллективных представлениях

Глава 7 Хуацзюй, саньвэнь и детская литература в 1970-е годы

Глава 8 Литература времен «культурной революции»

Глава 9 «Литература шрамов» после «культурной революции» и ее значение в переосмыслении истории

Глава 10 Духовное величие как наследие «туманных» поэтов

Глава 11 Исторический выбор: «литература реформ» и «литература образованной молодежи»

Глава 12 Реакция на западные тенденции: модернисты и «литература поиска корней»

Глава 13 «Школа авангардизма»: трансформация и постмодернизм

Глава 14 Период «расколдовывания» истории: неореализм и младшее поколение

Глава 15 Культура феминистского творчества и ее эстетические цели

Глава 16 Третье поколение поэтов, обратившееся к слову и нарративу

Глава 17 Драматургия, эссеистика и детская литература: развитие в новый период

Глава 18 Дифференциация литературы и эпоха «постлитературы»

Глава 19 Изменение деревенского нарратива и возможности китайской литературы

Приложение Авторы и произведения, рассмотренные в книге

Примечания