Ланцов Михаил Алексеевич

Помещик. Том 3. Ратник

Пролог

1553 год, 2 декабря, Тула

— Да ты спятил! — воскликнул Панкрат и хлопнул по столу.

— Я?! — удивился Андрей, смотря прямо в глаза новгородскому купцу, прибывшему с родственником Агафона. — Так мне уйти?

— Нет! — хором воскликнули все присутствующие.

— Тогда какого лешего вы мне голову морочите?! — рявкнул Андрей, заводясь на показ.

— Хорошо, — примирительно подняв руки, произнес Агафон. — Давайте все успокоимся.

— Эта грамота, — указал Андрей на бумагу, лежащую на столе, дает МНЕ право платить мыт[1] лично царю. Треть от всего, что я получу торгом. Мне, не вам. А значит никто не посмеет требовать с меня сверх этого.

— Вот именно! Тебе! — воскликнул Панкрат. — Нам-то что с того?

— А вы хотите платить мыт как обычно?

— Мы все равно будем его платить.

— В том-то и дело, что нет. Смотрите. Официально — торг веду я. Вы выступаете как нанятые мною купцы, ибо лично торг вести мне невместно. С вами я заключаю ряд, определяющий вашу долю в прибыли.

— И ты с нами будешь по всей Руси бродить? А как же твоя служба?

— Зачем бродить?

— Как зачем? — удивился Панкрат. — Как мы в Новгороде станем доказывать твое право на мыт лично царю?

— Мы продавать будем тут. В Туле. Церковь же готова покупать краску. И ей все равно — тут или в Новгороде. Так ведь? — спросил он у отца Афанасия.

— Истинная правда, — степенно кивнул священник.

— А значит никуда ее везти нет необходимости. Я товар привожу в Тулу. Вы его продаете в Туле. Получаете деньги. Царю откладываем его долю. Церкви — ее. Остальное — мое и ваше.

— А если тебя в городе не будет во время торга?

— Мы составим ряд на бумаге в трех списках. Один будет у вас, один у меня, один у церкви. В ряде том укажем, что действуем на основании царской грамоты. И, если меня не будет рядом, то отец Афанасий или иной представитель церкви все подтвердит.

— Без всякого сомнения, — вновь кивнул отец Афанасий.

Он действовал без санкций митрополита. Однако понимал — тот возражать не станет. Так как совсем недавно нарочным передал приказ — оставить Андрея в покое. Но ведь в данном случае речь шла о выступлении в роли арбитра. За плату. Да еще и по инициативе самого Андрея. Что, безусловно, будет поддержано церковным руководством.

— А светильное масло? А иные товары? Их тоже церковь будет выкупать?

— Если пожелает, но не обязательно.

— Тогда как мы их станем продавать? Ведь мыт за торг с нас в Новгороде или иных местах спросят. А грамоты твоей под рукой не будет, да и на ряд наш никто в иных местах может и не посмотреть. Это тут тебя знают. А там?

— Беды в том великой нет…

— Как нет?! — перебил его Панкрат, но Андрей вскинул руку в останавливающем жесте.

— Погоди. Беды в том великой нет. Вы возьмете те товары малым числом для показа. И если покупателя они будут устраивать, то заключите с ним ряд, от моего имени. Возьмете деньги и привезете сюда, в Тулу. Заберете товар. И увезете ему. Торг пройдет тут. А там — передача, без всякого торга. А значит и мыт брать не с чего.

— А за провоз товара?

— Так вы ведь не на торг везете.

— Когда это кого-то волновало? — фыркнул Панкрат, но уже не так раздраженно.

— Тогда мы будем писать грамотку о том, что товар сей куплен в Туле и мыт за то уже уплачен лично царю. Сразу. Весь. Вряд ли после таких слов власти на местах станут сильно голову морочить. Чай не прохожий случайный, а человек, ведущий дела лично с Государем и обижать его не след.

— А не лихо берешь? — после долгой паузы, спросил Панкрат. — Не боишься, что с тебя Государь спросит за такое самоуправство?

— Чтобы он не спросил, нужно нам не только о прибытках своих думать, но и о делах державных. Мы торгуем тут, в Туле, прикрываясь грамотой Государя? Торгуем. А значит нам нужно заняться всяческой поддержкой местного полка городового.

— Поддержкой?

— Создадим общество соблагоденствия воинства тульского. И станем в складчину туда давать часть доходов. А из тех денег помогать безвозмездно тем бедным воинам, что служат честно, но поиздержались от войны или разорения.

— А не выходит ли, что мыта больше, чем обычным делом? — поинтересовался Агафон.

— А сколько выходит?

— Ну… Царю ведь треть надо отдать.

— Так треть прибытков, а не треть вырученных денег. И церкви нашей тоже с прибытков десятую долю давать. Я беру половину десятой доли. Остальные пятьдесят две сотых доли от прибытка — ваши… — здесь Андрей, конечно, лукавил. Потому что «стоимость товара» он забирал во многом себе. Из-за чего получал не только свой процент с прибыли, но и стоимость товара. И если со светильным маслом, то было и так ясно, то с краской — нет, но болтать о том он не спешил. — И плюньте мне в лицо, если на постоянных торговых путях от Новгорода до Тулы без хитростей вы платите в мыт меньше семидесяти сотых от прибытка. Так что, даже если мы станем долей по пять с сотни откладывать в казну этого общества, не обнищаем. И в пользе будем заметной.

— Восьмидесяти, — поправил Андрея Панкрат. — Если все честно делать, то мыта за торг и проезд мы теряем восемь-девять десятых от всех прибытков. Правда не от Тулы, а от Москвы. Но…

— Вот! — поучительно поднял палец Андрей. — Очень важно, чтобы Государь наш увидел — мы не только мошны ради своей стараемся, а стремимся укрепить пограничье державы его. Притом добровольно о ней печемся. Правда, в таких делах нужно держать нос по ветру, чтобы не потерять голову…

[1] Мыт — место где взымались торговые и проезжие пошлины через заставы у городов и крупных селений, а также общее название пошлин. Устанавливались правительством с XII века. С XVI века заменяется замытом (вместо мыта) — новым типом пошлины с торговли, провоза и приезда (привезенных денег), который нередко продолжает по инерции называться мытом. Размер замыта устанавливается в 1/200 суммы товара/денег. Немного само по себе. Но застав было очень много из-за чего мыт/замыт взымался многократно. Кроме того, мыт/замыт взымался не с прибыли, а с оборота. Упразднены в основном Торговым уставом 1653 года.

Часть 1. Испанский гамбит

Глава 1

— Снова обыск? Сейчас я понятого позову.

— Не надо понятого. Мы просто посидеть пришли. В засаде.

к/ф «Ширли-Мырли»

1554 год, 12 января, вотчина Андрея на реке Шат

— Давай! — крикнул Андрей и дядька Кондрат, пришпорив коня, рванул вперед, удерживая копье под мышкой.

К его седлу уже была прикреплена бечевка с упором для копья, что позволяло наносить им таранный удар даже при достаточно высокой посадке в седле. И не опасаясь при этом вылететь. А шпоры, которые нацепили на сапоги, облегчали разгон.

Дядька Кондрат, как и многие поместные дворяне, подражал степным воинам и не носил шпор. А для понукания своего «волосатого мопеда» применял ногайку, висящую у него обычно на кисти. В принципе — решение. Беда была лишь в том, что во время боя, когда твои руки заняты оружием, применять ногайку становился категорически сложно.

Вот и получалось, что во время бегства или преследования подгонять коня не представляло особых сложностей. Но не в бою. Из-за чего Андрей и настоял на том, чтобы все, кто пошел под его руку и готовился для конного боя, нацепили, изготовленные Ильей шпоры.

Разгон.

Переход на рысь, а потом в галоп.

И удар.

Специальная мишень на поворотном рычаге оказалась поражена. Скорость же, которую дядька Кондрат набрал, позволила ему проскочить вперед быстрее, чем по его спине ударил мешок с песком. Этакий противовес на втором плече поворотного рычага. Он выполнял две функции. С одной стороны, обеспечивал «массу цели», чтобы при тренировке привыкать бить по мишени, которая бы сопротивлялась выбиванию из седла так же, что и реальный степной всадник. С другой стороны, этакий регулятор скорости.

— Вот видишь! — воскликнул Андрей. — Видишь! Получилось!

— Да уж… — согласился Кондрат и поежился. Предыдущие несколько десятков раз он получал по загривку мешком с песком. Прежде всего из-за того, что не разгонялся должным образом. Не привыкший он к шпорам.

Из-за шпор, кстати, пришлось удлинить лямки стремян и понизить посадку. Да крутится-вертеться стало несколько сложнее, но оно того стоило. Во всяком случае, по мнению молодого вотчинника…

— Опять вые…ваешся? — тихо спросила супруга у Андрея, осмотревшись перед этим по сторонам, чтобы никого рядом не было.

— А? — не сразу понял он.

— Я говорю, опять против общества идешь? Никто ведь так не воюет ныне.

— Не воюет. Но и шишек им полный зад да кирпичом по… хм… лицу, — пожал плечами Андрей. — Сами себе злобные буратины. Что мне с них?

— Ты снова будешь белой вороной. Забыл, чем это чревато?

— Слушай. У меня просто нету выбора.

— Выбор есть всегда.

— Но частенько, альтернатива настолько хуже, что ей можно пренебречь.

— Почему хуже? Воюют же. И не дурно воюют.

— В том то и дело, что дурно. Нельзя победить водяного в реке по его правилам…

— Чем же эта твоя затея лучше?

— Понимаешь, — произнес Андрей, переходя на нормальный русский язык и, в свою очередь оглядываясь по сторонам, — примерно век спустя Алексей Михайлович в куда более тяжелых для поместного войска условиях начнет создавать отряды конных копейщиков. У многих из них не будет даже панцыря. А под седлом у них окажутся не мерины, и даже не меринки, а меринцы, то есть, крупные пони. Но даже такие конные копейщики покажут себя удивительно эффективными против степи. Почему? Бог весть. Может из-за организованности и слаженности. Может из-за склонности к решительному натиску. Может еще почему. Но ими постоянно затыкали дыры по всему югу, а нередко и против Литвы использовали для борьбы с их поместными, что по татарскому образцу воевали. Ну или как тогда говорили, по казачьему.

— Почему же тогда не произошло всеобщего перехода к такому бою у конницы?

— Потому что, — развел руками Андрей. — Конные копейщики по честности службы стояли ниже обычной поместной конницы, что держалась за свои традиции боя и вооружения. Оттого в них шли только самые бедные и разорившиеся помещики. И, только лишь поднявшись, старались уйти обратно — в поместную службу. Да чего и говорить — когда в Новгороде Алексей Михайлович попытался развернуть свой полк крылатых гусар, даже в него набрать людей оказалось проблемой. НАМНОГО меньшей, но проблемой.

— Не пониманию… — покачала она головой. — Ты что, думаешь, что люди дураки?

— Просто ленивые жопы. И лень эта не всегда в делах. Иной раз глянешь — труженик, а приглядишься, он просто ленится подумать и оптимизировать свой труд. А потому и упахивается до потери пульса.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что, по моему мнению, человек — существо едва разумное. Я бы даже сказал — условное разумное. Мозг вроде бы есть, но пользоваться им он не любит. Ленится. И обожает держаться всего привычного, обычного и естественного для него. Любое изменение кажется злом. Особенно если имеет место страшный дефицит всего и вся, и нужно выживать. Казалось бы — кризис. Нужно шевелиться. Но нет. Именно в кризисных условиях самые крепкие и твердолобые ретрограды, ибо любая ошибка может стоить им жизни. Поэтому помещики этой эпохи, как и крестьяне, очень долго держались традиций. И Петр не зря их ломал через колено.

— Тем более! Зачем ты прешь против ТАКОГО мощного течения?

— Потому что у меня нет выбора. Если я стану играть по их правилам, то проиграю.

— А если пойдешь против системы, то выиграешь? — скептически выгнула бровь Марфа.

— Милая, — произнес Андрей и ласково огладил ее животик, — я совсем иначе действую, нежели Алексей Михайлович.

— Да ты что?

— Да. — не поддался на провокацию Андрей. — Я не пытаюсь сформировать конных копейщиков вне системы поместной службы. Я пытаюсь возродить их внутри нее. Ведь формально, в самом начале, первые десять-двадцать лет своего существования поместная служба и опиралась на конный, копейный бой.

— И кто из аборигенов это знает?

— Главное — это подход. Они держатся за старину. За традицию. Пусть даже этой традиции едва два поколения. Вот я на это давить и стану. Дескать, отец мне о том сказывал, что на самом деле правильно вот так.

— А откуда он о том узнал?

— Так ему его отец, а тому его отец.

— Дед твой жив и его могут спросить. Оба деда.

— Ну тогда моему отцу дед его сказывал. Сразу, минуя отца. Тот точно уже мертв. Вот. Что, дескать, были времена, когда…

— Ох и скользкая эта дорожка…

— Чем же?

— Твои слова — это просто слова.

— Учитывая кругозор и образование аборигенов, любой, кто держится уверенно и демонстрирует, будто бы точно ведает, что делает, выглядит в их глазах знающим человеком. Особенно, если ссылается на слова стариков. И лучше почивших, но славных. Ведь не новинку предлагает, а по старине доброй жить зовет. А любое прошлое — оно здесь авторитетно. И прекрасный инструмент для спекуляций.

— Это ты так думаешь.

— Доверься мне.

— Милый, мне кажется, или ты уже ни раз и ни два вляпывался. Хочешь снова? Я тебе говорю — постарайся быть как все. Постарайся не выделяться. Тебе же не войну нужно выиграть, а нашу жизнь сытой и спокойной сделать. Твою жизнь, мою и нашего малыша, — произнесла Марфа, погладив себя по животу. — А то, неровен час, навлечешь на себя гнев Государя. И все. И конец.

— Милая, я знаю, что я делаю.

— Что-то не верится…

— Из-за того, что я уже несколько раз напортачил, мне остается только одно — бежать в перед. И удивлять, удивлять, удивлять. Если этого не будет, то сожрут меня. С потрохами сожрут. И тебя не пожалеют. Если повезет — в монастырь отправят. А скорее всего просто удавят.

— Раз решил удивлять, то чего с этой фигней возишься? Где ружья? Где пушки?

— А танки? А самолеты? А автомат Калашников? Или ты может мне предложишь начать с промежуточного патрона и командирской башенки? Ну а что? Прямо на шлем ее и поставлю.

— Не делай из меня дурочку. Ты же понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю. А вот ты, видно, не очень. Чтобы использовать огнестрельное оружие мне нужно добиться одного условия. Точнее двух. Да. Двух. Первое, — произнес он, отогнув указательный палец, — я должен добиться определенного уровня публичного богатства. Второе, — отогнул он указательный палец, — стать достаточно авторитетным как военный специалист. То есть, повоевать и успешно повоевать. Иначе эффект от новизны окажется слишком шокирующий.

— Шокирующий? Но чем?! Вон у царя уже есть стрельцы и наряды[2] артиллерии.

— Пехотой я заниматься не могу. Это урон чести. Только конницей. Это понятно?

— Разумеется, — кивнула Марфа, — хоть и звучит дико. Пехота — царица полей.

— Это там… в наше время… А тут все иначе.

— Дикари, — буркнула она. — Ты же сам мне говорил о том, что в Европе ураганят пехотные баталии испанцев. Вот прямо сейчас.

— Говорил. Но разве кроме нас кто-то это знает в этих краях?

— Так расскажи.

— И кто мне поверит?

— Мда… Чертова старина…

— Какая есть, — развел он руками. — Так вот. Для вооружения конницы огнестрельным оружием оно должно быть надлежащего качества. Фитильные пищали тут не подойдут. Требуются колесцовые «стволы». Вроде бы есть уже кремневые замки, но они крайне ненадежны сейчас и стоят не сильно меньше. Вот. А один рейтарский пистолет у нас тут, в Туле обойдется мне как снаряжение десятка поместных всадников. Карабин еще больше. Их же на Западе делают. В Священной Римской Империи, во Франции, в Италии.

— А ты их с помощью Ильи сделать не можешь? Вместе с ним. У тебя же подходящие навыки имеются. И знания. Вы разве не справитесь?

— Теоретически, конечно, могу. Но разве это изменит оценку их стоимости в глазах окружающих? Каждому всаднику нужно пара таких пистолей. Минимум. Плюс карабин. Ты представляешь НАСКОЛЬКО это дорого?

— Но все в Туле и так знают, что у тебя много денег. А если и нет их прямо сейчас, то ты знаешь, как их быстро достать. Или ты в этом сомневаешься?

— Много денег и НАСТОЛЬКО много денег — это две очень большие разницы. И ладно бы пистоли с карабинами. Бес с ними. Представь себе сколько стоят орудия! Ныне эти игрушки по карману только Государю. И он трясется над ними как наседка над цыплятами. Бронза исключительный импорт и дорогой импорт. Так что заводить артиллерию имеет смысл желательно с одобрения царя. Чтобы не было эксцессов. Понимаешь? Во всяком случае нормальную. Но даже если мне сделать несколько эрзац пушечек вроде деревянных, то для них нужен порох. Много пороха. А это все не так-то и просто, да еще и вопросов массу вызывает…

— Допустим… — недовольно произнесла жена.

— Авторитет же… он как бы не важнее денег. Как ты мне постоянно говоришь — я живу тут не в вакууме, а в коллективе. И если я начну творить всякое непотребное, вроде вооружения огнестрельным оружием, полк может меня не понять. На низовом уровне. А именно за счет уважения простых помещиков я на плаву и держусь.

— Ладно… — тяжело вздохнув махнула рукой Марфа. — Делай как знаешь.

— Ты со мной не согласна?

— Ты можешь попасть на прием к царю. И можешь ему лично предложить перспективные идеи. А он — не дурак и…

— Он не дурак, — перебил ее Андрей. — Поэтому он не готов тратить на каждого всадника поместной конницы в сорок и более раз больше, чем обычно. У него на это нет ни денег, ни земли, ни желания…

Марфа нервно дернула подбородком, но более спорить не стала. Тем более, что к ним подошел слишком близко Аким. И Андрей вернулся к делам тренировки…

Еще когда он возвращался из Москвы, то прекрасно заметил взгляды старшин. И понял — второй год отсидеться в крепости ему не дадут. Поэтому по приезду в Тулу он начал искать людей. Разных. Особенно после того, как заключил первый ряд с купцами и продал через них пять гривенок ляпис лазури.

Именно тогда к нему решили присоединится Кондрат, Федот и Аким, отправившись на зимовку к нему в вотчину. Им ведь, по сути, идти было некуда. Только опять в долги влезать. Поместье разорено. Денег нет. Ничего нет. А тут Андрей им сам предложил погостить у него да подсобить с обороной крепостицы. То есть, вроде бы и не бесплатно харчи будут вкушать.

И не только они поехали. Годом ранее, когда он искал себе людей, было все намного сложнее. В него не верили. Да и ехать фактически в чистое поле — одно дело, и совсем другое — в пусть маленькую, а крепость. Поэтому, даже при довольно остром дефиците людей, найти их удалось довольно легко. И теперь он и возился с ними. Тех, кого планировал забрать с собой в намечающийся поход, Андрей дрессировал конным делам. Остальных — обороне крепости. И всех, кто хоть как-то должен будет драться, нагружал общей физической подготовкой.

Но главное — учил действовать сообща.

А еще возился с материальным обеспечением. Для чего нанял к хромому плотнику Игнату трех подмастерьев и двух — к кузнецу. И еще с десяток разных людей. Ведь дел хватало.

Кроме того, он провел с помощью Агафона весьма непростую операцию по подбору, обмену и перекупке луков. Цель была проста. Ему требовалось, чтобы у людей под его рукой оказались пусть и не самые лучшие «агрегаты», но единообразные. Во всяком случае по натяжению и вытягу. Чтобы не к каждому луку свои стрелы делать, а одни для всех.

Женщин еще завез в крепость, ибо женских рук и раньше не хватало. Теперь же — совсем беда. А ведь эту ораву людей требовалось обстирывать, готовить еду и с прочими делами помогать. В том числе и не совсем приличными. Без секса тяжело. А острый дефицит женского внимания мог породить серьезные внутренние проблемы. Понятное дело, о таких специфических задачах Андрей не говорил вдовушкам, которых нанимал на службу. Но это и не требовалось. Все прекрасно всё понимали. Более того — даже какие-то надежды имелись в плане устройства своего семейного счастья.

Агафон, кстати, не подвел. И полностью погасил свой долг за светильное масло, поставив в крепость запасы продовольствия, соли и фуража. Особенно ценным оказалось последнее.

С конским составом требовалось очень плотно работать. Да. Все эти «копытные» уже не жеребята. Они уже в целом выросли. Однако Андрей не терял надежд хоть еще немного их укрепить. Хорошее питание и регулярные, серьезные нагрузки не могли пройти в пустую. Ну… он так думал. Ведь если человек ходит в спортзал и там не лениться, нормально питается и хорошо отдыхает, то рано или поздно он становится намного лучше развит физически. Крепче, сильнее, выносливее. Иными словами, своих «волосатых друзей» Андрей гонял ничуть не меньше, чем людей. И также хорошо кормил. В надежде на то, что эти несколько месяцев не пройдут даром…

[1] Испанский гамбит — вид шахматного дебюта, при котором белые, добровольно отказываясь от рокировки, стремятся опередить противника в развитии и создать сильный центр.

[2] Наряд — это выделение какого-то количества артиллерийских орудий для тех или иных задач.

Глава 2

1554 год, 13 января, вотчина Андрея на реке Шат

— Ты чего не спишь? — тихонько спросил Андрей у супруги.

— Думаю, — шепотом ответила жена.

— О чем?

— О том, что вышла замуж за безумца.

— Это понятно. А точнее?

— Ты ведь, на самом деле, не хочешь покоя. Ты словно мальчишка возжелал славы.

— А ты против?

— Против. Но поддержу тебя во всем.

— Неожиданно.

— А ты думал я упру руки в боки и начну качать права?

— Да.

— Это глупо… — чуть помедлив, ответила она. — Женщина сильна мужем своим. Я с тобой не согласна, но что это меняет? Я пойду за тобой в любом случае.

— И что тебя мучает?

— Что ты будешь делать — я понимаю. Закусишь удила и как мальчишка станешь скакать по всей округе да махать сабелькой. Ну и лапшу на уши вешать аборигенам, чтобы денег срубить. А я? А что мне делать? Как Марфа я должна вести хозяйство, пока ты в походе. Но как Алиса я ума не приложу с какой стороны к нему подойти.

— А чего там подходить то?

— Тебе легко. Ты готовился. А я? Я ведь росла как цветок. Младшая дочь состоятельной семьи. Меня все любили и баловали. Да, учили готовить. Но ты бы видел кухню мамы. Она была оснащена по последнему слову техники. Папа не желал денег на нее…

— А хозяйство? Ты совсем ничего не знаешь?

— У папы был большой бизнес, а хозяйство он воспринимал как приятное дополнение. Дань традиции, скорее. Я больше всего любила его прекрасный фруктовый сад. Большой-большой. Там несколько сотен деревьев росло. Ты даже не представляешь, как там становилось красиво, когда они цвели. Но я никогда не видела даже как деревья сажают. Понимаешь? Просто приходила посмотреть на красоту. И все.

— Чему же ты училась все эти годы? Мне казалось, что на Кавказе много внимания уделяют домоводству и прочим подобным вещам.

— Уделяют. Но не в моем случае. Понимаешь, пока я жила с родителями, то в свободное время развивалась как будущая жена для состоятельного мужа. И ни папа, ни мама даже не предполагали, что мне придется разбираться в том, как сделать брынзу или постричь овец. Так что я училась танцевать, петь, играть на чунгуре[1], изучала поэзию. Научилась рисовать. Писать каллиграфическим подчерком. Выучила недурно языки. Хорошо разбиралась в традициях и обычаях. А теперь вляпалась во все это…

— Жопа… — едва слышно констатировал Андрей.

— Жопа, — охотно согласилась с ним Марфа… точнее Алиса. — Вот ты уедешь по весне. А я-то что делать буду?

— А какие языки ты знаешь?

— Какое это имеет значение?

— Это может оказаться полезным.

— Я знаю языки тех лет. Сейчас они другие.

— И все же. Ты ведь смогла наговорить гадостей тем татарам. И они тебя в целом поняли. Так что — другие, но это ни о чем не говорит. Плюс-минус языки наверняка похожи и через пень-колоду ты их и сейчас поймешь.

— Ну… родной мой лезгинский. Русский и английский знаю свободно. Могу более-менее объясниться с азербайджанцами-турками, табасаранцами, кумыками, аварами, адыгами, а также нохчий-галгай. Чуть-чуть знаю немецкий и французский. Отец вел много с кем переговоры и считал полезным, чтобы его дети знали языки. И женщины тоже. Ведь услышать можно разное… и случайно оброненное слово бывает, что решает если не все, то многое.

— Хм… у тебя талант к языкам, я посмотрю.

— Да, они мне легко даются. Поэтому старославянский я и выучила быстро и легко. А потом и тут. Но… какая от всего этого польза? Я ведь понятия не имею как вести хозяйство. И ладно крепости, так даже и обычного дома.

— Ничего страшного милая. Ничего страшного. Давай так. Мы каждый день будем об этом беседовать. Сначала я расскажу все в общих чертах. А потом ты будешь спрашивать.

— Правда? Ты ведь вон сколько с сабелькой да копьем своим прыгаешь.

— Правда-правда, — произнес Андрей и нежно поцеловал жену в шею. — Я ведь когда готовился, не думал, что вот так все повернется. Поэтому больше налегал на сельское хозяйства и ремесла.

— Может быть мне лучше записывать?

— Можешь и записывать. Только аккуратно. Не забывай о том, что эти записи могут попасть в чужие руки.

— Я не знаю никакой тайнописи. Или мне на своем родном вести записи?

— Не надо никакой тайнописи. Пиши на местном языке. Максимально просто. И без иноземных слов. Потому как если найдут записи на непонятном языке — проблем не оберешься. С греческим еще как-то удалось объясниться, а вот с лезгинским…

— Я поняла, — оживившись ответила Марфа и повернулась лицом к Андрею. Причем несколько увлеклась и чуть не легла на живот.

— Так, — придержал он ее. — Осторожнее. Не раздави нашего ребенка.

— Прости, — тихо шепнула она и потянулась целоваться…

Технически Андрей мог бы найти и управляющего. Приказчика, как в эти годы говорили. Но имелись нюансы. Точнее два.

С одной стороны, он не доверял приказчикам, вполне законно считая, что им плевать на управляемое хозяйство. То есть, срубили бабла и ходу. А вотчина? Так хоть трава не расти. Понятно, что не все так плохо. И найти человека ответственного было можно. Как и найти для него способы мотивации. Но все равно — Андрей считал это крайностью.

С другой стороны, парень попросту не доверял местным методам ведения хозяйства. Слишком архаичным и не эффективным на его взгляд. Понятно, что от подсечно-огневого земледелия уже, к счастью, отошли. Но ушли недалеко… Во всяком случае, если смотреть на них с высоты веков.

Применялось обычное, самое что ни на есть примитивное трехполье, известное еще во времена римской республики. То есть, ситуация, при котором одно поле засевали нормально, второе — озимыми, а третье держали под паром, давая ему отдохнуть и набраться силы. На следующий год все смещалось.

В принципе — рабочее решение, но имелись проблемы.

Прежде всего — треть земель не использовалась вовсе, а еще треть — задействовалась лишь частью. То есть, в целом очень невысокая эффективность эксплуатации.

Ну и главное — при таком подходе земля не успевала отдохнуть и восстановить свое плодородие. От чего пашни целинные, то есть, только освоенные, давали урожай не в пример лучше.

Как это обойти?

Андрей знал несколько способов.

Заваливать поля удобрениями он не мог. Просто потому, что необходимого объема удобрений у него попросту не имелось. А пускать на эти цели солому и прочие полезные в хозяйстве вещи он не мог себе позволить.

Менять поля по мере их истощения, распахивая соседние земли он тоже не мог. Ведь его вотчина строго очерчена.

Оставалось только одно — применять более прогрессивный метод севооборота, с одной стороны. И механизацию — с другой.

С севооборотом все было просто и легко. Ну, на первый взгляд. Андрей планировал применить Норфолкский цикл в его архаичном виде. Известный, также, как четырехполье.

Его вотчина писалась в сто четвертей. Но в те годы это означало триста, ибо оценивалось лишь треть. Из-за практики трехполья. Вот эти триста четвертей Андрей и планировал разделить на четыре равные части. В первую он планировал высаживать горох, во вторую — озимую пшеницу, на третью — репу и свеклу, а на четвертую — овес. На следующий год все смещать по кругу.

Просто и совершенно бесхитростно. А истощения почвы и ее деградации из-за такой смены культур не происходило.

Кроме всего прочего это позволяло отойти от специализации на монокультуре, что запредельно снижало угрозу голода из-за климатических проблем.

Механизация же заключалась в использовании плуга и сеялки. Самой, что ни на есть примитивной и простой.

С плугом все понятно. Качественное улучшение и ускорения механической обработки почвы — это большой плюс. Хотя и не такой очевидный на первый взгляд. А вот сеялка выступала настоящей сельскохозяйственной «вундервафлей[2]» в этих условиях. Почему? Так сеяли зерновые в те годы как? Просто рассыпали их по пашне, а иной раз и просто разрыхленной мотыгой земле. И птицы склевывали в среднем — от трети до половины, а иной раз и больше.

К чему это вело?

К низкой урожайности. Ведь архаичные сорта зерновых не отличались ни большим количеством зерен в колосе, ни множеством стеблей в кусте. А значит выжившие всходы не могли компенсировать погибшие семена. С одной стороны, а с другой сыпать приходилось обильно. Птицы же склевывали зерна неравномерно, из-за чего получались островки слишком густого посева, где растения мешали друг другу. И выходило, что местами шли проплешины с бурьяном, а местами чалые, но густо растущие злаки.

Так или иначе, но ручной посев банальным разбросом уменьшал урожайность зерновых в те годы минимум вдвое. И Андрей планировал этот вопрос разрешить, изготовив примитивную сеялку. Два колеса. Бункер с зерном. Нож, разрезающий грунт. Трубка по которому зерна подавались. Отвал, засыпающий разрез грунта. И мерный счетчик-отсекатель для зерен, работающий от оборота колеса.

Он с этой сеялкой сам возился.

Кузнец и его подмастерья, конечно, помогали. Но основной объем работы приходилось делать самому. Так было проще и быстрее.

Пока он ограничился сеялкой на ручной тяге. Просто проверить. Да и засеять по весне сорок гектаров[3] овсом и столько же по осени пшеницей, можно было и без лошади. Во всяком случае, это было проще, легче и быстрее, чем рассеивать зерно вручную на таких площадях.

Конечно, оставался еще открытый вопрос с сеном. Но Андрей не обольщался. На своих «33 квадратных метрах» он в принципе не в состоянии прокормиться. Даже просто обычным продовольствием. Поэтому без закупок не обойтись. Вот и думал больше не столько об автономности, сколько об эффективности использования собственной земли.

И так во все это погрузился, что даже не заметил, как в очередной раз подставился. Во всяком случае неделю спустя к нему подошел Кондрат и присел на лавочку, со словами:

— Да, не думал я, что у Петра дочь такая дура.

— Чего это? — напрягся парень.

— А чего ты с ней как с ребенком возишься?

— Так забыл, что ли? Про колдуна.

— А, ну да, колдун.

— Вот и учу ей. Мне ведь супруга толковая нужна. Чтобы я мог на нее положиться.

— А ты сам то отколь сие ведаешь?

— Как откуда?

— Я послушал твои поучения. Мудрено очень. Да и отец твой иначе дела вел. И я. И все мы. Откуда твои знания?

Андрей замолчал. Он как-то растерялся от такого вопроса.

— Можешь не отвечать, — улыбнулся Кондрат. — Мне. Но я уверен, рано или поздно этот вопрос тебе зададут.

Снова тишина.

— Ты не слушай ее. Я ведь не раз замечал, что она тебя поучает — быть как все. Не выделяться. Ну, когда думает, что никто ее не слышит. Многие это замечали. Но то не страшно. Чай не в глухой чаще живете, а среди людей.

— А чего не слушать?

— Так вы чем больше стараетесь быть как все, тем смешнее выходит. Другие вы с ней. Оба другие. Ученость твоя явно книжная и весьма великая. Откуда она? Я не ведаю. Отец Афанасий тоже лишь руками разводит. Сабелькой вон — лихо владеешь. Много лучше любого из нас. Значит учитель у тебя был добрый. А это себе не каждый боярин может позволить. Да и она — краля. Дочь простого десятника тульского. Как же! Читать-писать может, причем бегло. Много всего знает, что знать не должна. Обыденные же вещи не ведает. А как гневаться изволит, так как глаза молнии мечут. Словно княжна какая. Лишь силой духа своего смиряется. Вы оба белые вороны.

— Федот и Аким также думают?

— А как же? Или ты думаешь, что мы пошли бы под руку простого помещика? Считай новика?

Андрей скрипнул зубами.

— Вот я и думаю, что может колдовство то и заключалось не в вашем повреждении, а в том, чтобы мы все подумали, что ты — это Андрейка, сын покойного Прохора, а она — Марфа Петрова дочь. Тогда ведь и безумие Петра становиться понятно. Не выдержала душа обмана. Болеть стала. Оттого и окрысился на тебя.

— Его ведь натравили.

— А его и раньше натравливали. И что? Ума хватало глупости не делать.

— Отец Афанасий тоже так думает?

— Многие в Туле ныне задают вопросы… — уклончиво ответил Кондрат.

— Спасибо, — тихо ответил Андрей.

— За что?

— За то, что сказал. Я ведь… я ведь и не замечал даже…

— А как тебе заметить? — усмехнулся дядька Кондрат. — Ты совсем иначе живешь. Иначе мыслишь. Я когда увидел, что ты стал носиться с чистотой как одержимый, то сразу заподозрил неладное.

От этих слов Андрей чуть дернул подбородком, выдавая свое крайнее раздражение. Он как-то забыл, что в эти времена о гигиене еще ничего не знали и не связывали чистоту со здоровьем. Мытье же, особенно частое, связывали совсем с другими вещами. Особенно мытье одежды и общую борьбу за внешний чистый и приятно пахнущий облик.

Быть чистым в те времена считалось признаком статуса. И князь, как в приснопамятном фильме «Викинг», бегать грязным прилюдно просто не мог бы себе позволить. Ведь среди незнакомцев считался главным тот, кто выглядел чище и был богаче одет. По умолчанию. Ибо встречали по одежке. Одежда и чистота выступали в роли своего рода погон, позволяя маркировать людей по их социальному статусу через внешний вид. Даже если обстоятельства сложились так, что тот же князь испачкался, то он при первой же возможности навел бы марафет. Даже какая-нибудь власяница для смирения и та у таких людей должна быть чистой и не рваной.

Андрей же заморачивался с чистотой просто чрезмерно. Просто боялся заболеть. Да и вообще — не привык он к тому, чтобы возиться в грязи. И это просто резала взгляд окружающим.

Показателен был и его поступок, совершенный при посещении царя. Его одежда — обычна для простого поместного дворянина. Но он ее устыдился и решил прийти в доспехах. Достаточно дорогих доспехах, как по меркам Руси. Об этом он имел дурость всем растрепать. Дескать, беден. Пришлось в доспехах идти, ибо в них сраму нет…

— Дурак… ой дурак… — тихо простонал Андрей, когда дядька Кондрат ушел и парень остался наедине. — Кем же они меня вообразили?

[1] Чунгур — региональное название старинного персидского струнного музыкального инструмента, известного как саз. Для него характерен грушевидный корпус, гриф с навязными ладками, деревянный резонатор (без использования кожаной мембраны), сдвоенные или строенные струны и звукоизвлечение плектром.

[2] В данном случае имеется в виду смешливый пересказ немецкого слова «Wunderwaffe» — чудо-оружие.

[3] 300 четвертей это 163,881 га. Четверть от них — 40,97025 га.

Глава 3

1554 год, 13 февраля, вотчина Андрея на реке Шат

Андрей стоял в одном из «скворечников» крепости, наблюдая за тем, как бушует метель. Она началась внезапно. Еще утром небо было чистое и прозрачное. Ни облачка. После обеда же подул ветер и набежали тяжелые, низкие тучи. А потом и снег зарядил. Сильный. Настолько сильный, что шагов на сто уже ничего и не видно. Ну хорошо, на двести. Хотя назвать те силуэты нормальной видимости явный перебор.

Жизнь в крепости шла размеренно. Размеренно, но очень интенсивно. Ранний подъем и много, недурно организованного коллективного труда. Хорошее питание. Теплая одежда. Добротное жилье. Укрытие от ветра за стенами и общая безопасность.

Андрей для своих людей обеспечил если не рай, то что-то очень близкое в этом. Во всяком случае, в их представлении. Шутка ли? Трехразовое питание по расписанию. Да сытное. И с мясом да на масле или сале. А в постные дни рыба. И не по чуть-чуть, а нормально.

Люди были сыты, здоровы, чисты и полны энтузиазма.

За чистотой, несмотря на замечания дядьки Кондрата, Андрей продолжал следить. И даже усилил рвение. Ведь если все и так себе чего-то там придумали, то зачем обманывать их ожидания?

Более того, у того, кто высок статусом и люди его должны быть одеты богато и выглядеть чисто. Ибо слуга царя отличается чистотой облика от слуги мелкопоместного дворянина как небо и земля. Поэтому парень даже усилил свое внимание к этому вопросу. А люди его безропотно поддержали…

В дни, когда позволяла погода, проходили тренировки и вылазки за пределы крепости. За дровами. К реке. И так далее. В остальные дни — напряженно трудились внутри. Благо, что работы хватало. Ведь Андрей планировал заготовить достаточного количества стрел, а также доброго снаряжения для всех своих людей.

Все было так хорошо последние пару недель, что парню хотелось, чтобы зима не заканчивалась. Тихо. Спокойно на душе. Понятно все. Размеренно…

И тут сквозь пургу замерещились какие-то силуэты на льду реки. Вроде как сани и всадники.

— Эй! Факел сюда! — крикнул парень.

Татар здесь быть не могло. Разбойники тоже так не ходят, обычно. А вот остальные гости вряд ли представляли опасность такую уж явную.

Огонь от замерзшей реки заметили и повернули на него.

— Ну вы даете! — удивленно воскликнул Андрей, увидев отца Афанасия, у подъемного моста. Да и оба дяди Марфы тут тоже наблюдались — Данила и Спиридон. Братья покойных папы и мамы. — Вы чего в такую погоду блуждаете?

— Так кто же знал? — извиняющимся тоном промямлил дядя, явно промерзший уже в седле.

— Опустить мост!

И гости стали тихонько втягиваться.

Сани, правда, в узкие ворота не влезли. Поэтому лошадь распрягли и провели внутрь, а их оставили за воротами. В конце концов, кому они там нужны?

— Добре, добре, — поглазев по сторонам закивали и Данила, и Спиридон.

— Благодарствую на добром слове. Но что вас привело ко мне? Ваши же поместья вниз по Упе, севернее Тулы.

— Так мы не в них шли, а к тебе.

— Мы можем переговорить с глазу на глаз?

— Ну… — Андрей скосился на священника и тот степенно кивнул, дескать, все нормально. — Пойдемте.

Вот все четверо и прошли в старую землянку.

— Что-то случилось?

— Мы узнали о том, что ты решил создать общество соблагоденствия воинства тульского, — начал Данила.

— И решили, раз уж мы твои родственники, то было бы недурно с нас начать.

— Вы разве представители беднейших помещиков? — удивился Андрей.

— Но мы твои родственники! Это намного важнее!

— Общество то создано для того, чтобы полк мог выехать на службу как можно полнее. Чтобы ежели татары нападут, мог их прогнать. А не чтобы бедные беднели, а богатые богатели.

— То есть, ты не хочешь нам помогать?

— По совести то вас нужно лесом послать, — спокойно заметил Андрей. — Вы ведь мне не помогали, когда я нуждался. Так ведь?

— Почему не помогали? Племянницу мою мы же за тебя отдали? Отдали! — заметил Данила.

— Если бы не это, — дополнил его Спиридон, — то твое положение в полку стало очень шатким. Теперь то ты наш родственник. И если кто тебя убьет, за тебя будет кому мстить.

— Это мне жить помогало?

— А то! Тебя ведь пытались ограбить. Но, помнишь, как сие происходило? Считай выкрутасы всякие делали. А если бы нас не было, то действовали смело и открыто. Отцовы то родичи твои далеко.

— И негоже от родни отворачиваться!

— Твою мать… — емко резюмировал ситуацию Андрей.

Ну а что он хотел?

Огонь, вода и медные трубы в чистом виде.

В чем смысл этого высказывания?

Трактовок много. Андрей же держался той, при котором говорится об испытании бедой, благополучием и славой. В каждом из случаев проверка сводилась к одному и тому же: останешься ли ты человеком? Ведь всегда можно скатиться к какой-либо форме мерзости. Зазвездиться. Скурвиться. И так далее. И неизвестно что страшнее из этих испытаний. Он слышал от отца много таких историй в прошлой жизни. О том, например, как в «святые» 90-е кто-то жил бедно, но не терял человеческого лица. А поднявшись и получив более-менее приличные ресурсы, тут же превращался в злобное и скрытное дерьмо. Впрочем, имелись и обратные примеры. У всех свои слабости. Человеком же всегда и везде может оставаться далеко не каждый.

Проверку бедой он уже прошел. Вроде бы. Отбился. И теперь все стало благополучно во всяком случае, на первый взгляд. Хотя он мог много кого под нож пустить во время тех событий. Там ведь многие засветились в желании помочь утопающему утонуть.

Что теперь?

Да, у него остались проблемы. И придется еще побегать. Но теперь это не выглядело чем-то непреодолимо опасным. Ведь у него и доспехи имелись, и кони, и люди. Что ставило его в несравненно более благополучное положение, чем пару лет назад. И даже происки старшин, которые вряд ли просто так отстанут, не выглядели такими уже опасными и критичными…

И вот к нему пришли эти люди.

Формально — родственники.

Фактически — пустое место. Потому что, когда ему было плохо, реально они никак не помогали. Чужие люди, вроде боевых товарищей отца, и то больше сделали. А эти стояли в стороне.

Но нужно ли ему было от них сейчас отворачиваться?

Во все времена и среди всех народов люди ценили в других безусловно только одно качество — умение решать их проблемы. Все остальное — приходящее и ситуативное.

Ты мог сделать карьеру, болтаясь хвостиком в чьей-то свите. Но даже если ты таким образом смог бы пробраться куда-то на верх, то так и оставался мальчиком на побегушках. Просто высокопоставленным. Для того же, чтобы стать тем человеком, вокруг которого и собирается свита, тебе нужно было научиться решать проблемы этих людей. Голодных кормить, холодных обогревать и так далее. В этом и крылась природа власти. Настоящей власти. При которой твое благополучие, твой успех вызывал одобрение окружающих, а не их осуждение. Ведь каждый видел в твоих победах и чуточку своих, рассчитывая, что и ему что-то перепадет от твоих успехов…

Так что, Андрей хоть и выругался, разозлился и даже как-то в лице поменялся от слов Данилы и Спиридона, но очень быстро взял себя в руки. Секунд пять прошло. Не больше. Хотя, конечно, эта перемена выражений лица не прошла для них незамеченной.

— Общество соблагоденствия воинству тульскому создано для помощи беднейшей части поместных дворян. Тем, кто не имеет коня, чтобы выехать на службу. Или брони. Или еще чего из жизненно важного. Вы разве такие?

— Нет, но…

— Погодите, — перебил их Андрей, подняв руку. — Я не могу вам помочь из казны этого общества. Ибо цель его — укрепить полк. Поднять его силу. Поднять число воинов, что могут выехать на службу, а лучше — на дальнюю службу.

— Так ты отказываешь нам? — нахмурился и помрачнел Данила.

— Нет. Я говорю, что казна казной, но вы — мои родичи. И если вам нужна помощь, то вам могу помочь я. Не залезая в казну, которую утвердили совсем для других дел.

Помолчали.

С минуту.

Все о чем-то думали. И отец Афанасий, и Данила, и Спиридон. Андрей же отслеживал внимательно их мимику, ибо на лицах их читались мысли довольно отчетливо.

— В чем у вас нужда? Сказывайте смело. — наконец нарушая тишину, произнес Андрей. И разговор возобновился. Но уже в другом ключе.

Минут десять они обсуждали общие вопросы, а потом перешли к главному — к доспеху. Оказывается, ламеллярный панцирь Андрея заприметили все в Туле. И очень им заинтересовались. Особенно после того, как узнали о простоте его ремонта своими силами в полевых условиях. Перешнуровать на привале действительно не великая по сложности задача.

Поэтому Андрей, чуть помедлив, повел их в кузницу.

— Смотрите, — указал он на одно приспособление. — Эта штука нужна для того, чтобы расковывать прутки в полосы нужной ширины и толщины. Вот сюда их кладешь. Сверху закрываешь. И бьешь. Потом сдвигаешь и снова. На выходе получаются вот такие полосы. — произнес он, доставая из короба готовые полуфабрикаты. — Их потом кладут вот сюда, — продемонстрировал Андрей еще одну приспособу, что они изготовил вместе с Ильей. — Зажимают крепко. Ставят сверху вот этот боек. И бьют по нему со всей дури кувалдой на длинной ручке. С помощью чего высекают сразу пластину нужной формы. Ей только края нужно после этого на камне подравнять, убирая заусенцы.

— Для чего ты нам это рассказываешь? — спросил Данила.

— Для того, чтобы вы поняли — я готовлюсь делать таких пластин много. А потому сначала своих людей добрым доспехом снаряжу. А далее думал торговать ими. Но раз вам они тоже нужны, то я готов вам помочь.

Данила и Спиридон переглянулись. Чуть помедлили. И спросили:

— А дальше что?

— В смысле?

— Ну, выбивает твой кузнец пластину и все?

— Дальше в ней нужно выбить ребро. Пробить отверстия, обточить края, чтобы шнурки не резали. И укрепить ее по-особому, дабы не гнулась так легко, как обычно. — не стал сильно развивать тему Андрей. — До весны я смогу одеть в такие брони и Кондрата, и Федота, и Акима, и иных своих людей. По осени, как вернусь с похода, жду вас в гости — будем вам вязать брони. Сами то вы этого не умеете. Вот, заодно и покажу.

— Добре, — просветлев лицами, ответили они.

— А что с нас за них причитается? — поинтересовался Спиридон.

— Ничего. Это подарок.

— Но… — хотел было возразить Спиридон, но Данила его остановил. Подарок и подарок. Если бы Андрей с них взял как следует, могли без порток остаться. Эта бронь ведь шла даже дороже, чем цена мерина. Во всяком случае, бахтерец стоил ощутимо дороже пятнадцати рублей. А эта — явный аналог.

Больше задерживаться в кузнице они не стали. Так как по какой-то причине вялый взгляд дядьев чрезвычайно оживился после слов о торговле доспехами. Почему? Бог весть. Но Андрею это не понравилось.

— Вы только из-за этого приехали? — наконец спросил он их, отведя в сторону. — Могли бы и до смотра подождать. Разве бы я вам отказал?

— Мы хотели поговорить еще про твоего коня.

— А чего там обсуждать?

— Это же аргамак! У нас есть несколько кобыл и…

— Понимаю. Пригоняйте.

— А…

Так и общались.

Выглядело довольно странно. Вроде бы дядья. Вроде бы выше по статусу. А очень скоро разговор перешел в русло робко просящих и щедрого барина, который под настроение жаловал им то да се. И чем дальше общались, тем сильнее это проявлялось. Из-за чего Андрей невольно вспомнил слова Воланда, сказанные Маргарите:

— Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!

И только теперь он понял их смысл.

Раньше то он держался более привычной для христианства позиции: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят…» Оказалось, что все не так-то и просто с этим тезисом… Будет дано. Конечно, будет, может быть. Но с нюансами…

А чуть в стороне ходил отец Афанасий, который притащил этих людей сюда. Но что он хотел? Какую цель преследовал? Или, судя по его чуть лукавому, но понимающему взгляду, с которым он наблюдал за беседой, этот привод тоже был очередной проверкой. Только проверкой чего?..

Глава 4

1554 год, 20 февраля, Тула

— Ничего не понимаю! — с интонацией Шефа из «Следствие ведут Колобки» произнес один из старшин, вышагивая по палате.

Воевода промолчал. Он чуть прищуренным взглядом смотрел на это собрание, не стремясь в нем активно участвовать. Пропускать такие мероприятия он, конечно, не мог. Но и бежать впереди паровоза в этой насквозь мутной истории он не стремился.

А ситуация с Андреем чрезвычайно странно…

Кем формально был этот парень?

Сыном бедного, погрязшего в долгах мелкопоместного дворянина. Причем сыном ничем не примечательным. Он до четырнадцати лет совершенно никак, нигде и ни в чем не отличился. Скорее даже прославился как не шибко умный парень, вполне соответствующий своему возрасту и положению. Да еще и робеющий перед теми, кто старше, а потому слушающий их со всем вниманием и уважением.

И вот произошло что-то.

Что? Никто не знал и не понимал. И парня как подменили.

Если бы это не приключилось на глазах окружающих, то так бы и подумали. Ведь он стал другим. Совсем другим. Правда, сам воевода того, старого парня не знал. Но ему так говорили. Все. Без исключений. Даже те, кто благоговели перед этими изменениями и всецело их поддерживали.

Официальная позиция церкви — происки какого-то колдуна, которого до сих пор искали в городе и около него. Но воевода не сильно во все это верил. Он уже сталкивался с теми, кого считали пораженными колдовством. И никогда там не было ничего хорошего.

А что Андрей?

А вот все не так с ним было.

Прежде всего здоровье.

Воевода видел парня своими глазами и не назвал бы его доходягой. О том, какие чудеса творят хорошее питание и регулярные тренировки он не знал. Поэтому думал всякое. Те же, кто знал Андрея раньше, в один голос утверждали, что он расцвел и натурально окабанел. За одну зиму, проведенную в лесу, в дали от людей, всего с двумя холопами, он вытянулся по росту, расширился в плечах и так далее. Понятное дело — в этом возрасте такое бывает. Но не так же! Знающие люди просто голову ломали над тем — что произошло. Ведь никто из сыновей бедных, мелкопоместных дворян — одногодок Андрея, так не вытягивался за зиму. Да и в кого ему? Что отец, что оба деда не сильно велики габаритами.

Андрей же на хорошем питании, да под нормальными тренировками скакнул очень недурно за эти пару лет. И выглядел довольно представительно на фоне остальных поместных дворян, которые всю свою жизнь, от рождения до смерти испытывали определенный дефицит хорошего питания. Да и с тренировками у них было туго. Конечно, в их рационе все было не так плохо, как у тех же крестьян или многих ремесленников, и они в целом выглядели крупнее. Но не так, чтобы и сильно. Во всяком случае, поместного дворянина как правило можно было отличить от боярина или родовитого аристократа даже на глаз.

Другим важным фактором стал характер.

Если со здоровьем еще как-то можно было понять и принять, всякое бывает, то вот изменения характера оказались за пределами понимания окружающих. Никто не находил подходящих примеров из своей жизни, чтобы что-то подобное там встретить и сравнить с натуральным чудом, произошедшим с Андреем. Он стал другим. Даже не другим, а иным. Совсем иным.

И тут сам воевода успел многое отметить. Успел пообщаться. Он понятия не имел о том, каким парень был раньше. Однако отмечал в нем чрезвычайную внутреннюю уверенность. Вот вроде и демонстрирует смирение. Вроде бы и показывает свое более низкое положение. Но наигранно. Настолько наигранно, что даже воевода едва не кривился от такой топорной игры. Словно какой-то боярин какой родовитый дурью мается и прикидывается мелким помещиком.

Но главное — это образование и воспитание.

Андрей умудрился продемонстрировать мастерство в сабельной рубке на очень приличном уровне. Словное ему руку ставил добрый учитель и не один год. По общему заявлению всех старшин — сходиться с парнем раз на раз на саблях они бы не хотели. А это — немало. Серьезная оценка.

А речь его какая? Грамотная, чистая, стройная. Конечно, он не шибко цитирует псалтырь да часослов, но оно ему и не требовалось. На его фоне остальные поместные дворяне выглядели косноязычными деревенщинами. Да, парень это пытается скрывать, но воевода заприметил сразу. Слишком уж бросалось в глаза.

Да и иных нюансов хватало, чтобы распознать в парне очень крепкую книжную науку. Добрую подготовку. И славное воспитание. Которые в принципе были невозможны для поместного дворянина. Не по Сеньке шапка. Ни книг, ни учителей, ни времени на это у него не имелось и появиться не могло.

Увлечение чистотой это только подчеркивало. Даже он, воевода, и то так не пекся о том, как он выглядит, нежели этот паренек. Опрятен, чист, приятно пахнет. Говорят, что его ради любопытства пытались даже как-то пару раз «случайно» испачкать. Чем вызвали у Андрея приступ ярости. И попадись проказники ему под руку, могли бы пострадать. Невзирая на положение. Сам же он, помимо «метания молний из глаз» очень быстро приводил себя в порядок и вновь выглядел подобающим образом. На его взгляд подобающим.

Не меньшим «нюансом» выступали и его знания иных языков. Каких толком не ясно, но, когда Андрей напился, он пел какие-то песни на них.

Все эти и другие особенности выдавали в парне человека не только высокого происхождения, но и соответствующего воспитания. И для воеводы было совершенно не ясно каким образом колдун сумел так повредить «обычного сельского дурачка», чтобы он стал таким. И не он один задавал себе эти вопросы:

— Если бы колдуны всех людей могли так портить, то к ним очереди стояли! — как-то заметил один из старшин.

И воевода с ним был полностью согласен. Сам бы много отдал за такую «порчу».

Андрей был вопиюще белой вороной на фоне остального полка. И особой остроты минувшей осенью добавил Государь, взяв и даровал этому насквозь мутному пареньку выданное ранее поместье в вотчину. Да, за дело. Но мутности этот поступок только добавлял.

— Колдуна-то нашли? — спохватившись, спросил воевода, нарушая тишину.

— Да куда там! — воскликнул один из старшин. — Как в воду канул.

— Что, совсем никаких концов?

— Мы бы и сами с ним очень хотели поговорить, — криво усмехнулся один из сотников. — По душам.

— С ним много кто жаждет общения, — также криво заметил другой сотник. — Мы сами вперед попов по травницам да знахарям прошлись. И все без толку. Все молчали да разбегались.

— Не все молчали, — произнес Демьян, старый опытный десятник, повидавший и жизнь, и проблемы.

— Да?

— Радим из Белой рощи. Вы его все хорошо знаете.

— Не все, — возразил воевода.

— То знахарь знатный, — заметил один сотник. — Очень хорошо зубы заговаривал. К нему почитай многие ходили. Сказывают, что, когда прижало, и поп наш тайком бегал.

— Поп? — удивился воевода.

— Люди так болтают. Хотя кто его знает? Зубы такая зараза. Заболят и дерьмо жрать начнешь.

— Это да, — степенно согласился воевода. — И что он сказал?

— Что рядом с Тулой сильных колдунов не было. Он бы о них знал.

— А ты его про Андрея спросил?

— Ну а как же? Спросил, конечно.

— И что он?

— Подумал. Крепко подумал. А потом и сказал, что если тут и замешан кто, то не колдун. Здесь, он молвил, колдуна мало. Так людей изменить только старые Боги в былые годы могли. Так что не колдуна надобно искать, а ведуна. Но его так просто не сыскать.

— Это почему? — удивился один из сотников. — Мы же всю эту нечисть знаем, что вокруг города жила.

— Знали, — заметил второй сотник. — Ныне то она поразбежалась.

— Радим сказал, — вновь взял слово Демьян, — что ведун тот в городе был. И, верно, сильно испугался татар. Помыслив, будто бы они со дня на день город возьмут. Вот и…

— Что и?

— Радим думает, что ведун призвал на помощь кого-то из павших. Тех, кто в стародавние времена тут где-то погребен. От многих старых курганов ныне не осталось никаких следов. Холм и холм. Под Смоленском, он сказывал, будто много древних могил великих воинов. Но они не только там покоятся.

— А причем тут Андрей? — повел бровью воевода.

— С его слов призванный ведуном дух не мог находится без вместилища. Вот и вышвырнул из тела паренька его тщедушную душонку. И теперь обживается в нем. Оттого и силу тело набирает.

— А… — хотел было что-то спросить воевода, но один из старшин его опередил:

— Ты с отцом Афанасием о том разговаривал?

— Я спросил у него, может ли душа давно павшего человека вселиться в тело живого. Он ответил, что сие ересь. Ибо души все, после смерти, отправляются либо в рай, либо в ад, где ожидают страшного суда. Так что…

— А ведь Марфа, дочь Петра Глаза, тоже, как и Андрей рухнула в беспамятство. В тот же самый момент, что и парень. Когда же очнулась — никого не узнавала и говорила дивно. Чуть оклемавшись перешла на язык странный, будто изречениями из Святого писания сказывала. Андрей тоже никого не узнавал и говорил странно.

— А бабу зачем призывать?

— Да кто ж знает? — пожал плечами Демьян.

— Слушайте… — заметил один из сотников. — А ведь Марфа с Андреем до свадьбы друг друга на дух не переносили. Словно кошка с собакой. А после первой брачной ночи — изменились. Стали прямо не разлей вода. Да и замечали за ними, что болтают на непонятном языке.

— Но она же не воин! На кой бес ее то звать на помощь?

— Так ты пойди и спроси у того ведуна. Если найдешь.

— Девка, к слову, лихая вышла. Побои, говорят, стойко терпела. Да и двух татей, что на нее напали и попытались похитить, сказывают, прибила сама. Их же оружием. Горда. Своевольна. Уж не зазноба ли она того воина, которого позвал ведун?

— Ох и бесовщина!.. ох и мракобесие!.. — покачал головой один из сотников. — Может вязать их и под лед? А? Чего мы с нечестью-то возимся?

— Ты говори да не заговаривайся! — рявкнул воевода. — Царь, по-твоему, нечисти вотчину выдал?

— Прости, оговорился.

— За такие оговоры можно и головы лишится!

— Каюсь… бес попутал! — побледнев воскликнул сотник.

— Бес тебя попутал, а ответ мне держать, ежели в городе о том станут болтать! Услышу хотя бы от собаки дворовой такие слова — сам тебе голову сниму! Понял?

— Понял. Все понял.

— Да и видел я своими глазами как Андрей причастие принимал. Как нечисти в храм войти? Никак. Про таинства святые даже и не говорю. Или ты и нашу святую церковь в заговоре с ведунами да нечистыми силами обвиняешь?

— Ох… — только и выдал из себя сотник.

— В том-то и дело, что «ох…»

Дальше разговор пошел куда как интереснее.

Найдя подходящее для себя объяснение тому, кто или точнее, что такое Андрей. Старшины начали думать да гадать над вопросом как им жить дальше. Воевода старался не встревать. Открывая рот только тогда, когда они увлекались.

Основная их цель заключалась в том, чтобы сохранить свое положение и свое влияние на городовой полк поместный. А власть, по их мнению, утекала у них из рук. Отношение же к Андрею было весьма неоднозначным. Кто-то заинтересовался им. Кто-то откровенно опасался, если не сказать — боялся. Но, в целом, они сошлись в том, что слова Радима нужно проверить. И по весне отправить парня на юг — караулить татар в передовых дозорах. Опасное дело. Очень опасное.

Кто-то из них мыслил, что он там голову сложит.

Кто-то, что наоборот — раскроет себя.

Спиридон же и Данила молчали и с едва заметной ухмылкой за всем этим наблюдали. Младшие старшины. Десятники. И эти выражения лиц не укрылось от внимательного взгляда воеводы. Он ведал о том, что эти двое недавно сопровождали отца Афанасия в его очередной вылазке по удаленным поместьям. Каким именно — не ясно. Но уж то, что они заглянули к Андрею, воевода не сомневался. Поэтому, когда собрание завершилось., воевода произнес:

— Данила, Спиридон, а вас и попрошу остаться.

— Нас?

— Да, — кивнул воевода и выразительно посмотрел на остальных, дескать, всем спасибо, все свободны.

Старшины переглянулись, но перечить не стали. И быстро очистили помещение.

— Подойдите ближе. Ближе. Вот. Вы ведь у Андрея гостили?

— Заезжали к нему. Чай не чужой человек.

— Это я ведаю. Оттого и ухмылялись? Говорите. Я ведь все равно узнаю.

— А что тут говорить? Он этих обалдуев насквозь видит. Ибо к походу, в который они его решили отправить только сейчас, он готовится с осени. Как от Государя вернулся.

— Даже так? — удивленно выгнул брови воевода.

— Он сказал, что помыслы их были у них на лице…

Глава 5

1554 год, 2 марта, Москва

Иоанн свет Васильевич Государь Московский и Всея Руси вышел из Успенского собора и вдохнул свежего морозного воздуха. Несмотря на то, что формально на дворе уже стояла весна, природа о том не ведала и радовала морозом, скрипучим снегом и сухим, чуть обжигающим ветерком.

Минутное ожидание.

И из главных ворот храма, вслед за ним, вышел митрополит. Он вел сегодня службу и ему перед этим сообщили о желании царя с ним пообщаться после нее. Вот и поспешил после ее окончания вслед за своим монархом.

— Государь, — тихо произнес Макарий, поравнявшись с Иоанном и чуть кивнув ему.

— Пойдем, — так же тихо ответил царь и жестом дал понять свите держаться поодаль.

Все всё прекрасно поняли и дали возможность им поговорить.

— Помнишь того татя, что мои люди взяли под Тулой по осени?

— Да Государь. Конечно. Это было славное дело. Я рад, что удалось выявить вшивого пса в моем окружении.

— Он много интересного рассказал.

— Надеюсь, ты не поверил его лжи?

— Почему же сразу лжи? — очень неприятно улыбнулся царь. — Мои люди проверили его слова. И поручения, которые он выполнял по твоему приказу.

— По моему приказу?! — удивился митрополит.

— Не требуется большого ума, чтобы понять — все люди, которых он наказывал, находились с тобой не в ладах.

— Но…

— Я поговорил кое с кем из твоих подчиненных, и они все подтвердили.

— Государь…

— Погоди, — поднял руку Иоанн. — Скажи, зачем тебе нужен Андрей?

— Государь, я…

— Зачем? — куда более жестко повторил вопрос царь.

— Мои люди убеждали меня, будто бы голова у него светлая.

— Поэтому ты хотел поймать моего слугу и посадить до скончания его дней в холодную?

— Я…

— Не отрицай. Я о том уже ведаю. Поначалу не поверил, но…

— Бес попутал.

— Почему у меня не попросил его отдать? Чин по чину.

— А ты уступишь?

— Уже — нет.

— Вот мне о том люди мои и говорили. И предлагали взять Андрея в плен. Да и убедить принять постриг. А потом службу служить во благо Матери Церкви.

— И кто же такой умный у тебя завелся? — очень холодно поинтересовался Иоанн. — Пришли мне его. Будь добр. Очень я хочу поближе познакомиться с советчиками, что нашептывают тебе воровство чинить и супротив своего Государя злодейства всякие творить.

— Пришлю, — поникшим голосом ответил митрополит.

— А что ты такой скисший? Ты разве не рад услужить своему Государю?

— Рад, — подавленно ответил митрополит.

— Не слышу?

— Рад, Государь, — несколько бодрее произнес митрополит и вымученно улыбнулся.

— Радуйся. Радуйся, друг мой. Ибо я не поддался на увещевание злых языков. И остался верен дружбе с тобой. А поверь — врагов у тебя хватает…

— Я… я даже не знаю, что сказать, — произнес поменявшийся в лице митрополит.

— Как узнали, что между нами пробежала кошка, так дня не проходит, чтобы мне ябеду на тебя какую не принесли. Твои же люди и несли. И болтают почем зря. Оттого и веры им нет. Мню — подговорил их кто-то.

— Вот мерзавцы…

— Ничего не говори, друг мой, — по-свойски хлопнул по плечу уже весьма немолодого митрополита царь. — У всех бывают минуты слабости. Но в тебе я уверен. Отбросив мелочную суету, если возникнет беда, ты поддержишь меня так же, как и я не пущу в сердце свое дерзновенного поклепа и ябед пустых. Ибо только на том и стоим.

— Конечно Государь! — бодро заявил Макарий. — Можешь быть во мне уверен.

— Вот и я о том думал, когда слушал навет злоязыкий.

— Государь, я строго-настрого приказал своим людям не трогать Андрея. Но он сам к ним обратился за помощью. И я…

— Ведаю о том, — перебил его царь. — Еще в декабре мне о том все рассказали. Интересная задумка. И мне безумного любопытно узнать, что из всего этого получится.

— И ты не серчаешь на самоуправство моего человека?

— Пока рано об этом говорить, — ответил царь, очень многозначительно подмигнув Макарию.

Они прошли следующие шагов десять в полной тишине. Лишь митрополит тяжело дышал. Сказывался возраст и переживания.

— Светлая говоря, говоришь? — нарушил тишину царь.

— Светлая.

— Чем же?

— Образован славно. Мыслит непривычно. Подмечает то, что иные не замечали. Отец Григорий просил слезно его себе в ученики. Сказывал, будто бы он сможет много пользы принести и церкви нашей православной, и державе твоей.

— А с ним по-хорошему ты не хотел поговорить? Или людей своих послать к нему, да увещевать.

— А…

— Что?

— Нет. Мне сказывали, будто он дик.

— Брехали.

— Но…

— Ты мне не веришь? Я с ним разговор вел. Очень рассудительный муж. Но ныне более его не трогай. Совсем не трогай. Даже если пожелает постриг принять — ко мне отправляй. Узнаю, что шалишь — осерчаю.

— Да, государь, — охотно кивнул митрополит.

— Тебе твоего татя то отдать? Мастер в своем деле он добрый.

— Зачем он мне ныне? Одна головная боль от него. В простом деле не справился.

— Ну как знаешь…

Снова прошли несколько шагов в тишине.

— Татарина, надеюсь, ты мне в слуги не метишь? — осторожно поинтересовался Макарий.

— А? Нет. Татарин и татарин. Командовал отрядом, что за долю в добыче прикрывал охотников, шастающих по землям моим. Я за него уже сговорился на несколько наших пленников выменять.

— Слава Богу! — без тени наигранности произнес митрополит и перекрестился.

— Только…

— Что? — нервно переспросил Макарий.

— Странную вещь он мне поведал. Оказывается, кто-то из местных один из отрядов охотников нацелил на Андрея. Обещая золотые горы. И мне интересно, кто этот человек. Ничего сказать мне не хочешь?

— Государь, клянусь! — воскликнул митрополит и поцеловал крест. — Мне о том ничего не известно. Даже если кто из моих людей и шалил, то мне ничего не сказывал.

— Да ты не кипятись, — примирительно произнес царь, глядя ледяными глазами на митрополита, — просто если вдруг узнаешь, я буду очень благодарен. Эту гадюку, что супротив своих водит супостатов надо найти и раздавить.

— Мнишь, что не единожды гадости творил этот злодей?

— Не единожды. Только если станешь узнавать, не шуми. А то как колдун утечет.

— А может колдун и этот злодей — один и тот же человек?

— Может… — кивнул царь. — И ты уж будь добр, разберись с этим колдуном. А то я тревожусь. Тула — щит Москвы. И если он падет, то разорение великое татары учинят нам.

Нам том и разошлись.

И уже полчаса спустя царь зашел к своей любимой супруге — царице Анастасии.

— Все вон, — коротко и емко произнес он негромким голосом. И женщины, что постоянно вились вокруг его жены, немедленно прекратив все свои дела, вышли.

— Поговорил? — спросила Анастасия, когда дверь закрылась и движение за ней прекратилось.

— Поговорил. Ты снова оказалась права. Достаточно было сказать о том, что его люди на него ябеды несут, чтобы его купить. Старик теперь устроит им тарарам. Главное, чтобы не догадался, что я его за нос вожу.

— А как он догадается? — мягко улыбнувшись, спросила Анастасия.

— Тоже того не ведаю, но человек предполагает, а Бог располагает. Кстати, он мне наконец-то признался в том, что опять за моей спиной игры играл с Андреем.

— Так испугался?

— А чего ему не испугаться? Если ябеды его люди несут, то подвинуть хотят. Во время прошлого разговора я ему намекнул, будто бы силы у Сильвестора стало много. И что он о старцах Белозерских вновь сказывал с восхищением, находя отклик в сердцах у многих…

Царица улыбнулась.

Митрополит Макарий был последовательный сторонник иосифлян, то есть, сторонников стяжания церковного имущества.

Менее века назад они столкнулись лоб в лоб с так называемой «ересью жидовствующих», которые держались примерно тех же тезисов, что и протестанты в Европе. В том числе и отказ от церковных владений. Дескать, это развращает церковь и плодит грехи. Иоанн III дедушка ее мужа, долго балансировал между этими силами. Но, в конечном итоге, выступил на стороне Иосифа Волоцкого. Однако явной последовательности в борьбе с «жидовствующими» не проявлял, так как их позиция ему, как монарху, очень импонировала.

Софья Палеолог и продвигаемый ей на престол сын Василий, разыграли видимость всецелого разделения позиций иосифлян для получения их поддержки. Однако действовали, опять-таки, не последовательно и осторожно. Поэтому к правлению Иоанн IV свет Васильевича сторонников у «нестяжателей», как также называли сторонников этой ереси, хватало. В том числе и приближенный к царю протопоп Сильвестр. Ядром же духовным этого направления, как и век назад, оставались так называемые Белозерские старцы и вообще — православный север.

Если бы Сильвестр не «накосячил» во время недавней болезни Государя, то имел все шансы добиться в некой перспективе секуляризации церковных владений. В пользу казны. Однако болезнь показала, насколько шатка власть царя. И что Иоанну попросту не на кого опереться в столь перспективных и интересных церковных реформах, которые могли бы принести в казну массу земли и денег. А также уменьшить влияние церкви как аппарата, открыто местами конкурирующего с царем. Иоанн был вынужден пойти на попятную. Да и личная антипатия к Сильвестру, как к человеку ненадежному, сделала свое дело.

Но разве это мешало «дразнить гусей», то есть, подначивать иосифлян, через вот такие вот многоходовые подачи? В конце концов, пока митрополит будет занят чисткой аппарата, его внимание и интерес к другим делам поостынет. Да чувство уязвимости повысить лояльность престолу.

— А ты не хочешь прикрыть это самоуправство в Туле? — обменявшись с супругом довольными улыбками, спросила Анастасия.

— Я хочу посмотреть, что из этого выйдет. Задумка неплоха. Если она начнет приносить пользу, то я этих толстосумов по всей Руси таким же заниматься обяжу.

— Но это самоуправство в обход тебя.

— Вчера из Тулы гонец от воеводы прибыл, — переменил тему царь.

— Опять что-то там приключилось?

— Опять, — криво усмехнулся Иоанн.

— Дайка угадаю. Это как-то связано с этим юным воином?

— С Андреем. Да.

— И ты мне сразу не сказал?

— Я сегодня беседовал со своим духовником… Понимаешь, кое-что прояснилось. Один из знахарей, перед тем как сбежать из-под Тулы, успел сказать очень интересные слова. Он полагает, что в городе укрывался от татар сильный волхв или ведун, который, испугавшись падения Тулы, призвал силу старых Богов и пробудил кого-то из древних воинов, что спал в кургане где-то неподалеку.

— Звучит странно и страшно.

— И дух этого древнего воина, не имея собственного тела, ибо оно давно обратилось в прах, вышвырнул из Андрея его душу, заняв ее место.

— О Боже! И это чудище было тут!

— Судя по реакции на распятие, святую воду и освященные места, это чудище вполне православное. И очень даже полезное.

— Все равно! Это мертвец!

— Судя по всему, пробудили не только воина старого, но и его любимую. И та вселилась в Марфу.

— Ох…

— И Марфа ныне непраздна. Она ждет ребенка от Андрея.

— Но как это возможно?

— А бес его знает? — пожал плечами царь. — Старшины не знают, верить этому или нет. И после смотра хотят отправить Андрея на дальние рубежи, татар стеречь. Ежели в нем пробудился дух воина древнего, то он себя проявит.

— А если нет, то сгинет?

— Именно так они и думают.

— А если он просто отсидится в тихом месте?

— Воевода передал с гонцом, что Андрей уже готовится к походу. Крепко готовится. Значит что-то интересное учудит. И вряд ли будет отсиживаться.

— Может быть отдать его церкви?

— Если это дух древнего воина, то такой слуга и мне пригодиться.

— Одумайся!

— Перечить мне вздумала?! — рявкнул Иоанн и нахмурился.

— Если его пробудили старые Боги, то не будет ли служба его опасна для душеспасения твоего?

— Кто пробудил, пусть перед Господом нашим и отвечает за грехи свои тяжкие. Моей в том вины нет.

— Но…

— Цыц! Женщина!

— Милый, я же добра тебе желаю!

— Ты сама видела, как он вошел в освященную комнату. И что ни чудотворная икона над его головой, ни ладан, ни освященное питие на него никак дурным образом не подействовало. А значит нечистого духа в нем нет. Да и со священниками он общается, в церковь ходит, причастие принимает, молитвы читает.

— Но он же умер!

— Сейчас он жив. Судя по всему, волхвы старых Богов могут что-то такое, к чему мы не привыкли. Но разве меня, как Государя, должно это волновать? Он служит мне. И он полезен.

— Хорошо, — покладисто кивнула Анастасия. — Вот летом он покажет себя. И что ты будешь делать с ним? Сюда притащишь?

— Для начала он должен показать себя.

— Боже-боже…

— Не пищи!

— Мне страшно! За тебя страшно!

— Так молись усерднее! И не забывай — этот мертвец уже помог, дав дельные советы про яды. А значит будет черной неблагодарностью отвечать ему, следуя твоим советам.

— Боже… Ты сказал, что советовался с духовником. И что он сказал?

— Он сказал, что у старых Богов ныне силы нет. И если что и творится от их имени, то с попущения Всевышнего. Так что успокойся. Нету тут ничего дурного.

— Но он же мертвец!

— А в Святом писании ожившие мертвецы тебя не пугали?

— Но там же их воскрешали пророки!

— Там их воскрешали люди с попущения Господня. А тут разве что-то иное произошло. Опасность взятия Тулы действительно была. Округа в тяжелом положении. Татары лютуют. И я не удивлен, что Всевышний позволил этому язычнику преуспеть в своей волшбе…

Глава 6

1554 год, 23 апреля, вотчина Андрея на реке Шат

Зима отступала.

Река вскрылась и очистилась, став вновь судоходной.

Снег в целом ушел, оставшись только в оврагах, затененных деревьями. Но земля еще толком не прогрелась, а потому растительность буйством своим все вокруг не заполонила. Это облегчала видимость. Сильно. Поэтому о приближении гостей Андрей узнал загодя.

— Лепота, — заметил Кондрат, подошедший к Андрею, что наблюдал за выгребающим против течения лодкам.

— Лепота… — согласился с ним молодой вотчинник, правда довольно кислым тоном. Он слишком устал, чтобы радоваться…

Работа все эти месяцы велась очень серьезная.

Поход походом, а вотчина вотчиной.

Крепость, которую он построил годом ранее, стала тесной. Да и строил он ее на скорую руку. Держа в уме тот факт, что поместье у него в любой момент могут отнять. А вместе с ним и крепость. Ведь помещик — это временщик. Сегодня тут, а завтра там. Ибо положение его было очень нестабильным. Поместье ведь давали за службу и на время службы. И легко могли его обрезать или заменить, например, тут забрав и дав в ином служилом городе. Поэтому никто из них не спешил строить какие-то капитальные постройки или как-то иначе закрепляться на земле. И Андрей тоже, построив крепость самого «колхозного» типа.

Сейчас же ситуация переменилась.

Эту землю ему отдали в вотчину. И только царь, да и то, за весьма серьезные проступки, вроде измены, мог ее у него отнять. Даже если бы на службу не явился, и то не отобрали бы. Штрафом могли обложить. Налогами. Но вотчина — это святое. На нее покушаться можно только если человек серьезно гадить своему сюзерену. А значит, что? Правильно. Стало можно обустраиваться более основательно. Так что Андрей, кроме подготовки к походу, занимался еще и связанными с развитием вотчины делами. Прикидывал. Считал. Строил простенькие макеты. И думал… думал… думал…

Перед Марфой, которая оставалась за старшую в вотчине, ставилась достаточно сложный комплекс задач.

С одной стороны, это организация сельскохозяйственных работ. А также заготовка иного рода продовольствия. Например, ловля рыбы и ее сушка, копчение, соление. Или сбор да засушка ягод, грибов, орехов и полезных трав.

С другой стороны, Андрей поручил ей провести обширные подготовительные работы для перестройки крепости…

Что Андрей задумал?

Опыт предыдущих боевых столкновений показал — неприятель рубит в ближайшем лесу палки и вяжет из них штурмовые лестницы. И это создает совершенно ненужные проблемы, связанные с активными боевыми действиями на стенах и внутри периметра. Поэтому, для того, чтобы качественно повысить уровень защищенности, требовалось сделать стены высокими. Достаточно высокими, чтобы недруги не могли соорудить «на коленки» подходящие лестницы. Во всяком случае, без наличия в команде опытных ребят с подходящим инструментом да крепежом.

Делать земляной вал он не хотел.

Тут и очень большой объем работ. Каждый метр высоты в данном случае аукался по правилу «квадрат-куб». Да и взобраться по такой стене, в принципе, можно. Ведь не отвесная же, а наклонная, причем минимум на сорок пять градусов.

Противников, против которых Андрей планировал использовать крепость, артиллерией не имели. Во всяком случае ради него осадные бомбарды сюда никто не попрет. И даже серьезные пищали. Поэтому в его случае вполне сгодился классический средневековый вариант, при котором стены высоки и тонки. Чтобы супостаты взобраться не могли, а просто хороводы водили вокруг. То есть, что-то из архитектурных решений классических крепостей Западной Европы.

Еще, правда, оставались, подкопы. Но это дело чрезвычайно сложное в текущих условиях. И без грамотного специалиста их проводить не станут. А на кой бес кому-то его тащить сюда? Таковых на все царство было пара человек, да и те — итальянцы наемные. У татар — аналогично, разве что специалисты уже османские. Но их также имелось на пересчет… если вообще имелось, так как на взятие крепостей татары не специализировались. Из-за чего даже маленькие укрепления для них представляли серьезную проблему.

Для реализации своей задумки ему требовался строительный камень. Много. Тесанный. Ну или кирпич.

На Оке имелись каменоломни известняковые. Но обращаться к ним — не по Сеньке шапка. Ибо степень борзоты он демонстрировал и так зашкаливающую. Красный керамический кирпич купить в нужном объеме Андрей также не мог. Ибо основными заказчиками выступали царь и церковь. И шел он на крепости, церкви да монастыри. И лезть со своим «свиным рылом» в этот «калашный ряд» выглядело очень глупо. Сделать же самостоятельно он его в нужном объеме не мог в разумные сроки. Слишком много разного рода проблем потребовалось бы решить и, что немаловажно, добыть целую прорву дров на обжиг.

Оставался так называемый римский кирпич. Обычный наполнитель, замешанный на известковом растворе. После формовки такой блок помещали куда-то вне прямых солнечных лучей, чтобы он схватился и окреп. Месяца на два-три. Дешево и достаточно сурового, потому как в качестве наполнителя можно было использовать даже просто просеянную землю.

Крепостью такой кирпич, конечно, уступала керамическому. Но это только поначалу. С каждым годом шло их укрепление, вплоть до состояния плохонького известняка. Но главное — их можно было сделать много и быстро, обладая даже очень скромными человеческими и материальными ресурсами.

Изготовлением вот таких вот римских кирпичей и должна была заняться Марфа. Точнее люди под ее руководством. Ради чего кузнец Илья даже выковал пресс-форму.

Понятное дело, что сам он понятия не имел о том, что такое пресс-форма. Просто следовал инструкциям Андрея, который контролировал каждый его шаг. По идее — ничего сложного. Обычный клепанный железный ящик на ножках с рычажным прессом. Однако мороки в изготовлении такой сложной объемной кованной конструкции для Ильи вышло немало. Он просто ничего подобного никогда не делал. И Андрею изредка приходилось подключаться не только на словах, но и на деле. Он то умел это делать, но ему было невместно. Не говоря уже о том, что вообще-то это работа кузнеца…

Так вот. Люди, под руководством Марфы, должны были все лето лепить такие «куличики» да складывать их под навесами. Слишком просто? Может быть. Только вот кирпичей этих требовалось много. ОЧЕНЬ МНОГО.

Кроме того, для формирования фундамента нужно было где-то добыть крупных камней природных. Скорее всего через купцов. Благо, что требовалось их несравненно меньше кирпича. Но и это было не все. Задач хватало…

Тем временем, пока молодой вотчинник рефлексировал, погрузившись в очередной раз в размышления, подплыли гости. Это были дяди Марфы — Данила и Спиридон, а вместе с ними и Агафон собственной персоной. Они передали ему заказ Андрея, и он постарался исполнить его со всем возможным рвением…

— Рад вас видеть, — ровно произнес парень, обращаясь к родственникам. — Но, чем обязан? Я думал встретить вас уже в Туле.

— Мы решили тебя предупредить. И заодно посмотреть, как ты подготовился. Может подсказать, что.

— Предупредить?

— Воевода не станет тебя отстаивать перед старшинами.

— Я на меньшее и не надеялся, — усмехнулся Андрей.

— Ты готов?

— Полностью.

— Так давай мы поглядим и подскажем, как сделать так, чтобы не повторилось дурной глупости, как в прошлом году.

— А я подсоблю чем смогу, — вклинился Агафон. — Если чего не будет хватать — добуду.

Андрея от этих слов охватило двоякое чувство, густо замешанное на тревоге. Понятное дело, что эти трое зависели он его благополучия и успеха. Особенно Агафон. Но вдруг, нет? Вдруг имела место какая-нибудь новая интрига? И узнав о том, как именно подготовился парень, старшины будут иметь возможность придумать какую новую пакость? Однако, чуть помедлив, он максимально добродушно им улыбнулся и произнес:

— Буду рад вашей помощи. Но, сначала разгружайтесь. Отдыхайте. Я велю баньку протопить, чтобы вы смогли смыть дорожную грязь и отдохнуть душой. А потом, вечером, и потолкуем под братину меда…

Все трое улыбнулись. Еще немного поболтали. Больше уже формально. Когда же Андрей покинул их, отправившись в крепость, Спиридон и Данила переглянулись многозначительно. Гостеприимство гостеприимством. Но формат немаловажен. Ведь помощь он принимал, но явно нехотя, больше из уважения, чтобы не обидеть. Да и намеченный им пир имел довольно важный ритуальный характер.

Это может показаться смешным, но для архаичных традиций славян и германцев алкоголь имел очень большое ритуальное значение. Вождь был ценим во многом еще и за то, что поил и кормил своих людей. Причем кормил сытно, а поил допьяна. И делал это за свой счет. По своей сути, алкоголь был одним из инструментов укрепления власти, а разного рода «медовые дома» — местом ее проявления. И в глубокой древности, и в XVI веке. Да и потом пусть, «бухло» хоть и утратило старое влияние, но не очень сильно. Ибо собутыльник даже в XXI веке стоит бесконечно ближе к начальнику, чем крепкий и ответственный работник…

К чему все это? Принять и накормить гостей — базис законов гостеприимства. Но есть нюансы. Ведь что Андрей сделал? Правильно, фактически указал им на то, что они слишком грязные для застолья с ним. А потом сделал акцент не на «накормить», а «напоить», то есть, подчеркнул свою и их роль в намечающихся отношениях.

Подобные нюансы были молодому вотчиннику не понятны, ибо действовал он из иных побуждений. Местные же все поняли в рамках своей парадигмы мышления и той теории, которую сами же и выдумали для объяснения непонятного…

Утром следующего дня, у стен крепости состоялся импровизированный смотр.

В поход готовился сам Андрей. Четыре его послужильца, включая Устинку и Егорку. Двое кошевых слуг. А также Кондрат, Федот и Аким. Итого — десять «лиц».

Андрей предстал во всей своей красе.

За зиму он немало доработал доспех, стремясь его с одной стороны облегчить, а с другой — увеличить защищенность от местных угроз. Поэтому кольчужные элементы у него остались только в районе подмышек. Тело прикрывала ламеллярная жилетка из стрельчатых пластин, связанных на прочной стеганной основе. На предплечьях находились дощатые наручи, а на плечах — ламеллярные элементы защиты.

Шлем он тоже переделал.

Вместо склепанного цилиндроконического шатрового варианта, обзавелся полусферической тульей. Укрепил ее продольным, приклепанным гребнем. А личину-забрало поставил так, чтобы в открытом положении оно выступало в роли козырька, защищающего лицо от стрел и ударов сверху. Для чего пришлось серьезно усилить механизм фиксации личины-забрала в крайних положениях.

По весу выигрыша не получилось. Баш на баш. Но площадь защиты увеличилась, равно как и ее качество.

Все остальные воины, что выступали в поход, красовались в упрощенном варианте такого же доспеха. Корпус прикрывала ламеллярная «жилетка», руки же, подол и шею — кольчуга панцирного плетения. Шлемы — у кого какие. Он не успел их все переделать под единый стандарт. Однако и то, что получилось, впечатляло. Потому что перед Данилой и Спиридоном предстали очень недурно по меркам региона, а главное — единообразно снаряженные воины. Андрей же превосходил даже многих десятников, а то и сотников московской службы, так как имел развитую защиту рук и очень доброе прикрытие головы, лица, шеи и плеч.

Сбруя на их «копытных», правда, таким единообразием не отличалась. Однако выглядела доброй.

Заводные лошади тоже приятно удивили. Оба дяди никогда не видели настолько толковой сбруи для вьючной перевозки всего необходимого в походе. Но это ладно. Куда важнее оказались стрелы, которых имелось много. Нет — МНОГО. ОЧЕНЬ МНОГО.

У каждого воина к седлу был приторочен большой колчан, вмещающий сорок стрел. Полный колчан. А на практике обычные колчаны редко вмещали больше двадцати стрел. Да и те заполнялись едва ли на половину. Дюжина стрел есть — уже хорошо. А тут — четыре десятка! Невероятно! Плюс запасы стрел на заводных. Итого сто двадцать стрел на каждого стрелка! Фантастика!

Это выглядело настолько же невероятно и классно, как и добрые доспехи. Причем все стрелы — одна к одной. Они были единообразны как по длине, массе и балансу, так и по форме оперенья да наконечника. Все как один оснащались шиловидным бодкином с черешковой посадкой.

У кошевых слуг доспехов металлических не имелось. Однако они щеголяли в толстых тегиляях и шапках бумажных, имея на поясе топоры. Для их положения — более чем достаточно.

— Впечатляет… — осмотрев все, произнес Данила.

— Да, — тихо согласился с ним Спиридон, пожирая глазами доспехи Андрея.

— Только коней у тебя мало, — заметил Данила.

— Мало, — согласился Спиридон. — Для полной полковой службы надобно о двуконь идти. А у тебя сколько?

— Думал в Туле купить недостающие.

— Если узнают, что имеешь нужду в них, могут перекупить в пику тебе.

— Я все сделаю, — веско произнес Агафон, вклиниваясь. — Сколько их нужно?

— Дюжину меринов. Чтобы с запасом. Можно не самых резвых, но покрепче.

— Добуду. Там смотра многие торговцы ждут. Так что меринков найти можно, пока помещики съезжаться не стали. Вот и прикуплю тебе.

— Добре, — кивнул Андрей, поняв, по лукавому взгляду Агафона, что вопрос денег они оценят позже…

Глава 7

1554 год, 25 апреля, Новгород

Панкрат улыбнулся. Взял сундучок. И молча поставил его на стол. Снял с пояса связку ключей. Покопался в ней. Достал нужный и максимально неспешно открыв сундук начал выкладывать маленькие мешочки-кошельки с монетами. Один за другим.

— И каков прибыток? — поинтересовался Федор Дмитриев сын из рода Сырковых.

— Сто десять рублей.

— Чистый?

— Чистый.

— Не густо.

— Так и товара было не густо. — произнес Панкрат и начал рассказывать обо всем подробно.

Шаг за шагом. Стараясь не упустить ничего. И про краску, и про светильное масло, и про участие церкви, и про Андрея, и про многое другое. А все присутствующие внимательно и молча слушали. Лишь изредка спрашивая что-то, задавая уточняющие вопросы. Панкрат умел рассказывать, выделяя самую суть, но при этом не упуская ключевые детали.

— Интересно, — задумчиво произнес Федор, почесывая бороду.

— Очень интересно, — согласились другие, покивав.

— А ты шел по той грамоте что от мыта оберегала?

— Да. Местами пришлось ругаться, но не сильно. С Государем и его людьми связываться не шибко то и хотят.

Помолчали.

Подумали, рассматривая мешочки с монетами. Все-таки сто десять рублей — это семь с гаком килограмм серебра. Достаточно крупная сумма, несмотря на оценку Федора. Он ведь судил по себе. И крупная кучка туго набитых кошельков.

— Андрей предложил нам подумать над еще одним его предложением, — нарушил тишину Панкрат. — Крестьяне помещиков бедны. И по весне съедают зерно, оставленное под посев.

— Так это всякие крестьяне так, — возразил один из купцов.

— Всякие, — кивнул Панкрат. — Однако Андрея волнует только городовой полк и укрепление обороны от татар. Посему он предлагает интересный способ и денег заработать, немного, и крестьян поддержать.

— Но…

— Погоди, — перебил возразившего купца Федор Сырков. — Что он предлагает?

— По весне, перед посевной заключать с крестьянами ряд, выкупая у них осенний урожай. Оплачивая его частью зерном под посев, частью монетой. Чтобы крестьяне могли верным образом засеять свои поля. И чтобы частью расплатились со своими помещиками, заступающими на службу. Хотя бы частично, дабы повысить число выехавших на службу воинов.

— А если татары посевы попортят?

— Городовой полк в том даст обязательства возместить из добычи, взятой на саблю убытки наши за прошлый год.

— А ежели неурожай?

— Тут уже на все воля Божья. Ибо цель главная — поднять силу полка.

— А нам с того какая выгода?

— По осени весь урожай наш. Сразу. По известной еще весной цене. Ну и доброе отношение царя, которому укрепление южных рубежей очень важно.

— Андрей же тут каким боком?

— Торг мы можем через него везти, прикрываясь его грамотой. А значит и мыта платить меньше. Откуда и прибыток, который станет перекрывать убытки от неурожайных годов.

Снова помолчали.

Для Новгорода закупки зерна традиционно значили очень много. Потому что в землях вокруг города оно урождалось плохо. Все, кто из читателей бывал в тех краях, прекрасно знают, что хорошо там растет только бурьян. Да и то — не всякий и не везде. Из-за чего продовольственные поставки в Новгород издревле являлись важным фактором выживания этого «торгового мегаполиса» Средневековья. Иногда помогали купцы из Ганзы, спасая от голода. Но нечасто. Основной поток продовольствия шел с юга и выступал важным инструментом политического шантажа со стороны князей еще в бытность города самостоятельной державой.

Сейчас же Андрей выступил с достаточно интересным и, в то же самое время, скользким предложением. Ведь новгородские купцы могли закупать зерно на юге и завозить его к себе под сниженной налоговой нагрузкой.

— А Государь нам головенки то не по отрывает за такие выкрутасы? — резонно спросил один из купцов.

— Андрей думает, что если мы честно поспособствуем укреплению полка тульского, дабы Москву от татар крепче прикрыть, то он простит нам эти малые шалости.

— Он думает? Да кто он такой?! — раздраженно рявкнул один из купцов.

— Кто? — переспросил Панкрат с усмешкой. — Два года назад он был сиротой-недорослем, за которым числился долг в двадцать три рубля. А всего что за душой у него имелось — это кусок разоренного поместья на дожитие да старая отцовская сабля на поясе.

— И лук, — заметил Ефрем Онуфриев сын.

И лук, — согласился Панкрат. — Но это было два года назад. Сейчас же Андрей — законный поместный дворянин, владеющей небольшой, но вотчиной, в которой стоит крепость. Его крепость. У него есть деньги. У него есть редкие и дорогие товары. Ему даровано право личного прапора.

— Баннера? — уточнил один из купцов, имея в виду привычную для Западной Европы традицию.

Строго говоря система была очень простой.

Основная масса рыцарей не имела права на личное знамя и собственный отряд, состоящий из других рыцарей. Однако часть из них могла стать баннеретами, которые обладали этими привилегиями. Они, как иные рыцари, были в основной своей массе нетитулованным дворянством и, по совместительству, мелкими феодалами, как правило, безземельными. Выслужившими на поле боя свое привилегированное положение.

На Руси такой традиции не имелось. Здесь личное знамя выступало в качестве индивидуального поощрения и не было связано с особыми правами. Однако о том, как устроены дела у соседей знали неплохо. Особенно в Новгороде, имеющем богатые связи с Германией через Ганзу, в которой эта традиция бытовала в полный рост.

— Да. Баннера. Кроме того, царь подарил ему аргамака и очень полезную грамоту, позволяющую ему платить мыт Государю лично. И это не считай того, что вот эта лампа, — указал Панкрат рукой на стол, — его выдумка.

— Его?

— Его. А он сам предстал по осени перед нами в старинной броне, которую, как сказывают, кузнец сделал под его личным руководством.

— Какой еще броне?

— А как на старых фресках в Софии, — ответил Панкрат, имея в виду храм Святой Софии в Новгороде, где на ряде фресок XI–XII веков отражалось обычное для эпохи его строительства защитное снаряжение. В частности, ламеллярные доспехи.

Снова помолчали.

Панкрат же, усмехнулся и продолжил.

— Дурные головы сказывают, что Андрей — это волколак. Другие, что его колдун заколдовал, оттого и преобразился, расцвел. Третьи, совсем дикие вещи бают, будто бы волхв поганый возродил в теле мальца дух древнего воина. Где истина мне не ведомо. Но человек он интересный, умный и необычно образованный.

— Откуда же образование сие?

— Мне того не ведомо. Однако разве это важно?

— Все важно. А ну как со слугой Лукавого снюхаемся. И всю жизнь себе испортим, а потом и душеспасение.

— Он церковь посещает, причастие принимает, крестится, молитвы читает. Сам видел. Так что, даже если он и черт, то православный. Впрочем, ни хвоста, ни рыла свиного, ни копыт я у него не замечал.

— Главное, чтобы Государь их не заметил, — кисло произнес один из купцов.

Все снова помолчали. Но недолго. Минуты не прошло, как они с новой силой вернулись к обсуждению идеи Андрея по внедрению примитивных сельскохозяйственных фьючерсов. В той форме, в которой он их предлагал, они были крайне полезны для селян, но еще не позволяли торговать ими самими. То есть, не плодили всякого рода спекуляций и инфляций.

Но это лишь маленький кусочек более глобального плана по привлечению финансовых активов Великого Новгорода на юг. В том числе в формате создания дикой-самопальной продовольственной биржи, треть доходов от которой поступало бы лично царю. В обход разного рода боярских группировок. Ну и на полк капало.

Андрей не очень хорошо знал политические расклады эпохи. Но кое-что помнил. Например, о том, что так называемая «Избранная рада» тянула политическую активность царя на север — в Ливонию. Как и новгородская партия. Он же сам был обеспокоен югом, который создавал большое беспокойство его державе.

Шутка ли? Каждый год степняки совершали малые и весьма многочисленные беспокоящие набеги, разоряющие южные пределы державы. И угоняющие на продажу в рабство его подданных, частью, а другой, большей частью, вырезающие. В основном крестьян. Ведь не каждого из них можно было продать в рабство за разумные деньги. И, зачастую, «овчинка не стоила выделки». И эти мелкие отряды терзали земли южнее Оки в бесконечной малой войне, не давая ей покоя…

А ведь были и большие вторжения, которые при определенной удаче могли приводить к разорению и окрестностей Москвы. О том же, что земли вокруг Тулы после таких мощных рейдов превращались в дымящиеся руины и говорить нечего. Впрочем, не только Тулы. Однако Тула, стоящая на главной ветке Муравского тракта, в те годы испытывала на себе основное давление степи. И особенно Крымского ханства с его степными вассалами да союзниками.

Поддержит ли царь его инициативы? Вопрос. Однако Андрей все равно не сидел на попе ровно и пытался. Просто потому, что считал — ему не получится прикинуться серой мышкой. И так вон уже какой фокус внимания. А раз так, что его уж рядиться? В конце концов, Иоанн Васильевич, как он уже понял, не спешил с принятием решений. И тщательно все взвешивал. Да, можно было прогореть и потерять все. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского ведерком…

— Сам-то что думаешь? — спросил Панкрата Федор из Сырковых, когда собрание купцов разошлось без какого-то определенного финала. Людям требовалось переспать со своими мыслями. Какое-то время пожить с ними, прикидывая с разных сторон. И потом, после, сойтись вновь для нового раунда переговоров.

— Я сам-то?

— Да. Ты сам.

— Я ближе к осени снова в Тулу поеду. Зачем отказываться от прибылей?

— А не боишься?

— Боюсь. Ну так и что же? Жизнь вообще опасна. Не на тот конец зашел вечером и все. Понесли обмывать да отпевать. Если тело в Волхов не скинут по доброте сердечной. И ехать никуда не надо.

— А если царь осерчает?

— А если дождь пойдет?

— Ты так уверен в этом Андрее?

— Он мне понравился.

— Он вотчинник. Воин. Он нам не товарищ.

— Он совсем иначе думает, нежели иные воины. Это ничуть не умаляет его воинского духа, но… он другой. Для него война и деньги тесно связаны друг с другом. Он прямо мне сказал, что деньги — это кровь войны. И тот воин, что ими пренебрегает — плохой воин…

***

Тем временем на Москве из неприметной дверки царского застенка вышел человек. Вида он был совершенно помятого и изнуренного. Но особого членовредительства не наблюдалось. Он тщательно растер руки, которые за эти месяцы привыкли к кандалам. Потер шею. И обернулся, к стоящему за его спиной мужчине с острым, пронзительным взглядом.

— Ты знаешь, что делать, — холодно произнес тот и бросил ему туго набитый кошель.

— Этого — не хватит.

— Остальное — после дела.

— Этого — не хватит, — более настойчиво произнес мужчина.

— Перечить мне вздумал? Обратно захотел?

На что бывший атаман разбойников кинул обратно кошель с деньгами, который поймал слуга из свиты сурового представителя царя.

— Не веришь мне — так убей.

Помолчали.

— Хорошо, — нехотя кивнул представитель царя. И бывшему атаману передали три туго набитых кошеля. А потом добавил: — Помни, станешь озоровать кара последует суровая.

— Такое забудешь, — криво усмехнулся бывший атаман. Убрал кошели за пазуху и не прощаясь пошел своей дорогой.

— Не нравится он мне, — заметил слуга.

— Помалкивай, — раздраженно рявкнул на него злой начальник. Он хотел оставить часть денег себе. Но не вышло.

***

Ахмет, что осаждал безуспешно крепость Андрея минувшим летом, мерно покачивался в седле.

Он жив.

Его выпустили. Точнее везли на обмен.

Кто бы мог подумать?

Хотя обрабатывали его очень серьезно. На удивление серьезно. И интересовались совсем не проказами в землях под Тулой. А связями с подданными царя.

Собирали показания.

Проверяли их.

И по новой, в случае, если где-то что-то расходилось. Старались не увечить, но пытки от этого не становились более приятными. Нет, отнюдь нет. Тот ужас, что он испытал в застенках московского кремля он и врагу бы не пожелал. Несколько месяцев ада. Настоящего ада.

Пойдет ли он снова в поход?

Жизнь заставит.

Но в одном он был уверен — его теперь никакими посулами к Туле не заманишь. Было же у него предчувствие… было… Когда же он столкнулся с волками, что помогли защитникам, то окончательно убедился — высшие силы не зря его предупреждали. Конечно, зарекаться он не мог. И если хан скажет, придется идти. Но добровольно он больше сталкиваться с этим очень странным воином не хотел. Ведь именно он его ссадил с коня и чудом не убил. Что было еще одним намеком…

Более того, чувствуя благодарность Всевышнему за спасение, он планировал пойти в хадж, дабы посети Мекку. И, если позволят обстоятельства, остаться там. Подальше от родных степей и чего-то жуткого, что завелось под Тулой. Волки… Волки всегда были символом степных воинов, их духом, их смыслом, а тут вон как получилось. А чего стоило ему найти хоть каких-то волков в округе для провокации? Повезло. Случайно наткнулись на небольшую группу не пуганного молодняка, которая вилась вокруг туши лося. Но убив трех «серых» он не испытал облегчения… И сейчас вся его душа полнилась тревогой…

Глава 8

1554 год, 2 мая, Тула

Медленно покачиваясь в седле Андрей въехал в пределы Тулы. Верхом на своем аргамаке. Шагом. В руке у него было копье с небольшим квадратным прапором алого цвета, на котором красовалась белая голова волка Старков. Впрочем, о том, чей это волк здесь никто не знал и считал его личным символом, утвержденным Государем.

За ним ехали другие воины.

И слуги кошевые.

И выглядело все очень добротно. Настолько, что въезд в Тулу по прошлому году десятки московской службы выглядел скромнее.

Андрей уж постарался.

Кроме доспеха он обзавелся одеждой из качественной ткани. Золота и серебра на нем, правда, не было. Но в остальном — вполне прилично. По тульским меркам. Сопровождающие его люди выглядели хуже, но не кардинально. Даже кошевые слуги и те щеголяли тегиляях с покрышкой из дорогого, тонкого сукна. Так что поглазеть на въезд вышло много народа. И особенно детишек да женщин. А потому не оставалось сомнений — к вечеру весь город и ближайшая округа будет о том знать в изрядно раздутых через сплетни подробностях.

Андрей держался.

Ему не сильно было по душе такое пристальное внимание окружающих. Однако он всячески демонстрировал игнорирование. Будто бы ему все равно. Словно он ехать по лесу и его мало интересовал наблюдение за ним листьев, камней и травы.

Это только усиливало впечатление.

Два года назад практически нищий парень теперь красовался богатством. Баснословным богатством по меркам города. Даже в сравнении с воеводой, во всяком случае, на первый взгляд.

Его конь — аргамак — подарок царя — стоил без всякого сомнения больше тысячи рублей. Остальные лошади отряда также оценивались никак не меньше ста пятидесяти рублей. Вместе со сбруей.

Доспехи, надетые на нем, выглядели более чем на сотню рублей. Его послужильцы красовались доспехами поплоше, но они тоже тянули рублей на пятьдесят каждый, если не больше. Оружие Андрея и людей его также тянуло еще на сотню.

Набегало уже заметно больше полутора тысяч рублей[1]. А ведь имелась за ним еще и вотчина, и крепость в ней, и прочее имущество, и какие-то наличные средства. Монеты, то есть. Вон какой тугой кошель на поясе у него красовался.

И люди, что пошли за ним, в лице Кондрата, Федота и Акима тоже знатно поднялись. Да и рожи отъели за зиму, чего не скажешь о других простых поместных дворянах, которые явно не жировали. Отожрались даже лошади, лоснящиеся и ухоженные, ступая достаточно уверенно подкованными копытами…

Подъехали к поместью Агафона.

— Рад тебя видеть в здравии, друг мой, — добродушно произнес Андрей вышедшему из ворот купцу.

— Взаимно, взаимно, — покивал Агафон. И пригласил всех во двор.

Андрей въезжая оглянулся.

Скользнул взглядом по многим любопытным мордочкам. Наверняка ведь станут судачить, что первым он навестил Агафона. Ну да и ладно.

Заехал.

Спрыгнул с коня.

Дал ему морковку, оглаживая по шее. И тихо буркнул подошедшему Агафону:

— Афанасия зови.

— Зачем? — удивился купец.

— Дело есть.

— Так ты же говорил, что краски нет. Вот последний раз, когда у тебя гостил.

— Тогда не было. Сейчас есть.

Купец нервно сглотнул и убежал отдавать распоряжения. Сильно шуметь он не хотел. Если Андрей звал священника, то явно дело шло не о мелочи. А значит можно было спугнуть сделку или какую еще беду навлечь излишним шумом.

Андрей же начал принимать купленных Агафоном меринов. А потом руководить снаряжением вьючной и верховой сбруи. И погрузкой тех вещей, что передал с лодками купеческими в Тулу. Чтобы с собой не тащить на перегруженных лошадях…

— Доброго тебе дня, Андрей Прохорович, — тихо, но отчетливо произнес отец Афанасий незаметно подойдя к молодому воину. Как так получилось? Да делами увлекся. А вокруг постоянно все мельтешили, и он просто не придал значения очередной тени.

Священник обратился к парню очень необычно для его официального положения. По имени и нормальному отчеству обращались в те годы только к князьям или царям, ну или боярам. К остальным тоже могли, но в крайне ограниченном спектре ситуаций. И эти ситуации без всякого исключений были связаны с лестью. Причем лестью очень сильной, грубой, выпуклой.

Обратись отец Афанасий так к любому из поместных дворян их бы как током ударило. Они бы смутились. Может быть даже поправили. Андрей же воспринял это обычно, нормально и невозмутимо. Словно к нему так каждый день обращаются. Даже ухом не повел. Через что заставил вздрогнуть уже самого отца Афанасия, ведь до него дошли слухи о вещах, обсуждаемых у воеводы. И про якобы возрождение в теле отрока древнего воина слышал. И о том, что он весьма непростым человеком был в прошлом…

«Так что же? Это все правда?» — пронеслось в голове священника.

— И тебе доброго дня, отче, — произнес Андрей. — Ты прости, что оторвал от дел. Но без тебя никак не получилось бы.

— Что-то случилось? — несколько нервно спросил священник, с трудом удерживая свое волнение.

— Агафон, есть у тебя место, где мы смогли бы спокойно переговорить? Без лишних глаз и ушей?

— Найдется, — степенно огладив бороду, произнес купец.

— Тогда веди, — произнес Андрей и снял со своего заводного мерина суму парную. Закинул ее на плечо и пошагал вслед за купцом.

Зашли.

Сели. Точнее Агафон с Афанасием сели. Андрей же осторожно поставил сумки на стол и начал вытаскивать на стол содержимое.

Сначала он достал сахар.

Получение его было хоть и трудоемко да излишне затратное по дровам, но вполне доступно даже для средней полосы. Он просто собирал березовый сок. Упаривал до сиропа. Очищал его известью от органических примесей. И выпаривал досуха. На выходе у него в руках оказывались кусочки сахара. Да, не белого. Но белый тогда и не умели получать.

Строго говоря сахар в XVI веке — это очень дорогое и статусное лакомство, доступное не всем. И если в Средиземноморье или в традиционных морских державах он был хоть и скотски дорог, но относительно доступен, то на Руси считался чем-то просто запредельно дефицитным. Не ляпис-лазурь, но что-то близкое. Конечно, еще оставался мед. Но его производили мало. Точнее даже не производили, а собирали бортники у диких пчел. А потому мед, конечно, выходил несравненно дешевле сахара, но все равно оставался доступен только самым богатым и то, не каждый день.

Сахара Андрей привез немного по современным меркам. Всего около трех кило. Ведь на один килограмм сахара приходилось перерабатывать порядка двухсот литров березового сока. Но для местных и такая партия выглядела представительно. Очень представительно…

Следом он достал котомки с краской.

В этот раз он не стал возиться с получением большого количества поташа, без которого не выйдет сделать берлинскую лазурь. В этот раз он привез искусственный ультрамарин. Для которого требовалась белая глина, глауберова соль, сода, сера и древесный уголь. Все эти компоненты Андрей купил у Агафона еще по осени. И вот теперь обрадовал его огромной, по местным меркам, порцией краски.

Главной «фишкой» искусственного ультрамарина, открытого лишь в 1826 году, было то, что от количества серы, добавленной в самый последний момент, зависит его цвет. То есть, было реально получить насыщенную краску разных цветов. Поэтому Андрей сделал двадцать полных гривен яркой, насыщенной синей краски, четыре красной, четыре зеленой, четыре розовой и две фиолетовой. А также одну пурпурной, для чего смешал фиолетовый вариант искусственной лазури с красной до получения нужного оттенка. Пурпур… традиционный императорский цвет. Безумно дорогой. И такой же редкий. Самая дорогая краска с Античности до открытия более-менее современных красителей в Новое время. Однако на 1554 год пурпур удерживал свой статус и свое положение самого дорогой краски.

— Это… это..? — указывая на туески, попытался спросить отец Афанасий.

— Это много. Поэтому вас и позвал. Сколько этой краски сможет купить церковь?

— ВСЮ! — тут же ответил священник.

— Звонкой монетой заплатит?

— Уверен в этом.

— По честной цене?

— Да.

— И даже этот пурпур?

— Да.

— Это ведь царский цвет. Не будет ли это выглядеть как попытка уязвить Государя нашего?

— Э… а…

— Вы подумайте…

Дальше они составили на бумаге подробную перепись товаров, взвешивая их со всем радением. В трех экземплярах. Прикинули цены и расклады по долям. И Андрей покинул их. Слишком уж долго задерживаться на купеческом подворье по приезду он не мог. Так что выехал с него сразу как смог и отправился к Даниле — дяде жены. На то самое подворье, что раньше принадлежало Петру Глазу. Там его уже ждали.

— Долго ты с купчишкой возился.

— Глаз да глаз за ним нужен. Купец же…

— Так-то оно так, — кивнул степенно Данила. — Но все одно долго. Что люди подумают? Проходи, гость дорогой. Все уже собрались. Только тебя ждем.

— И стол, гляжу, накрыли.

— И стол…

Однако посидеть не удалось. Полчаса не прошло, как под воротами усадьбы собрались поместные дворяне. Простые, в основном. Но и старшины многие явились, держась, впрочем, особняком.

— Что они хотят? — несколько напрягся Андрей.

— С тобой поговорить. Поблагодарить за помощь.

Андрей вышел.

И тут же его словно парализовало от шквала слов и эмоций. Каждый из них хотел сказать слова благодарности. Кто-то от чистого сердца. Кто-то от корысти, дабы и его не забыл в следующий раз Андрей от щедрот своих. Но парню от того легче не было — не привык он к такому…

Наконец он поднял руки и выкрикнул:

— Други! Други! Дайте слово!

Помещики замолчали.

— Вот вы слова благодарности говорите, а о главном забыли.

— О чем же? О чем? — заголосили они наперебой.

— О товариществе!

Пауза. Тишина. Очень странный поворот вопроса.

— Все, сделанное мною для вас — есть ни что иной, как мой товарищеский долг. И делал он ради моей жизни, моей чести, и моего душеспасения. Ибо плох тот товарищ, что не думает о товарищах своих, с которыми плечом к плечу заглядывает в лицо смерти.

Новая пауза.

Все молчали. И ждали продолжения, ибо не до конца понимали, о чем речь. Причем слушали не только поместные дворяне, но и случайные зеваки.

— Вы, верно, слышали от отцов и дедов ваших, в какой чести у всех была земля наша. Слышал и я. И о том, как в былые годы степь дрожала от одного имени воинства нашего. И о том, как пращуры наши брали Царьград, взымая с эллинов монету за наше миролюбие. О том, как сияла величием Русь, раскинувшись от Ливонии до Крыма, от булгар до Карпат, громя всех и каждого, кто в ее пределы вторгался и прирастая год от года землями новыми, тучными, славными…

Андрей произнес эти слова и хорошо заметил удивление на лицах практически всех. Только отец Афанасий, который тоже пришел посмотреть и послушал, никак не выражал своего отношения. Верно знал о той старине далекой. Пусть и по сильно искаженным да обрезанным пересказам.

— Но подло завелось на земле нашей. И проникло в сердца наши. Отчего человек наш думает лишь о том, чтобы при нем были хлебные стоги, скирды да конные табуны. Свой со своим не хочет разговаривать! Свой своего продает как продают бездушную тварь на торговом ряду! И что басурман поганый сосет из своих товарищей последние соки!

Старшины, что присутствовали, держась в стороне, побледнели от этих слов. Просто как полотно стали.

— Но и у последнего подлюки нашего, каков он ни есть, и у того, братцы есть крупица русского чувства. Даже если спит оно. Даже если бессовестной натурой его загнано в дальний угол, забитое, забытое и заплеванное. И проснется когда оно, то ударит он горемычный о полы руками. Схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою. Готовый в муках искупить позорное дело!..

Никто не решался перебить или вставить что. Каждый напряженно слушал. Андрей же продолжал, выдавая в том же духе небольшие фразы с паузами между ними. Достаточными для осмысления сказанного. Цепляя помещиков за живое. Задевая насущные проблемы, в которых они почти все увязли по уши. И указывая на тот замкнутый порочный круг, в который их загнали.

Он прошел по очень скользкой грани.

Можно даже сказать страшной грани. Которая отделяла общее эмоциональное потрясение этой толпы от стихийного взрыва и бунта. Он даже не заметил, как быстро и легко раскалил этот человеческий материал до красна. Вспыхнули глаза измученных трудностями жизни и службы воинов. Сжались их кулаки. Заскрежетали зубы.

В какой-то момент достаточно Андрею было достаточно просто указать на старшин, что, дескать, те во всем виноваты. И все. Смели бы. И ни на что не посмотрели бы. Даже воевода вряд ли сбежал. Просто не успел бы. Но Андрей вовремя сообразил и остановился. Вовремя сдержал себя, ибо его самого охватил какой-то кураж, какая-то страсть, видя такой горячий и живой отклик на свои, в общем-то простые слова, в сердцах этих людей.

Не изнуренные пропагандой и не имеющие к ней никакого иммунитета, эти люди XVI века впитывали его общие фразы, принимая их за чистую монету. Он, правда, старался не сильно приукрашивать. Но и этого хватило…

После чего он свернул всю свою речь к формуле мушкетеров: «один за всех и все за одного» и плавно спустил все на тормозах. И, поблагодарив помещиков за их верную службу царю, пошел в усадьбу дяди Марфы. Однако успел краем глаза заметить отца Афанасия, который стоял совсем рядом и пристально слушал… И лицо его было сложным-сложным…

— Что ты творишь?! — хрипло спросил Данила, бледный как поганка. Скорее даже зеленоватый. Он ведь тоже относился к старшинам. И он тоже имел безнадежных должников в фактически долговом рабстве.

— То, что должен был делать твой брат.

— Что же?

— Даю, а не отнимаю.

— Не понимаю.

— В этом один из фундаментальных смыслов христианства. Жертва.

Данила не понял.

И Андрею пришлось потратить какое-то время на то, чтобы объяснить свою позицию.

Добыть где-то богатство и власть не так-то и сложно. Случаи подворачиваются часто — главное их разглядеть и быть к ним готовым. Намного важнее это все удержать. И тут и всплывает глубинный смысл христианской жертвы. Ведь ее философская, концептуальная цель заключалась совсем не в том, что в иудаизме…

— Это у иудеев, — заметил Андрей, — десятина[2] ежегодно направлялась в храм на содержание его и проведение торжеств. Но мы — не иудеи. Мы христиане. А потому платить жертву в храм Соломона не должны. Да и разрушен он в незапамятные времена. Иисус Христос наш установил совсем другое значение жертвы. Жертвы как добровольной, а не обязательной помощи… — продолжал распинаться парень.

А потом перешел к развернутому объяснению на пальцах.

— Вот живешь ты в селе. У тебя есть корова. У всех есть корова. И вот у соседа она сдохла, а дети его малые остались без молока. Как в такой ситуации поступить? Можно продавать ему молоко, ухудшая и без того несладкое его положение. А можно помогать ему, давая молоко его детям бесплатно. Если, конечно, ты можешь себе это позволить. На первый взгляд это не разумно. Зачем делиться с окружающими своими благами просто так? Однако если действовать иначе. Если не помогать ближним, попавшим в беду. Если вытягивать из них все соки. Только рвать. Только хапать. Только жрать, как ненасытное чудище. То как поступят они, эти окружающие, когда ты сам ослабнешь, оступишься, столкнешься с трудностями? Подставят ли они тебе плечо? Поддержат ли? Помогут ли? Или сами же и добьют?

Пауза.

— Ты один — ничто, понимаешь? — подвел итог своей речи парень. — И чем больше ты отдаешь ближним своим, тем сам сильнее становишься. Ибо настоящая сила десятника — в его десятке. Сотника — в его сотне. Воеводы — в его полку. — произнес Андрей, специально не продолжая эту парадигму. Но всем, кто его внимательно слушал и так стало понятно, что царь силен державой своей. И Даниле со Спиридоном. И поместным дворянам, что стояле как на дворе усадьбы, так и возле нее продолжая слушать. Они ведь так быстро не разошлись. Не успели. И отцу Афанасию, что стоял в пяти шагах от парня у створки ворот, впившись в него взглядом…

[1] Больше 1,5 тысяч рублей. Много это или мало? Снаряжение обычного поместного воина, состоящее из двух меринов, кольчуги, легкого шлема, сабли, щита и лука стоило около 50 рублей. И Андрей, волей-неволей все равно демонстрировал свое богатство, хоть и не такое впечатляющее, как получилось бы при вооружении своих людей хорошим огнестрельным оружием.

[2] На самом одна десятина ежегодна отправлялась на содержание, вторая — на торжества, а третья, раз в три года, на помощь бедствующим. Так что «десятина» составляла налог примерно в 23 %. Но Андрей упростил, назвав церковный налог «десятиной» в целом.

Глава 9

1554 год, 15 мая, Москва

Георгиевский монастырь московского кремля[1] был особенно тих и спокоен в это утро. Как и вся округа. Вдали, где-то на грани слышимости, тихо чирикали птички. А безоблачное голубое небо казалось поистине бездонным.

Иван Васильевич вышел на крыльцо и замер прямо в дверях, наслаждаясь видом.

Тишина.

Рядом прохлаждался в теньке его человек, подскочивший при виде своего господина. Однако основная масса сопровождающих осталась у ворот, так как монастырь был женским. И вваливаться в него толпой здоровых мужчин выглядело несколько одиозно.

— Доброго тебе дня кумушка, — вдруг донесся молоденький женский голос из-за угла.

— И тебе кумушка, — ответил другой звонкий женский голос. — Давненько тебя не видела.

— Так муж отлучался. А я на хозяйстве значит. Присесть некогда было.

— Ох… бедняжка…

— А слышала новость?

— Какую?

— Будто бы в Туле колдун завелся… — Иван Васильевич хотел было уже отмахнуться от этой пустой болтовни двух женщин, которых какой-то леший занес в монастырь, но тут он напрягся и прислушался. Слухи народные его интересовали ничуть не меньше, чем доклады его людей. Ибо слухи — суть того, что думал простой народ.

— Колдун? Какой колдун?

— А ты не слышала? Сказывают, будто он душу древнего воина вселил в тело отрока.

— Дура ты дура, — с явными нотками сожалениями ответила собеседница. — И не стыдно такое тут сказывать? Святое место!

— А что дура то?

— А кто как не дура? Разве может какой колдун такое сотворить может? Нет! Вздор сие есть и ересь! Туляки всю осаду молили Господа нашего о помощи. Об избавлении. О спасении. И он откликнулся на молитвы их.

— Но дивно то как…

— Неисповедимы пути Господни! — торжественным голосом произнесла звонкая женщина.

— А отрока того, куда он прибрал?

— Матушка сказывает, что сразу на небо. Ибо юн и пожертвовал собой ради спасения других.

— Так не по доброй воле.

— А кто тебе такую глупость сказал?

— Так… как же иначе?

— Истину тебе говорю — молился тот отрок истово. И добровольно пожертвовал своей жизнью, дабы спасти близких ему людей.

— Поди ж ты! Брешешь небось?

— Вот те крест!

— Воистину велик Господь наш Вседержитель! Экое дело сотворил. Сказывают, будто воин тот — витязь славный. И как душа его в тело отрока попала, то стал оно силу набирать чудно.

— Так и есть… так и есть…

— Вольга Святославич, не иначе.

— Типун тебе на язык! — воскликнул третий женский голос. — Как ты куриная твоя башка вообще подумала только, что славный воин от змея рожден? Ведь сие есть богопротивные сказки! Ересь! Это что же получается? Господь наш, отозвавшись на искренние молитвы честных христиан, и прислал им дьявольское отродье?! Вот же полоумная баба!

— А кого тогда?

— Ясное дело кого! Всеслава Брячиславича, старинного князя полоцкого. Али не слышала, как отрок тот с волками управился? Али не слышал, как волколака словом и молитвой усмирил и с тех пор волчата того волколака цельный год службу при нем несли? Да и в бою яр. Учен. Прозорлив.

— Так где Полоцк, а где Тула? — недоуменно спросила первая женщина.

— А кто ведает о том, где его прах покоится? Вот! А вот витязь то был славный. Степь, сказывают, в страхе держал.

— А почему Всеслав?

— А кто же еще?

— Мало ли витязей на земле русской было?

— Матушка сказывала — Всеслав, значит Всеслав…

— Матушка значит, — тихо-тихо произнес себе под нос Иоанн Васильевич и, махнув рукой, призывая своего спутника следовать за ним, отправился к воротам монастыря.

Эти болтушки ему были без надобности. Тем более, что все что надо, он и так выяснил. Не уймется, значит Макарий. Или это не он?

— Государь? — спросил его спутник, что также слышал этот разговор, когда Иван Васильевич замешкался. — Может этих взять, да потолковать с ними?

— Сам то слышал такие россказни ранее?

— На торговых рядах разное болтают. И такое дня два как проскакиевает.

— Пойдем, — раздраженным тоном произнес царь. Ему очень не понравилось то, что о столь опасных вещах он случайно узнал. Да и как?! Сам подслушал!

Четверть часа спустя, приняв пару чарок хмельного для восстановления душевного спокойствия, он заявился к своей супруге. Вошел. Молча сел. И уставился стеклянным взглядом в пустоту перед собой.

Женщины, что постоянно вились вокруг царицы, спешно покинули покои. И Анастасия, подойдя к мужу сзади, начала максимально нежно и осторожно массировать ему шею и голову.

— Сказывай, что случилось?

— Болтают всякое…

— Мало ли кто болтает…

— Люди болтают…

— О чем ты?

— А ты еще не слышала? Кумушки уже судачат на улицах города, что Андрейка тот из Тулы — это вовсе не Андрейка. А возрожденный Божьей волей в теле отрока Всеслав Брячиславович, старинный князь Полоцка.

— Чего?! — ошалело переспросила супруга, прекратив на время делать массаж и замерев в полном недоумении.

— И возродился он не из-за происков колдуна, али волхва, а молитвой туляков по Божьей воле. На защиту их от степных разорителей…

Царица подвисла.

Всеслав Брячиславович Полоцкий был достаточно известной фигурой, среди высокородных персон Руси. Правнук Владимира Святого и Рогнеды. Старинный Рюрикович. Правитель Полоцка, при котором тот расцвел. Строил храмы, крепил города и развивал торговлю. И даже какое-то время был Великим князем Киевским, стоя над всей Русью, но пал в борьбе с Владимиром Мономахом.

Поговаривают даже, что он был оборотнем. Причем оборачиваться Всеслав мог по доброй воле, правда не ясно в кого — в волколака или берендея[2]. Сам Иоанн Васильевич в этой не верил, однако, очень популярные слухи гуляли о том среди народа.

Кто его мать — не ясно.

Кто его супруга — тоже.

Даже имен не сохранилось. Сказывали только, будто бы мама его была волхвицей, а супруга — княжной иноземной. Но это неточно. Путаницы немало… Однако суть не в этом. По всему выходило, что церковь не отступила. Она продолжила свою игру. Только иначе — исподволь.

Руководству митрополии категорически не понравилось то, что народная молва начала пиарить какого-то там колдуна. Ведь как получалось? Колдун кого-то там призвал. И этот кто-то сразу начал делами добрыми прославляться.

Непорядок.

Вот и придумав наспех легенду, пустили ее по толпе. Чтобы не терять репутацию в глазах народа. А, напротив — укреплять ее. Что, дескать, православные молитвой своей истовой вымолили у Всевышнего помощь. Что это, как не чудо? Причем не в старинных сказаниях, а живое и настоящее. То, которое можно потрогать руками.

А значит, что? Правильно. Молиться нужно усерднее…

— И что мне с этим делать?

— Ничего.

— Как ничего?

— Этим летом, как тебе воевода сказывал, Андрея пошлют в поход. Пусть проявит себя.

— Ты знаешь, сколько краски он на днях в Тулу привез?

— Не важно.

— Почему?! — воскликнул Иоанн Васильевич, обернувшись.

— Милый, молва народная опасна. Слухи говорят, будто бы он древний витязь, который защитит людей от степи. Но сплетни быстро протухают. Если Андрей быстро не сможет больно ударить степь, то интерес к нему поостынет. И все вернется на круги своя. В конце концов не он сам про себя все это выдумывал.

— А если он сумеет показать зубки?

— Тогда тем более не важно сколько он принес краски. Всеслав был славным воеводой. Умелым. Это намного важнее и ценнее любой краски. Или у тебя много толковых воевод? Таких, чтобы не местничали да под себя гребли, и супостатов били?

— А выступление его перед людьми?

— А что крамольного он сказал в том выступлении? Он поблагодарил твоих слуг за то, что те, несмотря ни на что, верно служат тебе. И напомнил им о братстве да товариществе воинском. О том, что им нужно поддерживать друг друга. И о том, что, в былые времена держава твоих праотцов была сильна через ту поддержку.

— Так просто?

— Так просто, — тихонько усмехнулась царица. — Конечно, он и себя не забывает и борется с местными старшинами за власть и влияние. Но делает это с пользой для тебя.

— Раньше ты о нем была иного мнения. Даже хотела отдать его церкви.

— По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. — процитировала царица очень важное высказывание из Евангелие от Матфея. — Он сделал что дурное?

— Он убил десятника.

— Когда тот пытался его ограбить, преступив слово воеводы.

— Он был его десятником.

— Он еще не был его десятником. Ведь Андрей не заступил на службу и не был поставлен под его руку.

Царь замолчал и задумался, прикидывая, что же еще можно формально вменить в вину парню. Но на ум ничего не приходило. А все что удавалось вспомнить — требовало либо награды, либо, как минимум, одобрения.

И разбойников он резал, и супостатов. И крепостицу передовую поставил. И броню с оружием хорошие раздобыл, да не только себе, но и своим людям. И даже тем, кто ему доверился. И краску нашел, да не жадничал и активно делился, помогая многим. И кое-чего выдумал толковое, вроде лампы новой, печи да светильного масла. Хотя царь теперь сомневался, что Андрей именно выдумал. Верно знал. С прошлой жизни знал. От матери, которая была волхвой… или еще от кого. Может и от супруги своей.

К слову сказать, как ему докладывали, Марфа, в сердцах лаялась на каком-то непонятном языке. Что только подтверждает сплетни, которые про Андрея стали болтать. Ведь у Всеслава жена по слухам была иноземка. Язык же, на котором Марфа лаялась, не ведал никто.

Да и свадьба их выглядела очень интересно.

Они оба наотрез отказывались жениться. И пришлось, как царю сказывали, приложить немало усилий, чтобы их свести. После первой же брачной ночи стали «не разлей вода». И нет-нет, да и начнут ворковать на непонятном каком или малопонятном языке. Узнали значит друг друга…

— Да уж… — протянул Иоанн Васильевич задумчиво.

— Что?

— Судьба… Ты только представь? Обвенчались. Умерли. Воскресли — и снова их судьба свела под венец.

— Завидуешь? — томным голосом поинтересовалась царица, наклонившись над самым его ухом, и шаловливо прикусила мочку.

— Если они жили — душа в душу, как и мы, то да — завидую, — серьезно произнес Государь.

— Теперь ты понимаешь, почему он сказал тебе про яды, а потом еще подробно все описал?

Иоанн Васильевич хмыкнул. Но промолчал. Он то совсем о другом подумал, нежели супруга. И полагал, будто бы Андрей таким образом намекал ему на зреющий вокруг него заговор бояр. Настолько очевидный и выпуклый, что даже в Туле его было видно.

Сам царь видел заговор в том, чтобы оттереть от него бояр Захарьевых-Юрьевых. А саму царицу отравить или как еще удалить от него. Но лишь для того, чтобы воспользоваться вакантным положением царственного холостяка.

О заговоре даже догадываться не требовалось. Потому что во время болезни ему прямо это сказали. И отказались присягать на верность его малолетнему сыну только потому, что его матерью была представительницей рода Захарьевых-Юрьевых. Не больше, ни меньше. Дескать, невместно боярам поклонятся равному себе. Кровь-то царская, но только по отцу. Мать же все испоганила. И лишь нерешительность Владимира Андреевича, брата его двоюродного, заставила остальных бояр, уступить требованиям царя. А то ведь, не ровен час оправиться. И что тогда? Но уступить, не значит отступить.

Оставалось только понять, откуда все это знал простой помещик из глухого медвежьего угла. Или все не то, чем видеться? И на самом деле под личиной молодого воина кроится совсем другой человек?

— Еще один Рюрикович. Старый. Матерый. — тихо произнес Государь. — Интересно. Ведь если слухи попали в цель, то Всеслав появился вполне в своем обычаи. Под чужой личиной. Одного не пойму — чего отец супруги ее, тот самый десятник, словно с ума спятил?

— Так может твой Андрей проявил его истинное нутро?

— Мог же погибнуть.

— Многие говорят, что он славно владеет саблей и копьем. Верно был уверен в своих силах.

— Но зачем ему враждовать с Петром?

— А он с ним разве сразу враждовал? — осторожным, но лукавым тоном спросила царица. И сразу же ответила: — Нет. Только когда тот повел себя неприлично. И начал у отрока вымогать долг. Хотя должен был его спрашивать с главы рода. Мню, со старшинами тульскими он тоже не просто так играет. Тебе ведь было интересно, кто татар к крепостице Андрея направил. Не так ли?

Царь обернулся к царице своей со слегка удивленным лицом. Хмыкнул. Встал. И поцеловав ее, удалился.

О том, что это мог сделать кто-то из старшин, он не думал. Точнее гнал от себя эту мысль. Сейчас, раз она пришла в голову не только ему, взглянул на вопрос иначе. Да и речь Андрея заиграла совсем другими красками. По всему выходило, что он с ними играл, как кошка с мышами…

[1] Георгиевский монастырь — ныне не существующий женский монастырь московского кремля. Существовал с начала XVI века по 1813 год.

[2] В славянской мифологии — волколаки — это оборотни-волки, а берендеи — оборотни-медведи.

Глава 10

1554 год, 29 мая, Тула

— Я устал от твоих намеков, — мрачно произнес Андрей. — Хочешь у меня что-то спросить — спрашивай.

— Кто ты? — помявшись, спросил священник.

— Андрей сын Прохора, поместный дворянин Государя нашего Иоанна Васильевича.

— Не похож, — чуть нервно усмехнулся отец Афанасий.

— А так? — спросил Андрей, повернувшись в профиль и приняв максимально горделивую позу в духе Наполеона.

— Тем более.

— Странное дело ты говоришь, — фыркнул молодой вотчинник. — Как я могу быть непохож на самого себя?

Он чуть-чуть не ляпнул, будто это звучит так же комично, как и тот, что Чарли Чаплин на конкурсе двойников Чарли Чаплина занял лишь второе место. Если верить популярным байкам.

Как он сдержался? Трудно сказать. Однако заминка эта проявилась внешне и была воспринята священником как сигнал. После чего он навалился на него всем весом своего авторитета и начал шаг за шагом указывать на разного рода «косяки» и несоответствия.

По всему выходило, что Андрей не мог быть не только Андреем, но и сыном простого помещика. Да и даже на обитателя Тулы не тянул, так как поначалу плутал по небольшому городу, который был тому юному отроку прекрасно известен. А потом отец Афанасий вывалил на него слухи, которые уже успели приехать в Тулу из Москвы. Отчего Андрей чуть не рухнул там, где стоял. Он, конечно, знал, что люди про него всякое болтают. Но чтобы ТАКОЕ…

Даже в XXI веке в эпоху интернета и повального, как минимум, среднего образования, люди бегали по знахаркам, гадалкам и посещали колдунов. Причем на полном серьезе. А в некоторых, особенно просвещенных странах, даже законы против колдовства оставались. Пусть и без актуальной судебной практики применения. Тут же все было намного тоскливее. И на то были свои причины. Например, на Руси в XVI веке не было ни единого учебного заведения от слова совсем. Никакого. Ни светского, ни духовного. Обучение же чтению шло по старинной эллинской традиции, при которой ученик заучивал наизусть Псалтырь с Часословом. И все. Технически, конечно, он умел читать и другие книги. Но очень туго, медленно и в слух. И даже такие люди уже считались грамотными без всяких оговорок. Ну разве что еще счетом требовалось овладеть на элементарном уровне. И был даже таких ребят достаточно жесткий дефицит — вряд ли тысячная доля процента от всего населения их насчиталась бы. Да чего и говорить, если далеко не все священники и десятники умели читать-писать. Про уровень выше и говорить не приходилось — на перечет. Люди, знающие же, что такое механика или архитектура так и вообще — штучный товар.

Но это было бы полбеды, если бы у них был доступ к книгам подходящим. Но нет. Не было. Ибо свыше девяноста девяти процентов всей литературы носило характер духовный, бесполезный в обычной жизни. А переписка велась практически исключительно либо учебная, либо деловая, либо дипломатическая. Причем не шибко бодрая, ибо писчие принадлежности не отличались дешевизной и доступностью.

Таким образом получалось, что доступ к нормальной книжной учености был у считанных единиц. И круг этих лиц ограничивался высшей аристократией да самыми высокопоставленными иерархами церкви. Притом, что ученость эта носила гуманитарно-теологический характер, со всеми, как говорится, вытекающими…

Остальное же население жило еще веселее.

Несмотря на то, что крещение Руси произошло аж в X веке, христианство к XVI веку все еще оставалось прерогативой только городского ландшафта. Для того, чтобы оно пошло в сельскую местность банально не хватало священников. Поэтому за пределами городского населения, едва ли превышающего один процент от популяции, цвело и пахло язычество, магизм и бытовой мистицизм в полный рост[1].

И люди все эти жили с самого детства всякого рода сказками, байками и старинами, как тогда называли былины, и так далее. У них в реках водилась рыба, раки, русалки и водяные, в лесу — волки, медведи, зайцы, лешие и оборотни, а дома, без всякого сомнения, жили домовые. Это было неотъемлемой частью парадигмы их мировоззрения. Из-за чего легко «наблюдали» все эти вещи в жизни, объясняя понятным и привычным им образом необычные проявления природы. И в журчании воды ручья они могли услышать смех русалки, которая, проказница, не желает показываться. И в причудливых лесных тенях воочию наблюдали лешего или, например, кикимору. Так что, столкнувшись с непонятным явлением в лице Андрея, объяснили себе это все в рамках своего разумения. Конечно, какие-то островки христианства встречались. Но они выглядели словно былинки на волнах общественного мнения, находясь под мощнейшим прессингом мировоззрения толпы.

Понятное дело, что открыто языческие культы не справляли. Во всяком случае значимо и массово. Однако христианство находилось словно в осаде… и выступало скорее первым культом среди других. А формальная, внешняя ритуальная компонента играла роль социального ритуала для маркировки свой-чужой…

Андрей скривился.

Он все это знал. Но очень уж далеко все зашло.

— Всеслав Брячиславович значит.

— А скажешь, нет?

— Меня зовут Андрей сын Прохора, — поиграв желваками ответил парень. И так сверкнул глазами, что отец Афанасий отшатнулся. — Понимаю, что люди устали. Людям тяжело. Людям хочется чуда. Но это проблемы людей.

— Ошибаешься, — мягко улыбнулся священник.

— Теперь-то понятно. Опять какие-то балбесы что-то там навыдумывали, а мне расхлебывай. То оборотнем назовут, то князем.

Священник промолчал.

— Ну и хаос у них в головах, — покачал головой Андрей, начав прохаживаясь. — А ты тоже хорош. Еще священник. Разве тебе не ведомо о том, что ересь Оригена была осуждена в незапамятные времена? Да и катаров с богомилами тоже признали еретиками. — заметил Андрей и замер, глядя на совершенно умилительную улыбку священника. — Что?

— Откуда ты, Андрей сын Прохора, — подчеркнуто издевательским тоном выделив имя священник, — знаешь про них? Ну, допустим, богомилы еще на слуху. Я от скоморохов про них какие-то сказки слышал. А вот про катар и Оригена даже я ничего не знаю.

Парень задумался.

Всего на несколько секунд.

— От скоморохов и знаю. Ересь Оригена осудили очень давно. И то, что ты говоришь, противоречит христианским догматам. А раз так, то каким образом я могу оказаться Всеславом Брячиславичем?

— Неисповедимы пути Господни, — добродушно пожав плечами, возразил отец Афанасий, отметив про себя употребление парнем слова «догматы», явно слишком сложного и ученого для большинства обывателей его круга.

— А почему именно Всеслав? Почему, к примеру, не Свентослав Ингваревич. Кхм. Святослав.

— Как-как?

— Оговорился.

— Оно и понятно, — кивнул священник. — Пойми. Я не враг тебе. От того разговор этот и затеял. Ведь ты, как не пытайся, нутро свое не скроешь.

— Тебя послушать, так я демон какой или исчадие Преисподней.

— Если бы это было так, то ты не сумел бы ко мне подойти. Видишь циновки на полу? Под ними я описал мелом круг. И перед приходом твоим усердно молился, прося Всевышнего защитить меня от происков Лукавого. Ты бы просто не смог переступить черту, если был дьявольским слугой.

— И это мне говоришь ты? — удивленно покачал головой Андрей. — Отче… ты меня разочаровываешь. Что за вздор? Откуда ты это вообще взял?

— Всем о том известно, — настороженно ответил священник.

— Всем известно? Прелесть… какая прелесть… Напоить скоморохов и узнать много интересного про катаров, богомилов и древнего эллинского философа ты не сподобился. А круги мелом рисовать догадался. Смешно. Ей слово — смешно. — раздраженно произнес Андрей и развернувшись, пошел к двери.

— Постой! — воскликнул священник.

— Что еще? — не оборачиваясь спросил парень.

— Мы не враги тебе.

— И я не враг вам. Но ей Богу ума не приложу, что мне делать с этой молвой.

— Люди просто так не скажут.

— Люди? Ха-ха! Три раза. И если бы просто люди. Ведь их кто-то надоумил. Или, ты скажешь, что простые горожане Тулы али Москвы ведают о князе-оборотне?

— Но ты ведь о нем ведаешь. Я тебе не сказывал о том, что Всеслав был оборотнем.

— Я много общался со скоморохами в былые годы.

— Никогда за тобой этого не замечал.

— Значит плохо смотрел.

— Да куда уж лучше? — хохотнул священник. — Андрея я с пеленок знал. И ведаю, что он скоморохов на дух не переносил. И как-то с ватажкой таких же молодых сорванцов даже побил их.

Андрей промолчал, мрачно уставившись в пустоту перед собой.

Отец Афанасий тоже молчал. Только в отличие от хмурящего парня он улыбался.

Немного помедлив в дверях Андрей решительно пошел вперед. И, толкнув дверь, покинул церковь. Подле нее ждали его люди. Пора было ехать на смотр. Он специально заглянул к священнику перед выездом, так как тот позвал его, сославшись на что-то важное.

— Что он хотел? — спросил Кондрат.

— Благословение дать.

— А чего хмурый такой?

— Рассказал, что люди про меня навыдумывали.

— А-а-а, — понимающе кивнул боевой товарищ отца и подмигнул остальным. Как бы намекая на то, что все уже в курсе.

— Твою мать… — процедил Андрей. — По коням!

Смотр был похож на цветущее поле. Или, скорее, на слет попугаев. Потому как помещики выехали на него, надев все лучшее. Самую яркую и пеструю одежду, что в те годы ценилась особенно высоко. Однако полк в этот раз выглядел намного лучше, чем прошлой весной. Да, годных для полноценной службы, прибывших с двумя конями не стало больше. Если не считать людей Андрея или ассоциированных с ним. А вот пеших поубавилось, благодаря усилиям парня. И теперь их была не половина, как в прошлый раз, а всего лишь четверть. Увеличив пропорционально группировку тех, кто имел одного коня. Для серьезных походов такой полк, конечно, все еще годился мало. Но оперировать вблизи Тулы теперь мог. И представлял куда большую силу, чем раньше. Ощутимо большую.

Сам парень ехал, опустив свою личину-забрало. Ему было тошно. И он не хотел «торговать» кислым лицом. Со стороны же это выглядело так, словно он красовался, подчеркивая свое исключительное положение.

Просто еще изюминка на торте. Ведь он в своем ламеллярном доспехе, окруженные похожим образом упакованной четверкой послужильцев и тремя товарищами выглядел феерично на фоне остального полка. Ведь в нем лишь воевода имел османский зерцальный доспех, лишенный, впрочем, украшений. Сотники красовались в бахтерцах, но тоже не выдающихся. Остальные довольствовались кольчугами. И тут такая компания…

Появился он на смотре последним. Только его и ждали. А так как от священника прибежал служка, сообщил, что отец Афанасий Андрея задерживает, то обошлось это без последствий.

Он ехал, а помещики вполне радостно приветствовали его. И ему приходилось отвечать тем же. Хотя на душе кошки скребли после недавнего разговора.

Поравнявшись со своим сотником он чин по чину с ним поздоровался и встал к сотне. Где и, погруженный в рефлексировании, дождался вызова.

— Я смотрю, ты в этом году подготовился намного лучше, чем в прошлый раз, — невозмутимо произнес сотник, что в тот раз забраковал ему Устинку и Егорку для роли послужильцев.

— Так и есть. Старался.

— Хорошо старался! — добродушно заметил воевода. Он уже был наслышан о том, как поступили с Андреем на прошлом смотре и хмурый его настрой трактовал по-своему.

Окладчик доложился, рассказ про все имущество, каким владел Андрей. Во всяком случае, в рамках обычая. Торговлю там или крепость не учитывали. Только землю. И ее населенность. Причем не задворными людьми или еще какими, а полноценными крестьянами да бобылями, привлеченной к земельной обработке. И получалось, что со ста четвертей пустой земли Андрей выехал сам в броне доброй, при оружии и о двуконь. Вывел четырех послужильцев так же готовых к полноценной дальней полковой службе и двух кошевых слуг.

— За выставление воинов сверх обычая тебе полагается дать оклад большой, — произнес воевода. — Мню, те несколько рублей тебе, что капля в море. Посему предлагаю наделить поместьем, рядом с вотчиной твоей.

— Хорошо, — нейтральным тоном ответил Андрей.

— Ты не рад?

— Жду подвоха.

— Нет никакого подвоха. Три четвертей земли доброй-угожей оклада кладем тебе, рядом с вотчиной твоей. Да неудобья промеж них под выпасы и покос. И деньгами восемь рублей.

— Служу царю! — гаркнул Андрей, ударив себя кулаком по груди.

— Хорошо служишь! — максимально добродушно воскликнул воевода и хлопнул парня по плечу. — Но нужно будет еще послужить. Сам знаешь, татары совсем страх потеряли. Каждый год терзают наши земли. Ты лучше всех готов к службе. Так что надлежит тебе незамедлительно выступать на юг да караулить их набеги. Дабы мы не прозевали большой набег их. С тобой пойдут товарищи твоего отца — Кондарт, Аким и Федот. Ну да ты их хорошо знаешь.

— А десятник кто?

— Десятник ваш преставился. А нового пока не поставили. Но тебя старшим не поставлю. Ты уж не обессудь. Юн слишком. Старшим у вас пойдет Кондрат, как самый старший и многоопытный. — произнес воевода, внимательно отслеживая реакции собеседника.

— Добре, — кивнул Андрей, максимально нейтрально.

Ему это было индифферентно. Другие мысли терзали его разум.

Лишь вечером, обдумывая произошедшее, он понял, что сделал воевода и старшины.

Ведь вотчины лишить они его не могут, даже если парень пошлет их лесом и просто забьет на службу. Максимум в их праве забрать оклад денежный. Но ему от того, ни горячо, ни холодно. А тут — триста четвертей земли по поместному учету, что при нормальном пересчете давало девятьсот четвертей потенциальной пашни. То есть, без малого пятьсот гектаров, не считая вотчины. Соблазнительная вещь, которая дорогого стоит. И лишаться ее будет обидно. Что давало старшинам рычаг воздействия на парня. Понятное дело, что не кардинальный. Но все же.

А ведь могли поступить и иначе. Оставили бы ему вотчину и положили большой денежный оклад. Его ведь выплачивали далеко не каждый год. Поэтому, оставили бы парня, фактически «с фигой». Но они на такое не пошли. Почему? А черт его знает. Тут так сходу и не разберешь. Особенно в свете этих чертовых слухов…

[1] Это продолжалось очень долго. Даже после того, как при Романовых поставили учебные заведения для священников и начали в село их выпускать в товарных количествах, потребовалось время и немалое для христианизации села. Последнее на Руси языческое капище (в Минске) уничтожили уже при Советах.

Часть 2. Чертова карусель

Глава 1

— Я танцую с серьезными намерениями.

к/ф «Ширли-Мырли»

Глава 1

1554 год, 12 июня, где-то южнее Тулы

— Хорошо-то как… — выплюнув травинку, произнес дядька Кондрат. — Птички поют. Солнышко. Травка. Лесок.

— И слепни с оводами, — добавил, ударив себя по шее, Федот. Его как раз туда цапнула одна из этих «птичек». — Вон как вьются! Верно хотят нас всех до костей обглодать.

— Не хмурься, — добродушно произнес Кондрат. — Они твари Божьи. А значит сотворены им не просто так.

— Как по мне, так просто твари, — согласился с Федотом Аким, которого эта «пернатая дичь» также порядком достала.

— Тихо! — перебил их Андрей и указал рукой в сторону, откуда спешно возвращался Акакий…

После смотра, в тот же день, Кондрата и Андрея пригласил себе воевода и нарезал фронт работ более детально. Где именно он должен был патрулировать и какое время. Была бы его воля — до глубокой осени отправил. Но он не мог… даже царь этого сделать не мог… Потому что поместная система представляла собой типичную раннефеодальную схему. С поправкой на особенности Восточной Европы, разумеется.

Суть ее была проста.

Мужчина получал землю — феод, именуемый поместьем, за военную службу на время этой самой службы. С феода этого он кормился и снаряжался. Теоретически.

Тот факт, что земли выдавалось мало и она частенько не отличалась густотой населения, вносил кардинальные правки в материальный базис этого войска. В остальном же ситуация мало отличалась от феодальной системы какого-нибудь королевства Западной Европы века IX или там XI. А потому, помещик, как и западноевропейский феодал архаичного периода должен был явиться на регулярный смотр или на сбор по требованию, а потом выступить куда ему укажут.

Как несложно догадаться, ни о какой дисциплине и субординации в таком войске речи не шло. Все держалось на личном авторитете и статусе назначаемых командиров. Что приводило к удивительному бардаку, очень низкой управляемости хоть сколь-либо крупных отрядов и запредельной перегрузке командиров. Они просто тонули в микроменеджменте. Только присутствие монарха могло хоть как-то исправить ситуацию. Да и то — не сильно. И, разумеется, служба подобная была сильно ограничена по времени. Ведь феодала ждал его феод, с которого он кормился. И дела хозяйственные, без которых он не мог бы выезжать на службу. Поэтому более чем на два-три месяца в год отвлекать воинов при такой системе комплектования на практике не смели.

Понятное дело, что отдельные помещики, зная, что у них за спиной крошечное разоренное поместье могли оставаться на службе и дольше. В надежде на то, что смогут разжиться грабежом и войной средствами к существованию. Однако большинство служили недолго. И проводили в походе редко больше двух-трех месяцев. А то и вовсе уклонялись под разными благовидными и не очень предлогами.

Причем, что примечательно, правительство редко брало на себя обязательства по обеспечению провиантом и фуражом мобилизованных. Строго говоря нормальное обозное хозяйство относительно современного типа в XVI веке в европейских армиях только-только формировалось. И на восток Европы оно пока еще не пришло. Из-за чего помещики по факту служили столько, сколько могли, после чего отъезжали со службы. А могли они очень немного. И это воспринималось нормально.

При планировании военных операций и походов подобный нюанс требовалось учесть, иначе до битвы большая часть армии могла банально не доехать. И, если намечалась серьезная кампания, старались ее проводить так, чтобы войско двигалось по земле, которую можно грабить. Что, кстати, тоже использовалось при планировании операций. Ведь если тут прошла одна армия, то другой пройти будет крайне сложно. Грабить-то нечего. А значит и продовольствием будут очень большие проблемы. Этакий искусственный кормовой барьер или, если хотите, зародыш тактики выжженной земли.

Так вот Андрею «нарезали» фронт работ в безлюдных землях на самом опасном направлении вдоль Муравского тракта. А потому требовать долгой службы не могли. Даже если отряд сможет там продержаться хотя бы месяц — уже круто. Поэтому, узнав о том, куда ему идти, Андрей не побежал сразу в известном направлении, а чуть задержался. И стал подбирать тех бедных помещиков, которые те края хорошо знают. Карт ведь нет. И без проводников можно было легко вляпаться. Сверх того, Андрей смотрел на личность кандидата и наличие у него какого-нибудь оберега с символикой Перуна. Ну и, само собой, выбирал из числа тех, кого никуда не направили, дав возможность наводить порядок в хозяйстве. И не только подбирал, но и мотивировал, предложив им в подарок по мерину. То есть, вроде как нанимая. А вроде бы они и сами пошли с ним. Добровольно. Ведь в подарок, а не за службу…

Получилось подобрать пятеро доброхотов: Акакия, Пафнутия, Зинона, Никодима и Модеста. Колоритные имена, взятые из святцев. Они выглядели весьма и весьма впечатляюще в глазах Андрея, который особенно выделял первого кадра и последнего.

Акакий он и в Африке Акакий. Если греческого не знаешь. Но даже если знаешь, улыбаться с такого имени меньше все одно не будешь. А вот Модест… Андрей в свое время смотрел «Городок» и помнил бесподобного Модеста в исполнении Юрия Стоянова. С тех пор это имя с тем персонажем у него и ассоциировалось. Даже несмотря на то, что ЭТОТ Модест вообще ничем не походил на того…

Получив себе под руку этих удальцов Андрей сделал ход конем. В прямом смысле: парень закупил еще лошадей, только не меринов, а меринцов — мелких лошадок, пригодных, по сути, исключительно для вьючных дел. Переложил на меринцов вьюки и поклажу. А меринов, что стояли ранее под ними, выделил этим новым соратникам. Он бы и меринов купил, да, увы, не имелось. Агафон не зря до смотра, загодя предложил покупать их. Пока они еще имелись в продаже.

Эти новые «юниты» не обладали хорошим защитным снаряжением. Что позволяло использовать их в роли боевого охранения, то есть, выдвигать одного в передовой дозор. И, по ситуации, выставлять боковые дозоры.

И первый же контакт с неприятелем показал — это было очень правильным решением…

— Что там?

— Татары.

— Воины, али кто?

— Воинов я трех видел. Остальные — простые разбойники.

— Далеко?

— За этим перелеском будет поле, такое же что и это. А дальше брод через небольшую речку. Вот они там и переправляются.

— Сюда идут?

— А куда им тут еще идти? — удивился Акакий. — Кругом лес, а его они не любят.

— Значит, если встанем вон там, — указал Андрей на небольшие заросли кустарника у подлеска, они нас не заметят, проехав тут?

— Если только поначалу. Чуть отъедут — сразу заприметят.

— И этого довольно, — кивнул добродушно Андрей. — Мы не дадим им чуть отъехать.

— Ты хочешь на них напасть? — удивился Кондрат. — Нас ведь послали татар караулить и известить город, если встретим войско.

— Караулить? — с усмешкой переспросил Андрей.

— Да. И на смотре, и на беседе после, воевода о том нам говорил. Али запамятовал?

— Ох дядька… — покачал головой Андрей с улыбкой. — Слова не всегда означают то, что кажется. Нас сюда отправили умирать, а не караулить татар.

— Почему? — напрягся Кондрат. Да и остальные тоже подтянувшись поближе, навострили уши.

— Старшины не ведают, насколько тяжелы мои доспехи. Но выглядят они заметно тяжелее кольчуги с вот таким вот шлемом, — указал он на голову Акима. — Как и твои, и их. А значит на своих конях мы от татар не уйдет, по их мнению, если они за нами увяжется. Кроме того, никто из нас в эти места ранее на службу не выезжал. Так?

— Так… — нехотя согласился дядька.

— Если бы знающих людей не пригласил с собой, то гибель бы мы тут свою и встретили. Все. Понимаешь? Нас сюда умирать отправили. Вот так-то.

— И ты знал это? И все равно пошел? — спросил Федот.

— А я думал, что ты этот перстень не просто так носишь, — кивнул парень на его руку, где красовался медный перстенек с символом Перуна.

— Это оберег.

— Это не просто оберег. Али не ведаешь? Или тебе перстень этот дали без посвящения?

Федот поднес руку к глазам. Внимательно посмотрел на перстень. Потом поднял глаза на Андрея. И вопросительно выгнул бровь.

— Ты носишь на руке своей знак Перуна — бога воинов. Принимая его, ты принимаешь посвящение. Это как крест на твоей груди.

— Но… — опешил Федот, не найдя что ответить.

Андрей грустно улыбнулся и начал медленно, нараспев декламировать переделку песни «Звезда» группы «Сколот». Он ее с Марфой заранее отредактировал под более актуальные реалии, убрав все, что связано с викингами, Скандинавией и переведя очень недурно на местный вариант русского языка…

Смотри на яркую звезду,

Которая горит.

В небесах неведомых,

У вражеской земли.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

Холодный ветер бьет в глаза,

Нам предвещая бой,

Мы стоим у пропасти,

И слышим волчий вой.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

Нас окружает черный лес,

Из копий и мечей,

Но сломаем мы его,

Храбростью своей.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

Мы осветили белый снег,

Трупами врагов,

Мы пропели над огнем,

Песни трех ветров.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

Холодная река.

Священная река.

Причем с третьего припева окружающие уже начали ему подпевать. Ибо их стало пронимать. Чай не привыкли к такому.

И дело не в том, что песня хороша. Нет.

В те годы во всем мире не практиковалось силлабо-тоническое стихосложение. Из-за чего песни были весьма нескладны и не мелодичны. С одной стороны, а с другой — заклинания и заговоры старались делать ритмичными. Так что эта песня выглядела ОЧЕНЬ занятно. Напоминая чем-то ритуальный заговор или что-то в этом духе.

— Если ты это знаешь, то почему сам такого перстня не одел? — хмуро спросил Кондрат.

— Видишь это? — поинтересовался Андрей, чуть тряхнув копьем с прапором, на котором красовалась оскалившаяся пасть белого волка на алом фоне.

— Вижу. Но… я не понимаю. Причем тут волк?

— Вместе с Перуном летят древние вороны и могущие волки. Ибо ворон — есть птица, что забирает душу павшего воина на небеса.

— А волки?

— А волки — это мы.

— Что? — не понял Федот. — Это как?

Андрей хмыкнул. И продекламировал им фрагмент из песни «Князь» группы «Сколот».

Нас встретит стрел колючий дождь

И вражеская рать!

Смелее в бой! Перун — наш Бог,

Он будет нас беречь,

К победе пусть проложит путь

Наш обнаженный меч!

Не видно неба синевы, повсюду вороньё -

Мы не добыча, Князь, мы волки -

Хищное зверье!

Последние две строчки парень буквально прорычал. Замолчал. И заметил, как все уставились на прапор, напряженно вглядываясь в оскаленную пасть волка.

— Вот видишь, — усмехнувшись, произнес Андрей, — ты надел перстень Перуна и встал под его знамя. И ты еще спрашиваешь, почему я пошел в этот поход, зная, что меня, да и всех вас отправили на верную гибель?

— Что тебе сказал отец Афанасий? — хрипло спросил Кондрат.

— Предупредил о том, что старшины что-то задумали.

— И ты не сказал?

— Уходите! — рявкнул Андрей. — Снимите эти перстни. Бросьте их на землю. И уходите. Если боитесь встретиться с врагом лицом к лицу.

— Но…

— Если мы уйдем, то что будешь делать ты? — осторожно спросил Кондрат.

— То, что должно воину, — произнес Андрей и чуть пнув шпорами своего коня, он отъехал в сторону.

Все эти дни с момента разговора с отцом Афанасием он не находил покоя и чувствовал себя загнанным в угол безысходности зверем. Внешне хранил спокойствие, но внутри его терзали настоящие бури эмоций. Из-за чего с каждым днем он накручивал себя все сильнее и сильнее.

Не требовалось большого ума, чтобы понять откуда растут ноги этих слухов, что стали распускать по народу. Опасные слухи. Смертельно опасные.

Пока он бодался в Туле со старшинами все было относительно нормально. И шансы выйти живым из этого конфликта виделись ему вполне реальными. Теперь же…

Черт его знает, что теперь будет. Или в бою убьют, или в застенках замучают. Ибо Ивану свет Васильевичу еще один Рюрикович даром не сдался. Тем более такой. И от имеющихся тошно. Да и бояре вряд ли обрадуются пополнению своих рядов.

Понятно, что все это просто слухи. Но для того, чтобы раздавить такую мелкую сошку, как поместный дворянин из Тулы и этого довольно.

Что ему оставалось в таких обстоятельствах?

Сбежать?

Куда? В той же Литве Рюриковичей тоже хватает. В том числе и потомков того самого Всеслава Брячиславовича. И еще один, причем весьма мутный, там и даром не нужен. Тем более, сбежавший со службы, проявив трусость перед лицом врага. Поляки и литовцы были кем угодно, кроме трусов. Особенно в эти времена, где личная храбрость шляхты была уже едва ли не абсолютным культом.

Играть по правилам старшин?

Глупо. Они ведь наверняка передали весточку кому надо.

Оставалось лишь одно — действовать так, как никто не ожидает. Прямо по учению Лао-Цзы. Ибо удивишь — победишь. Или, хотя бы попытаешься. А умирать в борьбе не в пример легче, чем опустив руки.

Только вот пойдут ли его люди за ним? Решатся ли? Все-таки они совсем на других традициях воспитаны. И воспринимают Перуна как некоего защитника небесного во вполне христианском духе. Защитника, а не вдохновителя. Да и после смерти Андрея их трогать никто не станет… Однако минуты не прошло, как Аким, грязно выругавшись, громко продекламировал:

— Из тьмы веков пусть громом грянет, да ратною сверкнет стезей — Перун, бог воинов удалой!

Те самые слова, что Андрей в прошлом году произнес, указывая на смысл оберега. Сказал, значит, Аким и подъехал к Андрею. Тронул его за плечо и отчетливо произнес:

— Я с тобой князь.

Парень от этих слов чуть вздрогнул. Медленно повернулся. И произнес?

— Я — Андрей.

— Как скажешь княже, — оскалился во все свои тридцать два зуба Аким.

Секундой спустя практически все остальные воины хором повторили слова Акима и демонстративно, подъехали к нему. Последним из них был Кондрат, который, поравнявшись, усталым голосом произнес:

— Ну и заварил ты кашу… Сдохнем же…

— А ты собрался жить вечно? — удивился Андрей…

Пару минут спустя все заняли свои места.

Кошевые слуги увели заводных и вьючных лошадей в лес. К счастью Андрей догадался набрать еще трех в помощь имеющимся. Иначе бы не справились. Слишком большой табун получался. Остальные же, изготовившись к бою, ждали, укрывшись за высоким кустарником.

— Идут, — тихо произнес Акакий, вернувшись с опушки, где скрытно наблюдал за неприятелем.

Время потянулось очень медленно.

Не то что минуты, секунды стали долгими-долгими… нудными-нудными…

Андрей же крутил в голове песни, накручивая себя психологически. Ибо это был его первый полевой бой. Да, против более слабого противника и из засады. Но раньше он в таком не участвовал, разве что контратаковал бегущего врага. И его немного потряхивало от предвкушения.

Наконец — время. Татары полностью минули проход между полями и медленно двинулись дальше, оставляя отряд Андрея у себя за спиной.

Мгновение.

И парень, пришпорив своего коня, начал движение.

Молча.

За ним тут же последовали все остальные.

И тут Аким громко крикнул:

— Мы не добыча! Князь, мы волки — ХИЩНОЕ ЗВЕРЬЕ!

И Андрей, поддавшись какому-то подсознательному порыву завыл. Прямо так, как выл, когда желал узнать, слышал ли его волки. А рядом с ним завыли остальные. Отчего кони под всадниками отряда прибавили ходу. Испугались видно.

Татарские кони тоже. Но те начали вертеться, ибо их пытались укоротить наездники.

Но было уже поздно.

Андрей, Кондрат, Федот, Аким, Устин, Егор, Макар и Николай опустили свои копья, зажав подмышками и натянув лямки упоров. Остальные пятеро поместных просто держали копья в руках, намереваясь бить ими в привычной им манере.

Секунда.

Другая.

Третья.

Удар. И треск. Крики. Вопли. Ржание коней.

Андрей всадил свое копье не в первого ближайшего всадника, каковым был обычный пастух, а в воина. Пробив его насквозь в кольчуге. Отпустил копье, позволяя ему свободно выворачиваться и выскальзывать с упора. И сразу же выхватив саблю начал рубиться.

Он не задерживался. Просто бил на проходе. Бил. И двигался дальше. Бил не сильно, но точно, а главное быстро — кистевыми ударами. Из-за чего неприятель не мог эти удары парировать. Прикрылся щитом? Удар по открытому бедру. Подставил саблю? Поворот кисти и легкий удар в шею или плечо.

И все это время он выл. Страшно. Утробно выл. Как и его воины, пугая лошадей и людей. Ибо никто к такому не был привычен.

Секунд пятнадцать. Может быть двадцать прошло.

И все.

Лишь пара всадников-татар, что чуть отстала, улепетывалаи, погоняя ногайками своих меринов. Остальные же татары лежали на земле. Кто раненый, кто убитый…

Глава 2

1554 год, 13 июня, где-то южнее Тулы

Андрей спал очень беспокойным сном, то и дело просыпаясь.

Ему страшно от осознания того, в какое болото он вляпался, погружаясь все глубже и глубже с каждым шагом, с каждым движением. Ведь несколько часов назад он сам же все усугубил. Хоть в Тулу не возвращайся. Хорошо хоть он, несмотря на расстроенные чувства и плещущий из ушей адреналин от скоротечной схватки, тогда не потерял самоконтроля. И сразу же после завершения боя прояснил все о раненых и убитых. Которых не оказалось. Во всяком случае чуть царапнули лишь двоих. Потом распорядился собрать разбежавшихся татарских коней. Собрать трофеи. Допросить пленных, добитых после беседы. Ибо возиться с ними было недосуг. Конечно, можно было взять нескольких на обмен. Но не в начале похода же это делать?

— Надо уходить, — тихо произнес Кондрат, подойдя поближе к Андрею. — И чем скорее, тем лучше.

— Почему?

— Мы на Муравском шляхте. Эти отряды редко выезжают сами по себе. Они всегда имеют тех, кто их станет защищать в случае чего. И защитники могут быть совсем близко. Здесь они еще не расползаются по округе для ловли людей и грабежей.

— И велик такой отряд? — спросил Андрей, который заметил, как к ним снова подтянулись послушать остальные воины. Во всяком случае те, которые не были слишком далеко.

— Два-три десятка воинов. Не тех пастухов, которых мы побили, а воинов в броне да при добром оружии. А нас едва десяток.

— Тогда зачем нам куда-то бежать?

— Как зачем?! — опешил Кондрат.

— В чем слава побить этих пастухов? А воины — это хорошо. Говоришь, они будут в кольчугах? Добрая добыча.

— Но их в два-три раза будет больше чем нас!

— Их будет ВСЕГО ЛИШЬ в два-три раза больше. Зато мы — знаем, что они идут. И сможет выбрать время и место для нападения. Да и удача на нашей стороне.

— Ой ли?

— Если защитники близко, то они станут гнать весь вечер и ночь своих коней, стараясь нас настигнуть. Ведь нас заметно меньше, и мы отягощены добычей. А значит уязвимы и медленны. Так?

— Скорее всего.

— А значит подойдут сюда уже изрядно утомленными.

— Но их будет в несколько раз больше!

— Если мы их правильно встретим, это не важно. Смотри. Лагерь мы разобьем там, откуда и напали. Разложим там костер. Положим свои вещи. Поставим вьючных и заводных коней. Так же там будут сидеть кошевые, что всю ночь станут поддерживать огонь. А мы сами ляжем отдыхать тут. Не снимая доспехов. И выставим двух дозорных. Один среди нас будет сидеть. Второй в лесу, на опушке, как и недавно…

Кондрат вновь и вновь вступал с Андреем в споры. И вновь и вновь отступал перед доводами парня.

Почему он не приказывал? Ведь формально его старшим поставили. Но так и демократия формально власть народа. А на деле? Так и тут.

Кем был Кондрат? Самым обычным поместным дворянином, которого поставили старшим на тремя другими такими же, как он дворянами. Над Федотом, Акимом и Андреем. То есть, технически он был первым среди равных, не выделяясь среди них статусом.

Кем выступал Андрей? Отбросив в сторону слухи, он являлся таким же помещиком, что и Кондрат. Только в отличие от последнего, вел за собой четырех послужильцев и пятерых кошевых слуг. А также, фактически, еще пятерых поместных дворян. То есть, Кондрат был поставлен над тремя воинами, а Андрей фактически руководил девятью воинами и четырьмя слугами. А ведь имелся еще и один очень важный нюанс, который заключался в том, что почти все имущество, с каким вышли в поход эти люди, являлось либо его подарками, либо его собственностью. Не все, но почти.

Из-за чего реальной власти Кондрат не имел и не посылался Андреем куда-нибудь на «юг» со своими советами только из вежливости. Он проявлял уважение и беседовал, разъясняя свою позицию. Чем раз за разом зарабатывал уважение в глазах остальных. Ведь получалось, что с доводами парня Кондрат соглашался, подтверждая его правоту, через свой опыт.

И вот — первый бой.

И снова Андрей оказался правым. Хуже того, бой удалось закончить без потерь. Понятное дело, что этот отряд степных разбойников хоть и превосходил людей молодого вотчинника числом, но особой угрозы не представлял. Однако, если бы они сошлись с ними лоб в лоб, то без всякого сомнения понесли потери. Ведь легкие копья, которыми традиционно вооружались степные пастухи — опасное оружие.

Так или иначе, но весь отряд вполне охотно подчинился Андрею и начал делать задуманную им ловушку. Для ловли на живца.

А потом сели к костру.

Поужинали.

И начали просить парня снова спеть ту песню про звезду. Андрею пришлось ее снова продекламировать. Потом еще раз. И еще. И еще. Раз на десятый ее сумели в целом запомнить почти все. Но на этом не закончили, повторяя ее словно мантру больше двух или даже трех десятков раз. Андрей сбился со счета. Самого его от этой песни уже изрядно мутило. Передозировка в чистом виде. А вот остальных — нет.

Кстати, Федот и Аким подняли вопрос о другой песне. Про хищное зверье. Но Андрей отмахался тем, что пора спать. А то вдруг татары придут, когда они уставшие? Кто с ними сражаться будет?

С этим доводом все согласились.

Но лишь было собрались расходиться, Кондрат спросил:

— А почто у тебя на щите знак такой ежели ты так Перуна уважаешь?

— Хризма?

— Я не знаю, как этот знак называется. Ты сказывал, что он христианский.

Андрей потянулся к щиту и, поставив его перед собой, продемонстрировал его красное поле с белым символов всем, сидящим у костра.

— Это — хризма. Древнейший христианский символ. Сказывают, что царю ромеев Константину Великому, что окрестил Рим, этот символ явился в небе у Мульвийского моста. Он велел начертать его на щитах всех своих воинов. И, вступив в бой, одержал решительную победу, наголову разгромив своего врага. А там, в той битве, решалась судьба царства, ибо сие была замятня между законным наследником престола и воровским претендентом. И у того сил было больше, но на стороне Константина оказался Бог, ибо он не в силе, а в правде.

— Так как же сие понимать?

— Перун — бог войны и воинов. Всевышней же — бог всего. Он стоит над всеми, ибо все сущее сотворил. И нам всем, обращаясь к ярости Перуна, не нужно забывать об этом. Ибо мы все принимали крещение. И оттого воинство христово, более того — православное.

— Но разве можно и Христу молится, и Перуну?

— Христу мы возносим молитвы словами и добрыми делами. Перуну — битвой славной да ратными подвигами.

— Как скажешь, княже, — произнес Федот.

— Хватит! — рявкнул Андрей. — Все это зашло слишком далеко!

— Что зашло?

— Я — Андрей сын Прохора. — с нажимом произнес парень. — Я знаю о слухах, — вскинул он руку, видя возражения на лицах людей. — Но кому станет легче, если вы меня так станете называть?

— Ну…

— Вы думаете царь наш обрадуется этому? Или может митрополит? Или бояре? Вы разве не понимаете, что этими словами меня в могилу загоняете? Или полагаете, меня отправили сюда подыхать просто так?

Установилась тишина.

Все задумались.

Наконец, не выдержав напряжения, тихо спросил Кондрат:

— Так ты, княже, просишь, тебя не выдавать?

В этот момент Андрею захотелось взять какой-нибудь тяжелый предмет и со всей дури запулить его в лицо дядьке. Однако, вместо этого, он скрипнул зубами, и тихо ответил:

— Да.

Все закивали понимающе, начав наперебой говорить, что не станут его выдавать. Андрей же едва сдерживал свое раздражение. Потому как каждый из говорящих обещая молчать, называл его князем.

На этом и закончили.

Андрей лично поставил секрет для наблюдения и часового, что станет у спящих воинов бдеть. Определил порядок смены караула. Кто за кем и в какое время. После чего отправился спать. Хотя получалось плохо. Внутри все клокотало…

Татары медленно брели в ночи. Уставшие и измученные. Им очень хотелось добраться до обидчика быстрее, чем он уйдет. К счастью они находились совсем близко. Однако им все равно пришлось идти весь вечер и практически всю ночь, чтобы не загнать лошадей. Не помог даже тот факт, что у каждого воина было три коня. Один под седлом и два заводных. Чтобы, в случае необходимости, они могли уйти, оторвавшись от преследователей или догнать кого угодно, просто пересаживаясь с коня на коня и не давая им слишком сильно устать.

Проводники, кстати, с ними не пошли. Место воины и так знали, а лишних лошадей у них не имелось, чтобы компенсировать загнанных. Ну и шайтан с ними. Да и перепуганы они оказались чрезвычайно…

Ну вот и брод.

Тот самый. А вот и старая сосна, повалившаяся на раскидистый дуб на небольшом холмике. Луна вон как светила. Так что и среди ночи не шибко спутаешь — выступают они над силуэтом леса.

Немного постояв на берегу и прислушавшись, они полезли в воду. Осторожно. Стараясь не громко шуметь.

Татары ехали тихо.

Переправившись, они подвязали тряпки на копыта своих коней, чтобы те мягче ступали и не разбудили бы спящих. Ведь отсвет ночного костра была в темноте хорошо заметен от брода, что и был расчет. Вместе с тем они натянули на луки тетиву[1] и вообще подготовились к бою…

Андрей стоял на опушке леса по колено в траве в окружении мелкой поросли кустарника. За его спиной кусты становились выше и гуще, плавно переходя в молодые деревья.

Шагах в пятидесяти от него горел костер. Большой. Яркий.

Вокруг него лежали муляжи спящих людей, вроде как прикрывшихся тряпками. Для этих целей использовали тела поверженных врагов. Не шевелились? Ну так и что? Богатырский сон. Может даже после возлияния. Не храпели? Бывает. В общем — никакого особенного подозрения их вид у татар не вызвал. Поэтому, заметив «спящих», они стали подтягиваться и доставать луки.

Все воины Андрея, как и он сам, воткнули стрелы перед собой в землю. Просто первые стрелы для развития максимальной скорострельности. В дополнение к тем, что имелись у них в колчане на поясе.

Татары проезжали от них буквально в десяти-пятнадцати шагах. Но не видели их в упор. Ночь, конечно, была довольно светлой, однако, не до такой степени, чтобы в перелесках что-то разглядеть, в кустарнике. И усугублялалось это тем, что все они пялились в сторону костра. Со всеми вытекающими.

Недолго помедлив, незваные гости начали пускать стрелы в «спящих». Первый выстрел. Второй. Третий.

Андрей поднял лук с наложенной в него стрелой. Энергичным движением его натянул и отправил первую свою стрелу с граненым шиловидным бодкином в полет. И тут же схватился за вторую. Мгновение спустя рядом затренькали другие луки.

Первый всадник вскрикнув выпал из седла. Второй. Третий.

Татары начали озираться, заметив неладное.

И тут Аким вновь завыл волком. А следом вой подхватили остальные. Не прекращая стрелять.

Надо ли говорить, что лошади, мягко говоря, не в ладах с волками? И заслышав их вой стараются как можно скорее убежать, откладывая по ходу дела кирпичи вместо яблок. Для снижения массы, без всякого сомнения. Так сказать, сбрасывая балласт.

Понятное дело, что всадники своевольное поведение лошадей попытались пресечь. Не из-за того, что не хотели их поддержать, а просто рефлекторно. За столько лет, что они ездили верхом, у них выработались определенные поведенческие реакции. И если лошадь начинала шалить, они на «автомате» пытались вернуть над ней контроль.

«Копытные» отряда Андрея были надежно привязаны. На всякий случай. Поэтому за них можно было не переживать. А с этими конями вышла загвоздка.

Ребята же стреляли, пуская стрелу за стрелой в силуэты, которые прекрасно наблюдались на фоне костра. Неприятель тоже пытался стрелять. Но куда? Из-за этой конской истерики они даже сориентироваться в пространстве толком не могли. Ибо лошади крутились-вертелись. Иногда вставали на дыбы. И истошно ржали. Что, совокупно с костром серьезно затруднял ответный «огонь». Ведь не только было не понятно, куда стрелять, но и в кого, так как глаза после света костра плохо видели в темноте. Из-за чего им казалось, будто бы в них стреляют отовсюду.

Быстро расстреляв стрелы, воткнутые в землю, ребята начали доставать их колчана. Что немало снизило темп. Да и выть стали не так дружно. Чем и воспользовались татары, пережившие обстрел. Заметив в свете луны переправу, они ринулись в ее сторону забыв обо всем.

Андрей же, проводив их грустным взглядом, спросил:

— Раненые есть?

— Нет. Нет. — начали отзываться его бойцы.

— Убитые?

— Да все целы.

— Славно. Теперь нужно добить раненых и уходить.

— Может еще раз подловим?

— В одну воду дважды не войти. Если эти приведут подмогу — нам несдобровать.

— Но ты же сам говорил, что бегать от боя не следует.

— Верно. Говорил. Поэтому мы отведем взятых боем лошадей к моему поместью. Чтобы помочь тем воинам, у которых все еще нет коней. А потом пойдем искать нового врага. И бить его. Бить. Пока хватит сил…

***

— Государь! — произнес митрополит вставая.

Иван Васильевич решил заглянуть к нему внезапно, не предупреждая. Поэтому и сумел удивить.

— Да сиди отче, сиди, — примирительно произнес царь. Вошел. Прикрыл за собой дверцу. И пройдя сел на лавку возле стола митрополита, который только после этого решился вернуться на свое место.

— Что привело тебя Государь? Забота какая?

— Слышал слухи, что бродят по Москве?

— Какие именно слухи? Болтают-то многое.

— Отче… — устало-сожалеющим тоном произнес царь.

— Я сам не знаю, что с ними делать.

— Твои же люди слухи пустили. И ты не знаешь? Как же так?

— Погоди, — произнес митрополит. Встал. Подошел к двери. Открыл ее и громко произнес: — Приведите Нектария. — Закрыл. И вернулся на свое место. — Погоди немного. Сейчас спросишь у того оболтуса, что это все выдумал и начал болтать без моего одобрения.

— Так ли без твоего?

— Я бы такого не разрешил. Это же противоречит догматам христианства. Да и глупо.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — грустно спросил Иоанн Васильевич. — И почему именно Всеслава Брячиславовича.

— Государь, сейчас виновник обо всем и расскажет.

— Виновник? А ты не виновник? Это ведь твой человек сотворил сию беду великую.

— Виновник Государь. И в том каюсь. Но клянусь тебе — не ведал.

— Не ведал он… — произнес царь и замолчал, уставившись на огонек лампады. Митрополит это заметил и произнес:

— Про Всеслава говорили, что он волхв, ведун и чародей. Возможно эта лампа одна из его чародейских штучек.

— Ты серьезно?

В этот момент постучали в дверь. И после ответа митрополита два дюжих священника ввели третьего, в грязном и оборванном подряснике. Кроме того, он был закован в цепи из-за чего не мог сделать даже нормального шага. Лицо же его и особенно глаза выглядели настолько дивно, что царь удивленно вскинул брови. Юродивый, не иначе.

— Вот, — махнул рукой митрополит, — виновник всей этой смуты. А вы подождите за дверь.

Дюжие священники вышли.

И только они это сделали, как Нектарий молча осел на пол и прохрипел.

— Ты прости меня Государь, но ноги не держат. Четыре дня не ел. Да и били сильно. Как дошел сюда — не ведаю.

— Покажи ноги.

Нектарий откинул полу подрясника.

— Ладно. Сиди. Но отвечай честно — кто тебя надоумил глупости сии среди народа болтать?

— Владыко поручил мне разобраться со слухами и придумать что-то, чтобы не болтали более про колдуна-благодетеля. Я поговорил с теми, кто знал Андрея лично. Пообщался с ним, пока он в Москве был. И начал думать. Долго ничего в голову не шло. Шло конечно, но дурость всякая. Я много молился, прося Всевышнего мне ниспослать ответ. И вот в одну из ночей мне сон и приснился.

— Сон? Просто сон?

— Сон, Государь. Будто бы воины идут какие-то. А перед ними из леса выходит большой белый волк. Летом. Среди яркой, цветущей зелени. Не просто большая, а огромный. В рост человека или даже выше. Оскалился на них. Зарычал страшно. А потом завыл и обратил в бегство это воинство.

— Волк, значит. И ты решил, что этот волк Андрей?

— Да, Государь. Поговорил с мудрыми старцами, что старые летописи переписывают. Там мы и нашли слова про древнего князя, который мог обращаться в волка.

— Всеслав был оборотнем. Но в волка он обращался или в медведя — не известно.

— Все так. Но ничего другого мы не нашли. В летописях более не говорится ни об одном витязе, способном перекидываться волком.

— Почему же перекидываться?

— Потому что в том сне, когда войско обратилось в бегство, этот волк обратился в человека. Лицо я не разглядел, но доспех его был как у Андрея. Такие же пластины, находящие друг на друга.

— А почему ты лицо не разглядел?

— Оно было закрыто золоченой чеканной личиной.

Царь поморщился, словно от зубной боли. Посмотрел на митрополита. Но тот лишь вздохнул и развел руками.

— С чего ты вообще взял, что он князь? — нервно поинтересовался Иоанн Васильевич после слегка затянувшейся паузы.

— Государь, ты ведь с ним разговаривал.

— И что?

— Скажи, разве ты когда-нибудь беседовал с ТАКИМ поместным дворянином из глуши? В нем все буквально вопит о том, что он не простой человек. И соблюдение чистоты, и ясная речь, и хорошие умения владения саблей, и книжные премудрости. Да даже взгляд и осанка. Взгляд, Государь, он выдает с потрохами любого. Возьми землепашца и одень его в богатые одежды. Но глаза… они зеркала души. Они выдадут его сразу, как только он встретит настоящего боярина или князя.

— И что же у него за глаза?

— Спокойные, твердые, уверенные. А когда задаешь ему неудобный вопрос, их охватывает не страх, но ярость, которую он сдерживает лишь усилием воли. Если бы я не знал, с кем тогда разговаривал, то подумал, будто бы это кто-то из княжат шутки шутит и играет, переодевшись простым воином.

— Ясно… — пожевав губы, произнес Иван Васильевич. И махнул головой, дескать, свободен. Митрополит окрикнул священников, что ждали за дверью и приказал увести. — И накормите его. Он может пригодится, — добавил царь, мрачно посмотрев на Нектария в дверях. Митрополит незаметно для него кивнул, подтверждая приказ и священники пообещались исполнить волю Государя в точности и без промедления.

— Вот видишь? — снова вздохнув, спросил Макарий.

— Он всегда такие сны видит?

— Нектарий? Он вообще не от мира с рождения. Потому и постриг принял. Думал, что это бесы на него видения напускают.

— И что, ушли сны после пострига?

— Нет. Но обычно он их боялся. И редко кому рассказывал. Его духовник много интересного про него поведал мне.

— И ты ЭТОМУ человеку доверил такое серьезное дело?

— Да кто же знал? Обычно он очень разумно и трезво подходил к делам. Немного странно, но без подобных глупостей. Но всегда интересные решения находил.

— Прекрасно… — процедил царь. — И что мне теперь делать из-за его дурости?

— Нам делать, Государь. Нам. Он ведь сказал людям ересь Оригена, осужденную на Вселенском соборе в незапамятные времена. И они в нее поверили. А это потрясание основ церковных.

— Основы… — покачал головой Иван Васильевич. — Что мне делать еще с одним Рюриковичем? Причем древним и родовитым. Рюриковичем-чародеем! Рюриковичем-оборотнем! Рюриковичем-волхвом! ЧТО?! — выкрикнул царь и ударил по столу.

— Церковь еще не признала в Андрее Всеслава.

— Зато его признал народ, — процедил Иоанн Васильевич. — А ты не хуже меня знаешь, что народную молву не так-то просто переломить. Если я его сейчас возьму под стражу и тихо удавлю — мне это не простят. И братец мой двоюродный этим воспользуется. И бояре, что его стороны держатся из-за недовольства моей супругой. Повод будет замечательный. И народ потешат. И от меня избавятся.

— Так может не спешить?

— Почему?

— Сам сгинет. Слышал я, что его отправили Муравский шляхт караулить.

— А если нет?

— А если да?

— Нектарий прав. Я разговаривал с ним. И он не похож на того, за кого себя выдает. Если он преуспеет, то только подтвердит делом слова молвы. И тогда нам придется что-то делать.

— Церковь не станет его признавать Всеславом.

— Пока ты жив. А что с твоим сменщиком?

— Церковь верна старине.

— Не стал бы я зарекаться на твоем месте.

— Государь, может быть по завершению дела на Муравском шляхте отдашь его мне? Постриг примет. И сгинет с глаз долой.

— Еще чего! — фыркнул царь, так сверкнув глазами, что митрополит вздрогнул. Ему категорически не хотелось отдавать в руки церкви еще одного кандидата на престол. Ведь если он вот прямо сейчас врет и Собор признает Андрея князем Всеславом Брячиславовичем, то именно кандидатом он и окажется.

Почему он о том переживал? Потому что положение его на престоле было очень ненадежным. Ведь первенец Иоанна погиб прошлым годом, а второму сыну всего несколько месяцев. И если вновь случится кризис из-за его болезни, то вновь будет замятня, как и в 1553 году. И в этот раз кроме князя Старицкого может поучаствовать и этот Андрейка. И у парня, в отличие от двоюродного брата царя, решительности не в пример больше. И крови он не боится — головорез на вид тот еще.

В принципе — положение этого Всеслава очень мутно и ненадежно. Но именно это и требовалось боярам. Ведь получится, что он сядет на престол милостью их. В отличие от Владимира Старицкого, у которого есть натуральные права наследника.

— Ну нет, так нет, — пожал плечами митрополит с миролюбивой улыбкой, чем только утвердил подозрения царя в какой-то хитрой задумке этого престарелого иерарха.

— Кстати, а что за символ Андрей начертал на своем щите? — хмуро спросил Иоанн Васильевич.

— Это хризма, Государь. Говорят, его впервые начертал Константин Великий на своем щите, через что разгромил вдвое превосходящее воинство супротивника.

— А почему я о том не ведаю?

— Его давно не начертают. Это символ времен Отцов церкви.

— А ты отколь про него ведаешь?

— Мне иконку в Константинополе древнюю подарили, писанную еще до иконоборчества. И я спрашивал эллинов о том, что сей за знак.

— А Андрей откуда о том ведает? Хотя не отвечай…

[1] В походе любые традиционные луки хранили без натянутой тетивы, чтобы не портить.

Глава 3

1554 год, 16 июня, вотчина Андрея на реке Шат

— Хозяин! Хозяин приехал! — закричал парнишка и Марфа вздрогнула. Подскочила. Оставила ребенка сиделке. И выбежав на боевую площадку, убедилась в верности новости. На той стороне реки действительно находились всадники со штандартом ее мужа.

— Я проверю, не переживай, — произнес дядя Данила, что гостил у нее. И принялся седлать коней вместе со своими людьми.

Она окинула его несколько скептичным взглядом, но не стала ничего говорить. Оставшись там, где стояла. И вернувшись к наблюдению за всадниками, которые не спешили переправлять, находясь в окружении целого табуна коней…

Ее дядя управился быстро. И десяти минут не прошло, как он своими людьми добрался до пляжа. Того самого, напротив которого гарцевал на своем коне мужчина с волком на прапоре в окружении своих людей.

— Рад тебя видеть! — крикнул Данила, через не очень широкую реку.

— Собирайся со своими людьми. Нужно перегнать этих лошадей, — неопределенно махнул Андрей рукой, — в Тулу.

— Так переправляйся. Отдохнете. Нормально поговорим. Куда спешить-то?

— Времени мало. За мной может быть хвост. Заберешь коней и уходи. Как можно скорее. А я буду шалить дальше.

— Хвост? Что это?

— Преследователи. Мы с ребятами немного пошумели.

Данила напрягся. Если Андрей боится преследователей, то они явно не пастухи. И их, вероятно, много.

— И передай, — продолжил Андрей, — чтобы мне сюда принесли еще стрел в колчанах да запасы походной еды с овсом для коней. Марфа все знает. Я с ней обговорил это перед отъездом.

— Большой хвост?

— Да бес его знает. Не медли! Чем быстрее ты заберешь коней и уведешь их в Тулу, тем лучше. Они меня просто стреноживают. Хоть убивай и иди дальше.

— И что мне делать с конями в Туле?

— Раздашь нуждающимся. Вместе с отцом Афанасием. Нужно как можно больше воинов вернуть в строй. А то не полк, а посмешище. И не делай такое кислое лицо. Я тебе обещал хорошие доспехи по осени. И ты их получишь. Общее дело ведь делаем.

— Общее, — нехотя произнес Данила.

— И это железо тоже раздай, — кивнул Андрей на скрутки кольчуг, легкие шлемов и прочее, что было приторочено к седлам. — Это мы с супостатов сняли.

— Все любовь простых воинов себе завоевываешь? — хмуро спросил Данила.

— Ты дурак?

— Чего?!

— Какая любовь? Ты на смотре по прошлом годе был. ЭТО разве полк? Даже четверти от полка всадников одвуконь выйти не могло! Стыдоба! Мы — посмешище для Руси. И ладно это. Через эту стыдобу нам поместья постоянно грабят. Понимаешь? Пока полк полностью не сможет выезжать и гонять супостата, тут так и будет — разруха.

— Это не твоя забота!

— А чья?

— Старшин.

— А они, скажешь, заботятся? В кабалу и разорение вводят своих воинов! Это, по-твоему, забота?

— Это честно! Они свое отдают! От себя отрывают!

— Козе в трещину такую честность! Экие благодетели нашлись! Через такую честность вся земля окрест Тулы в разрухе лежит. А они сами через ту честность как зайцы в крепости хоронятся, вместо того, чтобы сотни свои в бой водить!

— Не твоего ума дела!

— Может и не моего, — кивнул Андрей. — Но я поступаю так, как должно поступать по-настоящему честному воину. И либо ты мне в этом помогаешь, либо я сам поведу коней в город.

— Черт! Проклятье! Дурак! Как же ты не понимаешь? Ты этим ничего не добьешься!

— Я уже этим добился! Половина безлошадных смогла выехать на ближнюю службу.

— Да брось! — зло махнул рукой Данила. — Ты ведь в сотники метишь! Так чего со старшинами войну затеял? Примирись с ними!

— Я с ними войны не веду.

— Ха-ха! Очень смешно. А мне дураку показалось, что ты с ними сошелся не на жизнь, а на смерть. Воюешь ты с ними, Андрей, воюешь.

— И с тобой тоже воюю? Ты ведь тоже старшина.

— Я твой родич! А они — нет. Примирись!

— Вот долги воинам своим простят — примирюсь. Так им и передай!

— Но это невозможно!

— Ты поведешь мой табун, взятый на саблю, в Тулу? — спросил Андрей, прекращая бессмысленный спор. — Я и мы все тут, — он обвел рукой своих воинов, — жертвуем товариществу нашему взятое в бою. Откажешь нам в просьбе?

— Проклятье! — прорычал Данила. — Нет! Нет! Не откажу.

Андрей победно улыбнулся. Ведь фактически он поставил Данилу этим вопросом перед выбором. На чьей он стороне будет в этом конфликте.

Если бы он отказался, то остался формально на стороне полковых старшин. Но он согласился, через что явно спозиционировал себя как сторонника Андрея. Даниле очень не хотелось вступать в открытый конфликт с теми, кто много лет держал полк и заправлял в нем всем на фоне сменяющегося калейдоскопа воевод. Но выгоды от сотрудничества с мужем племянницы были вот они и они манили… слишком манили…

Да и вообще — не каждый мог выехать вот так, и почти сразу знатно разжиться трофеями. Он ведь, получается, кошмарил тех, кто кошмарил Тулу. В чистом поле. И тут у любого возникли бы мысли об удачливости и том, на чьей стороне Бог…

Марфа тоже на реку прибежала, сразу как подтвердилось, что это точно ее муж.

— Ты как? — тихо спросила она, когда перебралась на левый берег реки, и муж ее обнял, отведя в сторонку.

— Терпимо. А у тебя как дела? Сын как?

— Предсказуемо. Ест, спит, срет и орет. Все, как и положено малышу.

— А как же деуринизация?

— С этим у него тоже все в полном порядке, — хмыкнула Марфа.

— Дядя не обижал?

— Да куда там, — фыркнула она. — Попытался как-то уму разу поучить. Так я вспылила и нарычала на него. И все. Как бабка отшептала. Только смотрит странно как-то.

— Он тебе новые слухи уже рассказал?

— Нет. Что за слухи?

Андрей вздохнул и начал просвещать свою супругу, лицо которой с каждой услышанной фразы приобретало все более ошарашенный вид.

— Это что же получается?

— Жопа получается. Полная. И она вот-вот надо мной разверзнется.

— Над нами.

— Тебя-то может не тронут.

— Без тебя? — выгнула она бровь. — Может быть я плохо разбираюсь в людях, но то, с какой прытью дядя завладел имуществом отца многое о нем говорит. Без тебя он загонит меня на кухню или прибьет тихо, став опекуном нашего сына. Ведь он наследник вотчины. И будет здесь всем распоряжаться. Так что если мы и пойдем ко дну, то в обнимку.

— Ты боишься его?

— Я боюсь за тебя. За нас.

— Ты не ответила на вопрос.

— Если он позволит себе лишнее, то я убью его. Ножом можно не достать, но яд достанет всегда. Я помню, как надо мной издевались. И я не прощу себе, если придется пройти через это снова.

— Хорошо. Постарайся не подставиться. Ты должна выжить ради нашего сына.

— Без тебя ничего хорошего не будет.

— Я понимаю.

— Какой план?

— Я попробую пошуметь и не умереть.

— И все?

— И все. Я не знаю реакции царя и митрополита на эти слухи. А в слепую планировать ничего невозможно.

— Может быть подумаем о Литве?

— Это верный приговор. Понимаешь?

— Почему же? У тебя есть четверо послужильцев в доброй броне да на конях. Кошевые. Деньги. Соберемся да ходу. Через степь пройдем и двинем сразу на запад. К Польше поближе. Чтобы не догнали. Земли беспокойные. Воинов не хватает. Тебя охотно примут на службу. Петр пойдет с нами. Кое-кто из местных тоже.

— И долго мы там просидим?

— Если царь решит тебя устранять, то у нас не будет выбора. Придется уходить.

— Если он решит так действовать, то возможности сбежать уже не будет. Во всяком случае, когда я узнаю о его намерениях, окажется уже поздно.

— Может тогда сейчас уйдем?

— Ты думаешь, я могу просто так бросить своих воинов?

— Ты ведь понимаешь, что речь идет о жизни и смерти твоего сына?

— Понимаю. Но если я своих людей сейчас прогоню, то далеко мы не уйдем. Воевода все прекрасно поймет, отправит погоню и нас точно настигнут.

— Проклятье! Может тогда на восток подадимся? Или на север, за Оку. Вряд ли кто-то подумает, что ты решил таким образом сбежать. А оттуда в Литву.

— В пограничье нас и повяжут.

Марфы рыкнула и выругалась на незнакомом языке.

— Милая, давай оставим бегство для крайнего случая. Тут главное, что? Правильно. Если мы будем демонстрировать свое желание уехать, то это только подтвердит негативные подозрения. Кроме того, оказавшись в Литве я могу попасть в руки польского короля. И он, шантажируя тобой и нашим сыном, станет вертеть мной, используя в своих играх. Хотя в каких играх — я не знаю. Но, если уж такие слухи пошли, то это не спроста.

— Почему ты отдаешь все трофеи? — уперев руки в боки, спросила Марфа, переключившись с тупиковой ветви беседы и попытавшись хоть тут дать волю своим эмоциям. А ей было страшно. Очень страшно. И хотелось это выплеснуть.

— Помнишь, как в 90-е и нулевые поступали кандидаты в депутаты перед выборами?

— Как?

— Раздавали пакетики колбасой. Прием древний и очень действенный. Его очень активно применяли в древнем Риме. Если какой-то сенатор хотел добиться своего, то он опирался на плебс и легионы. А чтобы заручиться их поддержкой одаривал их хлебом, деньгами или еще какими-то благами.

— И ты себя возомнил сенатором?

— Я себя возомнил пока еще живым. И я хочу, чтобы это так было и дальше. Ты же сама мне столько раз говорила, что живу я не в пустыне.

— Но и про вотчину забывать не стоит.

— А ты думаешь, что если я оставлю себе еще семерых коней, то вотчина достигнет третьего уровня, у меня появится сорок пять крестьян, семь очков силы и я смогу носить адамантовых доспех?

— Не юродствуй.

— Милая, мне кажется, что ты не понимаешь, насколько все серьезно.

— Если бы царь хотел от тебя избавиться, то уже сделал бы это.

— Иоанн свет Васильевич, насколько я понял, очень осторожный человек. ОЧЕНЬ осторожный. И он не склонен делать поспешные выводы и резкие движения. Он без всякого сомнения отреагирует на слухи. Но только после того, как проведет нужные консультации и выберет самую разумную на его взгляд стратегию. Так что ты не права.

— Ты думаешь, что он так зависим от слухов?

— А ты как думаешь?

— Поверь, тебе лучше не знать, что и как я думаю, — покачала головой Марфа.

— Почему?

— Там очень много мата. И да, ты прав, у меня пока в голове весь этот бред не укладывается. Кто его мог придумать?

— Я не знаю.

— Даже мыслей нет?

— Правило «Кому выгодно, тот и совершил» в данном случае не работает. Как мне кажется. Я бы подумал, что это сделали в церкви, так как изначальная молва нахваливала колдуна. Но пущена была ересь. Царь? Вот ему только этого головняка еще не хватало. Кто еще? Бояре?

— Могли?

— Могли. Но зачем? В чем их выгода я не ведаю.

— Ты видишь суслика? И я нет. А он есть.

— Все так. Но как можно понять, кому это выгодно, если мне не понятны резоны?

— … - грязно выругалась Марфа, продолжая поглядывать по сторонам, чтобы их не подслушивали, как, впрочем, и Андрей. Их уже научил горький опыт, что так делать необходимо. Поэтому они не только болтали, но и внимательно контролировали периметр.

— Понимаю. Я сам только-только смог обо всем этом думать без мата.

— Если царь тебя спросит, что говорить станешь?

— Удивляться и разводить руками.

— Надеюсь ума хватило никому ни в чем не признаваться?

— Да… — чуть помедлив ответил Андрей, вспомнив свой разговор с воинами у костра.

— Твою мать… — тихо прошептала Марфа, прекрасно поняв смысл этой заминки. — Кому?

— Воинам.

— ЗАЧЕМ?!

— Они обращались ко мне не иначе, как княже. И я попросил их больше так не делать. Их заинтересовало — почему. Объяснил им, что таким образом они роют мне могилу. Но они поняли это по-своему. И уточнили, мне нужно, чтобы они меня не выдавали? И я подтвердил.

— Ох Боже! Боже!

— Не ной! Самому тяжко…

Еще немного поболтав в том же духе, Андрей распрощался со своей супругой и, загрузив запас стрел с провиантом, отправился дальше. Так и не переступив порога собственной вотчины.

Ну как немного?

Они все же уединились в кустиках на берегу реки для более приватного общения. Не устояли перед соблазном. Поэтому, когда он вышел оттуда, то его встретили улыбающиеся, скорее даже ухмыляющиеся лица соратников.

— Ну а что вы хотите? Видите, какая нервная. Нужно было утешить.

— Вожжами бы огрел и делов.

— Со пылкими бабами так нельзя. А она меня потом так накормит, что неделя животом мучатся буду. Не. Лучше так. И приятно, и для дела полезно.

Все поржали.

Более того — скабрезного настроения воинов хватило на то, чтобы они еще несколько часов обсуждали это событие. Ведь Марфа не молчала и стоны ее были хорошо слышны. Андрей же улыбался про себя, будучи доволен тем, что увел мысли своих воинов от ненужных вещей. А то они вон какие хмурые стояли, наблюдая за их с Марфой сложным разговором. Не требовалось великого ума, чтобы понять, что они обсуждали…

Глава 4

1554 год, 18 июня, где-то южнее Тулы

— Что там? — спросил Андрей у Акакия, который раньше времени вернулся из передового дозора.

— Татары. Но меня они заприметили.

— Погнались за тобой?

— Остановились и начали руками показывать.

Андрея это немного удивило, и он поехал вместе с Акакием посмотреть на супротивника. Однако, когда они достигли того места, где дозорный обнаружил отряд, его там уже не было. Точнее за лесом скрылся последний всадник и несколько лошадей.

— Какие они были?

— В каком смысле?

— Доспехи. Разглядел их?

— Далеко.

— Не пастухи-разбойники?

— А черт их знает? Может и они. А может и нет.

Парень задумался.

Обычно в России размышляют над вопросами что делать, и кто виноват. Но тут Андрей загрузился на другую тему. А именно какого лешего они творят?

Что его смутило?

Практика боевого охранения на Руси отсутствовала как категория. Поэтому одиночный вооруженный всадник, который заметил их и резко свалил, вряд ли ассоциировался бы ими с чем-то подобным. Тем более, что у них у самих тоже такая штука не практиковалась.

Почему они тогда отвернули?

Посчитали себя очень слабыми? Из-за чего избегали боя? Но тогда отчего так медленно улепетывали? Ведь явно же не спешили. Времени смыться у них хватало. А так — словно специально ждали, чтобы хвост показать.

Если предположить, что они везли что-то ценное, являясь караваном торговым, то чего им боятся? За разгром торговцев царь по головке не погладит. Наоборот, чем скорее установиться контакт с местными, тем лучше и спокойнее для купцов в этой беспокойной земле.

Контрабанда?

Возможно. Но тогда, как и в первом случае — не понятно, отчего они медлили.

Поразмыслив Андрей пришел к выводу о том, что супостаты решили увлечь его погоней, а сами готовят ему ловушку. Во всяком случае для татар, как и для всех степняков, ложное отступление в те годы было обычным делом. Этот древний как говно мамонта прием практиковали еще скифы.

Но какую ловушку они для них приготовили? Как оценили их силы?

— О чем думаешь? — спросил подъехавший Кондрат.

— В ловушку заманивают, — махнул рукой Андрей в сторону леса. — Хвостом вильнули и отошли.

— Так что удивительного в том? Ну заманивают. Так чего туда идти?

— Охотничья страсть, — пожал плечами Андрей.

— Не доведет она до добра.

— Проверить — кто это такие все равно не мешает. Кто их знает? Может большая армия идет?

Кондрат усмехнулся, но спорить не стал. В конце концов, ему тоже после двух успешных боев хотелось пощипать неприятеля. Да и чувство уверенности возникло. Все-таки даже одна победа в бою укрепляет боевой дух намного лучше, чем целый месяц работы опытного политрука…

Осторожно выступили вперед, развернув боевое охранение по максимуму. Особого прока в решительном натиске от пятерки привлеченных помещиков не было. Поэтому Акакий шел все также — впереди. А остальные развернулись в импровизированные боковые заставы и крутили головой как оглашенные. Но оно и понятно — в случае чего — ты первый на линии атаки. И вряд ли выживешь, если вовремя не отреагируешь. Вот и старались, внимательно отслеживая всякое шевеление в кустах и прочие сюрпризы.

Кроме того, все эти дозоры находились в прямой видимости, как друг от друга, так и от основного отряда. И все хранили бдительность. Но без какой-либо наблюдаемой со стороны нервозности. Просто вяло посматривали по сторонам, отмечая состояние дозоров.

Наконец очередной поворот.

И хвост медленно утекающего отряда противника вновь замаячил у перелеска, уходя куда-то направо за него.

Андрей крутанул штандартом над головой. Это был условный знак общего сбора. И помещики, идущие в дозорах, спешно вернулись.

— Что там? — махнул рукой Андрей в сторону перелеска, за который отошли татары.

— Там речка малая и большой заливной луг.

— Он только направо идет?

— Да нет. И на право, и на лево.

— Ясно. Широкий?

— Да шагов двадцать-тридцать.

— Думаешь засада?

— Да. Отличное место. Так. Мы, — рукой указал он на тех воинов, что имели ламеллярные доспехи, — выезжаем. Сразу поворачиваем налево. Строимся и атакуем. Все понятно?

— Понятно, княже, — произнес Кондрат.

— Я же просил! — рявкнул Андрей.

— Все понятно! — улыбаясь рявкнули они.

— Хорошо. А вы, — указал он на привлеченных в самый последний момент помещиков, — едете за нами. Сразу отворачиваете направо. Ваша задача — прикрыть нас от удара в спину. Понятно?

— Да. Да. Конечно.

— Если заметной угрозы справа не будет, разворачивайтесь налево и поддерживайте нас. Ясно?

— Понятно, к… хм… Да, все понятно, — произнес Модест и остальные закивали улыбаясь.

— Вы остаетесь здесь! — жестко произнес Андрей кошевым слугам и те часто-часто закивали.

Пару минут на подготовку. И отряд двинулся вперед. Самые крепко снаряженные воины в голове, остальные второй группой сзади. А незадолго до поворота он во всю мощь своих легкий гаркнул:

— Стро-о-о-о-йся!

И, подняв рог, висевший у него на поясе, затрубил в него.

Андрей прикупил этот рог у Агафона. А потом у одного ремесленника в Туле по быстрому его переделал. Купец думал, что как все нормальные люди, он сделает из него большую емкость для вина или меда хмельного. Но круто ошибся, ибо парень слепил из него «дуделку».

Кондрат, да и остальные, вздрогнули от поступка Андрея. А потом заулыбались. Догадались, что этот цирк был для засевших в засаде татар. Что, дескать, крупное войско идет.

Андрей выехал и сразу отвернул налево. Лишь вскользь глянув направо. И не зря.

Засада находилась именно там, где он и предположил.

Остановился.

Рядом с ним быстро встали остальные «ламеллярные» всадники. Выстроившись в линию. Плюс-минус.

Секунда.

Он вновь продудел в свой рог. И, оставив его, перехватил удобнее копье. А потом пнул шпорами коня. Закричав:

— В атаку!

И двинулся вперед, разгоняя своего коня для удара. За ним последовали остальные. И Аким по своему обыкновению начал выть. И опять не в одиночестве. Волчий вой семи глоток выглядел не так грозно, как тринадцати. Но его оказалось вполне достаточно, чтобы стоящие в напротив татарские мерины занервничали. Да и всадники тоже.

Ведь за спинами этой восьмерки конных воинов вынырнули еще. Отсюда не разглядеть сколько и чего. Но выскочили. А уровень снаряжения первой линии говорил сам за себя. Зная уровень материального благополучия помещиков, они посчитали, будто бы нарвались на как бы не на весь полк.

И это — не считая определенного шока от нестандартного поведения. Помещики так не воевали. Совсем.

Двадцать метров.

Десять.

Помещики опустили свои копья и зажали их подмышкой, уперев в лямки седельных упоров.

Пять метров.

Кони помещиков разогнались до галопа. Хорошего такого. Крепкого. Все-таки волчий вой и шпоры — приличный стимул. Да и воевали они на конях, которых всю зиму приучали к таким атакам, параллельно откармливая.

Татары же стояли достаточно рассеянной толпой. Строевой бой они вести не собирались, да и не умели, планируя навалиться лавой с тыла на преследователей.

За луки они тоже не хватались. Да, надеть тетиву они не забыли, готовясь к бою. Но стрелять в коней они не собирались. Это ведь их добыча. А всадники не выглядели легко уязвимыми для стрел. Строго говоря в степи вообще не было принято стрелять по коням. По разным причинам. Сейчас же, крутясь и пытаясь удержать своих коней, что гарцевали из-за волчьего воя, они даже если бы и захотели — не смогли стрелять…

Андрей сгруппировался.

Напрягся как пружина.

Секунда.

И удар.

Всадник, в которого он метил, смог толково прикрыться щитом. Но это не сильно ему помогло — он вылетел из седла со свистом. Так, словно по нему кто-то наотмашь ударил кувалдой. Копье выдержало. Поэтому Андрей чуть скорректировал его направление в следующего супротивника.

Рядом послышались такие же копейные удары. Мощные. Слишком мощные для степи.

По спине Андрея что-то ударило. Ближе к пояснице. Видно кто-то из татар достал саблей. Вполне типичный удар в «собачей свалке» на конях.

Новый удар копьем.

В этот раз всадник неудачно прикрылся щитом и тот, отклонившись кромкой, пропустил копье на кольчугу. И оно ее пробило, порвав словно свитер или тряпицу какую-то. Хотя углубилось и не сильно. Слишком уж потерялась энергия от первого столкновения.

Аргамак парня захрипел от очередной перегрузки и встал на дыбы.

Но Андрей усидел.

Длинные стремена и достаточно глубокая посадка очень этому поспособствовали.

Копье с прапором, правда, пришлось оставить в груди поверженного противника. Но не страшно. Он выхватил саблю и закружился в «собачей свалке».

Хороший доспех давал кардинальное превосходство в таких беспорядочных и скоротечных драках. По нему то и дело прилетали удары. Больше всего в корпус. И достаточно сильные. Была бы кольчуга — плохо бы ему пришлось. Прорубить-то не прорубили бы, понятное дело. Но тут считай, что палкой удар хороший, которым можно и печень отбить и позвоночник «приласкать».

А ведь били не только саблями. Прилетало и легкими копьями. Понятно, что не таранным натиском, а с руки. Но при защите кольчугой и этого хватало, чтобы травмировать мышцы или внутренние органы. Мягкая защита — беда, а не защита.

Ламеллярные доспехи, ясное дело, не латы и давали защиту не сопоставимо слабее. Но даже ее хватало против таких угроз. Особенно при использовании стрельчатых пластин, которые жестче сидели на своих местах и лучше держали колющие удары. Таранный удар копьем, разумеется, не выдержали бы. Но подачу с руки — вполне. А прикрытие шнурков перехлестами металла обеспечивало серьезную защиту от разрубания крепежей.

Удары Андрей воспринимал как толчки. Вроде и сильные, но недостаточные для того, чтобы выбить его из седла. Да и били супротивники явно из расчета на привычного противника в мягкой кольчужной броне. Те же удары по пояснице шли один за другим.

Андрей же работал своей саблей по рукам и бедрам, лишенным по местным обычаям, защиты.

Быстрые кистевые удары не отличались силой. Но остро отточенное лезвие рассекало ткань и плоть очень успешно. Скорость же, с которой он орудовал своим клинком вызывала жутковатое восхищение. Все-таки постановка техники в XXI веке и почти два года тренировок тут сказались самым положительным образом на навыках и возможностях.

После него почти не оставалось трупов. Но редко кто из встреченных ему на пути воинов не получал рану. Пусть и легкую, но очень неприятную.

Его коллеги по «опасному бизнесу» работали совсем не так хорошо. Но все равно — продуктивно. Потому что им хороший доспех также очень сильно помогал.

Минута.

Долгая минута прошла с начала боевого столкновения. Однако «ламеллярные» всадники все еще были в седле. Хотя у Устинки рука левая обвисла плетью, явно ее отсушили ударом. А у Федота кровью окрасилась правая нога, которую вскользь зацепили чем-то.

А вот супостатов повалилось с коней масса.

Сначала копейным натиском Андрей со своими четырьмя послужильцами да тремя соратниками ссадил восьмерых. И, если бы Устинка не промахнулся, то и девятерых бы вынесли.

А потом и в свалке срубили шестерых. Из остальных лишь один оказался без ранения. В тылу же рубились пятеро поместных с прикрытием. Там результат был похуже. Однако прикрытие состояло из пастухов и тех поместные, защищенные какой-никакой, а броней да опытом, очень успешно резали.

— Аьрекет[1]! — крикнул кто-то из супостатов.

И все резко дали «по газам», стараясь выйти из схватки. Воины, сидевшие в засаде, рванули влево, вдоль заливного луга. Остальные — вправо.

Поместные всадники вроде бы дернулись их преследовать, но Андрей подхватил свой рог, висящий на лямках, и протрубил в него созывая воинов.

— Почему мы не преследуем им?! — выкрикнул распаленный боем Аким, махнув рукой в сторону удаляющихся степных воинов, что отчаянно погоняли своих коней. — Их нужно добить!

— Акакий! Где тут ближайшая переправа?

— Далеко, — махнул он рукой в сторону ускакавших воинов. — Вишь — берег заболоченный. Тут и вплавь без коня не перебраться. Завязнешь.

— А там? — махнул рукой Андрей в другую сторону.

— А черт его знает? Там никто не ходит. Там луг скоро сходит совсем в низину. Топкое место. И ивняка да ракиты заросли густые. Может где переправа и есть, но далеко. И добраться до нее можно только по лесу.

— Что с Пафнутием? — спросил Андрей, указывая на лежащего на земле помещика, что держался левой рукой за живот и тяжело дышал.

— Не жилец, — покачал головой Модест. — Как эти крикнул отход, так кто-то ему и всадил копье в живот. Вспорол кольчугу. Почти под дых угодил.

Андрей спустился с коня и подошел к своему боевому товарищу. Тот был еще в сознании и корчился от боли. Копье, судя по всему вошло снизу-вверх в живот, повредив ему не только кишечник, но и легкие. А то и еще что-то. Было видно — действительно, не жилец. Там, в XXI веке опытные врачи реанимации, конечно, вытянули бы его. Скорее всего. Но тут их не было. Тут вообще ничего не было из того, что могло помочь со столь сложным случаем.

Парень глянул на правую руку умирающего.

Несмотря на рану и падения с коня, Пафнутий крепко сжимал свою саблю.

— Не выпуская оружия из рук! — громко и отчетливо произнес Андрей. Присел на правое колено рядом с умирающим. И тихоньким речитативом начал декламировать слова песни «Дружина» группы «Сколот»:

Ой, вы други — вои[2] крепки

Вы на смерть всегда идете.

И, залив землицу кровью,

Песни в Ирии[3] поете.

Вы не ведали прощенья

Ко врагам своей Отчизны.

И летите соколами

От рождения до Тризны.

Честь — дружине, князю — слава.

Песнь летит над всей землей.

Из тьмы веков пусть громом грянет,

Ратною сверкнёт стезей.

Перун — бог воинов удалой!

Припев вместе с Андреем нескладным хором произнесли все воины. Они его уже знали. Пафнутий же до последней строчки не дожил. Он даже до припева не дожил. Последний раз нервно вздохнул, булькая кровью в легких, и затих.

Андрей замолчал, не став продолжать песню. Аккуратно закрыл погибшему воину глаза и начал читать отходную молитву. Христианскую. И помещики, неоднократно слышавшие ее, кое-как участвовали, продолжая обеспечивать многоголосый хор.

После чего тело павшего похоронили на незатопляемом холмике, так, чтобы лицом он всегда видел рассвет. Прямо в доспехах и при оружии. И поставили сверху наспех сделанный деревянный крест.

С доспехами, кстати, вышла небольшая загвоздка.

— Снять бы надо, — произнес Акакий. — Зачем их закапывать?

— Как зачем?

— Так… ценность же.

— У него есть сын?

— Нет.

— Дочь?

— Бездетный он. Жена родами взмерла на первенце, вместе с малышом.

— В стародавние времена воинов, павших в бою или от ран, хоронили с оружием и в доспехах, дабы и на небесах они предстали не абы кем, а воинами. Так что, думаю, мы не обнищаем, если окажем ему такую честь.

Все промолчали.

Кольчуга, шлем, сабля и копье, которые Андрей решил закопать вместе с Пафнутием, стоили денег. Не рубль и не два. Но возражать против этого довода не стали. Для их, по сути, насквозь языческого мировоззрения с легким налетом христианства, эти доводы были достаточно логичны и правильны.

После чего все сели на коней и отправились не за убежавшими воинами, а за их импровизированным вьючным обозом. Никуда не спеша. Чтобы лошадей не мучать. Ведь без запасов еды и заводных коней те воины не шибко и опасны.

Само собой, выставив большой тыловой дозор из четырех поместных дворян в кольчугах. А между ним и идущих в голове «ламеллярных» всадниках расположились заводные и вьючные кони с кошевыми слугами.

Раненым, конечно же, оказали помощь. Промыли соленой, кипяченой водой открытые ранения. И добро их перевязали. Благо, что все необходимое для таких действий Андрей заготовил еще в вотчине. И даже тщательно прокипяченные бинты расфасовал по берестяным туескам, покрытых изнутри тонким слоем воска и, воском же, запечатанным…

***

— Рад тебя видеть сестрица, — произнес Даниил Романович Захарьин-Юрьев, вставая при виде царицы.

— Сядь, — устало махнула она рукой.

— Мне сказали, дело у тебя есть?

— Слышал про Всеслава?

— Про самозванца, который себя величает Всеславом?

— Он-то себя так как раз не величает. Его толпа так зовет.

— Что в лоб, что по лбу.

— Не скажи…

— Так зачем ты меня позвала?

— Я хочу знать, что он задумал. Понимаешь?

— Зачем? Не понимаю, чего Государь медлит. Взять паренька под белы рученьки, да на дыбу подвесить. Поспрошать, кто воду мутит. А потом голову с плеч.

— Ты думаешь наши враги этим не воспользуются? Или ты мнишь, что воду мутят они просто так? Седмицы не минет, как толпа, подначиваемая ими, ворвется в кремль.

— Так зачем ему прилюдно голову рубить? Тихо примучить и все.

— Наивный… — покачала она головой. Немного помолчала и пересказала, что узнала от мужа про юродивого и его сон. — Понимаешь? Все зашло уже слишком далеко. Да и за что его брать? Он честно службу служит. И в измене не уличен.

— Ясно, — нахмурился Даниил Романович. — А от меня что тебе надо?

— Я хочу, чтобы ты своим глазом глянул на него. Если случится так, то и пообщался. Ты в людях хорошо разбираешься. Вот и посмотри — враг он нам али друг. Да и вообще — что за человек.

— Пристало ли мне бегать за каким-то там дворянишкой?

— Испроси у мужа моего право посетить Тулу, да посмотреть, что там творится. Он не откажет. Последнее время Тула стала слишком много новостей приносить. И не всегда приятных. Иной раз едва ли не больше, чем стольный град наш.

— Слышал я, что муж твой желает отправить меня с войском усмирять земли вокруг Казани.

— Успеется.

— Что значит успеется? — насупился Даниил Романович.

— Ты и сам знаешь, чем все едва не закончилось по прошлому году.

— Знаю. И что с того?

— Андрея ныне толпа именует не иначе, как князь Всеслав, называя древним богатырем и защитником земли русской. Так это или нет — уже не важно. Толпе пришлась по вкусу эта сказка. И она от нее так просто не откажется. А потому, в случае беды какой, слово Андрея вес будет иметь. Особенно промеж поместных дворян. О его делах и на Москве уже слышали и одобряют. Простые дворяне одобряют почитай поголовно, а старшины — частью. Деньги деньгами, и вопросы у них есть, но его рвение не пускать татар за Оку к их поместьям разделяют всецело. Вот я и хочу понять — за нас он стоит, али против. Сгубить его можно, но беды, которые на нас после этого обрушатся, вельми печальны. Так что, нужно думать, как без этого обойтись.

— Все настолько печально, что ты думаешь о признании его официальном?

— Я думаю, что супруга моего устроит то положение, что есть сейчас. Закрыть глаза на молву проще и легче, чем пытаться спорить с толпой.

— Ну ты смотри. Мню, такие игры могут закончится очень плохо. Он закроет глаза, а другие нет. Так и до признания церковью может дойти. Да и с чего ты взяла, что ему есть дело до Государя, тебя и нас? Поместные дворяне, насколько я ведаю, живут своей довольно скудной жизнью и заботы у них совсем иные. Малые. Местные.

— Он подарил мужу грамотку, написанную его рукой, в которой описал как бороться с ядами. Не всеми. Но про мышьяк и ртуть много неведомого поведал. Я проверила. Все так и есть. Мы условились с мужем о том не болтать. Но ты мой брат и ты не меньше меня заинтересован в том, чтобы я оставалась живой и при муже здравствующем. Так что, прошу — никому о той грамотке ни говорить. Однако тебе, чтобы ты понимал, я сказала. Сам видишь — все не так просто, как тебе кажется.

— Занятно… — задумчиво произнес Даниил Романович.

— Простой помещик таких вещей не ведает. Поэтому отнесись к этому делу со всей серьезностью…

[1] Аьрекет (hareket) — «отходим» по-ногайски.

[2] Вои — архаичная форма слова «воины».

[3] Ирий — рай в славянском язычестве.

Глава 5

1554 год, 20 июня, где-то южнее Тулы

После обеда второго дня, наконец, отряд Андрея зажал отходящий эрзац-обоз татар и прикрывающую его группу конных пастухов под руководством одного воина. Дальше густой лес с явно заболоченной почвой смыкался с еще более заболоченной низиной. Ни пройти, ни проехать.

Андрей выехал вперед в сопровождении Кондрата и Модеста.

Воин, который был главный в этом отряде, поступил также.

— Празднуешь победу урус? — На неплохом русском спросил супостат, демонстрируя заметный акцент, который, впрочем, не мешал его понимать.

— Просто удачную охоту.

— Охоту?

— Я тут охочусь.

— Ты охотишься на людей? — удивленно переспросил ногаец.

— Почему нет? Люди — самое опасное и совершенное творение Всевышнего. Настоящий охотник не разменивается на зайцев.

Пауза.

Слишком затянувшаяся пауза, в ходе которой Андрей прикладывал все усилия, чтобы смотреть на своего визави так, как смотрит мясник на корову. Прикидывая то, как станет ее разделывать.

— Что ты хочешь от нас? — наконец спросил один из спутников воина с намного более ярким акцентом.

— Мне нужны ваша одежда, ваша еда, и ваше оружие. Все остальное можете оставить и уходить.

— Для воина это позор!

— Ты — воин. Они еще нет. Если для тебя это позор — давай сразимся. Мертвые сраму не имут, как говаривал князь Святослав.

— Какой еще Святослав?

— Да был один князь в стародавние времена. Очень славный ратными подвигами. Твоя левая рука ранена. Управлять конем должно не сможешь. Так что давай сойдемся на саблях и пешком.

— А что если я возьму верх над тобой?

— Вас отпустят. Если нет, то вы безропотно выполните мои условия. И больше никогда не придете на Русь. Хотите грабить? Ходите в Литву. Мне до нее дела нет.

Он немного поиграл желваками. И кивнул.

— Тогда в круг. И пусть Всевышний рассудит нас.

— Да будет так, — приложив правую руку к груди, ответил этот воин. И слез со своего коня, которого под уздцы подхватил один из его спутников, отведя в сторону.

Андрей поступил также. Только еще передав свое копье с прапором и щит Кондрату. На саблях, значит на саблях. Доспехи — дело личное. А вот брать в бой иное оружие, кроме условленного — позор.

Вышли в круг.

Этот неприятель, как и все вокруг, если и практиковался в сабельном бою, то в весьма специфичном. Конном. Когда требовалось наносить редкие, сильные удары на проходе в «собачей свалке» или как еще, но в том же духе. Фехтовать же по существу он не умел, во всяком случае, в современном смысле слова. Разве что в формате ударил-отскочил. Но какое это фехтование?

Андрей спокойно встал в привычную ему стойку. Пару лет тут и пять там, в XXI веке, практиковался. Для ногайца это видеть было совершенно непривычно. Никто тут так не вставал. Никто так не двигался. Он и так-то переживал за исход боя. Теперь же и подавно.

Нападать супостат не спешил. Видимо желал на контратаке подловить. Ведь замахи большие делают в кавалерийском бою из-за чего оружие глубоко проваливается.

Парень же улыбнулся. Сделал подшаг вперед. И нанес легкий, быстрый кистевой удар в лоб. Прямо по шлему. Легонько так. Дзинь. И тут же подшаг назад, разрывая дистанцию. Этакий шутливый удар, чтобы позлить и спровоцировать противника на действия.

И ногаец ударил. Сильно. Мощно. Но мимо.

Парень легко отвел удар, одновременно с этим разрывая дистанцию подшагом и давая сабле провалиться как можно глубже, достав до земли. После чего произвел контрудар по запястью супостата. Точнее на пару сантиметров выше. Там как раз был край стеганного халата, который остро отточенная сабля прорубила, но энергии для отсекания кисти уже не хватило. Однако рану удалось нанести. Достаточную для того, чтобы ногаец выронил саблю и отступил.

— Ты не можешь дальше биться. Всевышний рассудил нас. — максимально невозмутимым тоном произнес Андрей. — Прими мои условия и уходи.

— Лучше убей.

— Твой выбор, — пожав плечами ответил парень и сделав подшаг, нанес удар по основании шеи. Шею, конечно, прикрывала бармица. Но она не смыкалась спереди. И от ударов с передней полусферы в таком исполнении не защищала. Поэтому остро отточенный клинок легко вошел в мягкие ткани и рассек левую сонную артерию.

Секунда.

Другая.

Третья.

И супротивник рухнул, завалившись назад и в бок. А из его шеи хлестала кровь.

— Есть еще вопросы? — обратился Андрей к спутникам этого воина. — Быстро сняли с себя всю одежду и оружие и сложили вон там! Туда же снесите и запасы еды. После чего убирайтесь.

Они несколько помедлили. Секунд пять может быть. Нервно кивнули да отъехали к своим. Андрей вернулся на своего коня. И молча уставился на разворачивающийся перед ним цирк. Кондрат же с Модестом смотрели то на этих вчерашних пастухов, возжелавших стать воинами, то на своего предводителя, не зная, что сказать и как это прокомментировать… И было с чего…

Заметив хвост неприятельского отряда Андрей сразу сообразил, что действительно крупный отряд так бы не стал поступать.

Почему? Так, а кого ему боятся?

Тульский полк всем составом далеко от города не отходит. И здесь максимум кого можно было встретить обычно это малые отряды дозорных.

А значит, что? Правильно.

Сил им, очевидно, для разгрома типичного дозорного отряда, в принципе, хватало. Но явно в притык. Иначе бы, как не раз рассказывал дядька Кондрат, они бы вышли и атаковали открыто. Имея сильное численное превосходство степняки себя вели очень уверенно и нагло.

Из чего Андрей сделал вывод, что в ловушку его заманивает вполне типичный отряд прикрытия. Ну или может быть скооперировавшись с какими-нибудь козопасами. Для того, чтобы захватить и коней, и доспехи с оружием, и, возможно рабов на продажу. А поместные дворяне на рынке в Кафе ценились много выше простых крестьян.

Оценив силы врага Андрей прикинул и свою тактику. А потом начал действовать.

Подходя к пролеску, за которым его ждали супостаты, парень протрубил в рог. Ведь рогом не пользовались малые отряды. Им вообще редко пользовались в те годы. А если и пускали в дело, то без всякого сомнения достаточно крупные контингенты. И этот «трубный глас» должен был создать у ногайцев ощущение, что они нарвались как бы не на весь тульский полк.

Дальше — больше.

Выскочив из-за пролеска Андрей и его люди сразу стали строиться вроде как для атаки. Ключевое слово — строится. Это выглядело ОЧЕНЬ странно. Никто ни на Руси, ни в степи не строился перед конной атакой и вообще не атаковал в строю. А тут такое непонятное дело. Что? Зачем? Почему? Как? Причем медлили они совсем немного. И почти сразу без раскачки пошли в решительную атаку.

В этом действии заключалась вторая уловка Андрея. Ведь выскочили из-за перелеска воины, облаченные в явно богатые доспехи. Что наводило на мысли о том, что ногайцам не повезло нарваться на что-то в духе сотни московской службы. То есть, давало визуальное оформление мыслям, возникшим при звуке рога.

Но воинов было мало. Что позволяло почти наверняка предсказать поведенческую реакцию оппонента.

Начинать атаку на этих «ламеллярных» всадников засадный отряд вряд ли решился бы. Ведь это означало ввязаться в бой. А где-то совсем рядом находились основные силы…

Отходить самим? Тоже не вариант. Так как начав бегство они подставятся под обстрел из луков. Вон — у каждого из «ламеллярных» всадников он виднелся с полным колчаном стрел. И в рассыпную тут не бросишься кто куда — придется уходить по узкой полоски земли, будучи зажатыми между густым лесом и заболоченным берегом реки. Стрелять назад на отходе? Не смешно. Можно конечно, но точность таких выстрелов ничтожна, особенно по движущейся цели, да прыгая на спине галопирующей лошади. Считай впустую стрелы выбрасывать. Тем более, что, в такой ситуации действуют по правилу — убегая убегай. А значит станут нахлестывать лошадь ногайкой, а не стрелять.

Начинать стрелять в этих «ламеллярных» всадников тоже не имело никакого смысла.

Все воины красовались в доброй броне. Такую стрелой не возьмешь. А в лошадей в степи стреляли редко и неохотно. Ведь свалить лошадь стрелой было сложно. Очень сложно. Да и то, только стреляя сбоку и норовя перебить сонную артерию или пробив легкие, али задев сердце, побившись через ребра. Что весьма непросто. Особенно для тех луков, которые использовали в массе степняки. И тех наконечников, которые у них имелись под рукой. В лобовом же профиле, несущийся на тебя конь представлял собой слабо уязвимую цель. Да и вообще — стрельба по лошадям не являлась тем, что практиковали в степи. Ибо частенько это являлось глупостью[1]. Как и в данном случае.

Если бы «ламеллярные» всадники собирались атаковать, то затевать перестрелку на такой короткой дистанции и без маневра означало верный способ встретить свою смерть с луком в руке. Такой натиск нужно принимать со щитом наготове и каким-либо холодным оружием.

Но никто из ногайцев о том и не подумал. Меньшими силами нападать на больших? Для степи это полный и качественный абсурд. Так не воевали. А мыслят люди в парадигме своего мировоззрения, будучи его заложником. В их глазах эти «ламелляры» должны были лишь обозначить атаку и начать отходить, спровоцировав их на преследование. Они же, воспользовавшись этим «окном», могли попытаться сами оторваться, рванув вдоль берега. Поэтому и ждали, стараясь не спровоцировать, дабы не ввязаться в «собачью свалку» прямо под носом у больших сил неприятеля.

Однако что-то пошло не так…

Сначала эти воины завыли волками, что заставило нервничать лошадей. Очень уж они не любят волков. И не то, что запах, но и даже вид их или вой заставляет коней изрядно нервничать и пытаться «свалить подальше».

Потом, внезапно, неприятель не отвернул, а ударил в копья. Да не обычно, а по-хитрому, с упоров. Выбивая самых сильных и крепко снаряженных воинов ногайцев из седел. Ведь в первую линию становились самые опытные и лучше снаряженные бойцы…

Минута не прошла, как паника захлестнула отряд супостатов. Ведь, получалось, что их связали боем. И вот-вот выскочат подкрепления урусов. Хотя они и сами хорошо справлялись. Слишком хорошо…

Андрей весь этот план боя продумал и взвесил. И действовал, конечно, с определенной долей риска. Однако весьма умеренной.

Его же люди увидели совсем другое.

В их глазах их предводитель пер вперед как носорог. Который, конечно, подслеповат, но при его живой массе это уже не его проблемы. То есть, вломился наобум и сходу разбил превосходящие силы неприятеля. Являя и воинское мастерство вполне приличного уровня, и храбрость близкую к отчаянной.

Но главное совсем не это.

Главное то, что он им раз за разом демонстрировал, что Высшие силы на его стороне. А это в те годы все еще значило очень много, если не все. Как там пелось в шутливой песне? А что такое рыцарь без любви, и что такое рыцарь без удачи. Любовь — ладно. Это романтический привет из от советского романтизма. А вот удача — это серьезно. Ибо ничто так не говорит о поддержке человека Высшими силами, как удача. Андрей же являл ее последовательно и устойчиво.

И первый бой.

И второй бой.

И третий бой.

И три победы подряд. Причем если первую еще можно было как-то списать на случайность, да и противник не выглядел сильным. То уже вторая вызывала уважение. Хитрость? Хитрость. Ну и что с того? Победили же. Сейчас — так и вообще в лоб. Лицом к лицу. На более чем вдвое больший по численности отряд. И снова победа. Причем решительная. И почти без потерь.

Так что, если в начале похода воины воспринимали гуляющие по Туле слухи как удобное объяснение странностей Андрей, то теперь они в них верили. Также крепко как будто они и не слухи вовсе, а самая что ни на есть достоверная информация.

Это было и плохо, и хорошо.

Хорошо, потому что эти люди потихоньку трансформировались в его людей. Без дураков. По-настоящему его. Ведь эти победы и их победы, тоже. Но не просто так, а под началом и благодаря удаче Андрея, с которым они связывали и свой успех, и свою удачу. И слухи эти были в руку. Ведь намного приятнее осознавать, что к победе тебя ведет не твоя ровня-выскочка, а древний, прямо-таки легендарный Рюрикович… герой из старин.

В этом плане все было стандартно и обыденно. Именно так формировались лично преданные дружины в глубокой древности. Именно так сколачивались крепкие банды наемников в Новое время. Именно так получались слаженные коллективы, которые оставались спаянными и вне войны в XXI веке. Совместное любование смертью сближает невероятно. Особенно если вам удается раз за разом наподдать ей доброго пинка.

Плохо же потому, что волей-неволей Андрей с каждым своим шагом подтверждал слухи. Но забиться в угол и не отсвечивать он не мог. В ситуации, когда бежать некуда, а тебя обложили флажками как волка, есть только один путь — вперед. То есть, активно действовать, непрерывно бежать вперед, чтобы не выпасть с этого «корабля современности». И, прежде всего, зарабатывать репутацию. Ибо она казалась ему основным механизмом защиты…

***

— Немыслимо! — воскликнул сотник.

— Да он с ума спятил! — поддакнул ему десятник.

Все старшины города шумели.

Данила собрал их на встречу у воеводы, чтобы обсудить итоги эрзац-переговоров «без галстуков», которые он от их имени провел с Андреем. Пригласили на мероприятие еще и отца Афанасия. Лично воевода пригласил.

Собрались они значит. Тут-то им и обозначили условия примирения. Что они де должны простить своих должников-боевых товарищей и более так не озоровать. Причем Данила особенно пояснил важный момент — сказано все это было прилюдно. Так что уже если и не все помещики Тулы о том ведают, то скоро это точно станет именно так.

— Сопляк!

— Мерзавец!

Продолжали яриться старшины под грустным взглядом воеводы.

Тому до их мелких страстишек и интересов дела не было. Ему требовалось рапортовать царю об успехах, об улучшениях и так далее. И, положа руку на сердце, Андрей ему нравился. Он никому не морочил голову, предпочитая не болтать, а действовать. Причем действовать быстро и решительно. И не жадничал, охотно вкладывая свои средства в полк. Эти же… вот уж точно — мироеды. Как свора собак разлаялись…

Наконец воеводе это все надоело и он, хлопнув по столу рукой гаркнул:

— Тихо!

Все замолчали и уставились на него.

— Тише, — повторил он мягче. — А что отче скажет?

Отец Афанасий покачал головой и усталым тоном произнес:

— Я бы сказал, что алчность смертный грех, но, мню, тут дело в том, что други мои, вы за деревьями не видите леса.

— Что это значит?! — раздраженно воскликнул один из сотников.

— Сколько Андрей подарил полку коней?

— Сто тридцать два, — ответил воевода, который эти вещи отслеживал, — если считать с теми, что привел Данила.

— А вот ты, — указал отец Афанасий на раздраженного сотника, — сколько коней дал полку?

— Двадцать семь! Но это ничего не значит!

— Почему же? Андрей отдавал свое. А ты? Ты ведь не подарил их. Ты их дал в долг. Так ведь?

— Так. Но что с того? Я в своем праве!

— Быть в праве и быть в разуме — не одно и тоже, — тихо ответил священник.

— ЧТО?!

— СПОКОЙНО! — рявкнул воевода. — Отче, поясни.

— Андрей этих коней взял на саблю. В бою. Он подарил их полку. Укрепил его. Усилил. Но и сам остался в достатке. Ведь он отдавал не все. Так ведь?

— И что с того? — заинтересованно произнес воевода, в то время как остальные молчали.

— Вот ты, — снова отец Афанасий обратился к тому же сотнику, — тех коней отдал. Но есть ли у тебя прибыток с них? Могут ли тебе вернуть тех коней?

— Если я потребую, то все верну! Это же мои кони!

— Но ты ведь не станешь этого делать, так ведь? Не лукавь. Мы все прекрасно понимаем, что не станешь. То есть, если говорить по сути, то ты их подарил своим должникам, покупая через то их поддержку. Но счастливы ли эти люди? Рады ли они тебе? Готов ли ты к ним повернуться спиной в момент смертельной опасности? Твои кони приносят тебе пользу? Вот Андрею приносят. Люди его хорошо вооружены и при конях. Они идут за ним. Они верны ему. Они ценят его. И чем больше он отдает, тем больше получает. Ибо Всевышний все видит. Вот и выходит, что кн… кхе-кхе, — притворно закашлялся отец Афанасий, едва не назвав парня князем. — Вот и выходит, что Андрей, подаривший полку уже больше двух тысяч рублей, как мне подсказали купцы[2], только выигрывает. А вы, други мои, не разглядев за деревьями леса, алчно вцепились в коней да брони, которые, если так поразмыслить, уже давно не ваши. И забрать их вы не сможете. В праве, но не решитесь. И прибытка вам от этого нет никакого.

Священник замолчал.

Все, кроме воеводы, тяжело сопели и напряженными взглядами буравили его.

— Так что же, отче, — спросил, улыбнувшийся в усы воевода, — ты мнишь, что им надобно простить должников?

— Истинно так. И более должников не плодить среди боевых товарищей. Ибо воина кормит сабля, а ростовщичество. Андрей показал, как приумножать свое благополучие для воина. А заодно и умиротворить округу, защитив земли и позволив хлебопашцам делать свое дело, а не по оврагам прятаться.

— Ты… — тихо прошипел другой сотник. — Как ты смеешь?

— Я? — удивительно холодно спросил отец Афанасий. — А не ты ли позапрошлым летом первым улепетывал от татар? Уж не боялся ли ты подставлять спину тем, кому все эти годы обиды и притеснения творил?

— Я ПОМОГАЛ ИМ!

— Бог тебе судья, — примирительно ответил священник, а потом повернулся он к воеводе и добавил. — Ты спросил меня, и я ответил. От алчности добра не жди. Алчность не знает границ. Алчность пропитана ядом и отправляет все с чем соприкасается, плодя лишь злобу и ненависть. Сие не по старине и не по вере. Но я, как лицо духовное, приму любое решение полка и поддержу его.

— Любое? — открыто уже улыбнулся воевода.

— Я — да. Но что скажет народ? Ведь купцы и ремесленники уже открыто судачат, называя старшин мироедами и лихоборами. Они говорят, что из-за их алчности татары ни раз и ни два сжигали посад, вводя людей в разорение. Даже бабы у колодцев болтают, будто бы из-за ненасытности старшин вся округа тульская лежит в разорении. — произнес священник и повернувшись к старшинам продолжил. — Как вы людям в глаза смотреть станете? Вам же во след плевать будут. Да, долги позволят вам остаться старшинами. Но ежели придется идти в бой. Разве должникам вы доверитесь? Разве будете без робости пойдете на смерть, не опасаясь удара в спину?

Наступила тишина.

Молчал отец Афанасий. Молчали и все остальные. И тяжелого сопения уже не наблюдалось. Они думали. Напряженно думали.

Наконец один из десятников огладил бороду, усмехнулся и произнес:

— Вот постреленок! Эко все повернул!

— Чародей, не иначе, — согласился с ним один из сотников.

— Ты мнишь, что Государь наш и Святая православная церковь станут иметь дело с чародеем поганым? — строго спросил священник.

— Прости отче, оговорился.

Ну а дальше все пошло-поехало. Разговор перешел в куда более конструктивное русло. Старшины стали прикидывать сколько смогут «снимать» урожая с татарских охотников за людьми. Если за ними целенаправленно ходить… на охоту. Прикидывать это в рублях. И так далее.

Воевода же, осторожно подмигнул отцу Афанасию. И тот ответил ему легким, едва заметным кивком. Они успели обсудить этот вопрос до общей встречи и найти решение, которое бы всех в целом устроило. А главное — устранило совершенно ненужное напряжение в полку. И, что немаловажно, усилило его…

[1] В обычных условиях лошадь нужно просто утыкать стрелами, чтобы надежно свалить. Если это, конечно, не получится «lucky shot». Или речь не идет о достаточно мощных луках и стрелах с бодкинами, обеспечивающими им глубокое проникновение в ткани. Но луки в степи традиционно не отличались особой мощностью, так как это не требовала их тактика применения. В даль они не стреляли. А точные выстрелы накоротке требуют легких луков с минимизацией всякого рода вибраций. Поэтому встретить в степи лук с натяжением более 25–30 кг (55–66 фунтов) можно было лишь случайно. Багатурские же луки с солидным натяжением были очень редки и носили ритуально-статусный характер, нередко позиционируясь как «оружие великого предка, которое никто не может натянуть, ибо предок был велик». Стрелы же с наконечниками в духе бодкин также мало употреблялись. По сути такого рода наконечники массово вошли в обиход только у английских лучников из-за узкой специализации. В степи же предпочитали что-то, оставляющее более широкую, но менее глубокую рану.

[2] Две тысячи рублей — это стоимость не коней, а совокупная смета.

Глава 6

1554 год, 29 июня, где-то южнее Тулы

Немного пошумев и устроив изящный демарш с голыми всадниками Андрей решил отвести отряд на отдых. Но туда, где его скорее всего искать не станут. Забравшись заметно южнее и восточнее. И облюбовал себе местечко в лесу, через который протекала небольшая речка. Тут тебе и водопой, и тишина, и покой, потому что татары в лес обычно не углублялись. А следы копыт на влажном лесном грунте они убрали, чтобы не смущать никого.

Место было примечательно еще и тем, что в округе хватало старых невысоких курганов. Явно каких-то древних погребений. Каковых хватало от Ладоги до Кавказа, ибо очень многие культуры индоевропейцев в старину их практиковали. Степняки мусульманами были в эти годы все еще лишь декоративно, держась в целом старого-доброго тенгрианства, с его культом предков. Что позволило Андрею прийти к выводу о нежелательности отдыха для них в этих местах. А ему и его людям — в самый раз. Подчиненные, к слову, тоже не сильно рвались здесь останавливаться. Но перечить своему безусловно удачливому командиру не стали.

Зачем им было отдыхать?

Так раненые есть. И вообще уставшие от непрерывного напряжения в походе. Ну и подумать, что делать дальше.

Андрей предполагал, что его выходка изрядно разворошило «осиное гнездо». Так что достаточно скоро новость о его ней разлетится по округе. И он мог держать пари — степняки скооперируются, чтобы его зажать и уничтожить. Признаться, он и сам не мог подумать, выезжая в этот поход, что у него получится так пошуметь. И теперь не до конца понимал, как этим джокером[1] распорядиться.

В таком формате они и провели несколько дней, пока в один прекрасный момент, Зенон не прибежал со сдавленным криком:

— Татары!..

Камал ехал на своем жеребце и ловил с наслаждением редкие порывы ветерка. Жара стояла несусветная. Но его настрой был более чем замечательным.

Два года он организовывал малые набеги. И два года «улова» почти не было. Во всяком случае его хватало только для того, чтобы компенсировать затраты на поход и как-то прожить до следующего. В этот же раз ему повезло. Теперь за ним шла вереница из захваченных в плен людей.

Сорок семь юниц лет десяти-двенадцати весьма приятной наружности. За каждую из них дадут в Кафе много. Так-то как пойдет, но он рассчитывал выручить точно по тысяче, может по полторы акче[2].

С ними шло еще двадцать девять баб постарше. Но тоже не старух. С виду статных и приятных. За них давали поменьше, но тоже прилично.

Девяносто два мужика шли связанные в три колонны. Эти стоили мало, но и торга долгого не требовали. На галеры гребцы всегда требовались. Да и в рудниках кто-то должен был работать.

Имелись и мальчики. Сорок три паренька совсем юного возраста. Их ждала судьба куда более мрачная, чем смерть на рудниках. Он во время этого похода специально их ловил под заказ. Многие из них умрут в процессе, выживших же сломают, превратив покорные сексуальные игрушки для ценителей, и продадут за очень и очень большие деньги. Дороже любой красавицы. Ему, правда, перепадет лишь часть этой цены. Но и эти деньги весьма немалые.

Лошади же заводные и вьючные еле шли шагом, ломясь от нагруженного на них добра. Понятное дело, с селян много не взять. Но и зерно — уже дело, особенно в степи, где его никто не выращивает. Хотя и другого хватало. Тряпки, железные инструменты, меха и много еще чего.

Его отряд и три группы ловцов же, собранные в единый кулак, обеспечивали чувство безопасности. Вряд ли на такую толпу кто-то нападет. И это грело. Ведь по самым скромным подсчетам общий улов его предприятия должен был превысить двести тысяч акче или где-то за полторы тысяч рублей. И он цвел. Его душа пела. Он уже предвкушал, как подарит своей возлюбленной дорогие ткани и украшения. Как будет праздновать. Как будет радоваться жизни…

— Привал! — скомандовал Камал и махнул рукой в сторону леса и небольшую речушку, втекающую в него.

И весь отряд двинулся в указанное им место, чтобы встать на долгий ночной привал. Ибо солнце уже почти достигло горизонта.

— Не нравится мне этот лес, — заметил один из подручных Камала, его старый соратник.

— Он тебе всегда не нравился, — отмахнулся тот.

— Ты сам же видел курганы.

— И что?

— Не хочу их потревожить. Сам знаешь, всякое случается.

— Так мы и не пойдем в лес. Только хвороста на опушке соберем и все. Успокойся.

— Мне кажется, что из леса за ними кто-то наблюдает.

— Ты хочешь, чтобы мои уставшие воины в сумерках лазили по кустам и бурелому, проверяя твои страхи?

— Нет, нет, — помахал он руками. — Давай просто пройдем дальше.

— Уже темно.

— Ты же веришь моему чутью.

— Иногда оно тебя подводит. Да и кто в этом лесу может находиться? Волки? Кучка татей? Брось, — махнул он рукой. — Даже если там кто-то есть, нам он ничем не угрожает. Видишь какая мощь! — сделал он жест, охватывающий округу.

— Как скажешь, — мрачно произнес подручный и поклонившись, отъехал. Мнения своего он, все равно не поменял, но был вынужден смирится, ибо против воли командира пойти не мог и не хотел. Слишком долго они топтали степь вместе.

Встали лагерем.

Занялись хозяйственными делами.

«Козопасы» из охотничьих команд собрали хворост для костров, действительно не углубляясь в лес. Уж их проинструктировали как надо и накрутили.

Наконец стемнело.

Степняки расселись у костров и начали болтать. Кто, о чем. Однако у каждого костра так или иначе упоминались курганы праотеческих захоронений. В самом разном контексте. Но главное в них сквозило то, что нужно с почтением относится к древним воинам. Дабы не рассердить их и не пробудить. Старый соратник Камала постарался. Он вообще отличался определенным мистицизмом и верой в разного рода приметы. Видимо это было неприятным последствием его развитой интуиции, которая не раз выручала. А значит, что? Правильно. Предки подсказывали или еще какие высшие силы. Поэтому он выглядел особенно мистически «двинутым» даже на фоне местной говорящей фауны.

— Видишь, друг мой, — добродушно произнес Камал, отхлебнув хмельного кумыса, — ничего не произошло, а ты переживал. Лес как лес. Но, признаюсь, все эти леса и меня пугают. В степи спокойнее.

— Ночь еще не кончилась, — хмуро возразил подручный.

— Это просто одна ночь у леса!

— Предчувствие у меня нехорошее.

— Ночь не может идти вечно. Успокойся. С такими славными воинами, — махнул рукой Камал в сторону своих вояк, что сидели рядом, — разве нам что-то может угрожать?

— Твои слова да Аллаху в уши, — спокойно произнес старый соратник. — Если ты уверен, то как мне волноваться?

— Вот! Правильные слова! — улыбнулся Камал и протянул ему бурдюк с хмельным кумысом.

И тут из леса донесся вой. Удивительно громкий, отчего и жуткий.

Андрей, как узнал, что пришли степняки, распорядился снять большой кусок бересты и скрутил из него трехметровый рупор. Вот в него Аким и завыл, выкладываясь на все сто. Он, потому что у него лучше всех и громче все получалось. Поэтому его усиленный рупором голос и услышали люди, расположившиеся на ночлег на опушке леса.

— Что это? — нервно сглотнув, спросил Камал.

— Неприятности, — хмуро ответил его старый соратник.

— Но почему такой громкий вой?

— Это большой волк.

— Волк? Значит нам нечего боятся. Ведь всем известно, что волк приносит удачу, — процитировал Камал типичную для тюркских народов поговорку.

— Если бы волк был честен, то появлялся бы днем в открытую, — возразил ему его соратник, процитировав другую поговорку.

— Мы вторглись на его землю, и он нас предупреждает?

— Не знаю… я много слышал волка. И этот вой не похож на предупреждение.

— А что похож?

— На призыв стаи… наверное…

Камал нервно дернул шее, но в остальное отреагировал спокойно. Волчья стая вряд ли могла угрожать такой большой толпе вооруженных мужчин.

Воины и пастухи вскочили со своих мест и распределились по территории. Не столько для обороны, сколько для успокоения лошадей. А тем было явно не по себе.

Сам же Камал с несколькими наиболее верными воинами остался у костра. Ему не престало бегать за волками. И без него есть, кому их прогнать. Да и вообще — если он начнет мельтешить — и остальным это передастся. А люди явно на нервах.

Вся стоянка превратилась в локальный филиал дурдома.

Лошади ржали и дергались. Люди туда-сюда снова и что-то орали. Но хуже всего было то, что юные девицы-рабыни завыли от страха, а те, что были постарше их поддержали. Что только подогревало общую истерию.

Однако ничего сверх того не происходило.

Во всяком случае так казалось Камалу, который сидел у костра и прислушивался… присматривался и принюхивался, пытаясь оценить степень угрозы.

Вдруг ему показалось, что в отблесках костра он увидел на опушки леса человеческую фигуру. Камал прищурился и встал, чтобы лучшее ее разглядеть.

И верно — вон — силуэт. Воина, без всякого сомнения. Лицо его было закрыто металлической полумаской, а тело укрыто ламеллярным доспехом. В степи к 1550-ым годам этот тип доспеха вышел из употребления. Однако хватало воинов, которые помнили дедовское воинское снаряжение. Полумаски, к слову, тоже практически не употреблялись, уйдя в прошлое, но и о них помнили. То есть, в глазах сведущих степняков, этот воин стоял в праотеческом защитном комплекте. Без всякого сомнения степном, но древнем… возможно очень древнем…

— Ты видишь его? — тихо спросил Камал.

— Все-таки мы их разбудили… — также тихо прошептал старый соратник.

— А вой?

— Не хочу даже думать об этом…

— Смотрите! Смотрите! — вдруг воскликнул кто-то из воинов, указывая куда-то в сторону от этой фигуры.

Камал приглядел и заметил группу из трех воинов. Грудь их также прикрывал ламелляр, а все остальное защищала кольчуга. Даже лицо. Ибо бармица у них сходилась спереди до самых глаз. Андрей специально на этом настоял, чтобы минимизировать глупые ранения шеи и лица. А потом еще в поединке недавно продемонстрировал, как все может повернуться, при открытой бармице.

Так вот — эти люди также походили на воинов праотеческих дней. Они держали в руках луки и пускали одну стрелу за другой, разя людей Камала. Если те пытались прикрываться умеренных размеров круглыми щитами, то им стреляли в ноги или пояс. Если же бежали, то в спину. Причем кольчуга совершенно не защищала от их стрел. Они пробивали ее словно мешковину. Что пугало особенно.

— Еще! Еще! Глядите! — воскликнул кто-то рядом с Камалом.

Он повернул голову и увидел, с другой стороны от странной фигуры древнего воина появилась другая группа таких же стрелков. И также обрушила град стрел.

— Уходим! Уходим! Прошу! Скорее! — взмолился старый соратник.

— Но…

— Этот вой! Ты разве не понял? Он звал стаю! Таких же мертвецов! Бросаем все и бежим! Сейчас они еще подойдут!

И словно в подтверждение его слов из-за спины этого воина с личиной на лице, вышла еще одна группа воинов и пошла вперед. И тоже начала стрелять.

Луки не хранили с надетой тетивой. Особенно на привале, не ожидая нападения. Поэтому никто особенно в ответ в них не стрелял. Тем более, что луки имели лишь воины, а не пастухи. Отдельные ловкие ребята таки сумели их снарядить. И даже несколько раз в кого-то там попали. Но они стреляли отнюдь не бодкинами. И попадали по ламеллярным пластинам, прикрывающим корпус. И больше двух-трех выстрелов никто из них не успевал сделать…

— Но рабы! — воскликнул Камал.

— Брось! — крикнул старый соратник.

— Нет!

— Ты будешь сражаться с мертвецами?! Безумец! — крикнул этот воин, набегу, направляясь к своему коню.

Шаг. Другой. Третий. Десятый.

Он добежал до бесящегося жеребца. Того напугал вой, крики, общая истерика, запах крови и общая атмосфера страха. Так что пришлось постараться, чтобы закинуть на него седло и надежно закрепить его.

Возиться с заводными лошадьми он уже не стал. Вскочил верхом. И понукая жеребца ногайкой поскакал в темноту. Но пролетев полсотни метров, остановился и обернулся.

Какие-то отдельные воины последовали за ним. И пастухи. Но их было немного. Нападение было внезапным, а стрел у этих ночных гостей много. У каждого по два колчана. Причем полных колчана. И они их не жалели. Отчего буквально за пару минут успели перестрелять десятков шесть или даже семь. Не всех насмерть. Но все равно — не бойцы. Судьба остальных в представлении этого воины была незавидной. Вон — вскакивающих на спины лошадей они стреляли в спину. И мало кто уходил. Обычно падали. А остальные разбегались кто куда. Они тоже заметили, что во всадников стреляют, поэтому прячась за коней, пригибаясь, «рассасываясь» на своих двоих.

Камал же на его глазах вышел вперед с саблей да щитом в руках и что-то крикнул, указывая на воина с личиной. Тот приблизился к нему. И они завертелись в схватке. Очень недолгой. Едва ли пять ударов сердца она продлилась.

Воин в личине нанес два быстрых удара по Камалу. Один в лицо, вынуждая его прикрываться щитом, а второй по ноге. Из-за чего руки Камала распахнулись в попытке удержать равновесие, а сабля воина в личине вспорола ему горло. Все также быстро и непринужденно. Он рубил не как полагается, а крутил лишь кистью. Непривычно. Необычно. И удивительно быстро…

Поединок закончился.

И «мертвецы», как про себя окрестил этих воинов старый соратник Камала, тут же выстрелили из луков. Положив еще больше десяти человек, что сгрудились возле своего уже павшего предводителя. Остальные побежали. Но три секунды спустя им прилетел еще залп. Уже в спину. А потом еще. И еще…

— Держитесь за стремя, — скомандовал старый соратник Камала. — Уходим!

Никто не возражал. Да они, пожалуй, и без такой помощи припустились похлеще добрый жеребцов. Перепугались они. Поэтому безропотно улепетывали от страшного леса всю ночь. Как и те, что разбегался самостоятельно…

[1] Джокер — игральная карта, которая может выполнять роль любой другой.

[2] Крымское акче времен правления Девлет Гирея (1550–1570) имело вес 0,5–0,6 грамм. Так что, тысяч акче была примерно равна 7,35-8,82 пореформенных счетных рубля. А общая выручка за сорок семь юниц составила бы не менее 345,5 рублей, но, скорее всего, ближе к 500.

Глава 7

1554 год, 8 июля, Москва

Иоанн Васильевич вышел из Успенского собора. Обернулся. И истово, широко перекрестился.

Следом за ним повалили бояре с самыми видными старшинами московской поместной службы. Никакого праздника не было. Однако, пользуясь случаем, они решили присоединится к молитве царя на заутренней службе. Чтобы на глаза попасться лишний раз. Из-за чего в который раз в Успенском соборе образовалось своего рода столпотворение. Как и подле него. Ибо уважаемых людей сопровождали другие, менее уважаемые, которым места в храме не хватило. И пришлось всю службу стоять подле него.

— Видишь, — обратился царь к митрополиту, — сколько людей. Какая тяга у них к духовному стяжательству! А ты мне все про язычество талдычишь. Что дескать сильно оно еще. И что нужно бороться за торжество веры христианской. Все уши прожужжал.

— Так Государь, — кивнул митрополит. — Но то твои люди. Ближние. Но не все…

— Я гонец! — воскликнул всадник, которого пытались остановить. — От воеводы тульского!

— Татары? — спросил, вышедший вперед Иван Васильевич Большой из рода Шереметьевых. Член Избранной рады и очень влиятельный боярин.

— Нет.

— Случилось чего?

Царь хотел бы пообщаться с гонцом наедине, но… тот очень неудачно прибыл. На будущее нужно будет пояснить за это дело. А сейчас…

«Ох… как же все неудачно… — пронеслось у царя в голове, — как людей тут много…»

— Случилось славное событие!

— Славное? — удивился царь, он уже хотел было заткнуть гонцу рот и увести к себе в палаты. Но теперь решил не спешить.

— На Рождество Иоанна Крестителя собрали старшины поместных дворян тульских, какие не в походе были, и заявили, что постыдно им в долгу держать товарищей своих боевых. И что прощают они долги им.

— Чего? — с каким-то ошалелым видом переспросил Шереметьев и захлопал глазами. Все остальные бояре и старшины отреагировали примерно также. Ибо поступок этот в их голове не укладывался.

— Старшины тульские после молебна с благословения отца Афанасия простили должникам своим. А потом еще пожертвовали на нужды полка три десятка и два мерина, две дюжины панцирей и прочее. Воевода тоже не остался в стороне и пожертвовал полку дюжину меринов.

— Они там с ума спятили?! — воскликнул кто-то из толпы.

— Ныне в полку тульском не осталось пеших, — возразил гонец. — Ныне полк весь под седлом. Одвуконь, правда, мало. Но зато для ближней службы готовы все.

Тишина.

Все потрясенно переваривали услышанное. Потому что совершенно неслыханное дело. Ведь все городовые полки, кроме особой московской службы, страдали от того, что от трети до половины помещиков были пешими. А тут — все верхом. Чудо — не иначе.

— А почему они так поступили? — спросил митрополит, нарушая гробовое молчание толпы.

— Никто точно не знает.

— Но слухи же ходят.

— Но это же слухи.

— Вот и скажи нам. — продолжал настаивать митрополит. — Отчего так вышло?

— Андрею предложили примириться со старшинами. Ибо негоже промеж своих лбами биться. И он поставил свои условия. Старшины их приняли.

— Андрей? — переспросил Шереметьев. — Это кто таков? И почему старшины под него прогибаются?

— Да Всеслав Брячиславич это! — кто-то крикнул из-за задних рядов. — Князь старинный из Роговолжих внуков!

Царь резко обернулся, пытаясь разглядеть крикуна, но бесполезно. В такой толпе не распознать. Гонец же тем временем продолжил:

— Андрей сей сын Прохора. Поместный дворянин тульский. Он за минувшие два лета пожертвовал конями, бронями и прочим более двух тысяч рублей. Через что, поднимал беднейших поместных дворян и всемерно укрепляя полк.

— Откуда же у простого поместного дворянина столько коней и броней? — крикнул кто-то.

— Так на копье их берет! Даже сейчас, заступив на дальний караул, он бьет супостата так, что пух летит! Со своим отрядом в дюжину всадников он уже сумел вырезать группу ловцов-охотников, взяв их съемным боем. А потом из засады перестрелял воинов, что пришли за них мстить.

— Съемным боем? — крикнул кто-то. — Саблей?

— Копьем.

— Может не копьем, а рогатиной? — уточнил Шереметьев.

— Нет боярин, именно копьем. Говорят, он славно им орудует. Сам не видел, но сказывают.

— Я видел! — выкрикнул один из старшин московской службы. — Я по прошлому году ездил в Тулу по его душу. Его в поместье татары держали в осаде. И когда я со своим десятком подъехал, да выступил против них, он выскочил навстречу, да в копья на них бросился. На моих глазах Ахмета — старшего среди тех татар — ссадил. С одного удара. Славен он в бою на копьях. Да и говорят с саблей добро обращается.

— Ну что же, — огладив бороду после небольшой паузы произнес один из бояр, — это доброе дело. На копьях — зело правильно. По старине.

И остальные бояре закивали.

Когда Иван III начал свою поместную реформу все происходило не быстро и одновременно. И если дружины очень быстро, буквально за два-три десятка лет, став поместными дворянами, ориентализировались как по снаряжению, так и по тактике боя, став по сути аналогами татарской конницы, то настоящая аристократия долго держалась за старые традиции. В том числе и за копейный бой.

Понятное дело, что это были не традиции таранного копейного удара. Но их и не имелось на Руси. А вот работу копьем с руки уважали.

Важное пояснение — не рогатиной, а копьем.

В чем отличие?

Строго говоря — рогатина, это разновидность копья. Короткое древко в полтора-два метра да широкий, большой, листовидный наконечник. Им вооружались самые бедные воины, которые не могли себе позволить саблю. Вместо нее. Откуда проистекал и стиль работы, акцентированный больше на удары, чем на уколы. Поэтому в глазах старой военной аристократии владение рогатиной не являлось уважительным и честным боем[1]. В отличие от нормального копья. Которым практически исключительно кололи.

Отчего указание на то, что Андрей побил татар съемным боем в копья вызвал у всех присутствующих только уважение. Это ценили. В том числе и потому, что подобный подход требовал времени на тренировки да наставника. Особой техники нет, но немало нюансов.

Разговор продолжился.

Бояре и старшины стали расспрашивать гонца о разном, выясняя детали. Он отвечал, как мог, рассказывая и про засаду с подложным биваком, и многое другое. Царь же погрузился в свои мысли. Перед его внутренним взором предстал юродивый монах Нектарий, в который раз рассказывающий свой сон.

Иоанн Васильевич был человеком от природы очень осторожным. Жизнь заставила. Поэтому он старался не делать резких движений и поспешных выводов. В полной мере это проявилось во время последней Казанской кампании. Он медленно, осторожно, постоянно и во всем перестраховываясь, шел вперед.

В какой-то степени это диктовалось его окружением, где толковых исполнителей найти было не просто. То пушки утопят. То с обозом проворуются или оплошают. Куда не ткни — всюду булькала некомпетентность, густо замешанная на кланы, землячества, местничество и банальные финансовые махинации. Даже среди близких и доверенных людей. А ведь еще имелись интриги политического толка. Смертельно опасные интриги. Унесшие когда-то жизнь матери царя и кое-кого из его близких.

Вся эта в целом гнилая обстановка и сформировала очень осторожного человека, взвешивавшего каждое свое слово и дело. Он всю свою жизнь шел, словно по тонкому льду. Понятное дело, что более поздняя пропаганда показывала все иначе. Но… пропаганда — это всего лишь пропаганда…

Реальный Иоанн Васильевич не имел склонности к быстрым, спонтанным поступкам. Вот и сейчас, получив новую порцию сведений, вернулся к давно и тщательно «обсосанным» вопросам. Начав обдумывать их по-новому. И с каждым новым фактом слова Нектария ему казались все менее и менее безумными…

***

В тоже самое время в Туле происходило другое, не менее яркое событие. Туда прибыл Данила с новой порцией гостинцев. Андрей добрался до вотчины, куда вновь отъехал из города дядя его жены, и передал через него новые трофеи. Лично возвращаться в Тулу он не хотел. Пока во всяком случае.

— Мать твою! — ахнул воевода.

— Да и не говори… — тихо поддакнул ему отец Афанасий, увидев эту процессию. Данила ведь вперед послал вестового, чтобы набить себе цену в глазах туляков. Дескать он тоже имеет какое-то отношение к этому всему, а не просто доставщик. Поэтому и воевода, и священник, и старшины вышли поглазеть…

— Сколько же здесь коней? — крикнул кто-то из сотников.

— Много… очень много… — покачав головой ответил Данила. — Андрей сказывал, что три полные сотни и семь десятков с пятью.

— Обалдеть! — присвистнул один из помещиков. — Это ведь теперь мы все о двуконь будем! Ай да Андрей! Ай да сукин сын!

Но последние его слова потонули в радостном реве толпы. Ибо ЭТО было событием! Совершенно невозможным! Чудесным! Волшебным!

Радостно кричали даже старшины, зараженные общим ликованием. Ведь это означало, что ВЕСЬ полк в случае чего мог выйти в поход на дальнюю службу.

ВЕСЬ!!!

На фоне этой новости как-то померк факты освобождения полона и захвата иной добычи. Однако минут через пятнадцать люди как-то отошли и тут началось ТАКОЕ…

— Так мертвецов древних он поднял!

— Как есть поднял!

— Вой — жуть!

— Ни сабля их не брала! Ни стрела!

— Вышли из своих курганов да давай бить супостатов!

— Только пыль полетела!

— А мы трясемся… смерти своей ждем!

— Но не тронули они нас! Как побили супостата — вернулись в свои могилы.

— Да что вы брешете! — рявкнул Устинка, рука которого восстанавливалась плохо и его пришлось отправить в Тулу. Ибо не боец.

— Это я-то брешу?!

— Ты! И ты! Какие мертвецы!

— Я их своими глазами видел!

— Это были мы! Дурень!

— Ты ври да не завирайся!

— Я на том крест поцелую!

— А жуткий вой!

— То Андрей приспособу выдумал, из бересты, чтобы орать громче. По прошлому году еще. Вот в нее Аким и завыл. А вы и обосрались! Малахольные!

— Да как же так?! Не было такого!

— Вот те крест!

Так и ругались.

Воевода же, чуть пихнув в бок отца Афанасия, кивнул на все это безобразие.

— Что делать будем?

— Ох… дела мои грешные… — покачал тот головой.

И тяжело вздохнув влез в этот совершенно неконструктивный и опасный спор. Попытавшись вывести его в иное русло.

— А как дела у Андрея? Живы ли все?

— Пафнутий преставился.

— Как же так?

Устинка и рассказал. В деталях. Но со своей колокольни и своего понимания.

— Предали земле?

— Честь по чести. В броне да при оружии погребли. Положив лицом на восход солнца.

— Это еще зачем?

— Андрей сказывал, что в старину так воинов погребали, чтобы в лучшем мире они сразу в небесный ратный строй определялись.

Отец Афанасий поморщился, но возражать не стал. Совершенно языческое это поверье, судя по одобрительному реву пришлось очень по вкусу всему полку. А идти против своей же паствы — глупо.

— Он и в остальном по старине погреб? — спросил с прищуром священник.

— Да откуда же мне знать? Я того не ведают. Ну… молитву над Пафнутием прочел. Крест деревянный поставили. Вроде все честь по чести. Только отчего-то он хотел положить его лицом к восходу и в броне с оружием. Но как по мне, то достойно. И дрался Пафнутий добро. Его в самом конце дуриком убили.

— Добре, добре, — положив руку на плечо священника, произнес воевода. Дескать, не лезь в бочку.

— Да, добре, — кивнул Устинка. — Андрей так и сказал. Указав нам, что Пафнутий погиб за свое праотечество не выпуская оружия из рук.

— Как-как? — дернулся священник.

— Не выпуская оружия из рук. Для него это было очень важно почему-то.

— Ну а что? — сжал плечо священнику, произнес воевода. — Доброе дело. Знать дрался насмерть и стоял крепко. Такое не грех и отметить. Главное, что он похоронил его по-христиански.

— А то! И молитву прочитал. И крест поставил. И даже щит сверху положил. Вот, такой же, — потряс Устинка своим, отец Афанасий же вновь поморщился, но меньше, сильно меньше. — Это, сказывают, старинный христианский символ, который несли на своих щитах еще воины Константина Великого! И разрази меня молния, если Всевышний Господь наш не защищал нас в этом походе! Столько супостатов побили! И всего один из нас пал!

Еще немного поболтали.

А потом началось гуляние. Тула праздновала. Пила хмельное. Пела песни. Жгла костры. И долго никак не могла успокоится. А ближе к утру поместные дворяне затянули «Звезду» в адаптированном варианте. Том самом, в котором ее исполнил Андрей своим людям.

Отец Афанасий сидел на лавочке, откинувшись на ствол дерева, у которого она стояла, и внимательно слушал с закрытыми глазами. И сколько не старался, не мог заметить ни одного слова, которое бы прославляло старых богов или еще как-то поощряло язычество. Заметить не мог, но нутром чуял — песня сия была насквозь языческой. Полностью. Всецело. Однако придраться формально не к чему…

— Что отче, отдыхаешь? — спросил воевода, присаживаясь рядом. — День был горячий.

— Слухи… опять слухи… что нам с ними делать?

— Ты о чем?

— О том, что Андрей де мертвецов воскресил и в бой против супостатов отправил.

— Так брехня же.

— Это мы с тобой то понимаем. А люди болтать станут…

— Вряд ли. Устинка же все объяснил. А кто станет, тому укорот дадим. — отмахнулся воевода. — Ты мне лучше скажи, что с полоном делать станешь? Вон их сколько!

— Надо по домам их разводить.

— Не все с Тулы и земель ее.

— Не все.

— Данила сказал, что Андрей предложил тем, кто желает, остаться у него. Но самоуправство чинить не стал. И всех сюда отправил. Чтобы мы с тобой решили.

— Удивительно, что не стал…

— Так что? Не хочешь ему людишек оставлять?

— Да куда нам деваться то? — горько усмехнулся отец Афанасий. — Никто из помещиков, не поймет.

— Вот и я думаю, не поймут. И не только помещики.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ко мне тут из Москвы челочечек приходил. Сказывал, будто бы брат царицы хочет поближе пообщаться с Андреем.

— Этого нам еще не хватало. Господи Иисусе! За что нам это испытание?!

— За все нужно платить, — философски заметил воевода, пожав плечами. — Полк вон — расцвел. Люди рвутся в бой. И все о двуконь. Знать за это такая цена. Не великая, я тебе скажу.

— Великая… ой великая… Константина Великого приплел. Вот стервец!

— А что? Разве сей символ не он удумал?

— В том-то и дело, что он. Но я-то о том от митрополита узнал. А он откуда? Боже! Как же я устал… просто устал… я уже просто не знаю, что со всем этим делать.

— Жить… просто жить…

[1] Так продолжалось до Смутного времени. К началу XVII века эта традиция ушла даже у бояр. И попытки Алексея Михайловича возродить копейный бой натыкались на пренебрежение им у служилых, считавших его боем низким и не благородным. Отчего в копейщики конные шли поместные дворяне только по бедности и безысходности. К середине XVI века традиция копейного боя была своеобразным маркером элитарности.

Глава 8

1554 год, 10 июля, вотчина Андрея на реке Шат

Андрей открыл глаза и уставился в темноту потолка. Передав дяде жены «улов», он решил остаться на какое-то время в своей вотчине. Для отдыха и приведения отряда в порядок.

Формально он мог и вообще завершать службу. Порядка полутора месяцев — приличный срок для феодальной службы. Считай половина лета. При той активности, которую он развил на очень опасном направлении — более чем достаточно. И останься он в вотчине теперь — никто слова бы не сказал. Однако не все было так просто…

Рядом тихо сопела Марфа, прижавшись к нему. А чуть в стороне, практически у кровати, находилась подвесная люлька с ребенком. С сыном. Его сыном.

Практически идиллия. Хотя вечерний цирк с убаюкиванием его немало злил. В какой-то момент он даже захотел чем-нибудь ударит этот орущий комочек «радости». Но сдержался. Марфа же, казалось, не замечала этого раздражителя и спокойно его укачивала.

«Дом-милый дом» — пронеслось у него тогда в голове, как некое резюме этой не самой приятной ситуации. Из-за чего показалось, будто бы в походе, несмотря на определенные неудобства, ему определенно лучше. Сегодня же, с утра, эти глупые мысли Андрея уже не посещали. Он наслаждался ощущениями от возможности нормально помыться и спать на чистом белье рядом с любимой женщиной.

Наверное, любимой. Так-то он разобраться в своих чувствах к супруге не мог. Ребенка заделали. Жили вместе. И все-такое. А чувства пока еще находились только на уровне чего-то бессознательного. У него во всяком случае.

Кроме того, Андрея пугало одно поверье. Согласно которому женщина, узнав, что ее любят, садится на шею и начинает из мужчины вить веревки. А Андрею этого не хотелось. Хотя это только поверье. И далеко не факт, что верное. Во всяком случае его супруга очень тепло отзывалась на доброе к себе отношение и дарила в ответ массу всего приятного. Иногда, правда, ее пробивало на истерики и определенную неадекватность. Но в целом ему было с ней хорошо. Тем лучше, чем получалось поддерживать это взаимное тепло. И это не считая того, что Марфа сумела показать себя довольно ответственным исполнителем. Что только подогревало чувства Андрея. Например, поняв, что имеющихся «рабочих рук» ей не хватит, она через купца Агафона сумела привлечь еще работников.

Этот шаг позволил ей своевременно выполнить весь объем посевной в вотчине. А также заняться массовой заготовкой сена, благо, что кузнец-Илья изготовил с десяток кос-литовок. Простых и действенных. На Русь они пришли сильно позже. В XVII–XVIII веках из Речи Посполитой, а точнее Великого княжества Литовского, в процессе его присоединения. Откуда и название.

Ничего хитрого и сложного в ней не было. Однако это бесхитростное приспособление поднимало на небывалый уровень продуктивность покосов[1]. Чем работники под руководством Марфы и занимались, выкашивая земли поместья, что прилегали к вотчине.

Не забила Марфа и про выделку «римского кирпича» для будущей крепости.

Ручная пресс-форма, которую Илья сделал под руководством Андрей, трудилась без остановки. В час три человека могли на ней изготовить около пятидесяти блоков из земли и известкового раствора. Порядка десяти из них уходило в брак, растрескиваясь. Трудились посменно. И днем, и даже ночью, при ламповом освещении, благо, что древесного светильного масла хватало. Что позволяло в сутки выделывать около девятисот блоков. Плюс-минус. Достаточно крупных блоков — раза в четыре крупнее обычного стандартного кирпича XXI века[2]. Так что за май и июнь под навесами рядом с крепостью скопилось больше пятидесяти тысяч[3] «римских кирпичей».

На первый взгляд — много. Но по расчетам Андрея это выходило едва ли в десятой частью от необходимого объема даже для его задумки. В которой, по опять-таки римской технологии, стена возводилась не монолитной, а, фактически, скорлупой, внутрь которой заправлялся грунт, перемешанный с известковым раствором. То есть, до осени, вряд ли удастся весь необходимый объем изготовить. Но решить этот вопрос можно было только через изготовление еще пресс-форм и внедрения параллелизма в производственный процесс, который требовал еще рабочих рук. Не очень много, но требовал…

Но это все мелочи. Хозяйственные детали, важные для некой отдаленной перспективы. Сейчас ему было важнее другое…

Его импровизация с набором поместных дворян с вроде бы более легким снаряжением себя полностью не оправдала. На практике оказалось, что кольчуга, даже панцирного плетения, весит ничуть не меньше ламеллярной брони. А защищает не в пример хуже. Что и показала смерть Пафнутий. Глупая, в общем-то смерть. Панцирное плетение из мелких плоских колец не отличалось особой прочностью. Что и аукнулось самым неприятным образом.

А значит, что? Правильно. Нужно не смотреть на местные традиции, а стараться максимально этих ребят защитить, стараясь при этом не перегрузить меринов. То есть, постараться уложиться в старый вес — плюс-минус.

С чего Андрей начал?

Со шлемов.

Из трофеев он отобрал цельнокованые шишаки полусферической формы, очень популярные в те годы в регионе. И поручил кузнецу-Илье сделать для них полумаски. Простенькие, но полного профиля. В духе знаменитой «совы». И не только изготовить, но и приладить их к этим шишакам. А потом нацепить на них кольчужную бармицу полного профиля, то есть, охватывающей не только затылок и бока, но и лицо. Из-за чего крепясь не только к самому шлему, но и к нижнему канту полумасок.

Опыт боев показал — лицо и шею нужно закрывать в сражении накоротке. А ничего лучше из эрзац-решений придумать не получалось.

Следом он занялся защитой корпуса.

Илья все то время, что Андрей находился на смотре и в походе делал в основном только одну вещь — стрельчатые пластины для ламеллярной брони, благо, что они все однотипные. Вот из заготовленных пластин он и «связал» «жилетки» для Акакия, Зенона, Никодима и Модеста. А потом и «плечи». Что совокупно выходило где-то килограмма на полтора легче панциря. При колоссальном росте защищенности.

Защитное снаряжение Кондрата, Федота, Акима, Егора, Макара и Николая подверглось такой же трансформации. Кольчуга у них оставалась теперь только на бармице.

Ну и третьим элементом стали щиты.

Их изготовление он поручил Игнату еще по весне. Так как требовалась оснастка. В том числе и примитивный пресс для склеивания.

Щиты он заказал ему каплевидные, линзовидного профиля длинной от плеча до колена. Склеенные из тоненьких дощечек, лущеных вручную и расположенных под разными углами. Пятислойный пакет достигал толщины в сантиметр в самом толстом месте и шесть миллиметров — с самом тонком. То есть, все по уму.

Зачем Андрею потребовались такие щиты?

Так для съемного боя.

В оригинальной истории подобные щиты вышли из практики в XIV веке из-за развития доспехов. Однако в конце XV века наступила ориентализации русского войска и уровень защитного снаряжения его откатился в прошлое лет на четыреста-пятьсот. Щиты же эти оказались вышедшими из практики более столетия, да и не требовались они из-за смены узора боя, в котором места для решительного натиска практически не имелось. Разве что у отдельных аристократов из старинных родов, но у них и с защитным снаряжением все было неплохо. Так что можно и обычным круглым щитом обойтись.

Андрей же решил воспользоваться старинной наработкой Византии — каплевидным щитом. Который возник в условиях слаборазвитого доспеха и очень продуктивно использовался как для сражения с воинами степи, так и всадниками запада.

На выходе у него получались всадники, своим обликом мало отличимые от старшей дружины какого-нибудь крупного князя XII–XIII веков. Только кольчугу под ламеллярные доспехи не надевали. Но с этим Андрей поделать ничего не мог.

Да, лошадей он себе отбирал лучших из числа трофейных. И весь отряд теперь рассекал на очень крепких меринах, массой под пятьсот кило и даже чуть побольше. Но все равно — лишние двенадцать килограмм боевой нагрузки они себе позволить не могли, без ощутимой потери боеспособности. А именно столько весила нормальная кольчуга с длинными рукавами и подолом до колен, пусть даже и панцирного плетения. Впрочем, на фоне остального поместного дворянства даже то, что получилось, выглядело невероятно круто.

Беда была лишь в выучке.

Взятые в Туле в последний момент помещики не умели пользоваться шпорами и наносить таранный удар. Андрей, пользуясь моментом, тренировал их. Но особой надежды на успех в том не видел. Слишком мало времени. Слишком мало…

Это было последнее утро, которое Андрей отдыхал в вотчине, перед новым выходом в поле. Поэтому вставать не хотелось.

Совсем.

Но свет через небольшое духовое окно уже пробивался. И он нехотя поднялся, осторожно убрав руку супруги с себя. От чего она проснулась.

— Пора?

— Пора, — произнес он и тихонечко вышел из комнаты.

Ребенок спал и будить его было бы неправильным. Пусть хоть кто-то в это раннее утро насладиться сном. Потому что крепость уже бодрствовала. Строго говоря, на ночь она и не засыпала. Хотя бы из-за того, что выделка «римского кирпича» шла круглые сутки. Но речь не об этом.

Андрей вышел во двор крепости и не без удовольствия осмотрел свое воинство.

Все уже проснулись, умылись, поели и облачились.

Ждали только его.

Особенно парня «доставили» щиты, которые разукрасили по трафарету, сделанного Марфой. В верхней части каплевидного щита красовался белый круг с хризмой. А ниже — стилизованный белый волк, окруженный растительным орнаментом во вполне кавказском стиле. И все это на красном фоне.

Красиво вышло. И на удивление органично. У Марфы явно имелся вкус и чувство прекрасного…

Андрей умылся.

Быстро перекусил вчерашней едой, которую ему поднесли.

Еще раз помыл руки.

Облачился.

Подошел к своему коню. Тому самому аргамаку, подаренному ему царем. Ахалтекинцу. Угостил его морковкой. Погладил.

Вскочил в седло.

Принял поданное ему копье, сразу же уткнув его в ток. И крикнул:

— По коням!

И весь отряд вскочил на коней. Как ратники, так и кошевые, которых стало на два «лица» больше. Ведь теперь парень вел ратников о триконь, а не о двуконь, по полной программе пользуясь обширными трофеями. И за всеми этими лошадьми требовался присмотр.

Тронул коня.

И скосился на крыльцо, где стояла Марфа.

Она плакала.

Понятно. Она хотела бы, чтобы Андрей остался в крепости и не служил сверху нормы. Ведь он мог остаться. И не рисковал вновь своей жизнь. Татары чай не плюшками с медовухой его станут встречать. Особенно после того, что он учудил.

Раненых и убитых, а также пленных супостатов, оставшихся на поле последнего боя он посадил на кол. Всех. Расположив кружком. Так, чтобы они смотрели друг на друга. Причем голышом, что было особенно позорно.

И если умерших он посадил на кол по-простому, то выживших весьма хитроумно — сделав разрез у копчика. Да приладив у кола перекладину, чтобы слишком далеко не насаживались. Отчего умирали они особенно долго и мучительно. Хуже того, даже если бы их сняли, то вряд ли из них кто-то выжил из-за сепсиса.

И Марфа, и Андрей были абсолютно уверены — об этом поступке если еще не знала вся степь, то скоро узнает. Особенно в сочетании в предыдущими «чудесами». А значит в плен Андрею лучше не попадать. А по мнению Марфы — ему вообще лучше не выезжать по этому году больше никуда. Формально то служба его закончилась.

Вот и рыдала.

Боялась.

Искренне боялась.

Любовь? Сложно сказать. Но одно точно — ее будущее и будущее ее детей было связано с успехом Андрея. И его выживанием. Поэтому она была последним человеком на планете, который мог бы пожелать ему смерти.

Однако слезы ее ни к чему не привели. Андрей хоть и прислушивался к супруге, но решения принимал самостоятельно. И сейчас он отчетливо понимал, что вся Тула и не только она наблюдают за ним. Поэтому просто так отойти в сторонку он не мог. Требовалось куралесить дальше. Тем более, что теперь его отряд выглядел намного интереснее, чем неделю назад.

— Милый! — воскликнула она и подбежала, взявшись за ногу.

Он посмотрел на нее с теплотой. Но не сказал ни слова. Она же, сглотнув предательски подступивший к горлу комок, выпалила:

— Возвращайся с победой!

Андрей благодарно кивнул. Улыбнулся ей. И Марфа отошла, вытирая слезы.

Отряд же медленно начал свое движение, выползая из крепости.

Начиналась новая стадия похода.

Осиное гнездо Андрей разворошил. И теперь требовалось воспользоваться этим обстоятельством для достижения куда более значимой победы. Ибо слава — это единственная защита, которая у него теперь имелась. После всех тех слухов, которые про него пустили. Страшных и смертельно опасных слухов.

Он мог биться о заклад — царь их не спустит на тормозах. И, безусловно, отработает. И не только царь. Ситуация выглядела поганой донельзя. И лишь воинский успех, причем последовательный и значимый, мог оградить его от немедленной расправы. А уж где — не так и важно. И в застенках царя, и у митрополита в холодной вряд ли было уютно…

[1] Коса-литовка сохранилась по сей день, став единственным видом такого рода приспособлений, который продолжали использовать на Руси даже в XXI веке. В селе, разумеется.

[2] Стандартный одинарный кирпич имеет размер 250х120х65 мм, то есть, 0,00195 м3. Блок же его римского кирпича был в шесть раз больше, имея 0,0117 м3.

[3] Точнее 53427 блоков без брака имевших общий объем 416,7306 м3.

Глава 9

1554 год, 11 июля, Вильно

Купеческая делегация вошла к королю Польши и Великому князю Литовскому Сигизмунду II Августу с особым почтением. Строго следуя протоколу приема. Да не с пустыми руками, а подношениями — специально привезенными из Московской Руси мехами северными. Песцами да соболями.

— Что вы хотите? — вполне добродушно произнес король. — Говорите свободно.

— Государь, — осторожно произнес старший в этой делегации, — мы хотели бы получить привилегию на право торговли московской лампой в землях коронных и княжеских.

— Московской лампой? — удивился король. — Что сие?

— Да. Сущая безделица.

— И ради этой сущей безделицы вы поднесли Его Величеству мехов ценностью в многие сотни злотых[1]? — поинтересовался, стоящий подле короля иезуит.

Сигизмунд II Август скосился на иезуита и задумчиво хмыкнул. Его религиозные пристрастия были довольно любопытны и совершенно не типичны для эпохи.

На его правление в Польше и Литве пришлись самые острые и яркие фазы борьбы католиков с протестантами в этих землях. Но лично он в них практически не принимал никакого участия. Вообще. В какой-то момент, правда, когда в разгар войны за Ливонское наследство Папа установил дипломатическую переписку с Иоанном Васильевичем, он обиделся. И даже хотел ввести в своих владениях протестантизм. Но очень быстро остыл и вновь дистанцировался от этого вопроса.

В период же католической реакции борьбой с протестантами занимались не люди короля, а нунции Святого престола. Сигизмунд же вполне обычно для себя смотрел в сторону и не мешал им. Не помогая, но и не вредя.

И на то имелись разные причины.

С одной стороны, короля воспитывала мать — ярая католичка, взрастившая в нем мечтательность и нерешительность. Совершенно неприемлемые качества для монарха в любую эпоху. И не только их. Строго говоря, его мама, Бона Сфорца, играла в жизни Сигизмунда огромную роль до самой своей смерти. Поговаривают, что она даже травила его жен из-за безумной к ним ревности, вынуждая короля жить отдельно от них или без них. Из-за чего у него не ладилась личная жизнь чуть более чем полностью. Ну и в целом, Бона безгранично доминировала над сыном, который не мог с ней спорить и ей противится. Во всяком случае самостоятельно и открыто. Это порождало тяжелый и сложный психологический конфликт, через который Сигизмунд старался дистанцироваться от всего, к чему его насильно тянула мать. Не в силах переступить через внутренние комплексы и открыто поднять против нее бунт он перебивался тихим саботажем.

С другой стороны, рядом с королем всегда так или иначе крутились иезуиты, бывшие в те годы весьма специфической организацией. Полуавтономной. Да, они продвигали католичество. Но больше им была интересна научная и хозяйственная деятельность, а также участие в политических интригах. Из-за чего их сложно было назвать миссионерами в полном смысле этого слова. Скорее эмиссарами Святого престола, которые старались отстаивать его интересы в рамках своего понимания. Отчего представляли собой скорее ученых мужей и политиков в рясах, нежели священников. И они умели манипулировать теми монархами, которые попадали под их влияние. А это случалось нередко, ведь уровень образование у них был на уровне и их часто приглашали в качестве учителей…

Так или иначе, но мужчиной Сигизмунд вырос хоть и вдумчивым, но мечтательным и крайне нерешительным, чрезмерно полагаясь на мнение советников…

— Действительно, — произнес король. — Что же это за лампа такая?

— Масляная лампа. — максимально обходительно заметил купец. — Просто еще одна масляная лампа, которая светит ярче обычного.

— Вот как? И вы готовы ее продемонстрировать?

— Да Ваше Величество, — явными нотками разочарования в голосе, произнес старший из купцов. Лица же остальных были под стать этому ответу — слегка скисшие.

Купец кивнул и один из спутников достал небольшую серебряную чеканную лампу несколько необычного вида. Другой извлек плоскую, круглую деревянную флягу. Откупорил ее. И осторожно заправил лампу. Капнул сверху на фитиль немного, чтобы он лучше пропитался. И испросив дозволения поджег ее от свечи, стоящей на подсвечнике.

Загорелась она обычным образом. Как вполне обыденная лампадка. После чего купец повернул кольцо, открывая духовые отверстия. И огонек вспыхнул намного ярче. Существенно ярче. В семь, а может и более раз сильнее.

— Интересно… — произнес иезуит, подойдя ближе, — очень интересно… И как же она работает?

— Нам то не ведомо. Известно только, что если вот этим кольцом перекрыть дырочки сии, то гореть ярко она не будет. А если их открыть, то вот, сами зрите. Но вы не подумайте, в лампе нет ничего дурного. Смотрите — тут и кресты христианские всюду, и, как мне сказывали, их особо освящают при выделке.

— И кто же ее удумал? Монах какой?

— Да… — небрежно махнул рукой старший купец, — помещик один.

— Помещик? — еще сильнее заинтересовался иезуит. И скосился на короля с очень выразительным взглядом.

— Что за помещик? — спросил Сигизмунд.

— Андрейка сын Прохора из-под Тулы.

— А откуда ты это знаешь? — осведомился иезуит.

— Так на самой лампе написано. Вон, глядите. По указу царя сия надпись на всех лампах, выделанных на подворьях монастырских ставится. Ибо в том есть плата. Андрей тот, как сказывают, пожертвовал сию лампу за шесть меринов и упоминание своего имени.

— Шесть меринов? — удивился король.

— Беден он был. И службу не мог нести. Вот и сговорился.

— Занимательно, очень занимательно, — пробурчал себе под нос иезуит, осматривая лампу. — А что он за человек?

— Боже! Про него столько всяких слухов ходит, что право слово — не хочу и говорить. Где там правда, а где ложь и не разобрать. И мне не хотелось бы вводить нашего многоуважаемого короля в заблуждение через что морочить голову.

— Про простого поместного дворянина ходит столько слухов, что уважаемый купец в них запутался? — не на шутку удивился иезуит.

— Мне бы хотелось послушать, — подался вперед король, в предвкушении интересной истории.

— Да про него болтают разное. — нехотя начал купец. — И что волхв он али ведун. И что волколак, что по собственной воле может в здоровенного белого волка обращаться да с волками разговоры вести. И прочее… Чего только кметы не ляпнут для красного словца.

— А что церковь? — спросил иезуит.

— Так в том и дело, что ничего. Я сам видел того Андрея. — заметил другой купец. — Он при всем честном народе ходил в церковь и крестился. Так что, чушь все это. Разве ж Всевышний дозволит нечисти в храм зайти?

— И то верно, — кивнул иезуит.

Строго говоря католики не считали православных еретиками. Раскольниками — да, но не еретиками[2]. Во всяком случае в те годы. Поэтому в целом адекватно воспринимали православие с точки зрения именно христианского вероучения.

— Только вот… — начал было говорить один из купцов, но ему други его ловко дали локтем, от чего он тут же заткнулся.

— Что-что? — насторожился иезуит.

— Да ничего. Просто глупости.

— Какие глупости? Я хочу знать? — поддержал иезуита король.

— Государь, мы не смеем эту ересь произносить.

— Я позволяю. Сказывайте.

— С недавнего времени по Москве ходят слухи будто бы и не Андрей этот вовсе, а старинный князь Полоцкий Всеслав Брячиславович из Роговолдовичей.

— Как так? — удивился иезуит. — Этот же князь преставился в незапамятные времена.

— Сказывают, будто бы туляки, когда сидели в осаде, притесняемые татарами, молили Всевышнего нашего Господа Бога о спасении и помощи. И он направил им его.

— Это же ересь! — воскликнул иезуит.

— Но почему именно его? — проигнорировав этот возглас, спросил король.

— Неисповедимы пути Господни, — развел руками один из купцов. — Никто этого не ведает. Да и не известно точно ли это или обычная болтовня.

— А что церковь?

— Молчит. Просто молчит.

— Ясно… — кивнул король, задумавшись о чем-то о своем.

— Ты сказал, что видел его, — спросил иезуит у купца, что это сказывал. — Какой он?

— Раб божий, обшит кожей, — нервно улыбнувшись, ответил он. — Отколь мне сие ведать? Я ведь его просто видел. Но разговоров с ним не вел и дел не делал.

— И все же. Что ты о нем можешь сказать? Ты купец. Глаз у тебя на людей наметанный. Многое сразу примечаешь, что многие через годы лишь узнают. Не поверю, что это не так. Ибо в противном случае состояние свое ты не сколотил бы. Скажи, что о нем думаешь?

— Он не правильный.

— В каком смысле не правильный?

— Для простого помещика из Тулы он держится очень свободно и уверенно. Не перед кем не гнет спины. Он ее вообще не гнет. Даже кланяется по-особому, не сгибая ее. Для князя же не чурается разговаривать с простыми людьми. Может даже с нищим поговорить. Не демонстрируя при этом своего пренебрежения и раздражения. Он прост и сложен одновременно. Неправильный. Непонятный. И… он выглядит опасным. Словно пес, которого спустили с цепи и позволили драть прохожих, а он о том всю свою жизнь и мечтал.

— Интересно… А что еще?

— Доспехи носит необычные. Старинные. Я такие на стенах старых храмов видел намалеванные. Такие — пластинка к пластинке. И шлем с лицом чеканным.

— А что он в Москве делал? Он ведь тульский помещик.

— Так к царю приезжал. О чем-то с ним беседовал.

— К царю?! — удивился теперь уже Сигизмунд. — И о чем же?

— Никому то не ведомо. — произнес другой купец. — Да только подарил царь этому Андрею аргамака дорогого. Сказывают, что в добрую тысячу рублей. И пожаловал вотчину в Тульской земле.

Король с иезуитом переглянулись.

Сказать, что они были удивлены и обескуражены — ничего не сказать. Молчание церкви, вкупе с этими чрезмерными дарами царя выглядели совершенно неуместными в отношение поместного дворянина. Как простого, так и сотника.

— Ступайте, — тихо произнес король, которого это известие потрясло.

— Государь наш, а привилегию?

— Государь ваш должен подумать, — влез иезуит. — Через седмицу приходите.

— Но…

— Вы спорить с Государем будете?

— И лампу оставьте, — добавил Сигизмунд. — Я хочу ее ближе посмотреть.

Купцы недовольные и даже в чем-то раздраженные вышли из покоев. И как-только за ними закрылась дверь, король добавил:

— Того, что видел его, верните. Одного.

И тотчас же из зала вышел один из уважаемых мужей, задержав и вернув к Сигизмунду искомого купца.

— Ты их боишься? — спросил король.

— Дело общее. Не боюсь. Но правы они оказались. Не стоило про Андрея сказывать.

— Я подпишу вашу привилегию, если ты мне ответишь на все мои вопрос.

— С радостью Государь! — воскликнул купец.

— Расскажи не таясь, все что знаешь об этом человека. Все. Вообще все. Пусть даже это и глупые слухи.

И купец начал болтать.

А король и его свита — слушать, изредка задавая вопросы.

Рассказал же он все, что знал о том, как юный отрок из нищего должника превратился за два года в самого богатого в Туле человека. О поединке с Петром Глазом и удивительном владении Андреем саблей. Об особой чистоплотности. О крепости малой, что он поставил в лесах, где славную оборону держал. О ляпис-лазури, которую откуда-то берет. О светильном масле, которое выдумал как делать. О делах торговых. О обществе помощи воинству. Не забыв упомянуть и про странности супруги его. И о том, что люди слышали, как они на незнакомых им языках говаривали. И о песнях. И многом другом.

Все что знал рассказал. Все что слышал. Все, что додумал сам.

После чего король подписал привилегию и отпустил окрыленного купца. С пометкой, правда, чтобы с прибыли от продажи ламп они платили по десятой части королю и Святому престолу. Последнее было особенно важно, так как купцы были литовские и придерживались православия, а потому от церковной десятины освобожденные. Ведь на Руси такой практики не было и церковь держалась испокон веков по византийскому обычаю — за счет правителя и его помощи.

— Это славная новость! — когда закрылась дверь за купцом, произнес иезуит. — Теперь мы сможем уязвить этих схизматиков! Эко удумали мерзавцы! Супротив древних соборов Вселенских пошли! Ересь Оригена была предана анафеме на Пятом Вселенском соборе!

— А если это все не просто слухи?

— Но ведь это ересь Оригена!

— Ты сам же говорил мне, что неисповедимы пути Господни. Разве Всевышний не мог совершить такого чуда?

— Мог, но…

— Вот давай и проверим, — подмигнув произнес король, намекая на то, что им нужно приватно поговорить об этом деле.

— Да, Государь. Конечно, Государь. — почтительно произнес иезуит и спешно удалился, делая вид, что ему не терпелось приступить к делу.

Король же задумчиво уставился на лампу.

Старинный князь из рода Роговолдовых внуков некогда правил полоцкими землями. Славно правил. Долго. И очень благополучно. Города укреплял. Торговлю множил. Ремесла развивал. При нем Полоцк достиг своего наивысшего расцвета. Его наследники передрались промеж себя, а потому и потеряли власть над Полоцком. Это очень неприятная новость. Если там прознают об Всеславе и поверят, могут начаться волнения. Ведь при нем город процветал, как и вся округа. Он местный герой, настоящая легенда.

Но это — с одной стороны. А с другой, татары действительно представляли серьезную опасность для Руси. Не только московской, но и литовской. И было бы недурно дать им укорот. Так что, если это действительно божье провидение, то мешать ему не след. Тем более, что он выгодно и королю лично, ибо приведет к укреплению южных земель его владений.

С третьей же стороны король прекрасно знал о ереси, про которую говорил иезуит. И не понимал, как такое вообще возможно. Ведь в силах Всевышнего воскресить Всеслава в его же теле. Тогда почему он так не сделал? Или это не Всеслав? И все происходящее — политическая игра Иоанна Васильевича, который задумал что-то непонятное и явно нехорошее?

Так или иначе, но в этом вопросе нужно было разобраться…

[1] В 1554 году словом «злотый» назывались дукаты, поступающие в Польшу. Дукат — это золотая монет массой около 3,5 грамм. При пересчете в серебро равная примерно 56 копейкам.

[2] В церковном обиходе термин «ересь» имеет значение серьезного противостояния, основанного на разногласия по фундаментальным идеологическим вопросам, а термин «раскол» означает меньшую форму разобщенности, вызванную прежде всего организационными вопросами или второстепенными идеологическими противоречиями.

Глава 10

1554 год, 17 июля, Коломна

Иоанн Васильевич сидел на своем коне и наслаждался видом Оки. Широкой, просторной, полноводной. Он правда, правда, помнил, что Волга намного больше, а Ока — всего лишь ее приток. Но Волга далеко, а Ока — вот она. И по сравнению с Москвой-рекой — мощь[1].

Царь наслаждался видами, находясь в некотором удалении ото всех. Потому что устал. Потому что жаждал хоть немного тишины и покоя. А там — за спиной располагалось большим лагерем его войско, выведенное из Москвы, коломенский полк и какое-то количество гонцов. Ото всех заокских городов шли гонцы, дабы сообщить об активности татар. И ему требовалось их всех выслушать, и угадать — придет Девлет Герай с большим нашествием или нет? А если придет, то куда?

Загадка…

Оснований для крупного нашествия хватало.

В позапрошлом 1552 году русские войска взяли Казань[2]. Большой успех долгой и сложной истории.

Почему именно Казань? Потому что Казань, в отличие от Крыма располагалась ближе. И ходить в набеги им выходило бегать намного проще. Да еще и вдоль рек. Вот они и старались, терроризируя весь восток державы.

С одной стороны, а с другой — это борьба Руси за жизненное пространство. К середине XVI века закончились ресурсы для внутренней колонизации. Земли южнее лежали под ударами Крыма, земли восточнее — Казани. Западнее располагалась такая же Русь, только Литовская, с теми же самыми проблемами. Севернее же колонизировать было можно, за исключением того, что там ничего не растет. Поэтому требовалось куда-то выплескиваться и развиваться. Ну и торговля. Куда уж без этого? Иоанну свет Васильевичу хотелось получить контроль над казанской торговлей.

Так или иначе, но Казань взяли. Несмотря на сопротивление Степи и Литвы. Однако взять столицу, не значит установить контроль на прилегающей территорией. И там было беспокойно. ОЧЕНЬ беспокойно. Поэтому постоянно приходилось посылать туда войска, вкачивая огромные ресурсы, переживая о сохранности захваченного. Чему способствовали интриги Крыма, Хаджи-Тархана и переменчивая политическая игра ногаев. Разумеется, при самом активном участии в этом деле как Литвы, так и Османской державы.

И вот, поддавшись уговорам ногайцев, Иоанн Васильевич отправил войска в Астрахань, точнее Хаджи-Тархан, как тогда назывался город в низовьях Волги. Послал, чтобы свергнуть местного хана и посадить своего союзника. То есть, наступить на те же грабли, о которые и он сам, и его отец с дедом весь лоб себе расшибли в Казанской истории. Они правда этого не понимали, и царь рассчитывал на относительно успешное разрешение вопроса.

Рассчитывать то рассчитывал, но все равно переживал по поводу того, что крымское ханство, а, возможно, и Литва, постараются помешать ему в этом деле. А потому ждал вторжения степняков.

Свои люди в Перекопе не доносили о выходе хана в поход. Однако, как ему передали, ногаи нарушили свои союзные обязательства и к месту встречи не пришли. Из-за чего, опасаясь степной угрозы, царь выступил с полком московской службы к Коломне. Оттуда было удобнее реагировать. Он не исключал того, что его людей в Перекопе могли повязать или купить. Да и измена не диво дивное…

В общем — тот еще клубок с массой неизвестных.

Наконец он тяжело вздохнул. Еще раз окинул взглядом красоты речного простора. И отправился беседовать с гонцами, которые прислали все города его заокских владений: и Переяславль-Рязанский, и Тула, и Елец и прочие.

Первый гонец. Второй. Третий.

Тулу же он держал в ожидании до последнего. Строго говоря он не желал вообще его слушать, прямо предвкушая, что гонцу есть что сказать. Не по делу, но интересного. И опять это будет связано с Андреем. Последнее время ему казалось, что в Туле если что-то и происходило, то оно было так или иначе связано с этим беспокойным и очень деятельным человеком, который никак не мог сидеть на попе ровно. Словно ему было дело до всего. Но сколько не откладывай, а выслушать тульского гонца все же пришлось. Вон — один остался. Стоит. Мнется. И по лицу видно — распирает от желания говорить.

Царь слегка поморщился, но махнул рукой. Дескать, зови его.

— Ну, сказывай, соколик, — произнес вполне добродушно боярин, стоявший подле царя.

И гонец начал вещать.

И с первых же слов Иоанн Васильевич понял, не подвело его чутье… ой не подвело…

— Освободили полон большой. Сотни две душ, что татары угоняли в рабство.

— И кто сие сделал? — настороженно спросил царь.

— Андрей Прохора сын.

— Сколько же татар их уводило? — удивился Иоанн Васильевич, памятуя о том, что у Андрея было под рукой всего несколько человек. — Как это произошло?

— Андрей со други своя стал на отдых в рощице небольшой. Промеж курганов старых, ожидая, что татары туда не сунутся. Но они сунулись, встав с полоном также на отдых, но не в лесу, а подле. И тогда, напугав их ночью воем, с помощью рожка особого из бересты, он с людьми своими напал. Вышли пешими и давай стрелы пускать в напуганных. Курганы же. Лес. Ночь. Кого побил. Кого ранил. Остальные разбежались. Хорошо, что полон связанный сидел, а то бы и он разбежался. По утру же всех павших и раненых татар он на колья посадил, поставив те в кружок. Чтобы умирающие смотрели друг на друга.

— Это еще зачем? — удивился царь.

— Они угоняли и отроков малых для содомских утех. Сами признались. Не себе, но на продажу. Вот он их и наказал. Раздел донага да на кол. Чтобы, так сказать, на себе ощутили.

— А сколько у Андрея людей было?

— С ним — полная дюжина.

— А татар сколько побили?

— На колья подняли более восьми дюжин. Старшего среди тех супостатов он лично зарубил в поединке.

— И отколь это известно? От смердов? — встрял боярин один.

— От послужильца его. Ему в предыдущем бою руку отсушило. Вот Андрей его в Тулу и направил на отдых и лечение.

— А что за предыдущий бой?

— Татары на Андрей засаду поставили. Ну так он туда со своими и ворвался да съемным боем воинов степи разогнал. Копьем двух снял, еще нескольких саблей порубил лично. В том бою Пафнутия — помещика, что с ним добровольно пошел в дозор, убили. А вот Устинке руку отсушили. Но тот бой славен иным. Разогнав воинов Андрей загнал ловцов, что при них были, в болото, где принудил отдать ему оружие, одежду и еду, после чего прогнал.

— Как-как? — оживился царь.

— Голыми на конях выгнал в степь. Чтобы на Русь в набеги ходить было не повадно. Но те еще людей в плен не угоняли и содомитам в их делах грязных не потворствовали. Поэтому поступил он с ними человечно. Пастухи же. Что с них взять? Тех же, у курганов, покарал страшно. И полон большой освободил, и коней добро взял. Так что теперь весь полк тульский о двуконь.

— Еще чего славного он сделал? — с ноткой сарказма поинтересовался Иоанн Васильевич.

— Мне того не ведомо. Разве что те смерды, которых он освободил, глупости новые про него болтают. Будто бы он призвал древних воинов восстать из своих курганов да изрубить супостатов. Но то россказни для дураков.

— А с дураками на Руси всегда было богато, — скривившись, словно от зубной боли царь.

Бояре еще немного поспрашивали гонца да отпустили отдыхать, ибо царь к нему явно потерял интерес. А как закончили беседу, к нему подошел один из воевод старших.

— Тихо Иоанн Васильевич, — произнес Иван Васильевич Большой из рода Шереметьевых. — Пока тихо. Может обойдется все?

— Тихо?

— Ну, разве этот паренек шалит. Но я то об Девлет Герае. Может он по этому лету у себя остался?

— Может и так. Но спешить не будем. Из Смоленска гонец прибыл?

— Нет еще.

— Ждем.

— Так наши люди сказывали, что Сигизмунд не собирается в поход.

— Ты думаешь, что он будет сидеть молча и ждать? Наверняка же уже все знает о наших делах.

— Ну… — развел руками Шереметьев.

— Государь, — обратился к нему подошедший ближе брат царицы. — А дозволь мне в Тулу съездить?

— Это еще зачем? — напрягся царь.

— Любопытно на этого Андрея посмотреть.

— Ехать тебе в Тулу для этого зачем? По осени в Москву вызову, коли жаждешь.

— А если он погибнет?

Он поманил брата супруги в сторонку, а потом поинтересовался шепотом:

— Зачем тебе это? — повторил свой вопрос царь. — Только не ври.

— Хочу посмотреть на него. Поговорить с людьми. Понять, чем он живет.

— Что ты задумал? — еще сильнее прищурился царь.

— Сестра попросила глянуть. Супруга твоя.

— Анастасия?

— Переживает она.

— Ладно, езжай, — раздраженно произнес Иоанн Васильевич. — Но как вернешься — сначала ко мне.

— Я возьму с собой из Коломенского полка людей?

— Кого?

— Дедов Андрея обоих со всей кодлой. Они наслушались всех этих слухов и хотят с парнем серьезно поговорить.

— Вот даже как? — повел бровью Государь. — Хорошо. Бери и выступай. Но если что учудишь — головой ответишь! Этот Андрей мне нужен живым. Живым и здоровым! Ты понял? Так что не шали. И этих, — махнул он неопределенно рукой, — в узде держи.

— Все сделаю как надо, — улыбнулся Даниил Романович. — Судя по слухам он очень полезный человечек.

— Вот тот и оно — по слухам, — тихо прорычал царь. — У меня уже голова пухнет от слухов об этом человечке. Была бы шишка?! А то ведь прыщик малый, а весь зад чешется… Вот ведь заноза!

***

Акакий остановился и помахал маленьким флажком, который держал у седла. Чтобы обходится без криков Андрей ввел в своем отряде примитивную сигнализацию небольшими цветными флажками. Закодировав всего несколько сигналов в очень простых, легко различаемых и считываемых жестах.

Вот этой мини-системой Акакий и воспользовался, показав, что впереди отряд условного противника. И они его заметили.

Немного подождали.

Акакий подал новый сигнал.

И Андрей, кивнув Кондрату, тронул своего коня, оставляя остальных жестом на месте.

Выехали.

Напротив, на удалении, наверное, километра, толпилась группа ловцов самая обычная на вид. И не спешила ни убегать, ни приближаться. Они стояли и наблюдали. Однако, как только из-за леса показался всадник в ламеллярной броне, держащий в руке копье с белым волком на маленьком красном прапоре, один из воинов-татар махнул рукой, что-то крикнул и пятерка ловцов куда-то резво поскакала.

— Хм… интересно… — произнес Андрей и, обратившись к Кондрату, спросил. — Что скажешь?

— Не понимаю. Они ведут себя странно.

— Уходим.

— Мы не будем сражаться? — удивился Аким.

— Будем. Но иначе. И начнем мы с игры. — Улыбнулся Андрей. — Игры с ними. Как кошка с мышкой. Ты разве не понял, куда он этих пятерых послал? Нас нашли. На нас объявлена охота. Разве это не прекрасно?

— Это ужасно! — с нескрываемым ужасом воскликнул Кондрат. — Если они навалятся толпой, то они нас растерзают!

— Если бык навалится на волка, то тоже его растерзает. Поэтому волк начинает с ним игру. Так ведь? А в каждой игре всегда есть тот, кто ведет партию, и тот, кого ведут. Чем больше жертве кажется, что она ведет игру, тем меньше она ее в действительности контролирует. Или ты думаешь, я отпускал тех голышом, а других сажал на колья просто так? Или просто так вышел в поход снова? Или, может быть, я с ума спятил, улыбаясь поведению этих козопасов? Они бык. Мы волк. И чтобы вонзить клыки в сочное, вкусное мясо нужно немного поиграть с этим быком.

— Но их ведь скоро будет много! Очень много!

— Чем труднее битва, тем слаще победа. Не так ли?

— Может быть будем, как и раньше, резать их по одиночке? Хорошо же получалось!

— Они — не воины. Они воры, тати, сволочь. Они ходят сюда грабить, в не воевать. Мы им дали отбор. Немного. Но обидно. И они знают, кто именно его дал. Поэтому теперь захотят нас сковырнуть. И если мы сможем ударить их еще сильнее, то многие из ловцов не пожелают соваться на Тулу год, два, а может и больше. Степь уважает только силу и считается только с силой.

— Но нас всего десяток!

— Разве нам это помешало там, у курганов? — криво усмехнулся Андрей. — Я не хочу кусать вола за пятку.

— Что ты задумал? — напряженно спросил Кондрат.

— Я пока не хочу рассказывать, чтобы не сглазить. — произнес Андрей, помахал рукой татарам и повернув своего коня, не спеша двинулся от них. Бросив через плечо: — А вы чего стоите? Отходим.

Поехал вперед и начал негромко напевать, старательно подражая горловому пению, насколько он вообще мог это сделать:

Аравт болон аянгалан ниргэе

Зуут болон зүрхэнд нь ниргэе

Мянгат болон мөргөлдөн ниргэе

Түмт болон тэнгэрээр ниргэе[3]….

— Что это? — удивился Кондрат, настигнув Андрея и перебивая его.

— А? Да так, увлекся немного.

— Это звучит жутко… Что это за язык?

— Монголов[4].

— Кого? Кто это?

— Ну… — Андрей завис, подбирая слова и смысл, ибо в XVI веке мало кто на Руси помнил про монголов, именуя почти всех степняков под одну гребенку — татарами. После чего произнес: — Это язык тех, кто когда-то давно завоевал всех татар в этом мире. И много других племен. Объединив земли от великого моря на востоке до Дуная на западе. От Новгорода на севере, до магометанских владений у Гроба Господня на юге. Милашки, правда?

[1] До того, как в Москву-реку стали отводить воды из Волги через канал им. Москвы (введен в эксплуатацию в 1937 году), летом она регулярно мелела и становилась доступна для форсирования пешком. Да и вообще хоть какой-то полноводностью отличалась лишь по весне, в половодье. Так что в 1554 году контраст был куда более яркий и выразительный, чем в наши дни.

[2] И в 1552 года крымский хан предпринял поход, пытаясь предотвратить падение Казани.

[3] Слова песни «Wolf Totem», монгольской рок-группы «The HU». Андрей, когда готовился отправиться в прошлое, много тренировался и не раз это делал под звуки этой композиции, так что волей-неволей выучил слова. Перевод:

Десять из нас ударят громом

Сто из нас разрушат ваши сердца

Тысяча нас будут уничтожать

Десять тысяч нас ударят гневом небес

[4] Песня действительно на монгольском языке, только на современном монгольском. Так что Андрей не соврал. Кондрат же повторить ее сходу вряд ли сможет.

Часть 3. Ва-банк

Глава 1

— Отец, где мы?

— Ну, положим, в России.

— И на том спасибо. А чуть конкретнее?

— Тульская область, деревня Селезневка.

к/ф «Ширли-Мырли»

1554 год, 19 июля, где-то южнее Тулы

Андрей отводил свой отряд, стараясь не отрываться от преследователей слишком далеко. Время от времени даже опасно сближался, обозначая попытку атаковать. Но те спешно отходили. Пару раз имитировал засады, вызывающие еще более спешное бегство неприятеля. Иногда «терялся», но всегда «находился», так как этот «хвост» требовался ему для реализации своей затеи.

За это время количественный и качественный состав преследователей изменился. Отряд ловцов отошел и почти больше не мелькал. Вместо него подошло два отряда воинов степи. Голов в пятьдесят. Однако качество преследования от этого не повысилось. Скорее наоборот.

Вот и сейчас.

Татары опять его потеряли после переправы через маленькую не то речушку, не то крупный ручей. Там очень густая растительность была — кустарники много выше человеческого роста. Поэтому ничего удивительного в этой потери не было. Давая время на подготовку шалости нового толка.

Когда же все было готово он встал на небольшом возвышении в очередном узком проходе между лесными массивами с густыми подлесками. И достав из планшета самодельную карту, начал с ней работать.

Планшет… Карта…

Для XVI века — дикость и анахронизм. Технически карты существовали, но они были скорее концептуальными, чем прикладными. Да и эпоха Великих географических открытий только начиналась, поэтому даже карты береговых линий и имелись очень и очень приблизительные. Да и те — землях Иберийского и Апеннинского полуостровов.

Молодой вотчинник же готовился к этому походу. Вдумчиво готовился. Поэтому обзавелся сделанной по его заказу кожаной сумкой типа офицерской планшетки. Неплохо декоративно украшенной и во многом напоминавшая гусарскую ташку, еще даже не вылупившуюся на свет. Только побольше.

В ней у него находились листы неплохой иноземной бумаги, прикупленной в Москве. И писчие принадлежности.

Для чего опять-таки в Москве прикупил немного обломков графита[1]. Считай мешочек мелкого лома. Дома его в ступке перетолок в пыль. Перемешал с качественной глиной, очищенной от примесей. Сформировал стержни. Высушил. И обжег. А потом плотник Игнат «выстругал» для них деревянные «рубашки…» Таким образом у Андрея получились нормальные такие карандаши совершенно классического вида, появившиеся на свет лишь в 1790 году. Правда, не такие изящные и аккуратные как хотелось бы. Больше напоминая популярные в XXI веке строительные карандаши. Но и такие они оказались огромным подспорьем в полевой писанине. А тонкость линий можно было получить регулярной правкой, для чего в планшете имелось место для маленького ножичка.

Более того, там же находился и карман для кусочка вулканизированной гуттаперчи — резинового ластика. Гуттаперча — это латекс природного происхождения, который был испокон веков доступен в Европе. Беда заключалась лишь в его очень небольшом количестве. Ну Андрею и того, что он добыл хватило за глаза. «Сварил» эту свежую гуттаперчу с серой, помешивая палочкой, и вуаля — ластик готов. Ну, не с первой попытки и не такой, как хотелось. Однако его хватало за глаза для его задач.

Дальше дело перешло в другое русло.

Он начал пытаться набросать топографическую карту округи в самом приблизительном виде. Пользуясь для этого личными наблюдениями и рассказами других. Начал еще в своей вотчине, продолжил в Туле и далее во время похода. Поэтому к текущему моменту у него на руках имелась совершенно уникальный артефакт для эпохи — карта местности. По которой можно было приблизительно, плюс-минус «лапоть» оценить диспозицию и расстояния. Но главное — это реки, броды-переправы, балки, глубокие овраги, ключевые ориентиры и общий силуэт лесных массивов. В достаточно узком секторе к югу от Тулы. ОЧЕНЬ приблизительно. Но это было. И это было до крайности полезно, пусть и с изрядными «белыми пятнами». И сейчас Андрей достал один из листов своей «хэнд-мейт» карты, совершенно позорного для XXI века вида, и ожидая появления татар, занялся правками. Благо, что работ по ней хватало всегда.

Очень не он страдал от отсутствия компаса и, хотя бы, плохонькой подзорной трубы. Но всему свое время. Если сейчас справится — обязательно обзаведется. Купить вряд ли получится. Но в Москве горный хрусталь можно было купить, как и «липкие камни» — небольшие природные магниты. И зимой можно будет что-нибудь изобразить, наверное…

Наконец, кусты зашевелились.

Андрей поспешно убрал все писчие принадлежности в планшет. И начал наблюдать. Теперь от него требовалась вся выдержка и собранность, чтобы не напортачить и не испортить ловушку.

Из кустов выбрался всадник. И, заметив парня, что-то за кричал. Из-за кустов отозвались. Десяток, может быть больше голосов.

Дистанция метров пятьсот или около того на которой парень располагался, выглядела вполне безопасной. Легкие лошади местных пород, даже хорошие не могли выдавать нормального спринта далее трехсот метров без последствий. Под нагрузкой из всадника, разумеется. Так-то им это не проблема… если бы у них на горбу не сидели взрослые мужчины в доспехах и при оружии, и не обеспечивали довольно неприятные поперечные нагрузки на позвоночник.

Подождав, пока на этой стороне кустов «выползет» десятка полтора всадников, Андрей развернулся и не спеша поехал от них. В тот самый просвет между лесными массивами.

Те устремились за ним.

А судя по активному шевелению в кустах, скоро оттуда должны были подтянуться и остальные. Андрей же, двигаясь шагом, готовил им сюрприз — раскидывая «чеснок».

«Чеснок» — это небольшие железные колючки. Обычно представляют собой четырехконечную равностороннюю конструкцию, которая, падая на землю, торчит всегда одним из торцов вверх. Они бывают разного размера. Подмастерья кузнеца-Ильи зимой делали небольшие, чтобы их удобно было перевозить в седельных сумках в достаточных количествах. Лошади ведь многого не надо, ведь у копыта мягкая центральная часть. И она легко травмируется шипами «чеснока». Подмастерья отковывали из поганого металла тоненькие прутики и на горячую их скручивать попарно в специальной оснастке. Навыков почти никаких для этого не требовалось. А дело полезное.

Вот этот самый «чеснок» парень и раскидывал влево и вправо от себя, доставая из плотного, подшитого кожей, мешочка. Сюда горсть. Туда горсть. А конь его шел вперед. Увеличивая глубину «посева» этого «минного поля». Для достаточно узкого прохода между густыми подлесками метров в десять — вполне неплохо получалось.

Наконец, когда мешочек опустел, Андрей убрал его в седельную сумку. И осмотрелся.

Татары довольно крупным отрядом, насчитывающим несколько десятков конных воинов, приближались. Шагом. Они не пускались рысью. Хотя явно хотели догнать Андрея.

Он же остановился.

Его отряд находился совсем рядом. Вот буквально за поворотом. И страховал, готовый, если что, ударить копейным ударом.

Четыреста метров.

Триста.

Двести.

И татары перешли на рысь. Не выдержали.

Андрей же стоял на своем месте и наблюдал за ними, сохраняя внешнее спокойствие. Тихо. Молча. Он смотрел на них как ученый на подопытную мышку. И ждал.

Вот они влетели в проход между подлесками.

И…

Первый всадник полетел из седла, так как его мерин, наступив на небольшой шип «чеснока». Вот второй всадник словно птичка взлетел над головой собственного коня. Третий. Четвертый…

Остальные остановились и начали топтаться на этом пятачке, крутясь на своих лошадях. И пытаясь понять, откуда в них стреляют. Ведь как иначе? И мерины их волей-неволей натыкали на шипы. Не очень густо раскиданные. Но достаточно для того, чтобы достаточно регулярно кто-то из коней наступал на них…

Крики. Ржание. И сущая сумятица.

Андрей же, совершенно по-приятельски помахал татарам рукой и, пришпорив коня, нырнул за поворот, скрывшись из вида буквально за несколько секунд. Раз и все. Ну и всем отрядом, на рысях дал хода. Чтобы поскорее оторваться.

Будучи о триконь, они могли себе позволить такие манипуляции. Да, в рывке получалось проскакать всего метров триста, но и это — дело. Потому что, пересев на заводных дважды, им удалось в очень сжатые сроки пересечь поле и уйти дальше, снова скрывшись в условно неизвестном направлении. Раньше, чем татары, нарвавшиеся на «чеснок», смогли преодолеть «минное поле» и разглядеть куда они ушли. Понятно, что «куда-то туда». Но куда конкретно? Ведь с поля имелось пара выходов, окромя того с которого они всей гурьбой ввалились. Кошевые же с вьючными лошадьми отошли еще раньше, чтобы не сковывать отряд своей неповоротливостью…

Время было уже ближе к вечеру, так что преследование до утра вряд ли возобновилось бы. На что и был расчет. Укоротить слишком уж осмелевших воинов степных. Да и поставить их тут лагерем. Очень уж лес был удобен вокруг…

***

Ахмет мерно покачивался в седле своего мерина. Смотрел по сторонам, видя привычные пейзажи. И невольно ежился от весьма неприятных воспоминаний.

Он зарекался ходить в Тульские земли. Но обстоятельства оказались выше него. И отказаться он не мог. После обмена он возвращался домой через степь. Где немного задержался. Тогда-то и пришли известия о том, что кто-то из поместных хулиганит.

Как услышал о вое волков, так и побледнел он тогда.

Это не осталось незамеченным. И… в общем, как человека, знавшего Андрея, его не могли уже отпустить домой. В конце концов, если не получится поймать этого буйного вотчинника в поле, через Ахмета можно будет найти его дом с женой и людьми.

Парень зацепил интересы кого-то из уважаемых людей. И он был готов платить. Хорошо платить. И сурово карать тех, кто проявит к нему неуважение в этом благородном деле.

Так что, Ахмету пришлось идти. Скрепя сердце.

И если окружающие радовались такому приобретению, то он чувствовал себя смертником. И чем больше узнавал о проказах Андрея, тем больше хотел «сдернуть» куда-нибудь. Тихонько. А потом заявить, что лошадь чего-то испугалась, понесла и он заблудился в этих «проклятых лесах». Но, то ли это желание ощущали остальные, то ли звезды нужным образом не сходились, но ему никак не удавалось выбрать удачным момент для бегства. Он все время находился на глазах у кого-то…

Из-за чего отчаивался все больше и больше…

***

В Тулу весело и шумно ввалилась труппа бродячих скоморохов. Их отец Себастьян специально перехватил и направил в нужный город. Заплатив вперед. Да, бедный. Но ему требовался фон. Яркий и шумный, чтобы на него не обратили особого внимания.

По сему, подождав, пока скоморохи вошли в город, собрав толпу всякого рода зевак, туда же направился и он. Чтобы в толпе немного потолкаться. Послушать. Посмотреть. Даже решить, как поступать дальше. Однако не доходя до толпы, он почувствовал чей-то пристальный взгляд. Оглянулся. Так и есть. Вон — местный священник стоит и приглядывается к нему.

Мягко тому улыбнувшись, он сделал то, что не сделал бы никто, боящийся разоблачения. Отец Себастьян направился прямиком к этому священнику.

— Доброго тебе дня добрый человек, — с легким акцентом произнес отец Себастьян.

— И тебе доброго дня. Ты, я вижу не местный.

— О да, — подпустив грусть во внешний вид, произнес отец Себастьян.

— Лях? — поинтересовался отец Афанасий, ориентируясь на акцент.

— Та не, — устало махнул он рукой. — Но пожил в коронных землях. Ивашкой звать. Сыном Агафона.

— А чего тут делаешь?

— Я травник. Дома мне житья не дали. Эти паписты обвинили меня во всех грехах смертных и чуть не сожгли. Едва убег. Нигде в земля Жигимонта покоя не давали. Вот — ищу лучшей доли в землях Иоанна Васильевича.

— Далеко же ты забрел. Чай Смоленск поближе будет. А Москва сытнее.

— Если бы, — горестно махнул рукой Кристоф. — В Смоленске мне места не нашлось. Там своих травников вдоволь. А на Москву идти боязно.

— Чего же?

— Так Москва же! Стольный град! Там, чай всяких мастеров много.

— И то верно. А сюда чего пришел? — повел бровью отец Афанасий. — Мест много. Отчего в наши беспокойные края забрел?

— Так набег на вас, я слышал был. Татары озоровали. Вот я и подумал, что может сгожусь.

— Травник значит?

— Травник.

— А где твои травы?

— Так вот, — указал он на меренца с вьючными сумками. — Остальное тут найду.

— Христианин?

— Истинно так, — с почтением ответил Иван и вполне себе правильно перекрестился. По православному обычаю. Он был иезуитом. Монахом. Но ради дела мог переступить через свои убеждения. Посему не только перекрестился должным образом, но и прочел Символ Веры. Опять-таки православный, который лишь в одном слове отличался от католического. И отец Афанасий, услышав это с некоторым облегчением вздохнул.

— Травник, да еще христианин — дело хорошее, — подобрев произнес он. — Остановиться можешь у меня. Дом просторный. Живу я один. Так что не стеснишь.

Иван от этого предложения внутренне содрогнулся, но внешне вида не подал. И даже напротив, напустив на себя максимально искреннюю радость, стал отца Афанасия благодарить.

«Вот я вляпался. — пронеслось у него в голове. — Хотя, если подумать, может быть это и к лучшему…»

***

Козьма, бывший главарь банды, погоревшей на деле Андрея, зашел в кабак на окраине полоцкого посада. С парочкой своих подручных. И усевшись в дальний угол, заказав еды с выпивкой, стал слушать.

Место это было злачное. Люди разные, но, в том числе и лихие здесь бывали. Поэтому народ, поднабравшись, болтал достаточно свободно о разных делах не боясь того, что тут же кто-то побежит «стучать». Таких вещей никогда и нигде не любили в таких местах.

Разговоры, как обычно, сводились преимущественно к трем насущным темам.

К бабам. Ну а куда без них? Мужское же общество. К всякого рода подвигам сомнительного характера. Вроде кто кого перепил или морду набил. За дело или ради бахвальства. Ну и традиционная ругань на власть. Свою, как правило. Потому что своя, а не чужая власть, взымает с тебя налоги, принуждает к чему-то и так далее. А потому недовольных плодит всегда и всюду.

Но встречались и более интересные темы. Вроде того, как в старину было хорошо. При дедах там. Или даже просто в прошлом году.

— А вы разве не слыхали? — спросил Козьма, тихо подойдя к одной такой компании, что воздыхала о былых деньках.

— Что? — пьяно поведя осоловелым взглядом, спросил помятый жизнью мужичок в годах.

— На Москве болтают, будто бы Всеслав Брячиславович воскрес.

И тишина.

Заткнулись все. И уставились на Козьму. Не сразу. Секунд двадцать на это потребовалось. Может больше, но не сильно. Он специально говорил достаточно громко, чтобы его услышали. А голос Козьма имел вполне себе командирский. Кто-то пытался что-то по инерции дальше болтать, но свои же этих говорунов тут же затыкали. Так что минуты не прошло, как вся эта братия кабацкая уставилась на бандитскую рожу Козьмы.

— Что ты там про князя Всеслава сказывал? — обратился к нему худощавый мужичок с очень острым взглядом.

— На Москве болтают, будто бы воскрес он. И ныне татар режет под Тулой.

— А ты отколь это знаешь?

— Так послушать довелось.

— И кто болтает?

— Да на Москве о том где только не услышишь. И на торге, и в монастырском дворе, и в кабаках. Правда, аль нет. Но мню, раз уж за старину добрую заговорили, поведать вам о том не грех.

— А не врешь?

— За что купил, за то и продаю, — развел руками Козьма, напустив на себя обиженный вид.

— Да ты не держи зла, — произнес другой осоловелый от алкоголя мужичок. — Садись с нами. Да сказывай! Чудо же!

— Чудо! — охотно согласились многие…

[1] Графит известен человечеству с эпохи неолита. В Москве он завозился через Новгород и Ганзу. Но его было мало, особой популярностью и востребованностью он не пользовался, как и цельно-графитовые карандаши (которые в это время были популярны в Италии). Его можно было найти у торговцев аптекарскими ингредиентами и прочей «непонятной фигней».

Глава 2

1554 год, 20 июля, где-то южнее Тулы

Татары, нарвавшиеся на чеснок, отошли. А потом обошли опасный проход, продираясь по кустарнику подлеска. И встали лагерем. Уже смеркалось и идти дальше не было никакого смысла.

Три коня оказалось достаточно сильно травмировано. Не самим «чесноком», а из-за того, что, идя на рысях, споткнулись и неудачно упали, наступив на колючку. Она ведь небольшая была. Еще с десяток, после извлечения колючки, просто хромали. Не сильно. И, скорее всего, поправятся. Но не через день, и не через два. Так что для «строевой службы» эти, в целом здоровые и добротные мерины уже не годились. Что неслабо так ударило по подвижности отряда. Это в степи лошадей хватало. А тут, в походе, количество их было ограничено. Каждая на счету.

Лагерем они встали самым обычным.

Развели костер, набрав хвороста. И стали отдыхать, приводя себя в порядок…

— Ну что, други мои, — произнес Андрей. — Пора нам пошалить.

— Пошалить? — удивился Федот. — Опять?

— Не опять, а снова, — улыбнулся парень.

— А с колючками этими разве не шалость была? Вон сколько их ушло.

— Погоди ты, — перебил его Аким. — Что ты задумал?

— Помните, что мы устроили у курганов?

— Так тут курганов нет.

— Верно. Поэтому нам нужно этот прием изменить.

— Зачем? — нахмурившись, спросил Кондрат. — О тебе и так слухов больше, чем у пса блох. Или мнишь, что смерды молчать станут?

— Да, — согласился Никодим. — Они ведь болтали, будто бы ты мертвецов на помощь позвал.

— И что? — несколько удивленно спросил Андрей.

— Как что?

— Про меня уже столько всего болтают, что даже если я ничего делать не буду — сказки сами собой рождаются станут. Достаточно чтобы я не то, чтобы рядом проходил. Нет. Просто чтобы кто-то сказал, что меня там видели. Поэтому бояться этого не стоит.

— А если церковь прижмет?

— Падая в пропасть расслабься и получай удовольствие, — пожав плечами, ответил Андрей максимально добродушно улыбнувшись. — К тому же эти слухи не только моя беда, но и моя сила. И этим нужно пользоваться.

— Если попадешь в плен к татарам — это «сильно» тебе поможет. — фыркнул Кондрат.

— Да, — согласился с ним Федот. — Они тебе все вспомнят. И что ты делал, и что про тебя только рассказывали. Так что смерть твоя будет жутка и не быстра.

— И какой из этих слов нужно сделать вывод? Правильно, други мои. В плен ни мне, ни вам нельзя. И если зажмут — драться до конца. Ибо смерть в бою для нас будет единственным спасением. Или вы думаете, что с вами поступят сильно мягче?

— Вот уж обрадовал, так обрадовал… — буркнул Кондрат.

— А то ты не догадывался? Ха! Не поверю. Нам же нужно делать все, чтобы выполнить свой долг. И отвратить татар от набегов на Русь. Бить их. Резать. Топить. Пугать. Да хоть в котел гадить. Любые средства хороши. И страх среди них — не самое последнее дело. Поэтому я предлагаю продолжить их пугать.

— Напугаешь их… как же! Вон, соберутся всей толпой и придут нас учить уму разуму! — воскликнул Кондрат.

— Когда Русь была еще юна и ютилась на берегах Волхова этими землями безраздельно владели хазары. Степняки. И воины Руси встретились с ними на берегах Днепра. И побили их. Хотя были пешими, а те конными.

— Но как это возможно?!

— Возможно, — твердо произнес Андрей. — Они просто не знали, что нужно боятся тех всадников. И готовы были умереть, зная, что каждый из них, в награду за доблестную смерть в бою, будет награжден в лучшем мире. И они разбили их на берегах Днепра. А потом, уже позже, Владимир Святой громил их в степи. У них дома. Наводя ужас одним именем своим на степь. И правнук его, Владимир Мономах, бил там же, в степи их сменщиков — половцев. А вы посмотрите сейчас на Русь? Кого не возьми — каждый трясется от слова «татарин». Что смерд, что воин, что боярин. В этом их сила! Не в оружие, а в страхе. Вашем страхе. Понимаете?

Все промолчали.

Признаваться никому в том не хотелось. А возражать нечем им было.

— Но нас мало, — завел старую шарманку Кондрат, после долгого молчания.

— Но мы — защищаем родную землю. А они? Кто они? Ради чего сражаются они? А я вам скажу. Они просто тати. Обычные тати. Которые идут грабить…

— Разве твои слова увеличат нас числом?

— Мои слова увеличат нас качеством. Ибо настоящие воины побеждают не числом, а умением…

Они еще долго болтали. Но особых возражений так и не поступило. Послужильцы Андрея молча слушали. А поместные дворяне больше ворчали, чем ругались. Их зацепило указание на трусость.

Для них поведение молодого вотчинника выглядело безрассудством, а их желание здравомыслием. Парень же раз за разом указывал им на то, что сие есть обычная трусость. Напрямую не обвиняя, конечно. Но это и не требовалось. Так что к концу беседы эти ребята были злы как черти и на себя, и на всех вокруг из-за того, что при слове «татары» испытывают мандраж и ожидание чего-то плохого.

А потом Андрей занялся формированием трех рабочих групп. Подготовкой. И инструктажем личного состава — кто, что и в каком порядке должен делать. После чего выдвинулся вперед. Сняв предварительно доспехи. Чтобы не шуметь, да и уходить сподручнее, в случае чего. Как раз время подошло к ночи и можно было начинать.

Первая группа из Акима, Модеста и Акакия пошла по лесу, прикрываясь кустарником подлеска, с дальней стороны от лагеря татар. Их костер был неплохим ориентиром. Само собой, не верхом, а аккуратно ведя своих копытных друзей под уздцы. А то по темноте в лесу можно было и себе шею свернуть, и лошадей угробить.

Вторая группа, состояла из Андрея, Кондрата и Зенона. Она также пошла по лесу, ведя лошадей на поводу. Но оставила их намного раньше, отдав поводья Зенона. Чтобы меньше шуметь. Дальше уже по лесу крались молотой вотчинник и дядька Кондрат, волоча с собой большой рупор и саадак. И все. Ради этого дела даже сабли с пояса сняли, чтобы меньше шума и сподручнее было тикать в случае чего.

Третьей же группе, включавшей всех остальных, исключая кошевых, требовалось распределиться по лесу в указанном парнем секторе. Максимально равномерно. И ждать…

Ну вот — вышли к намеченным позициям.

Андрей прикинул по своим ощущениям время. И кивнул Кондрату. Дескать, давай.

Тот сложил руки особым образом и ухнул как филин. Вполне себе натурально. Если бы Андрей не знал, то и не понял, что это искусственный крик. Собственно, он дядьку Кондрата с собой и прихватил из-за того, что он один из всей его банды умел кричать как ночная птица. Хоть какая-то. Имелось еще пара «кукушат», но ночью кукушки не кукуют…

Ухнул Кондрат.

Татары даже ухом не повели. Вполне обычный ночной звук.

И тут с противоположной стороны завыл волк. Громкий. Это Аким расстарался, опираясь на большой берестяной рупор. Секунд пять спустя с дальнего конца поля отозвались остальные члены отряда, которые в рупоры поменьше также завыли, подражая волкам.

От этого воя татары напряглись и закрутили головами.

Им, видимо, было известна история о резне при курганах. Поэтому они все вскочили и, схватив оружие, сгрудились, напряженно всматриваясь в темноту.

Следующим шагом Андрей несколько раз глубоко вздохнул, вентилируя легкие и настраиваясь на нужный лад. После чего, пристроившись к большому рупору, прорычал, имитируя горловое пение:

Өдөөд ирвээс өрсөлдөн тэмцэе[1]…

Повисла тишина.

И в этот момент дядька Кондрат, что подобрался достаточно близко к опушке, выстрелил из лука.

Тетива тренькнула. Стрела свистнула. Ударила в грудь, прикрытую кольчугой, одного из воинов. И пробила эту защиту, в чем ей немало помогли наконечник типа бодкин и небольшое расстояние.

После выстрела дядька Кондрат тут же упал на землю и как можно скорее начал на карачках отползать в сторону. При этом стараясь не шуметь.

А со стороны татар полетели стрелы в ответ. Куда-то туда. Примерно в ту сторону, откуда вылетел им гостинец.

Снова завыли «волки».

Андрей же затянул горловое пение, издавая звуки как можно страшнее, извлекая из, казалось, самой утробы своей…

Аравт болон аянгалан ниргэе

Зуут болон зүрхэнд нь ниргэе

Мянгат болон мөргөлдөн ниргэе

Түмт болон тэнгэрээр ниргэе…

Кондрат же, перебравшись на новую позицию, вновь выстрелил. И вновь поразил кого-то там. Ведь они стояли недалеко и скученно. Так что для их поражения требовалось просто выбирать такие ракурсы, при которых в подлеске будут иметься «окна», не мешающие полету стрелы…

Третий раз ему выстрелить уже не удалось.

Увидев второго соратника, упавшего на землю корчась от торчащей из него стрелы, эти степные воины поступили вполне предсказуемым образом. Бросились к своим коням. И, вскочив на них, дали деру. В сторону, откуда не доносилось никаких звуков.

И как на зло этим местом оказался тот самый лесной проход. Так что, разогнавшиеся до нормального такого галопа, степняки потеряли еще несколько лошадей от «чеснока». Ну и, заодно, одного бойца, сломавшего шею, и двух с серьезными вывихами.

Андрей же с Кондратом старательно замели следы и удалились. Специально веничком подчищая отпечатки ног. Точно также поступил и Аким с компанией. Отпечатки же копыт начинались слишком далеко. Их не трогали. Главное, чтобы в непосредственной близости от лагеря по утру эти кадры не нашли следов пребывания людей.

Почему татары ночью не сунулись в лес?

Так они и днем не шибко туда любили соваться. Они и ориентироваться в лесном массиве не умели. И привычки там драться не имели. Да и шумели словно слон в посудной лавке, подставляясь. Не считая, разумеется, весьма неприятной ситуации со слухами и собственными мистическими страхами.

В общем пугнул Андрей этих товарищей неплохо. Вряд ли они отвяжутся. Но вот так борзеть больше не станут. Во всяком случае на какое-то время. Что ему и требовалось…

На утро татары вернулся к своему нетронутому лагерю. Поймали разбежавшихся заводных да вьючных коней. И, наверное, с полдня изучали подлесок да лес за ним, не понимая, что произошло. На что Андрей и рассчитывал, стараясь на них нагнать мистики и страхов как можно больше. Ведь если на них напали люди, то почему не взяли ничего из лагерного добра, сваленного у костра?

Тем временем сам Андрей со своими ребятами спокойно отдыхал, давая лошадям немного попастись и восстановить силы. Заодно продумывая дальнейшие планы.

Ни Кондрат, да и никто другой не задавали лишних вопросов. Они веселились, балагурили и обсуждали ночной бой. Обсасывая его, разбирая по косточкам. Лишь изредка вмешиваясь в своеобразную медитацию Андрея и задавая вопросы по непонятным им вещам. Им понравилась такая игра. Опасная. Щекочущая нервы. Но увлекательная… Да и, если честно, было стыдно и как-то боязно снова касаться темы борьбы с превосходящим противником. Их все еще глодало чувство вины и какого-то стыда за страх, на который им указал их предводитель вечером накануне. Умом они может и понимали, что парень не прав, и что такими глупостями заниматься не нужно. Но он у них был не шибко развитый и легко задавливался эмоциональной сферой, которой Андрей и манипулировал.

Татары тоже беседовали. И тоже разбирали случившееся ночью. Только совсем другом ключе…

— Понять бы еще, что этот лесной голос говорил, — раздраженно буркнул самый старый, опытный и уважаемый воин отряда татар.

— Он предупреждал нас не являться сюда со злыми намерениями, — нехотя сказал молодой воин из ногайцев.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Его речь похожа на речь моей матери.

— А откуда у тебя мать?

— С востока.

— Из ойратов?

— Да.

— Значит лесной голос говорил с нами на наречии ойрат? — удивился кто-то из воинов.

— О нет, — возразил этот ногаец. — Он другой. Я его речь едва разобрал.

— И что еще он сказал?

— Проклятье. Мне показалось, что это проклятье. Было очень похоже на то. Что-то про разрушение наших сердец и гнев неба.

— Вот шайтан! — воскликнул пробирающийся через заросли кустарника воин. Он в этот момент зацепился за какой-то корешок и чуть не рухнул лицом в траву.

— Что там? — спросили его, ожидающие у лагеря.

— Да ничего!

— Совсем ничего?

— Да. Мы с братом не нашли ни одного следа. Словно ночью там людей и не было.

Старший из татар задумался.

Ойраты граничили с ногайцами на востоке и были, как сказывают, беспокойным племенем. И если бы они не дрались вечно со своими братьями, живущими еще восточнее, то ногайцам досталось бы по полной программе.

Хуже того, воины, которых они преследовали, носили доспехи, со слов этого юного воина, похожие на ойратские. Понятное дело, что уважающие себя татары-воины помнили о старине. Ведь еще их деды воевали в чем-то подобном. Во всяком случае, состоятельные. И кое у кого эти доспехи еще оставались в юртах как семейные реликвии. Но слова об ойратах ничем хорошим не пахли. Скорее они даже пованивали и очень мерзко. Ведь где они, а где ойраты?

С другой стороны, речь была похожей, но другой. И следов людей в лесу не найдено. Опять же это страшный волчий вой. Слишком громкий и жуткий для обычных волков. Все это совокупно не сулило ничего хорошего… и пугало. Нешуточно так пугало.

— Нужно их снова найти, — наконец произнес старший среди татар.

— Может быть подождем? — напряженно переспросил самый младший из воинов, повредивший ночью плечо. — Ты же послал за помощью.

— Найти, а не нападать, — строго ответил ему старший. — А то все зря…

— А если помощь не успеет?

— А может тебе пойти баранов пасти? — хохотнул один из воинов. — Если боишься?

— Сколько у нас коней пало? Сколько людей? А у них? — не унимался парень.

— Они с нами играют, — хмуро произнес старший татарин. — Хотели бы убить — ночью бы мы кровью умылись.

— И что это за игра?

— Я не знаю. — покачал он головой. — Они ведь словно специально каждый раз находятся. Словно крутят перед нашим носом своим хвостом. Дразнят нас.

— Что же они задумали?

— О Великое небо! — рявкнул старший. — У кого ты спрашиваешь? Если бы я знал!

— Крепись, — положил ему на плечо руку предводитель ногайского отряда. — Мы даже не знаем — люди ли они. Вы ведь все слышали, что произошло у курганов. Их вышло едва десяток. И они вырезали вон сколько славных удальцов!

— Большинство из них было обычными пастухами.

— Но их было много!

— Ладно, — перебил их старший из отряда татар. — Теперь пока помощь не подойдет — никакой лихости. Даже если кажется, что они у нас в руках — действуем осторожно. Вы все сами видели — этот с кованым лицом заманил нас в ловушку. Снова.

— Ну и как мы поймем, когда их брать можно?

— Когда я скажу! Понял?! — рявкнул старший.

Глава ногайского отряда хмуро усмехнулся. И дебаты продолжились. Уступать пальму первенства татарину он не желал. Во всяком случае просто так. Ведь он привел не меньше воинов. И если он сейчас со своими ребятами уйдет, ему тут туго придется.

[1] Өдөөд ирвээс өрсөлдөн тэмцэе (мон.) — «Если придете со злым намерением, мы дадим отпор». Строчка из песни «Wolf Totem» монгольской рок-группы «The HU».

Глава 3

1554 год, 25 июля, где-то южнее Тулы

Через день после ночного инцидента к татарам подошли достаточно серьезные подкрепления и преследование возобновилось. Куда более взвешенное и осторожное, чем раньше.

Остросюжетные кинофильмы частенько любят показывать всякие эффектные гонки на лошадях. Один отряд галопом преследует другой. Километр. Другой. Десятый. Сотый.

В знаменитом советском фильме «д’Артаньян и три мушкетера» главный герой гнал на своем «волосатом мопеде» от Парижа до Кале. Галопом. С перерывами на покушать, поспать и оправиться. Без смены лошадей. А это, на минуточку, две с половиной сотни километров по дорогам.

И люди как-то привыкли воспринимать лошадей этакими биологическими аналогами мотоцикла или, в крайнем случае, мопеда. «Залил» в бак сена. Вставил кривой стартер в жопу. Пару раз провернул. И газуя шпорами погнал на встречу ветру.

Через что восприятие конницы, ее возможностей и характера применения у людей идет категорически превратно. К чему все это? К тому, что отряд Андрея преследовали татары. Но как это происходило?

В какой-то мере весь этот процесс напоминал гонку больших кораблей. Медленную. Скучную. Наполненную большим количеством критически важной рутиной в которой имело значение любая мелочь.

И гонка эта происходила ШАГОМ.

Любой отряд идет со скоростью самого медленного своего представителя, поэтому критически важно в таких мероприятиях уделять большое внимание не лучшим, а худшим. И подтягивать низы.

От количества и качества верховых лошадей зависела возможность передвижения верхом. В том числе быстрым аллюром при необходимости. И то, что у Андрея в отряде все были о триконь позволяло примерно каждый километр этой гонки пересаживаться. И не переутомлять при этом животин. Сохраняя возможность пусть и ограниченного, но спринта.

С вьючными конями, сбруей и многим другим тоже все было хорошо. Намного лучше, чем у татар. Готовясь отправиться в прошлое, он изучал армейский и прочие наработки XIX–XX веков, которые проводились не по схеме «так деды делали», а с опорой на научную основу. Из-за чего вьючная сбруя и седла в отряде Андрея были хороши. Как и грамотно изготовленные седельные сумки.

А подковы, которые за время отдыха в вотчине, поставили на всех лошадей, серьезно повышали устойчивость и сцепление с грунтами. Вместе с тем они категорически снижали травматизм и удельную нагрузку мягких грунтов на копыто.

Немаловажным фактором было и прочее снаряжение.

Например, провиант.

Андрей не тащил с собой зерно, сухари или там солонину. Нет. Основой рациона его отряда в походе стал пеммикан. Для его изготовления он измельчал сушеное мясо, ягоды черники и смешивал с салом. В результате чего получалась высокопитательная пища с малым весом и объемом. Изначально ее придумали североамериканские индейцы и использовали во время охоты да военных походов. Но к началу XX века пеммикан стал основным мясным продуктом полярных путешественников, да и вообще путешественников, так как он легко переносил жару месяцами.

Мелочь?

Может быть. Однако использование пеммикана как основы походного рациона, позволило не только кардинально снизить нагрузку на вьючных лошадей. Но и обеспечило отряд относительно адекватным питанием, не грозящим им проблемами с пищеварением. Это ведь чай не сухари. И два-три месяца можно просидеть на нем без последствий.

Впрочем, одним пеммиканом Андрей не обошелся. Он еще наделал знаменитой прусской «гороховой колбасы[1]» в качестве концентрата для супа. Что позволяло быстро готовить на привалах варево желеобразной концентрации. Не самый лучший вариант, конечно, но и далеко не самый худший.

Ничего хитрого в этой колбасе не было. Брали чистую кишку и начиняли фаршем из гороховой муки, свиного сала, говяжьего жира, сушеного лука с морковкой и соли. В такой консистенции, чтобы получался сухой ломкий брикет, жирный на ощупь.

Подобное решение позволило каждый вечер всему личному составу отряда Андрея вкушать горячее и жидкое блюдо. Что и боевой дух повышало. И самочувствие удерживало на должном уровне.

Чрезвычайное внимание к питанию сказывалось. Сильно сказывалось. Давая немало преимущество как по времени, которое уходило на приготовление пищи, так по другим факторам.

Или вот, например, фляжки?

Каждый воин или слуга в отряде имел плоскую круглую фляжку стандартного вида. Плотник Илья расстарался. Изготовил их из дерева, склеив на яичном клее, и пропитал вареным льняным маслом[2] для гидроизоляции. Получились легкие, относительно прочные и довольно удобные изделия единого размера и формы.

На привалах же отряд фильтровал[3], а потом кипятил воду. Сдабривая ее небольшим количеством вина. Совсем немного. Для пущей дезинфекции. И пополнял запасы во фляжках. Из-за чего, вкупе с прочими мерами гигиенического характера, никто в отряде от хворей живота не страдал.

Казалось бы, какая связь?

Так ведь если в отряде у бойцов живот крутит, то далеко и быстро не уйти[4]. Если только не скакать в обосранных портках, наслаждаясь моментом ну или сгорая от стыда. Тут уж от индивидуальных качеств всадника все зависит. Да и общий тонус бойцов выше, если их животные хвори не мучают.

Эти и многие другие детали неизменно приводили к тому, что Андрей со своими ребятами достаточно уверенно отрывался от татар. Раз за разом. Чувствуя на более-менее приличной дистанции хороший запас сил и определенное превосходство.

Но иногда случались неприятности…

«Потерявшись» в очередной раз Андрей ожидал со своими людьми появления татар. И ждал он гостей с одной стороны, а они вышли совсем с другой. В принципе — вполне реальной. Просто он ошибся в своих оценках. Так что этот выход оказался для парня полной неожиданностью.

Он держал серьезно укрупнившийся отряд неприятеля на некой устойчивой дистанции. Чтобы и визуально контролировать. И иметь возможность в любой момент «дать по газам» и уйти в отрыв. А тут — нате на лопате. Они умудрились выйти из очередного кустарника метрах в трехстах.

— Отходим! — крикнул Андрей.

И, в принципе, готовый отряд его пришел в движение. Но отходить пришлось не туда, куда парень хотел. Поэтому, пока шло перестроение ордера неприятель сблизился на полторы-две сотни метров.

Очень неприятная дистанция. Очень.

Особенно учитывая количество всадников, которая в этой группе набралась. По оценке на «выпуклый глаз» Андрей оценивал неприятеля в сотню с «хвостиком». И это были не пастухи. Это были конные воины степи.

Совершенно непреодолимое численное превосходство!

Дистанция была уже, в принципе, небольшой. И они могли бы были попытаться рвануть вперед. Выйти на этом спринте на расстояние прицельного выстрела из лука и постараться «притормозить» отходящих воинов Андрея стрелами. А потом нагнать и смять.

Почему нет? Вполне рабочее решение при столь серьезном численном преимуществе. Но они не спешили. Они их явно гнали куда-то. И это Андрея сильно напрягло.

— Акакий! — крикнул он.

— Да!

— Бери Никодима и гоните вперед. С переменой лошадей. Надо понять — что там.

— Понял!

— Действуй! Кондрат! Модест! Федот!

— Что? — откликнулись они.

Он провел с ними краткий инструктаж.

Каждый из них снял с вьючных коней по мешочку «чеснока». Прямо на ходу. И, пропустив вперед всех остальных, развернулись широким фронтом. Начав подспудно «сеять». Не густо. Но открыто и демонстративно.

А когда «чеснок» закончился, то и Андрей, и остальные, следуя его инструктажу, продолжали раскидывать несуществующие колючки. Создавая видимость очень большой ширины и глубины «засева».

И это сработало.

После того как пара лошадей татарских напоролись на колючки, весь отряд их встал как вкопанный и начал сдавать назад. И, сдав назад, татары стали расходиться к опушкам леса — подлеска, густо поросшим кустарником. И медленно там «просачиваться».

Этот лун был не очень широкий. Так что четверка всадников сумела создать видимость «минирования» участка фронтом в добрые шестьдесят или даже более метров. То есть, практически всей полосы, поросшей травой. Из-за чего татары вновь полезли через низкий молодой кустарник. Но не забираясь слишком глубоко, опасаясь за коней.

Это позволило довольно резко увеличить отрыв. И очень своевременно. Потому что Андрей, свернув за выступ лесного массива, увидел Акакия, который махал цветным флажком. Сообщая о том, что впереди неприятель. Никодим же скакал к ним. Видно спешил предупредить.

— Черт! — воскликнул Кондрат.

И остальные его поддержали.

Парень же повел головой, осматривая диспозицию.

Этот новый луг имел длину около трехсот метров, может быть чуть больше. Шириной под семьдесят. У одного торца стоял его отряд. У другого — Акакий. Справо имелась проплешина леса, через которую можно было выйти к небольшом заливному лугу, идущему вдоль мелкой речушки, поросшей кустарником. Да настолько густо, что не пробраться. Насколько далеко шел этот заливной луг было не ясно. Однако скорее всего земля там заболоченная и в целом — та еще задница.

Слева шел лес.

Неплохой, кстати лес.

Лиственный с мощными кронами, из-за которых к земле мало света пробивалось и там почти не было высокой растительности. Только подлесок по кромке, поросший молодой порослью деревьев и кустарником. Но его явно обгладывает регулярно какая-то живность. Может быть и те же зайцы. Поэтому он был довольно скромен и красовался большим количеством сухих веток. Неприятный подлесок. Через такой пробираться опасно лошадям. Можно животы вспороть. Однако в одном месте на опушке стоял широкий дуб с развесистой кроной, который формировал своего рода ворота, подавляя своей тенью всю растительность рядом.

— В лес! Скорее в лес! — рявкнул Андрей и первым устремился к дубу, показывая направление.

У самого леса вперед он пропустил дядьку Кондрата. За ними остальных. Замыкал же эту колонну он сам. Бросив в траву на подходе еще несколько пригоршней «чеснока». После чего, осмотревшись, и сам удалился, постаравшись как можно скорее скрыться с виду…

Татары въехали на этот луг минут пять спустя.

След от группы всадников, уходящий в лес, был отчетливо виден. Однако татары замерли в нерешительности. Все-таки это был не перелесок, а нормальный такой, крепкий лесной массив, которых они по возможности избегали.

— Нужно идти за ними, — хрипло произнес один из командиров. — Саид с Дамиром пойдут в обход, к броду. А мы через лес погоним этих гяуров на них.

— В лес идти нельзя! — предельно жестко и решительно произнес Ахмет, который уже присоединился к этому отряду и понял за кем они гоняются.

— Почему? — чуть шутливым тоном поинтересовался Саид.

— В прошлом году я пытался взять его крепость. И ночью мои люди понесли к воротам хворост, чтобы спалить их. Но помешали волки.

— Как это? — немало удивились все.

— Они служат этому человеку. И ночью напали на моих людей, сорвав верное дело. Как я позже узнал, волки охраняют его земли, предупреждая о чужаках. Если могут — нападают и отгоняют тех, кто несет ему зло. А это — лес. Один Аллах может знать, с кем мы там встретимся.

— Это точно человек? — спросил после долгой паузы один из командиров.

— Точно. Я с ним разговаривал. Но это не простой человек. Сахир[5]. Сказывают, что по юности на него напал кубулган[6] в образе большого волка. Они разговаривали. И этот человек сказывал, будто бы он с этим кубулганом одной крови.

— И чем закончилось то нападение?

— Этот сахир убил кубулгана и его воинов. А детенышей поставил себе на службу. Так что в лес за ним не нужно идти. Это верная смерть. Сами же сказывали, будто бы не нашли следов на утро. Этот сахир мог призвать духов леса.

— Или опять мертвецов, как у курганов, — заметил один из ногайцев.

— Или мертвецов, — согласился с ним Ахмет.

Все промолчали.

Они переваривали услышанное и думали. Можно было попытаться все же захлопнуть ловушку. Но готовы ли они были столкнуться с духами и восставшими мертвецами? Для их насквозь мистических голов вопрос был совершенно не праздный и не шуточный. Да и перспектива нападения на них в лесу подчиняющихся чародею волков, а то и чего похуже, выглядела далеко не мечтой всей их жизни…

Отряд тем временем углубился в лес. И отойдя достаточно далеко остановился отряд на отдых. Чтобы лошади дух перевели и люди. Сам же Андрей отошел чуть в сторону и, сев на выступающий корень, начал работать со своими картами.

— Уходить нужно, — произнес Кондрат, подойдя поближе.

— Уходить?

— Эта игра зашла слишком далеко. Ты сам видел сколько их собралось. И все по нашу душу.

— Сотни полторы воинов, — чуть помедлив ответил Андрей. — Немного. Забивать этого молодого бычка нет никакого смысла. Мелкий. Мяса мало.

— Все шутки шутишь? А ведь нас сейчас всех едва не положили.

— Мы просто заглянули в лицо смерти. Вежливо поздоровались. И двинулись дальше по своим делам. Или ты испугался?

— Нас могли там всех перебить! — воскликнул Кондрат.

— Да брось, — махнул рукой парень. — Если бы прижали, то мы бы через заслон прорвались. Акакий говорил там два-три десятка всего шло. Мы бы в копья ударили и прорвались. Потеряли бы коней, да кое-что из запасов. Но ушли бы верно. Сам же уже понял — татары не готовы к съемному бою. Они его боятся.

— А если бы не прорвались?

— Мы воины. Наша стезя — сражаться и умирать. — пожав плечами, возразил Андрей. — Если бы не прорвались, то постарались бы продать свои жизни подороже.

— Неужели ты рассчитываешь справиться со всей этой оравой?

— С этой? Нет. — покачал головой Андрей. — Я надеюсь еще подтянуть тех, что тут бродят да разбой учиняют. Да накрыть их разом.

— НО КАК?! — воскликнул Кондрат.

— А ты разве забыл, что мы должны предупредить воеводу, если встретим идущее на Тулу войско?

И тишина.

Только комары жужжали, нарушая ее. Все же люди уставились на Андрея округлившимися глазами. Они, как оказалось, внимательно слушали его разговор с дядькой. Наконец один из коней достаточно громко пустил газы. Кондрат нервно хмыкнул. Парень же продолжил.

— Вот и вопрос. Откуда мы возьмем войско, идущее на Тулу, если эти мерзавцы в этом году только грабят окрестности? Чтобы выполнить данное нам задание нам нужно сколотить это войско из отдельных банд.

— Эко ты заковыристо мыслишь…

— Для полка эти полторы сотни — не великое войско. Можно и его вести. Но я надеюсь еще их раззадорить.

— А с чего ты взял, что полк выступит?

— А если не выступит, то и не беда. Я просто от этих ухарей оторвусь и вернусь в город. Но… — Андрей выразительно улыбнулся, — в Тулу ведь приедешь ты. И скажешь нашим боевым товарищам, что я приглашаю их принять из засады татар. Да прихлопнуть.

— Ты умалишенный! — воскликнул Кондрат, однако беззлобно и глаза его вспыхнули озорными искрами…

[1] «Гороховая колбаса» была изобретена в 1867 году. Во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов она выдавалась солдатам в качестве неприкосновенного запаса.

[2] Льняное масло склонно к полимеризации, в вареном эти процессы идут быстрее. Пропитка им древесины приводит к формированию слоя водонепроницаемого полимера. Так-как материал тонкий, то горячее льняное масло пропитывало его насквозь и слой это охватывает всю древесину, которая становилась наполнителем для этого полимера.

[3] У Андрея для этого было сделано небольшое приспособление с насыпным угольным фильтром. Считай большая железная кружка с дырками на дне. Ее наполовину заполняли углем из костра. Уплотняли его ступкой. Проливали водой, чтобы мелкие фракции вышли. И после того, как вода начинала идти чистой, пускали в дело, очищая воду и для питья, и для приготовления пиши.

[4] А если и уйти, то их все равно найдут по «горячим» следам. ^_^

[5] Сахир — это колдун в исламской традиции.

[6] Кубулган — это оборотень в тюркской и монгольской традиции.

Глава 4

1554 год, 25 июля, Тула

Довольная жизнью дворняжка лежала в пыли на самом солнцепеке. С полчаса назад она сожрала курицу и теперь наслаждалась жизнью. Ведь ее не поймали и все прошло гладко.

Но вот показались всадники, путь которых шел через пыльный большак. Аккуратно к месту лежки этой дворняжки. И она невольно зарычала, раздраженная тем, что ей придется выбираться из этой уютной пыли и куда-то уходить.

Даниил Романович Захарьин-Юрьев же восседая на своем аргамаке приближался к перекрестку, на котором развалилась блохастая, облезлая псина и недоумевал. Что за дерзость? Не дохлая же. Вон — головой ворочает. И не уходит. Тянет. Даже недовольно зубы скалит…

Наконец, когда всадники чуть на этого пса не наехали, он отпрыгнул в сторону и, не выдержав, залаял на них.

Всадник, что ехал рядом с Даниилом Романовичем махнул копьем, прогоняя злобную тварюшку. Но та снова вовремя отскочила. Еще раз тявкнула. А потом поссав на кустик полыни, побежала по своим делам, решив больше не нарываться.

— Нет, ну ты видел? — спросил Даниил Романович у ближайшего к нему воину.

— Чую, нас ждет много веселья… — ответил его ближник, покачав головой.

Однако дальше все шло нормально.

Отряд заметили издалека. Опознали как своих. И вышли встречать. Точнее не встречать, а полюбопытствовать, кого там черти принесли. Да и то — немногие. Не до гостей. Так как город же уже добрые сутки гудел как встревоженный улей. В него вернулся Кондрат с письмом от Андрея…

Воевода был занят и не смог того сразу принять.

И очень зря.

Потому что, пока воевода занимался своими делами, весь полк уже узнал о том, что предлагает Андрей. Что поставило его в очень неудобное положение, практически заложника ситуации. В такой обстановке Даниил Романович и подъехал к подворью воеводы.

Поздоровались.

Обменялись ничего не значащими словами. После чего прошли в хоромы, где Даниил спросил:

— Что в городе происходит? Что за шум?

— Опять этот воин шумит. Опять воду мутит.

— Андрей, полагаю?

— А кто еще? У него словно шило в заднице. Не сидится ему на месте. И ладно бы сам чудит. Его жизнь — он сам за нее в ответе перед Всевышним. Но ведь эта неугомонная натура вон что удумала! — произнес воевода и взяв со стола лист бумаги, протянул Даниилу.

— Прочти, — не взяв эту грамоту, произнес брат царицы. Мелочь, а статус показывает.

Воевода же швырнул ее на стол в сердцах и выпалил:

— А что тут читать?! Этот мерзавец предлагает вывести в бой весь полк! Весь! И только ради того, чтобы побить какую-то кучку татар, которую он на хвосте таскает который день. Сам вляпался, а нам его спасать!

— Прочти, — с нажимом произнес Даниил Романович.

Воевода тяжело вздохнул. Взял лист. И не спеша прочел. Почти что по слогам.

Даниил присел на лавку и задумался.

Долго думал.

Минут пять. Может быть даже десять.

И воевода все это время не решался подать голос и как-то отвлечь брата царицы. Пока, наконец, тот не поднял взор и не произнес:

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Все. С самого начала. Я хочу знать, как этот парень появился. Чем жил. И как стал таким, каким он теперь является.

Воевода несколько замялся.

— Что? — с некоторым раздражением спросил Даниил Романович.

— Я самого начала толком не знаю. Не было меня здесь. Может отца Афанасия пригласим? Он Андрея с младенчества знает. И видел все, что с ним происходило.

— Хорошо. Зови его. — несколько раздраженно буркнул брат царицы и взял лист бумаги со стола, откинулся на стенку. Но так, чтобы свет из оконца падал на него.

Прочитал.

Подумал.

Еще раз прочитал, залипнув со всем вниманием на карте. Строго говоря не на карте, а на кроки, но это не важно. Главное, что ему было все понятно на ней. Вообще все. Где река течет. Где лес стоит. Где овраг. И так далее.

Смотрел он и думал о том, почему никогда раньше с подобными вещами не сталкивался? И почему царевы воеводы никогда так не предлагали проводить бой? Ведь парень был на этом месте. Зарисовал все. Прикинул что к чему. Все спланировал. Заранее спланировал. И все эти чудеса — хорошо продуманная игра. Во всяком случае Даниилу Романовичу именно так показалось.

Наконец пришел отец Афанасий и начал вещать.

От сотворения мира образно говоря, то есть, начав едва ли не с библейского текста из Бытия. А именно с прихода Прохора с женой в город Тулу из Коломны и скандала, который был с этим связан. Они обвенчались вопреки воле родителей и те вставляли детишкам палки в колеса как могли, не давая возможности здесь нормально осесть. В конце концов успокоились и все утряслось. Вот тогда-то Андрей и родился…

Долгий и сложный был разговор, в процессе которого Даниил Романович потихоньку собирал у себя в голове «картину маслом». Шаг за шагом.

И чем дальше, тем сильнее убеждался — летом 1552 года[1] что-то произошло, изменившее Андрея самым решительным образом. И если бы это изменение не произошли на глазах многих людей, то все бы были убеждены — подменили парня.

Дослушав повествование Даниил Романович потер лицо и устало обвел их взглядом. Священник и воевода тоже притомились. Чай лясы точили уже больше трех часов. Да что лясы? В некотором приближении эту беседу можно было бы даже назвать допросом.

Брат царицы снова взял лист со стола и посмотрел на него уже через призму новых своих знаний о том, кто его писал.

В тексте не было практически никаких формальностей и обычных красивостей. Более того, в тексте не было ни одной скрытой цитаты из известных Даниилу Романовичу книг. Он был сух и лаконичен. Короткие рубленые фразы. Емкие, ясные, то есть не требующие толкований или каких-то уточнений. Почерк также был лишен привычных для эпохи красивостей. Аккуратные буквы. Одна к одной. Строка не залезала вверх и не падала вниз. Словно Андрей писал по отчерченным линиям, но их Даниил не заметил. Причем буквы также не менялись в размерах. Из-за чего читать предлагаемый парнем план было легко и приятно. И он это не только ощутил, но и осознал. Особенно в связи с кроки, изображающей местность и предполагаемую расстановку сил.

Чем-то это напоминало подготовку к Казанскому взятию, когда строили крепость, а потом справляли ее по реке, чтобы у Казани поставить. Да и вообще, в целом. Но в тех документах, конечно, пустословия было не в пример больше. Иной из них по нескольку раз приходилось читать, чтобы все понять…

— Интересно… — выдавил он из себя. — А что полк?

— Полк рвется в бой.

— Ты уже отдал приказ готовиться?

— Его отдал Андрей, — усмехнувшись заметил отец Афанасий. — И я боюсь представить, что произойдет, если его отменить.

— А что произойдет? — фыркнул воевода. — Полк после той истории с конями так и сидит в городе почти всем составом. Слушает сказки Устинки — послужильца Андрея. Да поет песни. Если я скажу, что полк никуда не пойдет, то воины просто поедут по домам…

— Ты думаешь? — удивился отец Афанасий, и скепсис на его лице был настолько неподдельным, что вопрос этот напоминал издевку.

— Конечно. И где-нибудь за городом соберутся, да выступят туда, куда их Кондрат поведет. Он ведь знает куда идти.

— А если Кондрат никуда никого не поведет? Если отправить его в Коломну гонцом?

— Тогда они мне душу вытрясут всю.

— Будет бунт?

— Очень может быть, — ответил вместо него отец Афанасий. — Воевода он, — махнул рукой он в сторону руководителя полка, — но слово Андрея сейчас в полку настолько весомо, что…

— Я понял, — кивнул, перебив его Даниил Романович. — А если отбросить это в сторону, сам-то ты что думаешь?

— Он лихой парень. Всевышний ему явно благоволит. И нужно попробовать. Если из засады навалимся — можем одолеть.

— Если он собрал столько татар, сколько тут сказано, — заметил Даниил.

— Человек предполагает, а Бог — располагает, — пожал плечами воевода. — Пока он все делал рассудительно, хотя, если не вдумываться, может показаться, что он просто умалишенный. В конце концов, имея дюжину бойцов, разбить более сотни воинов да пастухов — это успех немалый. Тут можно что угодно болтать и думать, но Всевышний свое слово сказал. А что наше слово поперек его?

— Хотел бы я возразить, но не чем, — тяжело вздохнув, согласился с ним отец Афанасий.

— Слушайте, а травники у вас в городе есть? — сменил тему Даниил Романович.

— А что случилось?

— Да у меня пара воинов животом всю дорогу хворает.

— Есть у нас один травник. Православный. — улыбнувшись, произнес священник.

— Да ты что? — не поверил брат царицы.

— Так и есть. Сейчас я пошлю за ним. Он и посмотрит твоих людей. Божился, что в травах добро разбирается и неплохо лечит хворь живота.

— Ну и славно, — кивнул Даниил, вставая с лавки.

Потянулся. И пошел на улицу — подышать свежим воздухом…

Травник-Иван, неизвестный в этих краях под именем отец Себастьян, как узнал, что его к воеводе приглашают, так с лица спал. Это еще зачем? Особенно в свете новости о прибытия высоких гостей из стольного града. В общем — идти он не хотел, а сбежать не мог — за ним поместных послали, вооруженных. От таких сбежишь…

Но обошлось.

Пришел.

Проводили к болящим. И завертелось.

За этой суетой он как-то не заметил, как в помещение, где он работал, зашел Даниил Романович. И какое-то время за ним понаблюдал. Молча. Посмотрел. Послушал. И не задавая никаких вопросов вышел.

— Это кто? — спросил он у отца Афанасия на улице.

— Травник наш, Ивашка.

— Ивашка, значит. Лях?

— Сказывает, что жил в коронных землях. Но бежал от папистов.

— Ты бы присматривал за ним.

— Так я его у себя и поселил, чтобы приглядывать.

— Добре, — кивнул Даниил Романович и отошел в сторонку. Где остановился и уставился на красное закатное небо.

— К ветру, — тихо произнес, подошедший ближе воевода.

— К ветру, — кивнул брат царицы.

— Не понравился, гляжу, тебе наш травник.

— Он не травник.

— А кто?

— Не знаю. Чую я в нем подвох.

— Пригляжу, — степенно наклонившись, произнес воевода.

— Пригляди, — согласился Даниил Романович и выплюнул травинку, которую до того жевал.

После чего потер лицо руками и тяжело вздохнул.

Когда его сестрица направляла поглядеть, он в серьез эту задачу не воспринимал. Слухи он, конечно, слышал. Но слухи — это слухи. Нередко — обычные политические игрища. А тут, подойдя поближе, Даниил понял, что все ни разу не просто. До жути… до мурашек странный Андрей. Его супруга, ему под стать, хоть и не такая деятельная. Но ей простительно — баба. А теперь еще и этот травник. Даниил мог об заклад биться, что он такой же травник, как и снегирь или козлик. Да, в травах, вероятно разбирался. Но разве это его ремесло?..

Параллельно разворачивались события и в старом подворье Петра Глаза, что отошло его брату. Туда заявились родичи Андрея дабы поспрошать и разузнать, чего это их малолетний неслух тут творит. И чем больше они слушали, чем чаще спрашивали, тем сильнее сбивался их боевой запал. Они ведь шли приструнить парня. Поставить на место. Ибо шума от него стало слишком много. А теперь, под вечер, сидели пьяные и растерянные. Не уверенные в том, что им вообще теперь делать. И их ли Андрей родич…

— И что вы кукситесь? — икнув, спросил Спиридон.

— А чего радоваться? Внучок то мой тю-тю. Издох выходит.

— Как и племяшка моя. Ну так и что? Они не отказываются от нас.

— Что значит не отказываются?

— Слухи слухами, но ни Андрей, ни Марфа ни разу их не подтвердили. Андрей по осени, кстати, обещал подарить нам с Данилой хорошую броньку. Так что вы не спешите слова говорить обидные. Родич он или нет, но ведет он себя правильно и своих не забывает.

Все гости из Коломны переглянулись.

— Броньку, говоришь, добрую? — переспросил дядька Фома.

— Вроде той, которая на нем. Она и стрелу держит хорошо, и саблю, и даже копье не так легко ее терзает. Можно Устинку позвать или Кондрата. У них она есть. Глянете.

— Ну что же, дело хорошее, — кивнул первый дед, явно разгладившись ликом.

— Добре, что своих не забывает, — согласился с ним второй дед…

[1] Здесь для удобства читателей дается летоисчисление в привычной для читателей форме.

Глава 5

1554 год, 30 июля, Рим

Отец Доминик вошел в помещение и с нескрываемым уважением поклонился. Генеральный настоятель ордена Иезуитов Игнатий де Лойола был уже стар, но все равно занимался делами. Хотя времени каждая безделица отнимала у него с каждым годом все больше и больше.

— С каким делом ты пришел? — устало спросил Игнатий, после формальных слов приветствия.

— Брат наш, что стоит при короле Польши и Великом герцоге Литовском сообщает важную новость о возрождении у схизматиков древней ереси. И просит помощи добрым советом.

— Что за ересь?

— Оригена.

— Брат мой, не отнимай мое время попусту. Я уже стар. Говори по делу. Я спрашиваю тебя, что за ересь? Рассказывай, что они учудили.

— В Московии болтают, будто бы давно преставившийся старинный князь воскрес для защиты их от тартар…

Это не опечатка и не шутка.

В средневековое европейское мышление слово «тартары» и «Тартария» прочно прошло в конце XIII века в новом смысле. И держалось там довольно долго. Конечно, до вторжения кочевников слово «Тартар» не было чем-то необычным для средневековых европейцев. Так они называли самые глубины ада, а не загробный мир в целом, как во времена Античности. Однако они настолько ужаснулись диким ордам степняков, что посчитали, будто бы они вышли не иначе как из ада, из самых его глубин. И спроецировали это название на них.

Эта специфика мышления породила и интересное словоупотребление, и даже карты, в которых присутствовала некая Тартария. Что приводит горячие головы отдельных горе-исследователей к совершенно комичным выводам о существовании такого государства.

Нет, все было и проще, и банальнее.

Слово «Тартария» заменило «terra incognita» в ментальности европейцев, применительно к Азии. Иными словами, выступало этаким синонимом «жопы мира» с наличием безусловного прохода в ад. По которому оттуда и были исторгнуты дикие кочевники. Ну а как иначе?

А факт того, что эти кочевники охотно приняли ислам и стали помогать османам, окончательно отнесло их к безусловному злу, как и земли их, и все, что с ними связано. Что, впрочем, не мешало отдельным купцам и политикам сотрудничать с кочевниками. Но, тут такое дело — ради выгоды человек и с дьяволом пойдет на заключение договорных обязательств. Не каждый человек, разумеется, но таких дельцов всегда хватало и будет хватать.

В любом случае, оборот в духе «просили помощи Всевышнего для защиты от тартар» звучал в глазах средневекового обитателя Европы очень специфично. Особенно духовного. Чуть ли не как «защиты от сил ада». Не в прямой корреляции, безусловно, но достаточно близкой.

К слову сказать, эта ассоциация сыграла дурную шутку с Россией в области пропаганды. Ориентализация войска привела к тому, что конные воины Московской Руси стали выглядеть как татары. Ну, с некоторыми незначительными отличиями. Чем во время Ливонской войны стала западная сторона активно и очень успешно спекулировать, дабы выставить Москву в не лучшем свете. Но это уже другая история…

— Для защиты от тартар? — переспросил Игнатий.

— Да. По слухам, жители города Тула молились Всевышнему нашему Господу Иисусу Христу, чтобы он спас их. Город тогда находился в осаде и мог в любой момент пасть.

— И этот старинный герцог воскрес, выйдя из своей могилы?

— Нет… — произнес брат Доминик и со всем вниманием к деталям, пересказал все, что знал. Довольно немного, так как орден в Польше только занялся этим вопросом и кроме слухов, сообщенных купцами, не ведал ничего. Но и это немало заинтересовало Игнатия.

— А почему Всеслав? Что в нем необычного?

— Неисповедимы пути Господни, — пожал отец Доминик. — Видит Бог, это был не самый достойный герцог из земель Руси.

— Чем он правил?

— Полоцком, что ныне под рукой короля нашего Сигизмунда.

— Продолжай.

— Правил он долго. Более полувека. Пишут, что при нем Полоцк и окрестные земли расцвели. Но в то же самое время пишут, будто бы Всеслав был сыном ведьмы и сам практиковал чародейство. Умел оборачиваться волком.

Игнатий поднял взгляд на Доминика и, пожевав губы, спросил:

— Сейчас тоже?

— Не знаю. Но его с волками многое связывает. Он поднял на свой герб голову белого оскаленного волка на кровавом поле. Кроме того, худят слухи, будто бы он поставил волков охранять свою вотчину.

— Интересно… очень интересно… — хмыкнул Игнатий, на гербе которого тоже красовался волк, только черный. Точнее два волка, собравшихся вокруг котла.

— Да, именно так. Эта их ересь открывает очень большие возможности для…

— Строго говоря Ориген писал о другом, — перебил его Игнатий. — В его учении душа после смерти очищается и рождается вновь, чтобы прожить еще одну жизнь. А потом еще, и еще, и еще. Причем каждая жизнь — с чистого листа, без воспоминаний о предыдущих. Воскрешение же именно Всеслава, почившего несколько веков назад, служит прекрасным опровержением учения Оригена. Ведь воскрес Всеслав, а не кто-то, кем он стал.

— Но… — хотел возразить отец Доминик, однако Игнатий поднял руку, вновь остановив его.

— Кроме того, воскрешение столь неоднозначной персоны служит прекрасным доказательством существования Чистилища. Ведь из Ада и Рая до Страшного суда пути нет. А его выпустили. И дали шанс исправиться. Откуда?

— Но он воскрес!

— Мы знаем множество воскресших древние времена.

— Но…

— Друг мой, не нужно недооценивать силу общей истовой молитвы, да еще обращенной к справедливому, доброму делу.

— Отец Игнатий, но он же воскрес не в своем теле.

— Неисповедимы пути Господни, — пожал он плечами. — Возможно это единственный способ воскрешения давно усопшего, дабы не нарушать слово Божье о Страшном суде. Ибо только во время Страшного суда все почившие восстанут в телах своих, даже если те обратились в прах.

Отец Доминик завис, переваривая эти слова.

— Я думаю, что нашим братьям в Польше и Литве нужно постараться подтолкнуть схизматиков к признанию этого юноши воскресшим Всеславом Брячиславовичем. И, как только схизматики это сделают, начать переговоры о признании догмата о Чистилище.

— Да, — кивнул брат Доминик, воспринимая слова генерального настоятеля как приказ и инструкцию к действию.

— Ступай. — произнес Игнатий. — И помни. Наша цель не в уязвлении тех или иных людей. В этом ни правды, ни смысла, ни чести. Наша цель — спасение душ как можно большего числа людей. И если мы сможем наставить на путь истинный схизматиков, мы должны это сделать.

— Но интересы Польши и Литвы…

— Это всего лишь интересы Польши и Литвы, — вновь перебил его генеральный настоятель ордена Сладчайшего Иисуса Христа. — Интересы христианства несравненно выше…

Игнатий де Лойола был человеком очень честолюбивым и деятельным. По юности он зачитывался рыцарскими романа и вполне успешно строил военную карьеру, прослыв успешным бабником и бретером. После же тяжелого ранения, едва не лишившего его ноги, он с тем же рвением взялся за карьеру духовную, ибо всегда чувствовал какое-то свое особое предназначение и миссию.

В духовной карьере он акцентировался на обновлении и реформировании церкви с одной стороны, и борьбе с протестантизмом — с другой. И немало в этом преуспел, особенно в борьбе с протестантизмом. Сейчас же он увидел интересный прецедент для возобновления дел по прекращения схизмы. Не совсем его профиль, но как заметил дьявол в известном фильме «определенно, тщеславие — мой самый любимый из грехов». Поэтому, попрощавшись с отцом Домиником, Игнатий позвал секретаря и начал диктовать ему письма. Много писем. Такой момент упускать было нельзя…

***

В Москве тем временем местное духовенство тоже обсуждало этот вопрос. Только в своем ключе.

Митрополит пригласил себе практически всех наиболее уважаемых епископов, дабы обсудить проблему слухов о воскрешение Всеслава. Здесь даже парочка греков с Афона присутствовала из числа тех, что обеспечивали дипломатическое сношение между Москвой и Патриархатом. На первый взгляд малозначительный фактор, какие-то слухи. Но на удивление они понравились толпе и жители Москвы, да и некоторых иных городов, уже твердо были убеждены в правдивости этих ничем не подтвержденных слов.

— Братья, — устало произнес Макарий, — нужно уже что-то решать с этой напастью.

— А может быть просто оставить все как есть? — спросил архиепископ Новгородский.

— Я слышал проповеди этих нестяжателей, как они себя называют, — с нескрываемым отвращением произнес ученик Иосифа Волоцкого. — И вам бы их послушать тоже стоило. Это очень опасные проповеди.

— Чем же?

— Сильвестр в своем обращении к толпе вчера на торге заявил, будто бы Всеслав… хм… Андрей совершил настоящее чудо, убедив старшин тульских простить должникам своим. Как и заповедовал Иисус наш Христос. Он назвал это истинно христианским духовным подвигом.

— И что? Доброе дело. Но нас то оно как касается?

— Так Сильвестр, песий сын, заявил, что даже воевода пожертвовал на пострадавший от набега полк. А церковь Святая — нет. Не полушки не дала. Хуже того, эта сволочь рассказал, приукрасив, как мы ограбили Всеслава. Он все припомнил. И самоуправство Афанасия, который сэкономил на конях и сбруе, положив дюжину рублей в карман. И мое упрямство в вопросах лампы. И отказ заплатить за науку о печах. И то, что церковь в Туле выбивает из купцов долю себе. Из тех купцов, что благотворительностью занимаются, вскладчину укрепляя полк. И он, пес смердячий, лает о том, будто личное вмешательство честного и богобоязненного царя нашего спасло Всеслава от окончательного разорения.

— Андрея, — поправил митрополита архиепископ Новгорода.

— Да, Андрея. Он нас кличет фарисеями. И людям это по душе.

— Надо бы этого говоруна на строгое послушание определить.

— Если бы это было так просто…

— И много таких?

— Только в Москве больше десятка проповедников объявилось. Что будет дальше? Ума не приложу. Но как Государь наш покинул Москву, все пошло в разнос. И когда он вернется, то спросит с меня.

— И что же нам с этим Всеславом решать? Признать, что этот пацаненок из Тулы есть воскресший князь из Роговолдовых внуков? Это ли не безумие?

Митрополит устало потер лицо, после чего произнес:

— Если мы его признаем, то ничего не выиграем. Одни беды. Тут и ересь Оригена. И вопросы к нам со стороны царя с боярами. Однако непризнание — путь в еще более глубокую бездну. Народ-то его уже признал. И проповедники-нестяжатели этим активно пользуются, возжигая толпу.

— Мы можем их заткнуть? Силой.

— Увы, — развел руками митрополит. — Их прикрывают вооруженные люди. Кто именно — не ясно. Но моим огненникам недурно намяли бока, когда они попытались Сильвестра заткнуть. Потом еще толпа добавила. Едва ноги унесли.

— А дома взять?

— Их и дома защищают. Но даже если кого-то взять, то остальные узнают и возбудят толпу. И вы не хуже меня понимаете, что получится. Иметь дело с разъяренной толпой лично у меня нет никакого желания.

— Может быть Андрея убить?

— Это только все ухудшит. Он превратится в мученика и развяжет руки нестяжателей, которые раздуют из него настоящего святого защитника земли русской.

— Давайте обратимся к Патриарху? — предложил один из греков с Афона. — Опишем всю сложность ситуации и попросим его совета.

— И как скоро он ответит? — грустно спросил митрополит. — Сильвестр и его пособники очень удачно выбрали момент для нападок. Царь в походе, где ожидает нашествия татар. Войско в походе. Частью ушло в Казань, частью в Хаджи-Тархан, частью под Коломну. Все при деле. Все борются с татарами. На их фоне и на фоне поступков этого Андрея мы действительно выглядим крайне недостойно.

— Может быть нам тоже что-то пожертвовать?

— Не думаю, что это поможет. Сильвестр провоцирует нас на покаяние. Чтобы отреклись от учения Иосифа Волоцкого.

— Так может пойти с ним на переговоры? — спросил архиепископ Новгородский. — А слухи про Всеслава просто продолжить игнорировать.

— Если бы так можно было поступить. Все зашло слишком далеко.

— А что Андрей?

— Он словно с цепи сорвался. Отец Афанасий по утру прислал курьера. Андрей снова учудил. И, несмотря на то, что всякие слухи отрицает, всеми своими поступками их подтверждает. Раз за разом. Хорошо еще в Москве пока не известно про освобождение крупного полона. Но это вопрос дня, может двух. Вполне возможно, что уже сейчас это стало известно. Что только подогреет страсти в толпе.

— Зачем он это делает?

— Я не знаю, — покачал головой митрополит. — Я не могу его понять. Он… мыслит как-то совсем иначе. Его словно слепили из другого текста. Отец Афанасий подозревает Андрея в двоеверии. Из него прямо прет поганое язычество. При этом на словах он ревнивый христианин. И даже хризму на щитах носит.

— Хризму? — переспросили хором удивленные представители Афона.

— И даже знает где, кто, когда и в каких условиях ее нанес на щит впервые. Иными словами — он чудит дай Боже. И каждый его шаг только работает на пользу этих нестяжателей…

— Нужно срочно что-то делать.

— Вот я и говорю — нужно. Только что? — задал риторический вопрос митрополит.

Глава 6

1554 год, 31 июля, где-то южнее Тулы

Андрей нервно дернул подбородком и огляделся. Ситуация все равно складывалась очень нехорошая. Кочевники, пользуясь решительным численным сумели обложить отряд молодого вотчинника.

Перед ним лежало большое поле в несколько километров длинной и пару сотен метров шириной. Прекрасная площадка для большой битвы конных масс. Однако парень не планировал ее здесь проводить.

С поля имелось порядка дюжины выходов через негустые и не широкие перелески. В принципе — неплохо. Куда хочешь — туда и уходи. Но было одно «но» — в каждый из этих проходов стремился отряд степных воинов.

Беготня продолжались который день.

Группировка татар при этом потихоньку увеличивалась. Ловцы, то есть, пастухи, к Андрею даже не пытались приближаться, «сматывая удочки» при одном его виде. Наслушались и насмотрелись. Да и было их тут немного. А вот воинов скопилось порядка двух сотен. И они сидели на хвосте у парня, пытаясь его зажать.

Та еще карусель получалась.

И вот — зажали.

Своевременно разделившись, они смогли обложить парня со всех сторон.

— Что делать будем? — хриплым голосом поинтересовался Аким.

— Прорываться, — таким же голосом ответил Андрей. Вода во фляжках закончилась, в том числе запасных. И возможностей ее пополнить им не давали. Из-за чего горло у них и пересохло.

— Ввяжемся в бой с одними — другие подтянутся.

— Поэтому ввязываться и не надо. Надо бить. Желательно сильно и быстро.

— Легко сказать… — фыркнул Аким.

— У нас выбора нет, — буркнул Андрей и громко крикнул так, чтобы все его люди услышали. — К бою!

После чего развернул коня и поехал навстречу преследователям. До тех было метров четыреста. И они мерно приближались шагом. Чуть меньше двух десятков всадников.

Выехав вперед Андрей поднял копье свое и опустил его поперек холки лошади. То есть, подал сигнал, призывая воинов построится в линию. И всадники занимали места слева и справа от него. Отдав своих заводных коней кошевым. Те же занимались позицию в тылу, готовясь двигаться вслед за Андреем, в случае успеха.

Построились.

Медленно, шагом пошли вперед. Удерживая равнение, насколько это возможно для людей, не обученных конному строевому бою. Поэтому волей-неволей вперед вырвался Андрей, остальные же держались с небольшим отставанием. Из-за чего сформировались импровизированный клин. Точнее изломанная в центре линия.

— Рысь! — крикнул парень, пнув своего аргамака шпорами.

И остальные последовали за ним. Из-за чего эта изломанная линия стала еще более заостренной.

Татары от боя не уклонялись. Их было более чем в полтора раза больше. Поэтому, в целом, они не растерялись. Да, слухи слухами, но этот отряд уже который день уходил, виляя хвостом. Что волей-неволей заставит тебя чувствовать себя сильным и могучим.

Луков они не брали.

Зачем? Всадники-противники были в хороших доспехах, а по лошадям стрелять глупо.

Поэтому они взялись по удобнее за холодное оружие. Поправили щиты. И также начали разгоняться. Но не сильно. Практики конных сшибок и шоковых таранных ударов копьем они не использовали. Да и не сталкивались они с ней. Поэтому рассчитывали на «собачью свалку».

Хуже того — подумали, будто бы конные воины пытаются просто прорваться через их заслон и, не вступая в бой уйти. Поэтому экономили силы своих коней. Те то вон — разгоняются. Явно не для нормального съемного боя, к которому все в степи и на Руси привыкли.

Полсотни метров.

Андрей поправил каплевидный щит на своем плече. Опустил копье и зажали его покрепче подмышкой, натянув ремень тока.

Аким по своему обыкновению завыл на волчий лад. И все всадники, включая молодого вотчинника, его поддержали. Андрею этот прием уже не сильно нравился. Повторятся — плохая примета. Однако народу он был по душе. Поэтому десяток глоток завыл вполне себе обычным образом. Что в какой-то мере внесло сумятицу в стан врага. Кони их забеспокоились. Завертелись. Да и облегчило переход отряда Андрея в галоп. Вой со спины только ускорял лошадей…

Десять метров.

Андрей сгруппировал и чуть приподнял щит, чтобы его край почти сошелся с передним нижним краем шлема.

Секунда.

Другая.

И удар.

Андрей же чуть пригнулся, убирая лицо с линии удара, закрывая лицо по самый шлем. И тут же в щит что-то прилетело, скользнув вверх по наклонной поверхности. А копье парня практически без всякого сопротивление вошло во что-то. Видимо в тело. И, вывернувшись из руки, вырвалось из тока.

Оно было крепким. Клееным. Нормальный фасон копий Андрей еще пока не ввел. Поэтому нормально оно не обламывалось, при успешном поражении цели. Вот и приходилось рисковать, потому что при упоре в ток копье, будучи слишком крепким, могло травмировать и своего владельца или его коня.

Рядом сошелся с супостатом Федот. Он щит не стал поднимать, также как Андрей. Поэтому сам хоть и поразил противника, выбив его из седла своим копьем, но и в ответ получив. Правда, от соседа, копье которого скользнуло по щиту и, сорвавшись с его кромки, ударило Федоту прямо в шею. Ее защищала, конечно, кольчужная бармица. Но копье это не остановило…

Федот покачнулся, но усидел. Лишь наклонившись на шею коня. А чуть позже и совершенно на нее навалившись.

Егорке тоже не повезло.

Он также удачно ударил копьем, но его правую ногу зацепил второй всадник, идущий чуть позже, во втором эшелоне. Саблей зацепил. Как раз в тот момент, когда Егорка уже выпустил копье из рук и пытался извлечь саблю.

Раз.

И по бедру.

Андрей же тем временем выхватил саблю и, развернув своего аргамака, полез в собачью свалку.

Левая его сторона оказалась очень хорошо прикрыта длинным каплевидным щитом, который он приспустил, удерживая поводья. В итоге он перекрывал не только бок, но и бедро по колено и даже голень, оказавшуюся в силуэте еще защиты. То есть, с верхней полусферы ударить в нее не было никакой возможности.

Правая же сторона прикрывалась им саблей.

И движением.

Он непрерывно пер вперед и атаковал, раздавая буквально град ударов. Слабых, но быстрых. То и дело цепляя неприятеля по открытым, незащищенным участкам. Особенно метя кисть правой руки и предплечье, слишком уж они были уязвимы.

Убивать он не пытался и не стремился.

Просто старался вывести как можно быстрее из строя максимум супостатов. Что у него прекрасно и удавалось. То один всадник, вскрикнув, обращался в бегство. То второй. То третий.

Наконец, увидев, что все татары либо на земле, либо бегут, он крикнул:

— Отходим!

Ибо вдали были видны подкрепления. Сюда, к месту стычки, стремился ближайший отряд. А это еще пара десятка всадников. И иметь с ними дело в рукопашной схватке парень не имел никакого желания. Во всяком случае, не сейчас. Как и затевать карусель с лучным перестрелом. Убить коней, они, конечно, вряд ли убьют. Но попортить могут. А вся эта история еще не закончилась.

Поэтому он подъехал. Наклонился. Выдернул свое копье со прапорцем из трупа, благо, что погибший упал очень удачно. И возглавил отход, не обратив внимание, что Егорка, как и Федот также, как и татары упали со своих коней.

Вот в таком виде вся группа и отошла.

— А где Федот и Егор? — спросил Андрей, когда они влетели под крону достаточно серьезного лесного массива. В такие татары не совались, да и обложить толком не могли.

— Так погибли, — тихо произнес один из кошевых.

— Как погибли? — удивился парень.

— Федоту копьем в горло засадили. А Егору бедро рассадили.

— Твою мать! — выкрикнул раздосадованный парень. — Почему мне никто не сказал?

— Так мы думали, что ты видел… — пожал плечами Никодим.

Андрей слез с коня и устало сел возле дерева.

Преследования не было. В такие густые лесные массивы татары не совались. Особенно теперь. Они явно были обескуражены прорывом. Так как размен оказался совершенно не равнозначный. Группа загнанных кроликов внезапно огрызнулась и очень больно укусила. Поэтому можно было не переживать, что татары вломятся за ними в лес.

Минуты две или три так сидел Андрей, коря себя за невнимательность. Увлекся.

— Всякое бывает, — подсев рядом, произнес Аким.

— Их тела достались татарам.

— Погрести хочешь честь по чести?

— Да. Но не это главное. Ты понимаешь, кто мы для этих преследователей? Они ведь теперь над их телами надругаются.

— И что будем делать?

— Отдыхать. Уже вечер. — произнес Андрей и, начал снимать доспехи. А потом, оглядевшись, нашел самое высокое дерево и полез на него. Требовалось осмотреться. Требовалось понять диспозицию. Пока еще было хоть что-то видно…

Ночь была темной.

Андрей тихо выглянул из кустов.

Степняки сидели возле костра и тихонько болтали. Вокруг паслись лошади. Тихая идиллия, если бы не трупы, лежащие в стороне от центрального костра. Татары сели не одним большим лагерем, а несколькими. Чтобы лошади могли пастись. Просто их тут выходило очень прилично. Одних воинов — порядка двух сотен. Плюс около полусотни пастухов-ловцов. И у каждого по паре «копытных». А еще имелись вьючные лошади. В общем — огромный табун и компактно разместить его не было никакой возможности.

Все эти костры расположились в стороне от леса — в центральной части луга. И стрелять из леса по ним из лука при таком размещении невозможно. Прицельно. А лошади, мирно щиплющие травку, выступали своеобразным барьером между лесом и отдыхающими.

О чем они болтали? Бог весть. Но парня это не сильно интересовало. Он хотел посмотреть, как они организуют караульную службу. И вообще, насколько разумно они разместились.

Посмотрел, поглядел, да и удалился.

Что-то предпринимать было еще рано. Народ ведь не спал…

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросил Аким, когда они удалились достаточно далеко от вражеской стоянки. — Ты ведь совсем другое задумал.

— Я не сказал, что хочу сделать. Я сказал, что хочу попробовать.

— Зря…

Андрей ничего не ответил.

Так в тишине они и достигла лагеря. Где парень молча сел под деревом и не с кем не общаясь, думал. Прокручивая в голове увиденную диспозицию.

Татары, без всякого сомнения, опасались нападения из леса. И, судя по всему, боялись не только проказ людей, но и всякого рода мистики. Иначе бы не испугались лезть в лес за отрядом. Однако, как это ни странно, никакого караула не выставили. Видимо, понадеялись на лошадей.

Ну так себе защита. Специфичная.

Самый сильный орган чувств лошадей — слух, порождая пугливость от любых шумовых проблем. Резкий и громкий звук, лай, вой, выстрел и даже просто какой-то незнакомый звук мог лошадей напугать. Даже обычная болонка, начавшая лаять внезапно откуда-то сбоку и то — могла сильно вывести лошадь из душевного равновесия. А вот со зрением уже у них все было не очень. Строго говоря это не очень хорошо видящие существа. Особенно ночью. И любой, внезапно появившийся перед ними объект, шугал их совершенно нешуточно. Даже резкое открытие зонтика у них на глазах. С обонянием все был еще хуже. Его считай, что и не имелось. Ибо слаб нюх их был настолько, что многое могли учуять только в упор. Но для травоядной животинки нюх и не требовался…

— О чем думаешь? — спросил Аким, спустя, наверное, полчаса этой медитации Андрея. — Может быть ляжешь? Завтра будет сложный день. И нам еще этих, — махнул он рукой, — выводить к месту засады.

— О чем думаю? — хмыкнул Андрей. — Нам снова нужна береста.

— Нет.

— Да.

— Ты ведь шутишь?

— Шучу. Но для шутки нам понадобится береста…

И вот, ближе к рассвету, когда супостаты видели самые крепкие и сладкие сны из леса донесся очень неприятный низкий звук. Утробное рычание. Но Андрей расположился таким образом, чтобы этот звук тонул в звуках ветра. И услышали это рычание, не то урчание лишь животные с очень хорошим слухом.

И лошади встревожились.

Где-то в стороне рыкнул Аким. Не очень громко. Но рупор донес до лошадей этот звук. Отошел шагов на двадцать. Снова зарычал. Потом. И еще. И еще. Минут пять они так с Андреем развлекались. Однако желаемого эффекта не получалось. Вместо того, чтобы дать деру, лошади просто отошли чуть в сторону, прикрылись спящими людьми от непонятной угрозы. И все.

Наконец, Андрея эта игра задрала. И он решил действовать в наглую.

Осмотрелся.

Никого на карауле не стояло, как и с вечера. Все спали. А лошади почему-то шума не поднимали.

Так что, выдохнув, он вышел из леса и непринужденно зашагал к центральному костру. Уже почти погасшему.

На удивление — дошел.

Осмотрелся. Все спали.

Он подошел к трупам, которые в исподнем лежали в стороне. Видимо их готовили к погребению утром. Осмотрел их. Это все были не те. Ни Федота, ни Егора среди них не наблюдалось.

Поэтому сдержав рвущийся наружу, мат, Андрей пошел обратно в сторону леса. Все также молча.

Ахмет же, который так и смог заснуть в эту ночь, проводил его взглядом. Ладони его вспотели, от волнений, сжимая нож. Да и дыхание не сорвать требовалось не мало усилий.

Он видел, как лошади встревожились и отошли. А потом с той стороны появилась тень, похожая на человека. Эта тень подошла к трупам. Потопталась возле них и ушла, никого не тронув. Видимо искала не их. И в тот самым момент, когда тень растворилась во тьме, над верхушками деревьев стал пробиваться рассвет.

В это утро Ахмет молился как никогда истово.

— Что с тобой? Не замечал раньше в тебе такого рвения. — заметил один из его старых знакомых.

— Благодарю Аллаха, что пережил эту ночь.

— Почему?

— Да он просто трус! — фыркнул один из молодых воинов. — Мы вчера смогли убить двух и изранить остальных! А ты кого боишься? Теней?

— Посмотри на следы, которые оставила тень возле трупов, — молча произнес Ахмет.

Один из воинов, опытный в деле следопытов внимательно их осмотрел. И, повернувшись к Ахмету, спросил:

— Кого ты видел?

— Ты видишь следы?

— Вижу.

— Это следы наших людей?

— Нет. Так кто это был?

— Тот, кого не боится этот юный глупец…

Андрей же, вернулся в расположение лагеря злым, уставшим и не отдохнувшим. Он испытывал чудовищное раздражение. Прежде всего на себя. Зачем он полез в их лагерь? Откуда в нем эта тупая лихость? Почему вдруг для него стало настолько важно нормально похоронить тела этих людей? Чужих, в общем то, ему? И что с ним вообще происходит?

Глава 7

1554 год, 2 августа, Коломна

Иоанн Васильевич вышел на крыльцо.

Осмотрелся.

Утро удалось на славу, так как началось с появление гонца. А точнее крошечной делегации от войска, что уходило к Хаджи-Тархану. И вот эта самая делегация сообщила о взятие города.

Царь сиял.

И собрал по этому поводу уважаемых людей, вышедших с ним из Москвы к Коломне, дабы обсудить обстановку в целом. Да и новостью поделиться. Они ведь еще не знали об этом славном успехе.

Иоанн Васильевич посмотрел на уважаемых людей, что столпились у крыльца палаты коломенского воеводы. Довольные, отъевшиеся лица. И вполне себе выспавшиеся. Видно с вечера рано легли, не уделяя должного внимания вечерней молитве.

Он хмыкнул. И сделал приглашающий жест первым прошествовал в палаты, где все уже было готово для заседания. И длинный стол, составленный из нескольких. И лавки по обе стороны стола. И меды с пивом, да вино доброе, заморское. Праздничное же собрание.

Толпа уважаемых людей ввалилась в палаты и сразу же началась жаркая ругань, едва не переходящая в драку за места. Кто где сидеть будет. Кто кого важнее и родовитее. Иными словами — обычная возня местнического толка.

Иоанн Васильевич подождал, пока все расселись, вдоволь насладившись этой баталией. И начал вещать, рассказывая о том, что его славные войска взяли Хаджи-Тархан без боя, утвердили там нового хана. Старый же, бежав утонул в плавнях.

Тут же это и отметили.

— Государь, — захмелевшим голосом произнес Шереметьев, — а ведь Жигимонт проворонил твой поход. Вон — сидит у себя и в ус не дует. Мню — удивлен он окажется немало, когда узнает.

— Да! — воскликнул один из бояр. — Прозевал он, царь-батюшка твои приготовления!

— А может молитвы Всевышний услышал?

— А то как же?! Конечно услышал! — Крикнул Шереметьев. — И Жигимонт сидит у себя дома. И крымский хан! Не иначе, как Всевышний услышал твои, Государь, молитвы. Да и наши. Ибо вот те крест, молился об успехе сего дела.

— И я! И я! — начали Шереметьеву вторить остальные.

Иоанн Васильевич вяло улыбнулся.

— А что, разве с Переяславля-Рязанского или Ельца нету никаких новостей? — спросил кто-то из бояр. — Неужели крымский хан не пошел ни к Хаджи-Тархану, ни к нам?

— Ногаи заволжские сказывают, что крымский хан сидит у себя дома и пьет кумыс, — ответил с улыбкой царь. — Так ли это, мне не ведомо. Но есть надежда.

— А что сами ногаи делают? Отчего на помощь нам не пришли?

— У них смута, — пожал плечами Иоанн Васильевич. — К нашей ли это пользе, али нет — время покажет. Пока мы смогли сделать задуманное. А они остались в стороне и не взяли своего в Хаджи-Тархане.

— А с Перекопа новостей нет?

— Через Днепр на днях пришел купец с весточкой из Перекопа. Он сообщил, что Давлет Герай не собирается в этом году ни в какие походы. Да и с наших южных городов особенных новостей нет. Только мелкие шайки татей проказничают. Но это обычное дело. В остальном же в южных городах все спокойно.

— А в Туле? — смешливо фыркнул один из бояр.

Иоанн Васильевич ничего ему не ответил, мрачно зыркнув.

И все замолчали.

И даже как-то потупились, потому что неудачной вышла шутка и весьма несвоевременной. Знали же как Государь раздражает из-за этих слухов.

В этой тишине постучались в дверь.

— Кто там? — громогласно спросил Шереметьев, пытаясь сбавить напряженность, от которой, казалось даже воздух стал гуще. Словно кисель.

— Там гонец из Москвы прибыл, — заглянув в помещение и низко поклонившись, пискнул дьячок, прекрасно оценив неприятную обстановку.

— Зови! — не глядя на царя, произнес Иван Васильевич Большой. Новости из Москвы были очень важны.

Зашел гонец и, пройдя к Государю, передал ему письмо. Сказав, что от царицы и это очень важно.

Царь помрачнел ликом, ожидая чего-то до крайности дурного. Анастасия вряд ли стала бы отвлекать его от похода по мелочам.

Давать это письмо читать кому-то еще не решился. Мало ли важные сведения личного характера? Поэтому приняв свиток, он сломал печать, развернул его и углубился в чтение. Про себя, только лишь беззвучно шевеля губами.

И чем больше читал, тем сильнее на его лице проступало недоумение.

— Что-то случилось? — спросил Шереметьев.

— Что-то скоро случится, — после слегка затянувшейся паузы произнес царь. — В Москве волнения.

— Ох! — выдохнули все присутствующие, явно раздосадованные этой новостью.

— Значит Жигимонт все же нашел способ нас уязвить.

— Я не уверен, что это он. Жигимонт — папист. А паписты не противятся учению Иосифа Волоцкого, относительно церковных владений. Им поддерживать нестяжателей не с руки.

— А… — начал было говорить и осекся Иван Васильевич Большой. — Так что же произошло?

— Протопоп Сильвестр, как я за порог, сразу проповеди уличные затеял. Сказывая, будто бы в Туле всем миром поднимали полк, побитый после нашествия. И старшины должникам своим простили, и воевода пожертвовал, и купцы скинулись. Одна только церковь осталась в стороне. И не просто осталась, но и себе урвала кусок с этих пожертвований и даров. И он поднял вопрос — уж не татарам ли она служит?

— А волнения с чего начались?

— Люди митрополита пытались Сильвестра заткнуть. Так еле от толпы ушли. Поколотили их знатно. Макарий теперь сидит в кремле на своем подворье и носа не высовывает оттуда. Посад же весь натурально кипит. Оказалось, что кроме Сильвестра хватает проповедников…

— А чего они требуют? Чтобы митрополит пожертвовал денег на нужды тульского полка?

— Супруга моя пишет, что они требуют снятия Макария с кафедры и суда над ним. Обвиняя в фарисействе, дескать, он и его сторонники есть истинные еретики, впавшие в жидовство. Они также требуют отъема земель церковных в пользу казны моей. И… — начал было говорить царь, но скривившись, замер.

— Что?

— Сильвестр заявляет, что Всеслав воскрес — это само по себе чудо. Но то, что он сотворил в Туле — тоже чудо, ведь он сумел словом, без насилия убедить старшин простить своих должников. А что это как не чудо? И теперь требует созыва Поместного собора, на котором должно не только снять Макария и осудить его со сторонниками, но и признать эти два чуда.

— Вот те раз… — покачал головой Шереметьев. — Это что же? Андрейку он призывает почитать как старинного Рюриковича? Как природного князя? Он с ума спятил?

— Мы выступаем на Москву? — спросил кто-то из бояр.

Иоанн Васильевич задумался.

Его власть зиждилась на трех основных «китах».

Во-первых, на могуществе его собственного домена. Ибо он был индивидуально сильнее любого боярина, обладая непреодолимо большим количеством ресурсов. Через что его слово весило реально много, даже в отрыве от царского титула.

Во-вторых, на союзе с определенными боярскими родами, которые его поддерживали. Так как им это было выгодно. В первую очередь на Захарьиных. Но и те же Шереметьевы, будучи приближенными к царю, держались за свое положение.

В-третьих, на крепкой дружбе с митрополитом и поддерживающей его тусовки «иосифлян» — сторонников всемерного увеличение земли и прочего имущества церкви.

Что предлагал, возжигая страсть толпы, протопоп Сильвестр?

Митрополита Макария убрать. И под этим соусом начать секуляризацию. Что, собственно, он уже не раз и предлагал царю. Это бы позволило разом увеличить личное могущество царя, через увеличение его личных владений. Ведь церковь к середине XVI века хоть и не стала еще крупнейшим в России землевладельцем, обойдя самого царя, но уже изрядно приблизилась к этому.

С одной стороны, а с другой — подобный шаг выбивал бы из-под ног царя «табуретку», на которой он стоял. Одну из трех. Ведь союз с иосифлянами у него был крепким и старым. Еще бабка — Софья Палеолог — его заключила. С тех пор он и держался. Даже в период кризиса 1553 года митрополит Макарий был среди тех, кто поддержал царя. За это, правда, приходилось платить постоянными пожертвованиями и дарами. Как в формате ценного движимого имущества, так и земли. А также закрывать глаза на разорения церковной администрацией помещиков на местах. Но такова природа союзников. Они не поддержат тебя за красивые глазки…

С третьей стороны отказ от поддержки старого союзника, мог бы немало пошатнуть опору царя в лице лояльных бояр. Прецедент ведь. Иосифляне то против него ничего не злоумышляли. И на власть его не покушались. Поэтому выступление против них не только выбил бы одну из трех «табуреток», но и немало подкосило вторую.

Мотивацию же Сильвестр Иоанн Васильевич также понял без особых проблем. Он выслуживался после «залета» в 1553 году. Ведь его влияние на царя стало резко уходить на спад из-за одного неправильного поступка. Вот и пытался возвратить все взад. Насколько это вообще было возможно. Хотя Государь не исключал и того, что Сильвестр метил сам в митрополиты, что в немалой степени обеспечило бы его будущее.

Так что вопрос боярина заставил Иоанна Васильевича серьезно задуматься. Ибо ситуация выходила далеко не такой однозначной, какой могла бы показаться. Получалось что-то вроде классики про синицу в руках и дятела в жопе. Тем более, что тут Сильвестр еще приплел и Всеслава…

— В Москву говоришь? — переспросил после долгой паузы царь. — Да, надо бы. Но мы пока не знаем точно — будет ли набег.

— Как же так? Вроде бы все молчат…

— А ну как Перекоп соврал? Или, пользуясь моментом, союзные Давлет Гераю ногаи идут сейчас к Рязани. А мы уйдем к Москве. Кто ее защитит?

— Так что мы будем делать? — поинтересовался Шереметьев.

В этот момент вновь постучались.

— Что там?! — раздраженно и слишком громко крикнул один из бояр.

Заглянул испуганный дьяк и пискнул:

— Гонец из Тулы.

— Зови! — излишне поспешно произнес Иоанн Васильевич.

Для него это был шанс красиво выйти из положения. Ну, насколько это вообще возможно. Потому как идти сейчас в столицу означало верное участие в решение возникших противоречий. А этого царь хотел всецело избежать. Слишком усилившихся иосифлян требовалось прижать. Но и выступать против них открыто он не хотел. Поэтому самоустранится под любым благовидным предлогом ему казался очень неплохим вариантом.

Гонец зашел.

Окинул несколько напряженным взором присутствующих. И замер в нерешительности.

— Что у тебя? — спросил Шереметьев.

— Послание Государю от Даниила Романовича.

— Давай сюда, — поспешно произнес Иоанн Васильевич. Если уж писал шурин написал, значит действительно что-то интересное происходило.

Он спешно сломал печать первого свитка. Прочитал его про себя, лишь шевеля губами. Подумал чуток. Еще раз прочитал. После чего принял второй свиток и также сломав печать, начал его изучать. Это было как раз то письмо, которое Андрей направил воеводе. Не копия, а оригинал. В первом же Даниил Романович пояснял его. Кроме всего прочего он говорил, что может биться об заклад, будто бы парень не простолюдин.

Иоанн Васильевич отложил оба свитка и потер переносицу, а потом увлекшись, начал растирать лицо.

— Что случилось? — напряженно спросил один из бояр.

— Опять Андрей? — поинтересовался Шереметьев.

— Мог бы не спрашивать, — фыркнул царь в сторону Ивана Васильевича Большого. — У нас редкая новость из Тулы последний год без его имени обходится.

— Что в этот раз?

— Он умудрился найти войско там, где его не было. Воевода и старшины тульские считают, что Андрей сумел сколотить из разрозненных банд крупный отряд, который теперь висит у него на хвосте. И который он пытается завести в засаду.

— Сколько?

— Две-три сотни всадников.

— Странно.

— Вот и мне кажется, что странно. Очень похоже на то, что его пытаются отогнать, дабы он не сумел обнаружить войско.

— Зачем его отгонять таким крупным отрядом?

— Наглый, дерзкий… — пожал плечами Государь. — Другого объяснения я не вижу.

Все помолчали. Они тоже не понимали, как так вышло, что горсткой воинов образовался настолько большой хвост.

— Значит идем к Туле? Как два года назад? — спросил Шереметьев.

— Да.

— А Москва?! — воскликнул кто-то из бояр.

— Предлагаешь пропустить татар к Москве? — задал риторический вопрос Иоанн свет Васильевич и боярин потупился, отведя взгляд.

Многим же из присутствующих стало понятно, что царь в своей обыкновенной манере старается не принимать быстрых решений. И хотел подумать. Оттого и не спешил в Москву, где обстоятельства потребовали бы от него быстроты и решительности. Но и возразить доводам, относительно двух-трех сотен «сабель» татарских под Тулой не могли. Ведь странное до крайности дело. А значит, что? Не иначе Божье проведение вмешивается и указывает нужный путь…

Глава 8

1554 год, 7 августа, где-то южнее Тулы

Полдень.

Низкие, тяжелые, черные грозовые тучи медленно летели по небу, вызывая у Андрея ассоциации с дирижаблями «Киров» из Red Alert. А где-то на краю его сознаю крутилась переводная адаптация знаменитого гимна из той же франшизы в исполнении Radio Tapok.

Парень остановил своего коня. И встряхнул головой, сбрасывая изрядно утомившие его наваждения.

Он находился на длинном и узком поле. Ближе к его концу. Перед ним метрах в ста лежало пепелище деревни Селезневки. Ее в 1552 году татары пожгли и с тех пор местные так и не восстановили поселение. Но оно и понятно. Край все еще был разорен и людей не хватало, так что черед таких вот разгромленных поселение не пришел…

Усталость.

Она была колоссальной.

Андрей устал играть в эти «кошки-мышки». Столько дней длились эти салочки со смертью? Ужас… просто ужас… И усталость она была больше психологической, чем физической.

Из леса донесся звук кукушки. Обычной вроде. Но Андрей на него обернулся и увидел Устина, что, прячась за деревом отмахивал цветным флажком.

— Готовность к бою, — тихо произнес молодой вотчинник. — Значит полк пришел.

После чего очень тщательно осмотрел лес.

Ничего и никого.

Люди, видимо, очень добротно укрылись за деревьями. Подлеска тут не было. Совсем. Так — небольшая полоса бурьяна у самых деревьев и все. Отчего казалось, будто лес просматривается далеко и глубоко. Иллюзия. Из-за этого Андрей и выбрал это место для засады…

Там, на другом конце длинного узкого поля в полутора километрах виднелись степняки. Они тоже устали. Это было хорошо заметно. Того запала как раньше больше не наблюдалось.

Андрей потерял в этой игре Федота и Егора. Двоих. Всего двоих. Хотя для его отряда это не так уж и мало. Однако татары и ногаи, преследовавшие «мерзкого сахира и кубулгана», потеряли пятьдесят три человека. Из них двадцать шесть были воинами, остальные — охотники-ловцы из пастухов, которые крутились в фарватере основного отряда и время от времени становились добычей, когда Андрей в очередной раз менял направление и оказывался в тылу преследователей, проходя лесом.

Они боялись и ненавидели эту «мелкую блоху», проклиная тот день, когда подписались на его поимку. Парень ведь наступил на яйца бизнесу одного очень уважаемого человека. И ладно бы просто перебил его людей. Это не страшно. Это бывает. Опасные ведь бизнес. Так нет — он унизил его, устроив своеобразную икебану на кольях из его сотрудников. На такое из них уж точно никто не подписывался. Что категорически подмочило репутацию этого уважаемого человека в степи. И ему требовалось срочно реабилитироваться. Ради чего он и стал привлекать любые средства… любые обещания… Он ведь должен был встретить отряд южнее, чтобы прикрыть от алчных конкурентов. Но встретил лишь жалкую горстку измученных и перепуганных людей, поведавших ему жуткую историю…

Так или иначе, но преследователи психологически измотались намного сильнее Андрея и его людей. Однако они все еще держались. И хотели взять слишком ценный и соблазнительный приз, которым им обещали в финале…

Несколько из предводителей степняков знали это место. Здесь небольшая речка делала крутую петлю, формируя импровизированный полуостров, берега которого, украшал лес. Достаточно густой, но не больше пары сотен метров глубиной. В нем было бы очень сложно нормально укрыться. А уйти из этого «мешка» вряд ли получилось бы. Ведь противоположный берег речки был низким, заболоченным и поросшим рогозом. И пролезть по этой жижи с зарослями совершенно не представлялось возможным.

Татары встали у входа на длинное поле. Его раньше распахивали. Теперь же, вот уже второй год, оно вынужденно лежало под паром и поросло густой травой, которую селяне из соседней деревушки, лежащей в паре километров отсюда, косили. Отчего удобнее для конного боя поля и не придумать. Ровная поверхность без ям и всякого рода неровностей. Трава скошена. Красота в общем.

Степняки немного помедлили, размышляя как быть, стоя у входа в поле. И, после, наверное, десяти минут нерешительности, начали втягиваться. Все. Видимо посчитали, что Андрей наконец-то ошибся и сам себя загнал в ловушку очередным маневром уклонения.

Парень слез с коня и начал снимать с него все лишнее.

— Ты чего делаешь? — спросил Аким.

— Готовлюсь к бою.

— Но зачем? — удивился он. — Вон — они заходят на поле. Нам нужно чуть подождать и отойти за пепелище.

— Мы заманили их в засаду тульского полка. Так?

— Так.

— А мы с тобой в каком полку служим?

— Э-э-э… — задумался Аким.

— Да и что о нас подумают остальные? Не боишься предстать перед полком трусом?

— Мы их таскали на своем хвосте столько дней! — воскликнул Аким.

— Мы от них бегали столько дней. Или ты думаешь, что злые языки не станут так говорить? Столько дней старались и теперь все коту под хвост? Думай сам. Можешь отходить за пепелище. Но я их атакую.

Аким промолчал, насупившись.

Остальные тоже.

Но буквально секунд двадцать спустя все также спешились и начали готовится к бою, снимая все лишнее с коней и стараясь их облегчить по максимуму.

Минуты через три дело было кончено. И Андрей вскочил в седло. Рядом поднялись на коней остальные воины. А кошевые спешно начали отходить за пепелище, уводя заводных и вьючных коней.

Андрей перекинул ножны с саблей на правое бедро. Доставать клинок стало менее удобно. Однако появилась какая-никакая, а защита совершенно «обнаженного» правого берда. Повторять судьбу Егора парню не хотелось. Понятно, что ножны сильный сабельный удар не отразят. Но сильно ослабят. А, учитывая смещенный центр тяжести и асимметрию клинка, вполне может быть, что при столкновении с ножнами сабля сыграет и ее вывернет. В любом случае — такая защита это хоть что-то. Эрзац. Но пренебрегать Андрей ей не стал. Как и остальные.

Потом они воткнули в токи свои довольно длинные клееные копья. За спину закинули трофейные короткие легкие копья с импровизированными лямками, которые им сами приладили в духе более позднего крепления бердышей или винтовок. Сабля саблей, а короткое легкое копье — штука полезная. Да и длиннее сабли, что давало определенное преимущество в свалке.

Поправили щит, проверив крепления.

Подтянули ремешки шлемов.

И замерли, ожидая команды.

Татары же тем временем приближались…

И Андрея охватило чувство страха. Атаковать настолько превосходящие силы выглядело безумием. Самоубийством. Глупостью в высшей инстанции. Давненько его такой страх не скручивал. Аж по всему телу онемение пошло и легкий тремор.

Чуть скосился по сторонам.

Его соратникам было не легче. Вон как руки копье у них сжимали. Аж до побелевших пальцев…

Ахмет увидев, что эти «беглецы» готовятся к атаке, напрягся и начал озираться, пытаясь разгадать план. Это ведь было совсем не логично. Но лес вокруг был обычным лесом. И он никого не видел. Однако нарастающее чувство тревоги его не отпускало.

Увидев длинные копья Ахмет недовольно поежился, вспомнив, как в прошлом году его вот таким же выбили из седла. И удар был такой силы, что если бы не случайность, то пронзил бы его насквозь, вместе с плетеным, обтянутым сушеной сыромятной кожей щитом. Да и вообще — он уже успел насмотреться на последствия атаки такими копьями.

— Ты чего? — спросил его один из командиров.

— Душно. Парит.

— Точно? А то, кажется, ты чего-то испугался. Снова тени мерещатся?

— Прекрати! — рявкнул на него другой командир. — Тени не оставляют следов!

— Ну… — хотел было уже затянуться старую тему этот молодой командир, надсмехаясь над своими коллегами по опасному бизнесу. Но ему не дали.

— Заткни пасть! — рявкнул самый старый и опытный из командиров. — Что происходит?

— Они собираются нас атаковать, — отметил Ахмет, сыграв даже не в капитана очевидность, а в высшую форму его проявления — адмирала ясен х…

— Но это безумие! — воскликнул вопрошающий. Остановил своего коня и следом за ним все остальные всадники остановились. Пусть и с некоторой инерцией.

Между отрядом «колдуна» и степняками оставалось метров триста. Не больше. И тут Андрей, наклонив копье, что держал вертикально, перехватил его левой рукой. А правой поднял рог и затрубил в него. Протяжно и громко. Так, что его звук охватил весь этот мыс, образуемый изгибом речушки. И поле, и лес.

Повесил рог обратно. Вновь взял копье как следует. И, чуть пнув коня шпорами, начал движение вперед. Пока что шагом. Все-таки расстояние было слишком большим для более быстрого аллюра. Вслед за ним, с задержкой в несколько секунд, начали движение и остальные. Медленно. Спокойно. Со стороны даже казалось, словно они выехали на прогулку, а не выступили в атаку.

Даниил Романович увидев это присвистнул от удивления. Он думал, что все это — просто цирк.

— Неужто атакует?! — спросил он у воеводы.

— А то как же! — хмыкнул воевода и прислушался.

До них стали доносится какие-то слова. Сначала тихо, а потом все громче и громче. Это слова песни, которую Андрей и его люди не столько пели, сколько кричали, чтобы заглушить свой страх, до брата царицы и полка долетали. Хоть и изрядно приглушенные.

— Что это? — спросил Даниил Романович.

Но вместо ответа, Кондрат, который стоял недалеко, будучи проводником, громко и отчетливо поддержал эту песню:

Холодный ветер бьет в глаза,

Нам предвещая бой,

Мы стоим у пропасти,

И слышим волчий вой.

Последние слова этого куплета уже пел не он один, а, наверное, добрая половина полка. При этом они не просто стояли и пели, а вскакивали в седла и выступали вперед. Из леса.

Когда же дело дошло до второго припева, то его нестройным, но очень громким хором пел уже весь полк.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

— Ну надо же! — воскликнул Даниил Романович.

Резким движением потер лицо, явно выдавая высшую степень волнения. Оглянулся по сторонам. Увидел, что родственники Андрея из Коломны также устремились за полком в поле. Молча, правда. Но решительно. Ну как молча? Фома крепко выразился, вспоминая чью-то мать. Да не один, а в ответ на чей-то не менее крепкое выражение.

— А-а-а! Была не была! — вновь воскликнул Даниил Романович и, вскочил на коня.

— Не лезь туда! — крикнул ему воевода. Но тот лишь отмахнулся. Взял поудобнее копье и пнув пятками своего аргамака, двинулся вперед. За ним последовал его небольшой отряд сопровождения.

Воевода плюнул выругался и, вскочив на коня, также поскакал на поле со своей свитой. Последним выходя из леса.

А полк тем временем тянул слова:

Мы осветили белый снег,

Трупами врагов,

Мы пропели над огнем,

Песни трех ветров.

И наш последний бой,

Запомнят облака,

И похоронит нас,

Быстрая река.

Холодная река.

Священная река.

Пропели воины, уже полностью выбравшись из леса и накопившись на опушке поля, завершив подготовку к атаке.

Андрей же и его люди уже перешли на рысь, сблизившись с татарами достаточно для этого. И завыли. От леса, услышав это, отозвался полк. Так же перейдя в атаку и начав выть, ибо дистанция была небольшая и они почти сразу начали подгонять своих коней, разгоняя.

Татары тоже не стояли на месте. Они выхватили белое оружие и двинулись навстречу полку, почти полностью проигнорировав Андрея. Все-таки силы несопоставимые. Почему навстречу? Так основная масса полка двигалась так, что отсекала им выход из поля и другого варианта им не оставалось.

На первый взгляд на поле боя сошлись равные силы. Около двухсот пятидесяти конных воинов у татар. И примерно столько же выступило в полку. Ну, может быть, чуть побольше. Плюс кое-кто в поддержке, но у татар это компенсировалось семью десятками пастухов-ловцов.

Но было одно «но». Маленькое такое и очень важное.

Тульский полк наслушался рассказов Устинки и Кондрата. Поэтому у каждого помещика к седлу был уже приделан ток для упора копья. И все они, до последнего и самого нищего воина, имели копья. Длинные достаточно. Явно не с клееными древками, как у Андрея. У многих там стояла обычная палка, которая несколько провисала на такой длине. И наконечников нормальных не имелось почти не у кого. Что на скорую руку успели в Туле кузнецы сделать, то и насадили. Маленькие, граненые «железяки». И вот они этими самыми копьями и собирались атаковать, твердо зная, что нужно как можно сильнее разогнать коня, да направить свое копье в супостата. Просто направить…

Даниил Романович, правда, атаковал по старинке. Но он двигался не во главе конной массы, а с немалым отставанием. Как и воевода. Ибо готовились они к «собачей свалке». Из-за чего полковые всадники их легко обогнали, погоняя своих лошадей изо-всех сил. Ибо кроме копий им кузнецы делали шпоры.

Тем временем Андрей уже разогнался до галопа. И сгруппировался, грамотно прикрывшись щитом.

Удар.

Андрей постарался бить по касательной в щит противника, чтобы не пробить его, а выбить из седла всадника. Как там при атаке засады. Но у него не получилось. Щит оказался слишком хлипким.

Он в досаде отбросил копье.

Выхватил саблю, напрочь забыв про легкое копье за спиной. И начал крутиться в «собачей свалке», раздавая удары направо и налево. Слабые. Несильные. Но очень быстрые.

Секунда.

Вторая.

Третья.

И Андрей полностью растворился в бою, напрочь забыв обо всем и всех. Он просто продвигался на своем коне вперед и рубил… рубил… рубил… А в голове гудели слова песни, словно заевшая пластинка.

Даниил Романович это видел. Это все видели. Все-таки большой красный щит и чеканная личина лица обеспечивали хорошее узнавание в совокупности в не очень густом и плотном строю татар. Выглядел натиск парня жутковато. Словно беснующийся лев ворвался в отару. Но главное — он продвигался вперед. Только сабля успевала сверкать.

И тут, на глазах у всех, этот всадник, что как ледокол шел через тылы вражеских войск, пропал из вида. Но подумать об этом было некогда.

Полк ударил в копья!

Получилось достаточно нелепо и неуклюже. Без тренировки. Но десятков семь степняков удалось выбить из седла с налета. А дальше — пошла-поехала рубка обычная. Легкие копья, сабли, палаши[1], топорики и дубинки разного фасона и типа. Все пошло в ход.

Смешались в кучу кони, люди, пердеж и крики, топот, много мата, и стоны, визг, проклятья и бравада. И разобрать где кто, кого и как в мгновение стало невозможно. Лишь наугад. Лишь по наитью. Лишь на слух. Ибо татарские конные воины были слишком похожи на русских, а русские на татарских. Ориентализация, мать ее за ногу.

Однако же бой был недолгий. Несмотря на весь запал, ни степняки, ни помещики не были готовы драться стойко. И держались, как впрочем и всегда, правила — бегите, а то побежим мы[2].

Минуты не прошло с начала свалки, как степняки обратились в бегство, потеряв при этом до половины личного состава. Они бы и раньше «сдернули». Но потребовалось время, чтобы личный состав осознал произошедшее. Слишком все быстро происходило.

Фронтальный удар лоб в лоб — прибрал семь десятков разом. Да в рубке еще половину от этого. Фланговый удар — десяток разом «минуснул», а вдвое больше от рубки.

Для степи — жуть кошмарная. ТАК из них уж точно никто воевать не собирался. Они в принципе никогда на равные по числу силы на не нападали. По доброй воле. Наваливались только лишь имея существенное численное превосходство. А тут раз — и остались в меньшинстве. Причем ОЧЕНЬ быстро. Вот и побежали. Одна беда — куда бежать они не знали. Поэтому просто бросились в рассыпную, в сторону от полка. А бежать-то особенно там было и некуда…

Даниил Романович подъехал к тому месту, где скрылся с вида «красный всадник». Андрей там стоял на земле, опираясь на легкое копье.

Конь его лежал рядом. Убитый.

Кто-то в пылу боя рубанул аргамака по шее саблей и зацепил сонную артерию. От души рубанул. И достал.

Сабля Андрея валялась в стороне. Он при падении ее обронил, да так и не поднял. Щит тоже.

Кроме того, рядом с ним лежало в траве три лошади и семеро степняков. Все убитые. И судя по крови на копье Андрея, он явно в этом деле принял участие. Хотя ему тоже досталось. Весь в крови. Однако чья эта кровь и куда именно парня ранили — не разобрать.

Даниил чуть приблизился, но в этот момент «едва стоящий на ногах» ратник принял очень непривычную боевую стойку. Из которой, сделав подшаг вперед, нанес выпад. Опасный выпад. Очень опасный. Шурину царя пришлось немало напрячься, чтобы отразить выпад. И тут же ретироваться, отбивая второй удар ему в тыл. Не менее опасный. Спасла лишь выучка. Но удары были проведены на славу. Еще несколько таких — и достал бы.

— Эй! Свои! — крикнул он раздраженно. Но Андрей никак не отреагировал. Все также смотрел на него каким-то стеклянным взглядом, лишенным эмоций до такой степени, что казался даже безжизненным. Мертвым. Причем стойку боевую он сохранял, удерживая мысленно очерченный им периметр.

— Андрей! — крикнул Даниил Романович.

Никакой реакции. Ни во взгляде. Ни в движении.

— Живой! — радостно выкрикнул Аким, приближаясь. Пешком. Под ним тоже убили коня. — Живой чертяка! Ай да княже! Ай да сукин-сын!

Андрей медленно повернулся в сторону приближающейся фигуры. Чуть наклонил голову на бок. Во взгляде появилась какая-то осмысленность.

Он опустил копье.

Обвел взглядом поле боя.

И молча упал. Навзничь.

— Княже! — закричал Аким и, бросив свое оружие, побежал к нему. Начал тормошить. Осматривать. И все это под ошеломленным взглядом Даниила Романовича.

— Он жив? — с трудом выдавил из себя царский шурин.

— Дышит вроде.

— Эй! Зовите травника! — крикнул боярин Захарьин. — И отца Афанасия тоже зовите, — тише добавил он. После чего спустился и подошел к лежащему без сознания Андрею.

Попытался поднять личину. Но ее крепко удерживал стопор, который Даниил не знал, как разблокировать.

— Помоги, — буркнул боярин.

Аким нажал на кнопку, откинув личину, что провернулась на двух височных шарнирах. Она отъехала назад, открывая достаточно молодое лицо парня. Дыхание его было слабым, но более-менее ровным.

Иван-травник, то есть, отец Себастьян, прибежал лишь минут через пять. Но ничего толком сказать не смог. Они вместе с отцом Афанасием Андрея осмотрели. Нашли несколько небольших ран. Но они не угрожали жизни. Сильный ушиб еще. Но тоже, вроде бы, не фатальный.

— Тогда почему он без сознания?

— Надорвался… — разведя руками, ответил священник.

— Надорвался значит… хм… — кивнул ему Даниил Романович и, вскочив на своего коня, отъехал в сторону. К воеводе. У которого спросил: — Много татар ушло?

— А бес их знает? Поди — сосчитай. Одно отрадно — бросили они коней своих. Заводных да вьючных.

— Славно, — без всякой радость произнес боярин.

— Там, кстати, среди баулов и мешков оказались Федот с Егором. Люди, что с Андреем уходили в поход. Связанные. Раненые. Но живые. Видно в плен ранее попали.

— Кто-то еще? — опять-таки бесцветным голосом спросил Захарьин.

— Да все вроде.

— Много наших побило?

— Сейчас разберемся. Самому интересно. Чудно ведь ударили.

— Чудно, — согласился с ним Даниил Романович и окончательно погрузился в свои мысли. Он слишком отчетливо помнил этот стеклянный, словно не живой взгляд. И полное отсутствие реакции на имя «Андрей». А вот когда тот помещик крикнул «княже» парень отозвался, повернув голову.

На деле Андрей был не в себе и едва ли соображал, не разбирая, где свои, а где чужие. Находясь в состоянии не то транса, не то какой-то невменяемости. И отреагировал он не на слова, а на звук — новый приближающийся источник шума — потенциальную цель. И привел его в чувство не голос, а вид знакомых доспехов. После чего, сразу как сознание его немного прояснилось, он отключился от нервного и физического переутомления.

Шурин же царя подумал совсем об ином…

[1] Палаш как специализированный вид кавалерийского оружия был изобретен в степи еще веке в VIII–IX веке и активно бытовал у хазар. В дальнейшем он не выходил из бытования вплоть до своего нового взлета в XVIII веке.

[2] Это правило впервые озвучил Сигизмунд Герберштейн, отмечая низкую стойкость поместных войск в бою.

Глава 9

1554 год, 10 августа, Тула

Городовой полк вернулся в Тулу.

Весело.

Радостно.

Допрос пленных показал, что этот отряд действовал самостоятельно. И что его действительно «сколотил» Андрей из разрозненных банд, которые преследовали его.

Конечно, разбить такую банду менее славно, чем передовой полк большого войска. Но и даже так воевода возгордился безмерно и прям задрал нос в небеса.

Для русского ориентализованного войска выйти в поле и решительным съемным боем разгромить противника было редким и славным успехом. Пусть и такого невеликого неприятеля. Хотя, конечно, все познается в масштабах. Ведь тульский полк сумел одержать верх над равным ему по силе супостатом. Так что для воеводы это было если и не «звездой героя», то чем-то очень близким в его послужном списке, серьезно поднимая его шансы на решительный успех в дальнейшей карьере. Тем более, что в челобитной он, по обыкновению эпохи, преувеличит численность противника в несколько раз для пущей красоты…

Погибших оказалось всего-ничего. Восемь бойцов. Двое из них умерли сразу, остальные — от ран преставились. Немного. Слишком уж шокирующим оказался для татар этот копейный удар на пятачке. Иначе бы, конечно, «двухсотых[1]» стало существенно больше.

Раненых, но пока живых, насчитали, конечно, больше. Но тоже не шибко сильно. Тридцать два бойца всего. Из них только десятку требовалось волокуши. Остальные в седле сидели.

Среди лежачих оказался и Андрей.

Почему? Причин к тому хватало.

Сказался и серьезный ушиб, который он получил, падая с коня. И незначительные, но неприятные ранения. И очень сильное истощение организма. Из-за чего Андрей был всю дорогу едва в сознании, постоянно проваливаясь в небытие.

Из его отряда погиб Никодим. Получив легким копьем под мышку, когда замахнулся саблей. Модест и Зенон оказались серьезно ранены. Достаточно серьезно для того, чтобы оказаться на волокушах. Тех же, в отряде Андрея, кто избежал пусть даже самых малых ранений, не имелось и вовсе. Каждого зацепило.

В Туле же их встречали не только горожане, но и царь с Московским, Каширским да Коломенским полками. Точнее не в самой Туле, а рядом с ней.

— Ну, рассказывай, как сходил? — спросил Иоанн Васильевич своего шурина, принимая его приватно после небольшой торжественной части.

— Хорошо сходил. Интересно. — зевнув ответил Даниил Романович, будучи изрядно уставшим.

— Не тяни. Что узнал?

— Ничего хорошего не узнал. Андрей этот — зверь. Настоящий. Ты бы видел его в бою. Если ЭТО — новик, то я ощипанная курица. И саблей, и копьем он орудует — дай Боже. А храбрость такая, что дух захватывает! Я вот ставя себя на его место, струхнул бы. В десяток атаковать две сотни. Да не напуском, а идя на копейный съемный бой самым решительным образом. Он — пошел. Спокойно так, словно на прогулку. И полк за собой увлек.

— Как это? — удивился царь.

— Так песню он какую-то петь начал. Ее в полку знали. Подхватили. И пошло-поехало.

— А что за песня?

— Мрачная. И наш последний бой увидят облака, и похоронит нас быстрая река. Бр-р-р… Но пробирает. И судя по тому, как этот безумец воюет, он именно на это и рассчитывает.

— А что насчет интересующего нас дела?

— Ничего не могу сказать, по поводу того, кто он. Но что не помещик могу утверждать совершенно точно. Я с ним не общался, но беседу беседовал с его людьми. И кое-что из его вещей прихватил, пользуясь своим правом. Например, вот это. — произнес Даниил Романович, извлекая из сумы, которую он зачем-то с собой приволок, имущество Андрея.

Первым делом он положил перед царем планшет по виду ташки гусарской. Иоанн Васильевич осмотрел его. Открыл. И увидел на откидном клапане карманчик, где покоилось несколько листов бумаги.

— Это карты. Во всяком случае, люди Андрея сказывали, что он их так называл. Здесь, на этих листках изображена местность там, где он задумал засаду. И прилегающие земли. Обрати внимание на значки — я понятия не имею, что они означают. Но даже без них — все и так понятно. Тут лес. Тут заболочено и рогоз. Тут речка. Тут поле. Тут брод. Видишь?

— Да. Необычно.

— Внутри глянь. Там полно таких зарисовок. И листы с заметками. А это, — произнес Даниил Романович, извлекая что-то вроде искусственной тетради, — самое интересное.

— Что это?

— А черт его знает, как это зовется? Главное, что тут каждый день его записан. Посмотри сам. Видишь? Вот день. Вот время — утро там или вечер, или еще как отмечено. А вот описание того, что произошло или делалось. Я на привалах, пока добирались, все прочитал. Вот глянь. Видишь. Сетует, что кошевые с топорами, а не с тесаками. Через подлесок пробираться не удобно. А вот тут он описывает сколько какого корма ушло. Здесь. Смотри. Скрупулезно, буквально по головам считает неприятеля и его коней. Отмечает броню и оружие. А здесь, ты глянь, отмечает, что всего заметил столько-то и подозревает, что еще столько-то обходит его по заливному лугу. И так далее. Читаешь это и перед глазами весь его поход.

Иоанн Васильевич не стал ничего комментировать. Просто погрузился в чтение. Лишь четверть часа спустя спросил:

— А что такое пеммикан?

— Это еда такая. Что значит название — не ведаю. Да и его люди тоже. Он просто ее так назвал и все. Вот, — достал он из сумки брусок продукта, — попробуй. На жаре все лето может не портится. Мясо, жир, ягоды хитро как-то приготовленные. Я ради интереса всю дорогу от места боя ел только его. И ничего. Жив-здоров и не дурно себя чувствую.

Царь осторожно принял брикет. Осмотрел его. Обнюхал. И осторожно откусил. Пожевал. Проглотил. Еще откусил, уже кусок побольше…

Так они и сидели с шурином, разбирая журнал боевых действие, кроки и впечатления. Даниил Романович «топил» за то, что только благодаря картам и записям Андрей сумел продержаться так долго и ловко. Он ведь фиксировал все сведения и оперировал ими. Что позволяло им отслеживать и просчитывать перемещения противника. Наличие же пеммикана и концентрата супового явно говорило о том, что парень готовился к походу задолго до его начала. Но это ладно. Шурин восторгался тем, что эти продукты, заготовленные впрок, могут очень сильно облегчить походную жизнь.

Ну и так далее, и тому подобное…

Иоанн Васильевич же внимательно слушал и думал, собирая в голове «картину маслом». Поглядывал на почерк, многое говорящий о человеке. Посматривал на зарисовки. И вспоминал все, что ранее слышал и видел. Все. Вообще все. Начиная с истории об «отцовском наследстве» в виде краски, лампе и так далее. И чем больше думал, тем меньше ему нравился вывод, к которому он приходил…

Тем временем Андрея обихаживал травник Иван.

— О! Я вижу ты не спишь. Пора принять лекарство. — произнес он, входя. И сразу направился к стоящей на столике емкости, прикрытой тряпицей, от которой тянуло травами.

— Что там? — тихо спросил парень.

— Зелье, от которого пройдут твои хвори.

— ЧТО ТАМ? — намного жестче поинтересовался Андрей. — Что ты туда намешал?

— Оу… но разве ты понимаешь в травах? Что дадут тебе мои слова?

— Если ты не скажешь, я забью тебе этот горшок в глотку. — произнес парень очень тихо, но от этого не менее опасно. И взгляд у него был такой, что лучше не возражать.

Отец Сабастьян немало этому удивился. И даже хотел было возмутиться таким недоверием, но видя решительность настроя, начал перечислять что и в каком количестве положил в зелье.

Внимательно его выслушав и задав наводящие вопросы Андрей принял чашечку, в которую ему налили лекарство, и долго ее обнюхивал. Потом чуть-чуть попробовал языком, прислушиваясь к своим вкусовым ощущениям.

И, кивнув каким-то своим мыслям, выпил.

— Откуда такое недоверие? — принимая чашечку, спросил «травник Иван».

— Иных уж нет, других долечим, — фыркнул Андрей. — В твоем отваре половина трав лишние, но вроде бы безвредные. Не представляю, какой от всей этой бурды будет эффект. Но надеюсь, что хуже не станет. Хотя надежды мало.

— Откуда тебе знать?!

— От верблюда! Ты мне еще про клятву Гиппократа вспомни. Чай ты травник дикий, а не Парацельс. Откуда тебе знать, какая трава как действует и какой от нее побочный эффект? Ты клинические испытания проводил? Или опираешься на высокие научные знания вроде «одна бабка сказала»?

— Тебе знакомы имена Гиппократа и Парацельса? — неподдельно улыбнулся «травник Иван».

— Парацельс — это не имя, а псевдоним. Но да, слышал.

— Я видел твой бой. Он впечатляет. — решил сменить тему отец Себастьян, боясь выдать себя беседами по опасным и скользким темам.

— Мой? Почему мой? — удивился Андрей.

— Я сидел на дереве и видел, как ты бился. Очень достойно. Такой удар копьем!

— А что в нем такого?

— Ну… — замялся «травник Иван». — Я слышал, что такой в почете у рыцарей.

— Да ну, брось. Почему в почете? Обычный для них удар. Ничего особенного.

— Ты славно бился. Очень славно.

— Почем тебе знать?

— Я травник. Многое видел. Еще большее слышал.

— А я слышал, что когда рак свиснет, то мертвые в пляс пойдут. — фыркнул Андрей. — Люди горазды сказки рассказывать. И чем дурнее, тем веселее. Ибо человек слаб и падок до страстей и глупостей. Ты меня еще рыцарем без страха и упрека назови[2].

— Ты читал этот роман? — округлил глаза священник-доминиканец, исполнявший роль травника.

— А ты когда его успел прочесть? И откуда, друг мой, твой акцент? — прищурившись, спросил Андрей.

— Я долго жил в коронных землях. Приходилось пользовать и шляхтичей. — поспешно ответил травник, явно побледнев.

— А чего ушел?

— Паписты притесняли.

— А ты-то им чем помешал?

— Православный.

— Бараны, — буркнул Андрей, комментируя услышанное.

— Бараны? Почему?

— Слышал притчу про соломинку в чужом глазу?

— Доводилось.

— Вот — это про них. У самих черт знает, что творится, а туда же — «несут свети истинной веры»! Тьфу ты, — сплюнул символически он, — балбесы. Ну или бараны. Хоть кол на голове теши.

— А что у них творится?

— Принцип единства Империи утрачен. Папа превратился в мелкого светского правителя, которому нет дела ни до чего, кроме своих ничтожных владений в Италии. Сидит у себя на вилле и наслаждается жизнью. Бездельник. Протестанты же лезут отовсюду как грибы после дождя. Попытки как-то заткнуть им рот с помощью инквизиции, только играет им на руку. Потому что рыба гниет с головы. И приказать считать всю эту вонь благоуханием нельзя. В общем, дело дрянь. Понятно, что Dum spiro, spero, но все очень плохо…

— Надежда есть, — наверное излишне твердо произнес «травник Иван», погрузившись в свои мысли.

— Есть. В конце концов, тебе лучше знать. Я-то о делах латинской веры знаю лишь понаслышке. М? Иван. Или как тебя на самом деле звать? А?

— О чем ты? — напрягся отец Себастьян.

— О тебе. Что ты забыл в Туле?

— Я? — захлопал глазами собеседник.

— Мне позвать отца Афанасия? Сказывай, шайзе, кто ты и зачем пришел? — произнес Андрей, достав руку с кинжалом.

— Успокойся! Успокойся! Я все скажу! Все!

— Ты тянешь время, чтобы придумать себе красивую сказку? Откуда латынь ведаешь?

— Я бедный студент, который бежал из Краковского университета! Учился там на медика. Но…

— Что, «но»?

— Пострадал за свой длинный язык, — с нешуточным испугом на лице, произнес этот «травник». И продолжил втирать Андрею легенду, которую уже раз семь или восемь рассказал отцу Афанасию.

Парень дослушал и холодно произнес:

— Красивая история. Жаль, что ложь.

— Что? Но я сказал правду!

— Студент-медик, знающий латынь убегает в Тулу, чтобы получить практику? Кто тебе эту чушь придумал? Плюнь ему в его глупые глаза, невзирая на сан. Признавайся. Доминиканцы легенду выдумывали? Что молчишь? Ох… Что с тобой?

— Дышать тяжело, — схватившись за грудь, прошептал «травник Иван». — Воздуха… воздуха… — прошептал он и поспешно вышел из помещения.

— Вот скотина, — фыркнул Андрей, услышав поспешно удаляющиеся шаги…

[1] Груз «двести» — жаргонное выражение, вошедшее в обиход с 1980-х для обозначения погибшего бойца (безвозвратные потери) или его трупа при перевозке.

[2] Выражение «рыцарь без страха и упрека» стало общеупотребимым после распространения в 1527 году анонимного романа «Приятнейшая, забавная и отдохновительная история, сочиненная честным слугой о событиях и поступках, успехах и подвигах доброго рыцаря без страха и упрека, славного сеньора Баярда». Да и на деле Пьер дю Террайль Баярд (1476–1524) имел на самом деле титул «chevalier sans peur et reproche», который примерно так и переводится.

Глава 10

1554 год, 11 августа, Тула

Дверь скрипнула и в помещение, где отдыхал Андрей, приходя в себя, заглянул Иоанн свет Васильевич. Парень глянул на него и скривился как от кислого яблока дички, но потом выдавил из себя стандартную здравницу.

— Ты ведь не это хотел сказать, — усмехнувшись, заметил царь, устроившись на лавке рядом.

— Не это.

— Так скажи.

— Не все слова нужно говорить.

— Я разрешаю. Что ты хотел сказать?

— Долго мы не виделись, нахрен мы и встретились.

— Не рад, значит, встрече, — усмехнулся Иоанн Васильевич.

— В свете слухов, которыми земля полниться, мню здоровья мне наша встреча не добавит. И покоя.

— Кстати, насчет слухов. Не хочешь мне ничего сказать?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Разве что спросить. Тот говорун еще жив?

— Жив, — вполне добродушно улыбнулся Иоанн Васильевич.

— И я смогу подержаться за его горло?

— Увы, — развел царь руками. — Даже я не могу это сделать.

— Неужто и правда митрополит учудил?

— А почему митрополит? Может сбежал тот говорун. Откуда ты знаешь?

— Да ну… — махнул рукой Андрей. — Это слишком очевидно. Кстати, а где травник?

— Какой травник?

— Ну… за мной с самого поля боя травник ухаживал. Помоями какими-то лечебными поил, а я истово молился, чтобы мне ими не отравиться. И вот — пропал куда-то со вчерашнего вечера.

— Эй! Кто там? — рявкнул царь и почти тут же из соседней комнаты вошел вооруженный мужчина с жестким, цепким взглядом.

— Слушаю.

— Узнай, что там с травником.

— Так уже, Государь.

— Что уже?

— Отец Афанасий только приходил. Спрашивал, не видели ли мы травника. И сказал, что со вчерашнего дня тот не появлялся. Вещи же все на месте, и он не понимает, что случилось. Переживает.

— Посоветуй ему искать этого травника в Верховских княжествах, — хохотнул Андрей. — Он как раз должен был успеть туда добраться, если весь вечер, ночь и утро на лодке быстрой идти.

— А что он там забыл? — удивился царь.

— Да я вчера шутку пошутил. Немного его разговорами отвлек, а потом и выпалил, что, дескать, я все знаю, да назвал этот травника папистом-соглядатаем. Ну он за сердце схватился и бежать. Вот, видно, и бежит до сих пор.

— Соглядатай? — удивился незнакомый вооруженный мужчина.

— В свете всех этих слухов я вообще удивлен, что он только один.

— Действительно, — пожевал губы Иоанн Васильевич. — Пошли гонца в Верховские княжества. Выясни — появлялся ли там этот травник. Если сумеют задержать, пускай задержат.

— Все сделаю.

— Ступай.

Вооруженный мужчина вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Это ты ловко придумал.

— Ничего такого в моей выдумке нет. Мне сказывали, что придумка сия очень древняя. Да ты и сам можешь так поразвлечься. Как почуешь, что снова от заговоров дышать нечем, так ты тайно разошли боярам письмеца малые, где напиши: «Все пропало! Он все знает!» Только на хорошей бумаге, чтобы было видно — не бедняк шалит. А дальше можешь забраться на какую-нибудь колокольню повыше и наблюдать за тем, как бояре разбегаются из стольного града как тараканы из-под веника.

Царь внимательно посмотрел на Андрея. Помолчал. Секунд пятнадцать. А потом начал смеяться. Далее ржать, как конь. Едва не скатившись в истерику.

Наконец, утерев слезы на раскрасневшемся лице, он произнес:

— Поедешь со мной в Москву?

— Прикажешь — поеду. Но если можно, я бы тут лучше остался.

— А чего?

— Не хочу.

— Почему?

— Ты хоть представляешь, что мне там устроят бояре да служивые московской службы? Это будет натуральный ад на земле. Да и с татарами как-то проще. Они честные и преданные враги. С ними всегда ясно, где неприятель. А бояре? Ну их козе в трещину или еще куда подальше.

— Не любишь ты бояр, я посмотрю, — добродушно улыбаясь, произнес царь.

— А за что их любить?

— Ну… — как-то даже растерялся Государь, не зная, что ответить. — А не любить их за что?

— Так они суть — проклятие державное. Без них нельзя, ибо нужны, а с ними тошно. Первый Рим он ведь как пал? Бояре все никак нажраться не могли. Из-за чего Рим последние несколько веков своего существования находился в практически непрерывной гражданской войне. В смуте, то есть. Из-за их интриг и грызни Рим настолько ослабел, что его сумели завоевать даже голодранцы и дикари.

— А второй Рим? — подавшись вперед спросил Иоанн Васильевич, тоном заговорщика.

— Так тоже самое. Если взять все время его существования да поделить на количество бунтов и переворотов, то получится, что в Царьграде каждые пятнадцать лет шел незаконный захват власти. То воевода бунт поднимет, то соратник ядом напоит, то друг кинжал в храме на службе в спину вонзит. И это — успешные бунты. Про неудачные попытки и говорить нечего, по нескольку раз в году. Во втором Риме у царя земля под ногами горела. И думать ему приходилось не о том, как землю преумножать да устраивать, а как выжить в этом аду. Не всю жизнь. Пес с ней. А хотя бы год еще протянуть…

— И откуда ты сие ведаешь? Опять, небось, слышал?

— Так и есть. Слышал.

— От скоморохов, мню?

— От тебя ничего не скрыть.

— И ты все еще настаиваешься на том, что ты Андрей? — лукаво прищурившись, спросил царь.

— Настаиваю, Государь. Андрей сын Прохора из Тулы, — невозмутимо ответил парень.

— А как же слухи? Другой бы на твоем месте согласился, а ты вон — ломаешься.

— Так другой пусть и соглашается, — пожал Андрей плечами. — Чай дураков на Руси еще лет на триста припасено.

— Дураков? А при чем здесь они?

— Старые люди сказывали, будто бы с дуру можно и хрен сломать, ежели умеючи. Но те, кто умеет, уже не спешит это проверять. И даже тот, кто не умеет, а ведает, чем это грозит — тоже осторожничает. Если бы я не знал, с каким дерьмом там, в столице, придется иметь дело, то может и согласился бы. А так? Нет, Государь. Мне этого добра и даром не надо. Даже если денег еще сверху заплатят. Много. Все одно — не надо. Это ты — царь. Тебе и чистить эту высокородную выгребную яму, творя Сизифов труд, ибо сколько не удали дерьма столько же и прибудет тотчас же. Ибо сие есть бремя власти. Твой крест. Я же хочу держаться подальше и от бояр, и от столицы. Сам видишь — человек я маленький. Мне можно такую роскошь себе позволить.

— Можно ему… — раздраженно фыркнул Иоанн Васильевич.

Помолчали.

— А тут чем займешься? — после долгой паузы спросил царь.

— Службу тебе служить буду, — пожал плечами парень. — Полк крепить. Оборону ставить. Татар гонять, от Москвы отваживая.

— Коли так и дальше их гонять станешь, то и татары скоро кончатся, — хохотнул царь.

— Если бы… если бы… — покачал Андрей головой. — Полк совсем не готов к службе. Мал числом и духом слаб. Да и снаряжением воинским не блещет. Про коней же и не говорю. Стыдоба.

— Да? А мне сказывают, что он блистал. Окреп. Набрал силы. Воевода так и вообще уверял, что ныне это самый сильный полк на Руси, окромя Московского, Новгородского и Рязанского. И в битве проявил себя оттого особо добро.

— Да куда там, — махнул рукой Андрей. — Проявил полк себя? О да! Конечно. И смех, и грех. То была великая битва дистрофиков!

— Кого?

— Дистрофиков. Этим словом эллины называют очень худых людей, которые страдают от плохого питания. Что татары — слабы в бою крепком, что наши. Вот и сошлись в решительной схватке бессильные. И бес его разберет как бой прошел бы, если татары не успели вовремя спохватиться и убежать. Бегите, а то побежим мы… тьфу ты… плюнуть и растереть. Стыдоба!

— А что же? Ты татар за врагов добрых не держишь?

— Мне сказывали, что татары, когда ходят на помощь османам супротив цезарцев, то годятся лишь лагерь стеречь да селян грабить. В бою же их вообще за воинов не держат, не то, что за добрых ратников.

— Чудно ты говоришь, — покачал головой царь.

— А что чудного? Они сильны не ратным делом, а нашей слабостью. Ты посмотри, как поместный воин живет. Обычный. Простой. Что тянет воинскую службу. Поместье его либо разорено совсем, либо малолюдно. Ты его на службу зовешь. А за землицей, что ты выдал ему, кто присматривать будет? Он за порог. А к нему люди боярина али церкви в гости, да давай сманивать крестьян, суля меньше брать. И они уходят. А если не к ним, то просто в бега. И в этом есть своя правда. Ибо сколько стоит конного воина поставить? По твоему порядку — полсотни рублей! А сколько крестьянин с земли доброй-угожей поднимает? Рубль, окромя прокорма впроголодь. И сколько тех крестьян нужно, чтобы помещика кормить, одевать, вооружать да на коня сажать? А сколько их есть? Трое? Пятеро? Десяток? Помещик в поход. Честно службу тебе служить пошел. Вернулся. Коня под ним убили. А покупать его не с чего, а то жрать зимой нету. Земля то ему дадена. А толку? Без людей с нее нет никакого прока. Да и земли той — слезы. Два века назад конного воина ставили с четырех сотен десятин пашенной земли, а ныне? Посему и конь был добрый, и броня, и оружие. И сам воин землю не пахал, только лишь служа и в службе укрепляясь. Оттого мог в походах годы напролет проводить, не думая о том, что его клочки пашни с полбой дикие звери разорят и ему жрать будет нечего. А теперь скажи Государь, отколь твоему войску сильному быть при таком укладе? Татар гонять еще пойдет. При удаче. А ежели силой помереться придется с теми, кому те татары токмо стоянки сторожить сгодятся, то как быть то? Али ты думаешь, что татары бы, ежели были действительно сильны, не отбились бы от османов? Им что, отрадно в услужении сидеть? Или мнишь, что не выгнали бы литвинов, ляхов и валахов из степей от Днепра до Дуная? Или не заняли бы прекрасные пастбища мадьяров? Они слабы и ничтожны. Но перед нами и они сила… Оттого и мню — крепить полк еще и крепить без конца и края.

Иоанн Васильевич нешуточно напрягся, поиграв желваками и очень серьезно задумался, погрузившись в свои мысли. Время от времени он скашивался на Андрея, но все больше пялился в стену, словно бы что-то интересное там узрел. Пока, наконец, после долгого молчания, не произнес:

— Аргамака тебе я нового подарю.

— Не нужно, Государь. Такой конь только пустая обуза мне.

— Разве тебе не нужен добрый конь? — удивился царь.

— Аргамак — это дорогой конь, а мне добрый надобен. Чтобы крепкий, сильный и здоровый. Аргамак ведь тобой даренный как погиб? Ему саблей по шее рубанули. А если бы был крепким, большим конем, то я бы ему броню навесил. Хоть какую-нибудь. И толку с того коня имел бы много больше как в бою, так и в походе.

— Какого коня ты хочешь? Сказывай. У ногаев ныне можно много чего сторговать. Да и в Кабарде, сказывают, кони славные.

— То легкие, мелкие кони. Мне такие без надобности. На войне они хороши, только если других нет. Да и, если из них брать, то лучше меринов молодых покупать да раскармливать гоняя, чтобы крупнее и сильнее становились, выносливее. В бою толку от них, конечно, не много. Зато на марше — польза великая. Если же коня доброго купить думаешь, то надобно в немцах брать, чтобы для копейного боя. И пудов тридцати пяти не меньше чтоб. А лучше хотя бы сорок али больше. Но нам не продадут таких. Ливонцы костьми лягут. У них у самих с конями беда. У ляхов еще их можно было бы купить. Но тоже ведь не продадут, а Литва не пропустит.

— Я понял тебя, — кивнул Государь, вставая. — Займись собой. Я скоро тебя позову.

С этими словами он и ушел. А к Андрею тут же зашли слуги и начали вокруг него суетится…

Эпилог

1554 год, 11 августа, Тула

Горячая вода безмерно радовала.

Андрей за время этого похода невероятно соскучился по хорошей бане. Да и вообще по чистому до скрипа тела. Отчего, не скрывая своей радости и блаженства намывался. Благо, что ему в этом помогали, изрядно компенсируя неудобства мытья в тазике.

А потом парню принесли одежду.

Не его одежду.

Но дорогую. Слишком дорогую для простого помещика. Он, правда, и сам не скромничал, закупая самую лучшую ткань, доступную в Туле. Ведь встречают по одежке. Но тут имелась не только дорогая ткань, но и вышивка. Не Бог весть как, но местами и нитями тонкого серебра.

— Это не мое, — раздраженно произнес Андрей, когда одежду занесли и он ее осмотрел.

— Твое. Можешь не сомневаться.

— Нет. — вновь твердо произнес Андрей.

— Сие есть подарок Государя. И он приказал ее надеть. — услужливо произнес старший среди слуг, который лишь отдавал распоряжения и наблюдал за «объектом».

Сказал и едва заметно улыбнулся, приметив, как парень скривился от этих слов. И, тяжело вздохнув, махнул рукой, позволив себя облачать. Именно так. Позволив себя облачать. А не полез одеваться. Впрочем, при мытье он тоже замечал нескрываемую радость. Да и вообще — не испытывал какого-то стеснения или неловкости от помощи слуг. Привычка ходить в баню и пользоваться услугами персонала очень помогала. Да и вообще парня слегка разбаловал отец в прошлой жизни.

Где-то спустя час в дверь постучали. И, не дожидаясь ответа, вошел тот самый вооруженный мужчина с жестким взглядом.

Мгновение.

Андрей невольно поправил саблю, так, чтобы удобнее ее выхватывать. Что вызвало едва заметную усмешку на губах визави. Глаза же его оставались холодными. Саблю, кстати, ему тоже принесли подарочную в богатых, золоченых ножнах. Добрую, кстати, саблю.

— Государь зовет, — глухим голосом произнес этот воин.

Андрей кивнул и уверенно пошел вперед, в дверь, проход через которую ему уступил воин.

Вышел на улицу.

Его уже ждали.

Провели до места построения войска. Благо, что совсем недалеко. Московский, Коломенский, Каширский и Тульские полки выстроились рядом с кремлем. Компактно. Благо, что там и было всего едва за две тысячи человек, а люди стояли спешенные. Плотно.

Встали они подковой в вершине которой находился царь и его ближайшее окружение, вышедшее с ним в этот поход. Важные, значимые бояре вроде Ивана Васильевича Большого Шереметьева. Тут же стоял и Даниил Романович — брат царицы.

— Ступай, — шепнул Андрею один из сопровождающих. И тот направился вперед.

С самого края «левого» рога этой «подковы» стоял Коломенский полк. В том числе и родичи Андрея, смотрящие на него по-разному. Пожалуй, только дядя Фома светился от радости без каких-либо оттенков и переливов. Оба же деда смотрели на Андрея удивительно подозрительным взглядом. Их всех по распоряжению Даниила Романовича оттерли от парня. Сначала тот был без сознания, а потом «ради спасения жизни» его не беспокоили. Так что никто из них не сумел еще с ним даже словом перекинуться.

С правого края разместился Тульский полк. Здесь довольных было категорически больше. Ведь в этом году благодаря Андрею жизнь этих воинов сильно переменилась. Так что «рожи» тут сияли почти у всех.

Андрей подошел ближе к царю.

Тот махнул рукой. И вперед вышел мужчина, который стал громко зачитывать грамоту, рассказывая о приключениях и заслугах парня. И не только опираясь на журнал боевых действий. Нет. Царь пошел дальше. Он решил озвучить совокупность благих поступков, начиная с того, сколько Андрей пожертвовал на нужны полка. Сколько разбойников извел. И так далее.

Все это звучало очень интересно и красиво. Но одна вещь Андрея несколько беспокоила. Формат обращения. В царевой грамоте он именовался не иначе, как «тот, кто зовет себя Андрей сыном Прохора из Тулы». Нюанс. Важный нюанс. Не тот, которого зовут, а тот, который сам себя так кличет. В остальном же славословили парня дай Боже. От души.

А потом, когда текст закончился. Иоанн свет Васильевич пожаловал ему шубу. Добротную такую. Дорогую. ОЧЕНЬ дорогую. Андрей аж удивился. Он много чего от царя ожидал, но шубу, да еще такую — нет. Ибо Государь одарил его собольей шубой, сшитой по боярско-княжескому обычаю мехом внутрь и обложенной снаружи драгоценной, покрытой вышивкой тканью. Глядя на нее волей-неволей скажешь, что — с царева плеча. Такую и Государю носить не зазорно. А потом Иоанн Васильевич и шапку подарил ей под стать.

Такими подарками не разбрасывались, ибо стоили они целое состояние. В какую цену оказались эти два меховых изделия парень мог только гадать. Но точно не меньше двух тысяч рублей, а скорее всего сильно больше. И Андрею этот дар пришелся ОЧЕНЬ не по душе. Особенно на фоне того, в какую одежду царь его еще раньше вырядил для всего этого цирка. Там тоже ценник не рубль и не два был. Простых людей так не одаривали. Да и не каждый боярин мог подобной милости удостоится.

Парня спешно облачили в дары.

После чего царь подошел ближе. Осмотрел его со всех сторон. Полюбовался кислым, едва ли не раздраженным выражением лица. И, наклонившись вперед, на самое ушко шепнул:

— Надеюсь ты в серьез не думал, что я позволю тебе отсидеться в глуши, в тишине да покое? А? Князь?

Шепнул это и чуть отошел, наслаждаясь реакцией.

Андрей же, быстро совладав со своими эмоциями, решительным жестом приложив правую руку к груди, рявкнул во всю мощь своих легких:

— Служу царю!

И поклонился. По-японски. Не сгибая спины.

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Content

Ланцов Михаил Алексеевич
Помещик. Том 3. Ратник

Пролог

Часть 1. Испанский гамбит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Чертова карусель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Ва-банк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Послесловие