Удивительные истории

(Сборник)

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2019

© Перевод Л. Соловьева, А. Федотов, 2020

* * *

Человек из атома (начало)

Грин Пэйтон Вертенбэйкер

В романе «Алиса в Зазеркалье» — прекрасной игре фантазии, который подарил нам бессмертные примеры логического и математического мышления, мы читали о таинственном изменении размера героини — очаровательной маленькой Алисы. Там рассказывается, как Алиса растет и уменьшается в зависимости от того, что она ест. Но в этой истории мы столкнемся с почти беспредельным изменением размера, тут человек будет расти до космических размеров. И речь пойдет о его странных ощущениях, которые приведут к странному осознанию и впечатляющему выводу, и покажут всю палитру эмоций и финальную безысходность…

Хьюго Гернсбек

I

Я — потерянная душа, и я скучаю по дому. Да, меня съедает тоска по дому. Однако насколько возможно подобное. Если у человека и вовсе дома нет! Так-то оно так. А точнее дом мой остался в миллионе лет в прошлом и от него не осталось следа в настоящем. Миллион лет! Я говорю это совершенно искренне и заверяю вас: это — правда! Но я должен рассказать всю историю… пока остается хотя бы один человек, который поймет меня.

Я отлично помню то утро, когда мой друг профессор Мартин позвал меня, по делу невероятной важности. Я должен сказать, что профессор был одним из тех отверженных гениев, которых официальная наука не признает, потому что они презирают мелочность людей, обычно представляющих научные круги. Мартин был первым из всех ученых, но в равной степени человеком с непомерно развитым воображением, и где обычный человек медленно двигался от детали к детали, прежде чем увидеть всю картину целиком, он мог разом сделать выводы из происходящего. Профессор Мартин первым оценил результаты свой работы, далеко идущие последствия и прикинул, чем все это может закончиться.

У профессора было мало друзей. Обычные люди избегали его, потому что не могли понять величия его видения мира. Там, где он созерцал картины миров и вселенных, они тщетно пытались представить себе хоть что-то на основании его напечатанных слов. Все, что они видели в его работах — набор фраз. А он видел всю картину целиком. Я, однако, хоть и не претендовал ни на какие научные знания, был в высшей степени романтиком и всегда был готов поучаствовать в странных экспериментах моего друга. Для меня это были своего рода приключения, да к тому же эксцентричные. В общем приятное времяпрепровождение. Мой друг был гениальным ученым, который готов был столкнуться с чем-то необычным, и него был подопытный персонаж, готовый опробовать его изобретения, ибо он рассудил вполне здраво, что должен сам проводить эксперименты. Но если что-то пойдет не так, мир может в конечном счете не потеряет того, в ком он в самом деле нуждался…

Вот и вышло так, что в тот день я поспешил к нему без малейших колебаний, при том, что это, как потом оказалось, был самый знаменательный день моей жизни. Я мало понимал, какие большие перемены скоро произойдут в моем существовании, но я готов был к приключениям, без сомнения поразительным и, быть может, даже со смертельным исходом. И у меня не было никаких иллюзий относительно собственной удачи.

Я нашел профессора Мартина в своей лаборатории. Взгляд у него был как у скряги, перебирающего золото. Он склонился над крошечной машиной, которая, наверное, поместилась бы у меня в кармане. Мгновение он словно не замечал моего присутствия, но наконец со вздохом сожаления оторвался от своей игрушки. А потом он махнул в сторону кресла, а сам утонул в другом, сжимая машинку в своей ладони. Я ждал, приготовившись внимательно послушать то, что он собирался мне рассказать.

— Кирби, ты читал «Алису в стране Чудес»? — наконец совершенно неожиданно поинтересовался он.

Я задохнулся от неожиданности.

— «Алису в…» Вы шутите, профессор?

— Конечно нет, — заверил он меня. — Я говорю совершенно серьезно.

— Ну да, я читал эту книгу много раз. На самом деле, она всегда поражала меня, так как автор обращался скорее к взрослым, чем к детям. Но что… Неужели это так важно, профессор.

Тут Мартин улыбнулся.

— Возможно, я слишком долго играю с тобой, — продолжал он. — Но ты помнишь эпизод с двумя кусочками сыра. Так, кажется, если я все правильно помню. Один из них заставлял тело Алисы расти, а другой — сжиматься?

Я поддакнул.

— Но вы же не станете утверждать, что потратили свое время на изготовление волшебных сыров?

Тут профессор громко рассмеялся, а потом заметив, что я словно не в своей тарелке, победно продолжал:

— Нет, Кирби, не совсем так. Но я действительно построил машину, в существование которой ты не поверишь, пока сам её не опробуешь. С помощью этой маленькой машинки у меня на коленях ты мог бы увеличиваться вечно, пока не достиг бы размера, которого ничего во Вселенной не могло бы превзойти, или уменьшиться так, чтобы увидеть мельчайшие атомы, стоя на них, как сейчас стоишь на Земле. Это изобретение сделает науку поистине всеобъемлющей! — тут он замолчал. Лицо у него раскраснелось, а глаза сверкали. Мне сказать было нечего, ибо это было грандиозной и великолепной возможностью. Если, конечно, сработает. Но я не мог не сомневаться в возможностях такой крохотной машины.

— Профессор. Вы говорите об этом совершенно серьезно? — воскликнул я.

— А я когда-нибудь шутил, относительно моих изобретений? — спокойно поинтересовался он. И я знал, что ничего подобного никогда не случалось.

— Но, конечно же, это всего лишь модель?

— Это — сама машина!

II

Я был слишком поражен, чтобы что-то сказать. Но в конце концов мне удалось выдавить:

— Расскажите мне об этом, — ахнул я. — Это безусловно ваше самое фантастическое изобретение! Как оно работает?

— Боюсь ты не сможешь понять все технические детали. Это ужасно сложно. Но так как я хотел бы испытать эту машину, я дам тебе общее представление об этой штуковине… Конечно, ещё из курса средней школы ты знаешь, что любой объект постоянно движется. Этот принцип используется при сжатии. Я едва и сам понимаю принцип работы этого механизма… Сама машина возикла в результате несчастного случая… Единственное, что я знаю точно: эта машина делит каждый атом, каждый электрон на две совершенно равные части. И то же самое машина делает с собой. Она превращает часть вещества в газообразную форму и выбрасывает в окружающую среду… Там есть шесть проводков. Так ты их не увидишь. Они будут касаться твоего тела, а сама машинка будет крепиться на грудь с помощью ремешка. Вот тут на передней панели, куда входят эти проводки, расположенно две контрольные кнопки… Когда испытатель захочет вырасти, он должен нажать верхнюю кнопку, и машина начнет собирать атомы из воздуха, преобразовывать их в идентичные тем, что есть в организме. В итоге два атома преобразуются в одну частицу двое больше первоначального размера… Как я уже говорил, я лишь смутно понимаю, как эта машинка работает, уверен лишь в том, что она использует ядерную энергию… Я хотел сделать мотор, использующий ядерную энергию, когда заметил, что некоторые части моей машинки как-то странно увеличились или уменьшились в размере. Доработал я машинку, действуя практически инстинктивно. И теперь боюсь, что не в состоянии обнаружить источник этой атомной энергии, пока, действуя с огромной осторожностью, я не соберу еще одну такую машинку… Я боюсь разбирать эту, а разобрать её необходимо, чтобы изучить и разобраться, как все-таки она работает.

— И вы хотите, чтобы я испытал эту машинку? — неожиданно для самого себя с трепетом поинтересовался я.

— Если, конечно, ты захочешь, — просто ответил он. — И ты должен понимать, что подобный опыт может таить в себе неведомые опасности. Я ничего не знаю о побочных эффектах, которые создает эта машинка. Но мои эксперименты с различными предметами принесли удовлетворительные результаты.

— Готов рискнуть, — ответил я с энтузиазмом. — Если вы готовы рискнуть своей удивительной машиной. Разве вы не понимаете, профессор, это будет настоящая революция в науке? И ни с чем неизвестным мне сталкиваться не придется… Астрономия шагнет вперед, потому что можно будет стать необходимого размера, чтобы проводить наблюдения оставаясь в пределах нашей атмосферы. Можно было бы стоять на одних мирах, как на камешках, и изучать иные миры.

— Точно. Я подсчитал, что эффект от давления огромной ноги, ступни которой накроет целые страны, будет весьма незначительным, из-за равномерного распределения веса. Скорее всего, этот великан своими ступнями станет опираться на крыши высоких зданий и верхушки деревьев. А в космосе и вовсе никакой поддержки не потребуется… А потом, как ты и говорил, можно уменьшиться и раскрыть все тайны электронов. Конечно, было бы опасно спускаться в пустоту, не зная, где находится следующий мир-атом, на который можно встать. Тут есть определенный риск… А теперь. Кирби, пришло время, и я был бы рад, если бы совершил это маленькое путешествие, так как я хочу побыстрее узнать результат, — официальным голосом продолжал профессор. — Если у тебя остались какие-то дела, тебе лучше привести их в порядок на тот случай, если…

— Нет, — остановил его я. Я всегда был готов участвовать в экспериментах. — Нет, если я вернусь через несколько часов, то все будет в порядке. Ну а если нет, то я все подготовил заранее…

— Прекрасно. Конечно, ты понимаешь, что наши эксперименты должны проходить в каком-нибудь укромном местечке. Если ты готов, то мы можем отправиться в мою лабораторию, расположенную в сельской местности. Там, как мне кажется, будет безопасно.

Я поддакнул, и мы поспешно оделись, профессор замешкался, так как хотел прихватить с собой парочку необходимых приборов. Потом мы запаковали машину в коробку, для безопасности, и покинули дом профессора.

— Так у тебя все готово, Кирби? — голос профессора звучал уверенно, но мой тренированный слух подсказал мне, что мой друг переполнен самими противоположными чувствами. Я замешкался. Я не боялся. Ничего такого. Но какой-то знак обреченности был во всем происходящем. У меня возникло странное ощущение, которое я никогда раньше не испытывал.

— Все готово, профессор, — бодро объявил я.

— Ты собираешься увеличить или уменьшить себя?

— Буду расти, — ответил я, не колеблясь ни секунды. Звезды и то, что лежит за их пределами… Вот что интересовало меня.

Профессор серьезно посмотрел на меня, глубоко погруженный в свои мысли. В конце концов он сказал:

— Кирби, если ты хочешь совершить экскурсию в межзвездное пространство, ты должен понимать, что можешь не только замерзнуть до смерти, но и умереть от нехватки воздуха.

Прогулявшись к шкафу в дальнем конце лаборатории, профессор принес какие-то странные вещи.

— Эта одежка сделана из огромного количества металлических ячеек, она герметична и может противостоять вакууму, — заметил мой друг, повыше подняв странно выглядевший костюм. — Эти ячейки вплетены в ткань. Так что, когда вы оденете костюм, то окажетесь в своего рода термосе. Никакое тепло не сможет просочиться наружу из этого костюма, и самый сильный холод не сможет просочиться внутрь него.

Я быстро влез в костюм, который оказался не таким уж тяжелым, как можно было бы предположить. Он закрывал не только руки и ноги, а на кисти рук одевалось что-то вроде варежки.

После того как я надел костюм, профессор водрузил мне на голову что-то вроде прозрачного шлема, который, как он объяснил мне, изготовлен из небьющегося бакелита[1]. Сам купол был сделан из нескольких стеклянных шаров — один внутри другого. Эти шары соприкасались только по нижнему ободу. Между стеклами был устроен вакуум. Следовательно, тепло не могло вырваться за пределы этого стеклянного шара. Из задней части этого головного убора отходила гибкая трубка, которая была соединена с небольшой емкостью со сжатым кислородом, который профессор подвязал у меня за спиной.

Потом он поместил чудо-машину с кнопками у меня на груди и присоединил шесть проводков к моим рукам и другим частям тела. Закончив все приготовления профессор Мартин схватил меня за руку и сказал твердым, тихим голосом:

— Тогда до свидания, Кирби. Нажми первую кнопку, когда решишься. И пусть тебе улыбнется Удача!

Профессор прикрепил прозрачный шар, закрывавший мою голову, к моему вакуумному костюму. Странная тишина и чувство одиночества охватили меня. Тогда я ещё мог видеть профессора, но теперь я не слышал его, так как звуки не могут распространяться в вакууме. Профессор еще раз крепко пожал мне руку.

А потом я с удивлением обнаружил, что нажал на верхнюю из трех копок. В тот же миг я почувствовал покалывание, электрический разряд проскользнул через мое тело. Мартин, деревья, далекие здания, все, казалось, растаяло в небытии.

В панике я тут же нажал на среднюю кнопку. Я «остановился». Я ничего не мог сделать, потому что все, что составляло мой мир исчезло. У меня возникло странное ощущение, что я навсегда потерялся невесть где.

Я посмотрел вниз и увидел профессора Мартина — крошечную песчинку в автомобиле далеко внизу, который весело махал мне, потом он сел в свою машину и укатил. Он убегал от непосредственной опасности, на тот случай, если я буду и дальше расти. До тех пор, пока я не выйду во внешнее пространство, я представлял опасность для окружающих.

Я тут же собрал всю свою решимость в кулак и снова нажал на верхнюю кнопку. Земля снова начала уменьшаться, но в этот раз много быстрее. По всему телу расползлось ощущение болезненного покалывания. На предплечьях, ногах, на лбу и груди, там, где были подсоединены провода ощущения были весьма болезненными.

Ни на миг я даже не подумал о том, что сам меняюсь. Мне казалось, что это мир вокруг меня сжимается, при этом сжимается все быстрее и быстрее. Облака надвигались на меня с угрожающей быстротой. Потом моя голова неожиданно прорвала их, а мое тело оказалось скрыто, внизу на земле, которую я видел смутно, словно сквозь туман. Вдалеке я увидел несколько высоких скал. Теперь моя голова и в самом деле была «среди облаков».

Но вскоре и облака остались далеко внизу. Земля стала для меня чем-то вроде большого шара, затянутого густым облаком. У меня было ощущение, словно я стоял на сосновых иголках. И я с сожалением подумал, что это, скорее всего, деревья и холмы.

Я чувствовал себя неуверенно, как будто моя опора вот-вот могла уйти у меня из-под ног. Вы когда-нибудь видели слона, выполняющего трюки на маленьком катающемся шарике? Ну, вот так я примерно себя чувствовал. Земля вращалась, в то время как я больше не мог двигаться на ней. Пока я размышлял, наблюдая за тем, что происходит, с некоторое тревогой, потому что Земля теперь напоминала маленький шарик в диаметре в несколько футов. А потом случилось неизбежное. Мои ноги неожиданно соскользнули, а я оказался абсолютно неподвижным, парящим в космосе! Я смотрел на Землю, которая все уменьшалась, наблюдал, как она двигается вокруг Солнца. Я видел другие планеты, которые сначала немного росли, а потом становились такого же размера, что и Земля — шариками каждый в пару дюймов в диаметре…

Стало очень темно. Солнце больше не давало достаточно света, ибо не было атмосферы, чтобы рассеять свет. Солнце стало большим ослепительным огненным шаром, у моих ног, вокруг которого быстро двигались планеты. Я видел, как свет отражался с одной стороны каждой из планет и тень — с другой стороны. Солнце тоже двигалось, но очень незначительно. Когда мои ноги стали ещё больше, угрожая прикоснуться к Солнцу, я поспешно поджал их и повис в небе в полусидячем положении, продолжая расти.

Повернув голову в сторону, я с некоторым удивлением заметил, что некоторые звезды стали ближе, больше. Какое-то время я наблюдал за тем, как они быстро приближаются. Я снова посмотрел на свою собственную звездную систему. К моему удивление, она чуть передвинулась и стала намного меньше. Планеты я больше не видел, а всего лишь слабые полосы света вокруг Солнца. Потом я понял, что это — следы миров, которые в настоящее время слишком быстро перемещались вокруг звезд, чтобы я мог рассмотреть их невооруженным глазом.

Теперь я видел, как все звезды двигались туда-сюда, хотя все они по-прежнему продолжали приближаться друг к другу. Я не видел планет, только крошечные звезды, которые двигались все быстрее и быстрее. Как мне показалось, я мог различить, куда они движутся. С одной стороны, казалось, они движутся в одну сторону, с другой — в другую. Если посмотреть вперед, то начинало казаться, что они движутся прямо на меня. Постепенно я начал понимать, что они описывают большой круг, двигаясь все быстрее и быстрее.

Я вырос до такого размера, что мне стало казаться, что звезды вращаются у моих ног. Я самому себе стал казаться центром ужасного вихря. Я не мог отодвинуться. Я мог только пошевелить ногами и головой. Ближайшая звезда — маленькое пятнышко, находилось в нескольких метрах от меня. Мое собственное солнце напоминало яркую точку на черной доске. Но звезды становились все ближе и ближе друг к другу. Казалось, мне необходимо как-то двигаться. Поэтому я попытался со всего маха распрямить ноги. Я медленно начал сдвигаться в сторону.

Вскоре звезды оказались в нескольких футах подо мной, и потом неожиданно мне показалась что они всего лишь небольшая изолированная группа огоньков, лежавшая в стороне от нескольких подобных вкраплений. Звезды двигались невероятно быстро вокруг центра, который представился мне солнцем, хотя я каким-то образом потерял его след. Они объединялись, становясь все ближе друг к другу, обширная группа сократилась еще больше, пока, наконец, звезды не стали неразличимы как сущности. Все они оказались частью огромного облака. Теперь это казалось чем-то знакомым. Но что это напоминало? Оно было бледным, чуть сплющенным с концов, толстое и белое в центре, как вихрь туманности. Так и было! На меня накатилась яркая волна света. Все эти звезды были частью туманности. Вот так и объяснялась тайна туманностей.

И ко мне приближались другие туманности, в то время как эта становилась все меньше и меньше. В чем-то туманности напоминали звезды, они повели себя точно так же, как звезды. Звезды, вселенные внутри вселенных! И эти вселенные — туманности в другой большой вселенной. Неожиданно я задался вопросом. Неужели во Вселенной не было ничего большего, чем вселенная во вселенной, сложенные на манер матрешек? Казалось, все так и есть. Однако я словно был заколдован и не мог принять подобное положение вещей. Я должен был идти дальше. Но моя Земля! Её же невозможно было обнаружить в этой сфере, которая была почти целой вселенной.

Но мой рост быстро увеличивался. Другие туманности с огромной скоростью неслись на меня. Однако мое медленное движение через пространство стало быстрее, в то время как я становился все больше. А потом и эти туманности слились, превратившись в единое ядро чего-то мерцающего.

Яркий свет вновь залил все вокруг меня. Где-то выше, у меня над головой что-то ярко пылало. Но ничего определенного я рассмотреть не мог. Это больше всего напоминало огромный шар и туманности. А солнцеобразное образование находилась в центре. Но через мгновение, когда я стал больше, поверхность, напоминающая крышу у меня над головой, распалась и появились отдельные тела, напоминающие звезды. Я проскользнул мимо них, и, потом они собрались где-то у меня под ногами, в то время как я становился все больше и больше.

И тут меня неожиданно пронзила мысль о совпадении. Не была ли эта система большого шара с ядром чем-то вроде атома? Может, это ядро и электрон? Другими словами выходило так, что электрон состоял из крошечных вселенных? Идея была ужасной и слишком грандиозной для осознания.

А я все рос. Многие из этих электронов, если, конечно, это были они, собрались вместе, но удача была со мной, и мое тело продолжало увеличиваться, формируясь из… молекул? Я был удивлен. Неожиданно я почувствовал усталость от бесконечной процессии звезд, которые собирались вместе, образуя новые звезды. А потом я почувствовал тоску по дому. Мне захотелось снова увидеть человеческие лица, избавиться от этого фантастического кошмара. Только судя по всему это было нереально. Это было невозможно. Но движение нужно было остановить.

На меня внезапно накатила волна страха. Это же не могло длиться вечно. Я хотел снова увидеть Землю. Я потянулся вниз и надавил на центральную кнопку, чтобы остановиться.

Но так же как любой автомобиль не может сразу остановиться, так сразу остановиться не смог и я. Сильный импульс роста, который я получил, нес меня дальше и дальше, хотя движение мое замедлилось. Звезды словно пули летели в мою сторону, а потом уменьшались, сжимая свое кольцо. И в какой-то миг я потерял их из поля зрения. Если бы я остановился резко, то оказался висеть среди звезд.

Звезды приближались, становясь все меньше и меньше. Вскоре они стали тысячами ярких точек вокруг меня. А потом они вновь слились в густое разряженное облако, становясь все гуще и гуще. Но вот рост мой прекратился, Облако стало холодным, липким на ощупь и… это была вода! Чистая вода! И я плавал в ней…

Мое путешествие могло продолжаться годами.

Неожиданно я выскочил из воды и упал на спину. Ко мне вернулась сила, я почувствовал тепло и любовь к жизни. Это была вода, обыкновенная вода. Вот я и поплыл, и плыл до тех пор, пока не почувствовал дно под ногами. А почувствовав, быстро выбрался из воды, на песок…

III

Нет необходимости продолжать эту историю. Наконец я проснулся после изматывающего кошмара и обнаружил себя в мире, который был странным, но знакомым. Это мог быть отдаленный уголок Земли. Но было в окружающей атмосфере что-то странное, что подсознательно подсказало мне, что это — другой мир. Тут тоже было солнце, но оно было далеко-далеко и по размеру не больше чем Луна. И огромные облака пара висели над джунглями, которые начинались там, где заканчивался песчаный пляж. Детали скрывал туман, так что окружающий мир казался мне размытым, словно я смотрел на него через завесу. В этом мире, как мне казалось царствовал вечный полумрак.

Я попытался убедить себя, что каким-то образом оказался дома. Но я отлично знал, что это не так. Наконец преодолев приступ тоски и сожаления, я сдался и разрыдался. А потом взяв себя в руки, я страшно разозлился и встав отправился осмотреть пляж…

Вот так и вышло, что всю ночь я то рыдал, то бессмысленно метался по берегу. А когда рассвело, я снова погрузился в мирную дрему…

Когда я проснулся, я был спокоен. Очевидно, что, останавливаясь в облаке атомов, я перенесся в иной мир. Теперь мне нужно было придумать, как вернуться. Мне стало стыдно из-за своего безумия, ведь есть средство вернуться. Третья кнопка… нижняя кнопка. Я не видел причины больше тут задерживаться. Плюхнувшись в воду, я поспешно поплыл к тому место, где вынырнул из воды. А потом я нажал на самую нижнюю кнопку. Постепенно я начал чувствовать, что становлюсь всё меньше и меньше. Вновь меня охватила паника. Весь кошмар повторялся, но в обратном порядке. И весь мир, казалось, открывался передо мной. Я был в восторге от радости, когда подумал о возвращении домой, к профессору. Мир рисовался мне радужных цветах. Я не мог проиграть.

А потом все мои надежды рухнули. Как я надеялся увидеть снова свою Землю? Ибо даже если я правильно отыскал место в воде, то как я могу быть уверен, что попаду в нужное облако молекул? А что привело бы меня к электрону, который я оставил? И что потом помогло бы мне отыскать правильную туманность? И даже если я найду нужную туманность, то как я отыщу свою собственную звезду, как найду свою Землю? Это была безнадежная, совершенно невозможная задача!.. И все же такова человеческая природа, что я, тем не менее, на что-то надеялся!

Мой бог! Невозможно, но я сделал это! Я был уверен, что вошел в правильную туманность, и двигался прямо в центр, где должно было находиться Солнце. Это звучит фантастически, но это и было фантастическим. Похоже, удача и в самом деле улыбнулась мне. Или так и должно было быть? Но я смотрел туда, где должно было быть солнце — в центр туманности. Я остановил уменьшение и долго с замиранием сердца высматривал Солнце. Но оно исчезло!

Я неподвижно повис посреди пустоты и праздно наблюдал за звездами, которые зажигались там и тут. Черное отчаяние охватило меня, но я так и не смог сразу осознать весь ужас моего положения. Это было выше любых человеческих эмоций. Я был ошеломлен, а возможно, даже отчасти сошел с ума.

Звезды были крошечными точками света. Они носились туда-сюда, как бездельники, не имеющие определенной цели. И если они сталкивались, то появлялись новые точки большего размера или разваливались на тысячи мелких кусочков. Им требовались секунды на то, чтобы покрыть биллионы триллионов световых лет.

И постепенно я осознал ужасную правду. Эти точки были звездами, такими же, как мое Солнце, и они рождались, умирали и снова рождались, и снова умирали. И все это происходило в течение секунд. Но для них-то это были не секунды. А всему виной оказался мой размер.

Видимо, время каким-то образом зависит от размера. Чем меньше существо, тем короче его жизнь. Муха, к примеру, проживает жизнь за один день. Так что дело именно в размере. Когда я стал огромного размера, столетия для меня стали секундами. И чем больше я становился, тем стремительнее неслись годы. Мимо пролетали миллионы лет. Я вспомнил, как видел планеты, кружащиеся возле Солнца. Они вращались так быстро, что я никак не мог их рассмотреть. Они делили круг за доли секунды. И каждый оборот Земли вокруг Солнца — один год! Год на Земле и секунда для меня! А ведь я вырос до много больших масштабов. За те несколько минут движения Солнца на Земле проходили столетия. Прежде чем я прожил десять минут моего странного существования, профессор Мартин прожил жизнь в ожидании, состарился и умер в горьком разочаровании. Люди рождались и умирали, расы зарождались и исчезали. Может быть, все человечество давно вымерло, так как наш мир лишился воздуха и воды. И все за десять минут моей жизни…

И вот я сижу тут в пустоте, безнадежно тоскуя о своей матушке Земле. Эта странная планета странной звезды выше моего понимания. Странные создания — разумные существа этой планеты, напоминают людей. Их обычаи любопытны. Однако язык их не поддается мне, а они отлично понимают мою речь, словно читают открытую книгу. Я считаю себя дикарем, существом, достойным лишь жалости и презрения, в мире слишком, развитом для моего понимания. Здесь нет ничего, что бы дало мне какие-то ориентиры, относительно того, где ныне находится Земля.

Я живу здесь, как жил бы какой-нибудь невежественный африканец в современном мне Лондоне. Странное существо. Которое только и может, что играть с детьми. Клоун!.. Дикарь!.. Я тоскую по моей Земле. Знаю, я никогда не увижу её снова, потому что она исчезла навсегда и не существует уже триллион веков!..

Конец первой части

Человек из атома (окончание)

Грин Пэйтон Вертенбэйкер

Когда я начал вести эти записи, у меня не было ни малейшей надежды вновь увидеть Землю. Кто во Вселенной мог надеяться противостоять той роковой судьбе, знание которой пришло ко мне? Кто мог надеяться преодолеть время и пространство, чтобы вернуть то, что утратил навсегда? Но именно это, то, что я сделал… или что-то очень похожее. И это история, в тысячу раз более фантастическая, более невозможная, чем история самого моего путешествия. И это правда.

В итоге я оказался в безнадежном положении на планете звезды Дэлни — не знаю, как она называется здесь, и даже, существует ли она сейчас. Возможно, я немного преувеличил мои страдания, но это было до того, ведь я встретил Винду. Смогу ли я когда-нибудь увидеть ее снова?

Я видел достаточно мало чудес её мира, и то что я видел, я опишу не здесь, а в отчете для какого-нибудь научного журнала Этот журнал я подготовил с помощью Мартина… Однако стоит рассказать все по порядку…

…Когда я нажал кнопку и звезды начали расти, планеты стали видимыми, вращаясь на своих орбитах. Меня охватила жуткая сонливость. Не думая о последствиях, я приблизился к одной из планет. Как я могу описать безумный юмор ситуации, когда я парил в космосе, а планета крохотным шариком проплывала возле моей груди? Я мог смотреть на нее, словно на миниатюрный глобус.

Я чувствовал дикое желание опустить палец в одно из местных морей, но мог представить себе ужас, который охватит жителей этого шарика, когда ужасная буря и приливные волны обрушатся на них. Это было просто такое желание, какое мы чувствуем иногда в церкви — желание выкрикивать богохульства или бросить что-то в священника, не потому, что мы — еретики, и не потому, что нам не нравится священник, но по совершенно необъяснимой причине. К счастью, я не поддался этому дьявольскому импульсу. Но я смеялся истерически, и смех этот был подобен смеху бога, разносящемуся в бесконечности.

Я уменьшался. Планета быстро росла в размерах. Прошло немного времени, и я исхитрился, с применением навыков из области акробатики, встать на поверхность этого мира. Мир рос — или я падал, или, точнее сказать, сжимался? В любом случае завуалированное облаками лицо планеты становилось все больше и больше, до тех пор, пока диаметр планеты не стал примерно равен моему росту. Тогда мои ноги, пройдя сквозь пелену облаков, коснулись поверхности, а через несколько минут я почувствовал, что мой собственный размер возвращается ко мне, размер, который бог предназначил мне иметь. Я вновь нажал кнопку на адской машинке Мартина, не задумываясь о том, что за этим может последовать.

Облака становились все ближе и ближе, затем они безграничной волнистой равниной окружили меня. Вскоре они стали туманом перед моими глазами, а затем оказались над моей головой.

Наступил момент, в который, если бы дело происходило в фантастическом романе, перед моими глазами должно было бы предстать сражение воздушных чудовищ или яростная схватка воздушных армий. К сожалению или к счастью, ничего такого рода не случилось со мной. К тому же, думаю, что я был слишком сонным, чтобы заинтересоваться такой картиной. Вместо этого передо мной протянулись золотые равнины полей. Тут не было леса, ни отдельно стоящих деревьев. Океан плескался в нескольких дюймах от моих ног, и далеко за ним я поймал яркую крошечную искру, которая, возможно, была городом. Вокруг не было гор, только несколько невысоких холмов. Солнечный свет очень редко проникал сквозь облака во всем великолепии своей силы, но мир не становился менее ярким от этого, поскольку его солнце было очень велико. Небеса были залиты рассеянным, мягким, синеватым светом.

Мне не стоит, наверное, описывать подробно свои мысли и чувства — смесь апатии и отчаяния, скорбь о потере моей родной Земли и невольное любование экзотической красотой этой планеты, на которую меня занесло. Однако я продолжал осторожно манипулировать аппаратом, сперва выключив уменьшение, а затем вновь осторожно включив его. За то время, что показалось мне долгими часами, я сжался мало-помалу, неторопливо, до тех пор, пока не стал только немногим выше чем золотистые злаки местных полей. Не было никаких зацепок, которые позволили бы мне определить свой реальный размер, поэтому я мог позволить себе пока оставить все как есть. Даже не задумываясь о возможно ином, чем на Земле, составе атмосферы, я поспешно снял шлем и начал стягивать с себя осточертевший скафандр. Холодный воздух с моря ворвался в мои легкие. Примерно минуту я блаженствовал, наслаждаясь свежестью, запахами и звуками. Затем, с наслаждением, я упал на поле, погрузившись в мягкие объятия местного аналога пшеницы, и, наблюдая, как ветер колышет надо мной стебли, я уснул.

Когда я проснулся, было темно. Не было ни звезд, ни луны, лишь слабое фосфорическое сияние заливало степь.

Отчаяние и уныние вновь охватили меня. На веки потеряв свой мир, я заблудился в бесконечности, оказавшись на иной, незнакомой планете, беспомощным как младенец. Эти мысли вели к безумию, и, собрав в кулак всю свою волю, я преодолел их и поднялся на ноги. Я обнаружил, что колосья, которые накануне были на фут ниже меня, теперь колышутся в двух футах над моей головой. Конечно, они не выросли почти на ярд в одну ночь… Я продолжал уменьшаться! Правда гораздо медленнее, чем раньше. Пришлось выключить машинку профессора, чтобы избежать дальнейшего погружения в неизвестность.

Нужно было попробовать добраться до цивилизации, если она здесь имелась. Прихватив скафандр и прибор Мартина, я отправился к берегу моря, в том направлении, в котором вчера вроде бы видел сверкнувший вдали город. Дорога заняла большую часть ночи. Я не смог адекватно оценить расстояние до берега, ведь когда я видел океан, он плескался у самых моих гигантских ног, но теперь-то я гигантом не был! Миля за милей я упрямо шел в избранном направлении. Лишь перед самым рассветом я услышал шум прибоя, а вскоре смог увидеть море с вершины холма.

Добравшись до пляжа, я увидел вдали город. Точнее не сам город, а сияние — зарево городских огней над горизонтом, золотой свет, точно от восходящей луны.

Я шел вдоль пляжа до рассвета, а затем большую часть утра, пытаясь достичь точки на берегу, которая была бы расположена прямо напротив города. Было несколько часов до полудня, когда появились летающие машины. Они прилетели с востока, со стороны города, держась очень низко. Они летели группой в несколько сотен, плотным строем, пока не достигли пляжа примерно в десяти милях от меня. Тогда они разделились, разлетелись в разных направлениях, словно обшаривая берег. Очень скоро одна из этих машин оказалась прямо передо мной, примчавшись с потрясающей скоростью. Я начал дико размахивать руками и, видимо, был замечен, так как летающий аппарат сразу же снизил скорость.

Несколько минут спустя «самолет» повернул и скользил вдоль пляжа, пока не приземлился, ярдах в ста от меня. Это была небольшая машина очень любопытной конструкции и изящного дизайна, но это был именно самолет, построенный на основе тех же принципов, что мы использовали на Земле.

Из самолета выскочил человек, который направился ко мне. Он был ростом на фут выше меня, с очень высоким лбом. Его телосложение было весьма изящным, хотя избыточно хрупким. Не считая металлического пояса и браслетов на руках и ногах, он был обнажён. В его правой руке, направленной на меня, холодно блеснул металл. Вероятно, это было оружие. Я поднял руки и воскликнул: «Подождите!» или что-то столь же абсурдное, что, естественно, он не мог понять. Он, естественно, ничего не ответил, понимая, что я не знаю его языка. Вместо этого он жестом указал на самолет, попрежнему стоя несколько в отдалении. Я подчинился. Машина не имела кабины и фюзеляжа как таковых, представляла собой платформу десяти футов длинной и пяти шириной с небольшим металлическим ограждением вокруг мест пилота и пассажира. Металлическое кресло пилота располагалось спереди, перед пультом с приборами и рукоятью управления.

Я взобрался на платформу, сел там, куда указал пилот. Все еще держа меня на прицеле, он прикрепил одно мое запястье и одну лодыжку металлическими браслетами к ограждению платформы. Судя по всему, он сделал это не для того, чтобы ограничить мою свободу, а для того же, для чего служат ременные петли в трамвае. Мой скафандр он изучил с высокомерной усмешкой и бросил рядом с собой. Я пытался улыбаться, чтобы продемонстрировать свое дружелюбие. Но он, посмотрев на меня бесстрастно, молча повернулся к приборам. Впрочем, мне показалось, что в его взгляде сквозило отвращение.

Самолет поднялся в воздух. Мы помчались над морем по направлению к городу. Пилот передал что-то по радио другим самолетам, и вскоре они, образовав строй, последовали за нами. Как я и подозревал, все искали меня. Материализация на планете чудовищного гиганта, постепенно уменьшающегося в размерах, не осталась незамеченной.

Увы, многое из того, что было бы интересно читателю, мне придется упустить… Что-то войдет в мой официальный отчет, а многого я и сам не знаю. Так, например, я мало что могу рассказать о городе, где очутился. Я видел слишком мало, чтобы делать выводы У меня осталось не больше чем смутное впечатление от высотных зданий, сверкающих в солнечном свете, миля за милей, ряды которых уходили далеко за горизонт. Здания были огромной высоты и стояли каждое на расстоянии многих сотен метров друг от друга, а между ними зеленели парки. Город был накрыт единым прозрачным куполом, а некая таинственная сила разгоняла над ним облака, так что жителям весь день сияло солнце.

Мы влетели в огромные ворота в куполе и тут же влились в поток оживленного воздушного движения. Тысячи маленьких самолетов сновали во всех направлениях. Однако через несколько минут мы совершили посадку на крыше одного из зданий.

К нам подошла группа высоких худощавых людей. Они были все чисто выбриты и практически лишены волос. Их окружала аура возраста и мудрости, хотя их лица были гладкими, с нежной кожей и бесстрастным выражением. Я был освобожден от оков, но попрежнему находился под прицелом. Под конвоем проследовал я через череду лифтов и эскалаторов. В итоге меня препроводили в небольшую комнату с металлическими стенами. Тут имелась железная кровать, несколько стульев, столик и прочие предметы первой необходимости. Мне принесли еду, а затем оставили меня наедине с самим собой. Я не покидал этой комнаты до того дня, как покинул эту планету.

Дни, которые я провел там, были долгой и монотонной последовательностью одиноких часов и утомительных тестов. В первый же день, едва я поел, пришли двое из тех, кто встречал нас в городе. Они ничего не говорили мне в течение всего времени пребывания в моей камере. Я пытался объясняться жестами. Затем, сам не зная зачем, я начал говорить. И они понимали меня! Правда, я до сих пор так и не понял, как такое возможно…

Я рассказал о моем путешествии и его последствиях. Я рассказал о моем мире. Они кивали, полагаю, чтобы заверить меня, что они понимают. Через некоторое время мне выдали письменные принадлежности. Я написал обращение к ним, попросил их рассказать о своем мире. Но они только покивали мне и, наконец, ушли, взяв с собой все, что я написал. Немного позже несколько охранников были направлены ко мне. Они побрили и подстригли меня, но сделали это с тем же тактом, с каким фермер стрижет овцу. Когда я был, повидимому, достаточно чистым на их вкус, меня снова оставили в покое.

Расспросы продолжались в течение множества дней. Иногда те двое, которые сначала изучали меня, приходили снова. Иногда были другие гости. Каждый день я был вынужден терпеть присутствие охранников, как зверь в клетке. Поговорить было совершенно не с кем. День за днем я угрюмо мотался из угла в угол, погружаясь в безду отчаяния. Если бы в конце концов они не принесли мне письменные принадлежности, которые я просил, я бы точно сошел с ума. Возможно даже попытался бы напасть на них. Охранники, в конце концов, не всегда были поблизости.

Но я, по крайней мере, немного утешился с письменными принадлежностями. После этого я сидел часами, фиксируя на бумаге детали моего приключения, записывая все свои мысли и желания. Мне отдали лишь небольшую часть всего, что я написал. Я думаю, что, должно быть, именно возможность писать спасла мой разум. Я вдруг осознал, насколько великим чудом является алфавит. Перенося свою историю на бумагу, я освобождался от безнадежности. История была страшной, но на бумаге она вдруг становилась героическим эпосом, с вплетающимися в него нотками юмора.

Но это, слава богу, не продлилось слишком долго. На следующий день пришла Винда. Потом она сказала, что только любопытство привело ее к моей камере. Всем в городе, всем в этом мире, как представляется, было дико любопытно увидеть странное существо с далекой звезды. Но Винда была дочерью короля планеты, чья семья, насколько я мог понять местную концепцию власти, сохраняла свое превосходство только до тех пор, пока король сохранял свое превосходство в области интеллекта. Король был физиком.

Винда пришла с охраной из шести человек и эскортом из шести ученых. Я не скажу, что полюбил ее с первого взгляда. Я был действительно поражен ее красотой и живостью ее черт, так сильно контрастирующей с бесстрастностью мужчин. Она была не очень высокой, с меня ростом. Это была самая изящная женщина, которую я когда-либо знал. Она улыбнулась мне с интересом, но несколько отстраненно, а затем она заговорила! Первые звуки человеческой речи, услышанные мной на этой планете. И она говорила по-английски! Она произнесла только несколько слов, и к тому же с сильным акцентом. Потом выяснилось, что она узнала их, просто для развлечения, из докладов ученых, которые обследовали меня. Она сказала:

— Вы… есть… Кирби?

Ее акцент… Как можно воспроизвести сладость этого акцента, настолько экзотического, так прекрасно соответствовавшего изящности ее внешнего вида? Долгое время я не мог сказать ни слова, просто смотрел на нее с открытым ртом, пораженный, в восторге. Затем мне удалось промямлить глупый ответ:

— Кирби? Да… Да, я Кирби. Да так.

И она улыбнулась снова, и я улыбнулся, не замечая презрительного блеска в глазах мужчин. Еще более ярко она улыбнулась, когда увидела мою ответную улыбку. В самом деле, мне кажется, она смеялась, смеялась надо мной, но возможно, мое непосредственное поведение помогло ей принять меня без надменности. Как я узнал позже, на этой планете смеялись, играли, вообще проявляли какие-либо эмоции, только женщины. Мужчины действительно презирали меня, видя во мне неотесанного, примитивного дикаря. Но мне нравится думать, что что — то во мне оказалось для Винды привлекательнее надменно холодного совершенства ее соплеменников. Возможно, в конце концов, только то, что я был уникальным. Но я ей нравился!

Наш разговор оказался очень коротким. Она была скована присутствием охраны и свиты ученых мужей, я был слишком смущен, чтобы говорить разумно и осмысленно. Вскоре она ушла, и моя камера стала для меня в десять тысяч раз более тесной и холодной. Я почувствовал, насколько одинок.

В следующий раз она пришла одна, не считая одного охранника. Потом я узнал, что она обратилась к своему отцу, королю, заявив, что я безобидное создание и что нельзя мерить меня теми же мерками, что и местных мужчин. Кроме того, Винда выпросила устройство, записывающее изображение и звук, из тех, что на этой планете заменяли книги. Она решила выучить мой язык, зная, что, в отличие от людей ее расы, я совершенно не владею тем, что мы на Земле представляем смутно и называем телепатией.

Это были прекраснейшие дни моего плена! Пусть я по-прежнему был заключен в четырех стенах, но когда приходила Винда, вместе с ней в камеру врывались ветер и солнце, море и звезды, вся слава Вселенной и все великолепие Жизни.

Винда обладала великолепным разумом, хотя, повидимому, женщины в ее мире ценились не высоко. Она сказала мне, что женщины достигают высокого уровня развития, но пройденного мужчинами уже тысячи лет назад. На долю женщин этой планеты доставались все виды умственного труда, примерно соответствующего видам ручного труда, достающимся на долю женщин первобытных племен Земли. Мужчины были создателями, исследователями, наставниками. Они открывали, изобретали, воспроизводили, совершенствовали бесконечные чудеса науки и техники. Женщины, с другой стороны, умели всем этим пользоваться и не более. Их роль сводилась к заботе о мужчинах.

Но, как я признался ей, мой собственный интеллект весьма уступал ее быстрому и точному разуму. Винде, в свою очередь, явно не хватало умного собеседника, что, возможно, заставляло ее ценить наше общение не меньше, чем ценил его я.

Женщины для местных ученых были просто инструментом для удовлетворения биологических потребностей… За исключением редких случаев, не было никакого человеческого общения между полами. Мы же ощущали равенство и близость. И это пробудило в Вин-де давно забытое на этой планете чувство — любовь. Не биологическое влечение, но именно любовь.

Поэтому мы были ежедневно вместе в течение длительного времени. Каждый момент нашего разговора был замечательным для нас обоих, ибо он показал каждому из нас экзотическую жизнь планеты, нам неизвестной. Я помню очень мало того, что Винда рассказала мне об этой планете — кажется, что я не могу ничего вспомнить, кроме нее самой, ее голоса, ее глаз, ее волос…

Но я не забыл мою тоску по Земле. Сначала я был в состоянии потерять себя в прекрасных рассказах о ее планете. Но позже, когда я говорил о моем собственном мире, я погружался в безнадежную тоску. Она, казалось, с каждым днем становилась все более задумчивой. Однажды, когда мы разговаривали о Земле, она надолго замолчала и ушла в себя. Наконец она сказала:

— Если ты мог, ты бы вернулся на Землю?

Я поднял мои руки в отчаянии.

— Боже, да! — Я заплакал. — Но желание это все, что у меня есть. Ни один человек не может победить время.

Винда на минуту задумалась.

— Это возможно, — сказала она через некоторое время.

— Но, Винда, моя Земля потеряна в безднах прошлого, которого не вернуть!

— Не вернуть, — согласилась она. — Но можно кое-что сделать. Я не знаю точно, но мой дядя знает один секрет.

— Секрет! Что за секрет, Винда?! Расскажи!

— Сначала я должна объяснить кое-что из теории… — она задумалась, в то время, как я ждал, задыхаясь. — Ты говорил, — вновь заговорила она, — что человек по имени Эйнштейн с вашей Земли и другие ученые считают, что время является четвертым измерением и что оно искривлено. Некоторые из них, как ты говорил, считают, что пространство искривляется так, что, если все время лететь вперед, то вернешься в исходную точку, обогнув саму Вселенную. Годы назад мы сделали открытие — научились искривлять время. Наши ученые сделали вывод, что время замкнуто и циклично и что, в конечном итоге, вся история мироздания бесконечно повторяется.

— То есть?

— Твой мир умер. Но он родится снова и прожив ту же историю вновь умрет. И так до бесконечности.

— С одной и той же историей и цивилизацией?

— Да. Ибо все во Вселенной закономерно и ничто не происходит случайно. Каждое событие, в том числе каждое действие каждого человека, предопределено и неизбежно, ибо порождено законами Природы, в которых не бывает никаких исключений. Секрет этого мы женщины никогда не узнали: это исследования ученых. Но вся история Вселенной жестко предопределена и обречена на бесконечные циклы точных повторений. Точнее я объяснить, наверное, не смогу.

— Винда! Значит, моя Земля повторится?

— Да, Кирби.

Она всегда называла меня Кирби.

— И родятся те же люди! Мартин и остальные?

— Да. Так говорят ученые.

Я вскочил и начал мерить комнату шагами. Возможность вернуться! Чтобы увидеть Мартина снова, и остальных! А потом отрезвляющая мысль пришла ко мне. Я горько усмехнулся.

— Но это будет миллионы лет спустя, — вздохнул я. — И я буду мертв миллионы лет.

Винда смотрела на меня долгое время и наконец ответила:

— Нет, Кирби. Ты прошел сквозь миллионы лет в несколько мгновений во время твоего великого путешествия. Ты можешь опять увеличиться до космических размеров и сжать эпохи до мгновения?

— Клянусь Юпитером, да! — закричал я.

— И ты бы покинул нас скоро? — спросила она.

— Если это правда… — тут я заплакал. — Я хотел бы отправиться завтра!

Винда собралась уходить, но уже у дверей бросила через плечо:

— Не завтра, но возможно, в течение нескольких недель…

А потом она ушла.

Я не спал в ту ночь, пытаясь осмыслить эти действительно невероятные вещи. Всю ночь на следующее утро я ходил взволнованно по своей камере, ожидая ее возвращения. Когда она пришли, я попросил ее все подробно объяснить.

— Что я могу сказать тебе, — начала она. — Я, которая знает так мало? Я говорила с дядей. Он не смог рассказать мне многое так, чтобы я могла бы понять. Есть некоторый большой секрет, некие выводы, которые превосходят возможности моего понимания. Я, кажется, все понимаю, а через миг не понимаю ничего. Дядя сказал, например, что помимо циклов времени есть некая общая тенденция прогресса и в каждом новом цикле мир становится совершеннее, чем в предыдущем, так что миры повторяются не в абсолютной точности. Он описал это как следствие существования некоего пятого измерения. Таким образом за каждый цикл бытия миры проходят больший путь, тем не менее возвращаясь к исходной точке.

— Другими словами, если я вернусь на Землю, я должен найти более совершенный мир, чем тот, что я оставил?

— Немного… Кроме того, если ты вернешься в свой 1937 год, ты окажешься во времени, сопоставимом, скажем, с 1967 годом цикла Земли, которую ты покинул. Для того чтобы найти своего друга, Мартина, было бы необходимо вернуться в более ранний год, который мы не сможем точно определить.

— Да, есть вещи, которые трудно понять, — согласился я. — Например, будет ли существовать другое воплощение моего тела, которое оставит Землю в то же время, когда я вернусь?

— Вроде бы должно. И этот другой Кирби вернется в следующем цикле.

— Насколько сложно все это!

— Это только потому, что мы не в состоянии понять, как ученые. Они говорят, например, об измерении размера. Кажется, что направление, которое мы не можем вполне понять ментально, меньше, чем мы можем понять время как направление, это направление которое простирается от малого до великого. Что означает, что, когда вы растете, вы действительно движетесь в новом измерении, которое связано, как я понимаю, с измерением времени. Разница между этой вселенной и Вселенной, скрытой в атоме, это расстояние в пространстве через другое измерение — аналогично разнице в милях или световых годах между нашим солнцем и другим солнцем нашей Вселенной.

— Но, в самом деле, это слишком сложно для меня.

— Для меня тоже, — признала Винда. — Но наши ученые понимают.

Мы молчали долгое время, она — погрузившись в свои мысли, а я — пытаясь осмыслить грандиозную и сложную картину мироздания.

Я нарушил молчание первым:

— Во всех теориях времени как измерение этот момент всегда вызывает себя в моем уме. Если бы я должен был вернуться в какой-то кризисный момент в истории и предсказать ошибку, которая будет сделана, можно ли эту ошибку исправить, изменив весь курс истории?

— Что просто станет частью того процесса, что совершенствует миры от цикла к циклу. Ты должен помнить, что все эти вещи являются неизбежными, — ответила она. — Если твоя судьба — вернуться в какой-то момент в истории вашего мира, то значит, это было результатом естественных законов, и любые изменения, которые ты можешь осуществить в истории, также будут неизбежными.

Опять мы помолчали.

Наконец я вынырнул из пучины абстракций.

— Все это, кажется, очень туманным и нереальныем, — сказал я. — Я полагаю, это естественно. Но мы должны начать действовать. Могли бы ваши ученые помочь мне в вопросе поиска точки в истории, где мой мир будет снова таким, каким я оставил его?

Она посмотрела на меня очень пристально.

— Ты уверен, что хочешь пойти? — сказала она.

Я улыбнулся.

— Я не могу представить себя не желающим этого! — сказал я…

Ох и дурак я был! Если бы я только знал, как потом буду жаждать вернуться к Винде…

— Наверное, — ответила она, опустив глаза. — Думаю, что смогу помочь тебе. Ты ведешь записи о времени, которое провел в своем путешествии?

— Разумеется, — ответил я.

— Сумеешь ли ты нарисовать примерную карту звездного неба, как оно выглядело с Земли в ту эпоху, когда ты отправился в путь?

— Попробую, — заверил ее я.

— Тогда думаю, может получиться.

Остаток того дня я провел, составляя по памяти карту неба и составляя отчет о своей одиссее. Когда Винда ушла, у неё уже была вся необходимая информация.

Следующие несколько недель я опять вынужден описать не более чем в нескольких словах. Каждый день Винда приходила, чтобы рассказать о том, как продвигается дело. Один или два раза ей потребовалась дополнительная информация. Она уговорила своего дядю сделать расчеты для меня в его свободное время, что великолепно характеризует уровень развития той цивилизации. Если они на досуге занимаются подобными расчетами, то что же такое их труд! Ее дядя был способен идентифицировать Солнечную систему среди неисчислимого множества миров по моим смутным воспоминаниям, более того, вычислить эпоху, когда я её покинул! Определив мой мир, он затем может понять, какой размер я должен иметь, и рассчитать время, которое я должен провести в этом размере, чтобы вернуться в родной мир в следующем цикле, невообразимые миллионы эонов лет в будущем.

Когда настал день и все эти расчеты были закончены, Винда принесла мой скафандр и машинку Мартина. Она также принесла хронометр, который, как она сказала, должен был отсчитывать земное время, независимо от моих масштабов. Это был чудесный механизм! В зависимости от моего размера один за другим включались и выключались циферблаты, демонстрируя, сколько секунд, часов, месяцев, лет, миллионов, миллиардов лет пролетало по часам Земли за секунду моего времени. При уменьшении каждый циферблат включался в обратном порядке, так что для попадания домой мне достаточно было следить за часами.

Точный момент, когда я должен остановиться, был записан на различных циферблатах, и точный момент, когда я должен остановить свой рост и сжаться, снова был указан на главном циферблате. Было невозможно, что я не попаду домой, разумеется, при условии следования инструкциям.

Когда все было готово, эскорт из двух охранников был предоставлен мне, и Винда пошла со мной, ступая очень, очень тихо. Мы прошли от моей темницы вверх через здание до крыши и вошли в самолет, который ждал нас. На этот раз я не был прикован, но стоял рядом с Виндой.

Мы пролетели через город, потом над морем, направляясь к месту моей высадки на эту планету. Винда и я стояли в кормовой части платформы самолета, глядя на то, как город скрывается за горизонт.

— Не думаешь, что окажешься разочарован, когда вернешься? — поинтересовалась она. — Ты не сочтешь странной иронией судьбы возвращение назад в обыденность, после чужих планет, чудес и приключений?

— Без сомнения так и будет, — признался я. — Но зато я вернусь к старым друзьям… в общем, это моя судьба.

Она вздохнула.

— Да… это твоя судьба. Наверное, там остался тот, кого ты любишь, кто зовет тебя обратно?

Я тихо рассмеялся.

— Нет! — возразил я. — Я никогда не страдал от любви.

И соврал. Сам этого еще не понимая.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Или, наоборот, может, тебе с этим очень повезло… Трудно сказать.

— А ты любишь кого-то? — спросил ее я.

Она посмотрела на море, потом отвернулась.

— Да, — просто ответила она.

— Тогда я желаю тебе ответной любви, — сказал я официально.

И… Знаете ли вы? Я был внезапно задет, сам не зная почему. Возможно, мужчины более интеллектуальны, чем женщины, но, при этом, такие дураки!..

Потом мы шли, овеваемые прохладным ветром — шли молча.

Как мог я оставить тот мир? Может быть, если бы я провел все эти недели на свободе и с Виндой… Но произошло то, что произошло. Я оставил ее… И я любил ее, и люблю ее до сих пор…

Мы пришли на поле, где я материализовался. Там я облачился в скафандр с лихорадочной поспешностью, словно опасаясь, что он исчезнет. Я настроил машинку доктора Мартина и хронометр, и затем, изолированный в тишине стеклянного шлема, я стоял, ожидая час, в который я должен начать свое путешествие. Мне показалось, что бесконечные часы прошли, пока я стоял там, в остром нетерпении, с двумя любопытными охранниками, смотревшими на меня. В последней четверти часа Винда вдруг повернулась и убежала к самолету, где я не мог видеть ее. Но я слишком сконцентрировался на стрелке часов на своем запястье, чтобы уследить за ней.

Наконец наступил нужный момент. Я улыбнулся гомерический улыбкой и, махнув охранникам, нажал верхнюю кнопку, а они, бросив на меня последний флегматичный взгляд, отбежали к самолету. Меня охватило уже привычное головокружение. Вновь появилось ощущение электрического тока, бегущего по венам. Когда моментом позже эти ощущения прекратились и я открыл глаза, я уже вырос до тридцати футов или около того. Когда я посмотрел вниз, я увидел Винду, которую охранники изо всех сил оттаскивали от опасной близости к моей гигантской ноге. Я с запоздалым раскаянием понял, что даже не попрощался. Я уже даже был готов вернуться, но вместо этого зачем-то встал на колени и начал улыбаться и по-дурацки махать рукой. Винда застыла и прекратила борьбу. В этот момент она смотрела на меня с гневом. Затем, внезапно, она кинулась к машине, а я поднялся на ноги — уже почти восемьдесят футов в высоту. Потом самолет поднялся с земли и унесся прочь к морю. Долгое время я следил за его полетом, до тех пор, пока не вырос над облаками, потеряв его из виду.

Конечно, нет необходимости описывать детали моего возвращения, ибо во всех отношениях это было подобно первому путешествию. Долго и нудно я увеличивался в размерах. К счастью, не было необходимости выходить за пределы ядер, как в настоящее время я решил называть их. Затем, в определенное время, при нажатии средней кнопки я остановился, нажал нижнюю кнопку, и начался последний этап моего возвращения.

Я вернулся на Землю без происшествий. Это был двадцать третий день мая, в году 1847. Как Винда и предсказала, год соответствовал 1943 году цикла, который я оставил. Я прибыл, к сожалению, в пустыню Сахара, но оказался недалеко от поселения. Думаю, не нужно описывать трудности, с которыми я столкнулся во время возвращения в Нью-Йорк. Я прибыл на Землю, конечно, без цента в кармане, и даже без одежды, кроме скафандра, который я скинул при первой же возможности. Если бы не щедрость консула, который накормил, одел меня и оплатил мне проезд через океан, я бы до сих пор бродил по пескам Сахары, таская на спине машину, с помощью которой можно преодолеть время и размер, и пространство!

Когда я прибыл в Нью-Йорк, я в тот же день пошел к Мартину в лабораторию и был поражен, обнаружив, что он исчез. Я был абсолютно беспомощен, поскольку его имени не было в телефонном справочнике. В отчаянии я позвонил в офис газеты. Вы все помните, конечно, что случилось с Мартином, но для меня это было наиболее ужасной и отвратительной ошибкой — его посадили в тюрьму за убийство. Они обвинили его в убийстве меня. Когда мне не удалось вернуться, бедный ученый понял, что допустил роковую ошибку, забыв, что размер будет влиять на относительную продолжительность времени. Он объяснил это, рассказал всю историю, что вызвало ужас. Оказалось, что в нашей стране приняты законы, позволяющие осуществлять «общественный контроль над деятельностью» ученых, которые представляют собой «наибольшую угрозу для нашей страны после гражданской войны».

Нечего и говорить, мое возвращение вызвало гораздо больший ужас. На этот раз, однако, обстоятельства сложились в пользу ученого. Мое появление не только оправдало Мартина, оно поразило воображение людей и зажгло в их душах жажду познания.

Конечно, я понимаю, что Кирби, который покинул мир этого цикла… не Кирби, который вернулся. Я должен думать о другом человеке, моем двойнике по внешнему виду, жизни и имени, который теперь бродил по Вселенной, наблюдая с удивлением странные скопления звезд, попал на огромный пляж в Супервселенной и пришел в отчаяние от открывшейся ему горькой правды. Да, я могу сочувствовать тебе, брат мой.

Мир изменился во многих деталях, в сравнении с тем, каким я знал его в последнем цикле. Например, Америку я знал республикой, в то время как сейчас это монархия, которая была объявлена Теодором Рузвельтом во время Великой войны 1812 года, которая у нас была в 1914 году. Ныне Америкой управлял император Теодор II. Несмотря на это и многое другое, этот мир не слишком отличается от мира, который я оставил. Те, кто заинтересован изменениями, могут прочитать книгу, которую я подготовил в сотрудничестве с Мартином. Там же содержится подробный отчет о моих скитаниях.

Завтра утром я покидаю эту Землю, возможно в последний раз. Вы, кто прочитал внимательно мое повествование, должны понимать: любовь — это страшная сила! Я здесь, но мое сердце в глубинах пространства и времени, там, где Винда. Через несколько месяцев здесь я понял ужасную ошибку, которую совершил. Теперь я знаю — она любила меня. За последние несколько лет моя тоска по ней выросла и стала невыносимой.

Завтра Мартин в последний раз проведет меня в эту лабораторию, которая является началом всех моих фантастических приключений. Он скажет мне: «Прощай». Последнее «Прощай»… И он проверит скафандр и машину. Я нажму верхнюю кнопку!..

А затем — несколько часов, и я снова увижу Винду.

Мартин сделал расчеты. Я, как представляется, прибуду туда всего через несколько часов после того, как покинул ее мир. Через несколько часов, но в то же время через бесчисленные миллиарды веков. Потому что это будет другой цикл, и мир, куда я попаду, будет слегка иным. Но, конечно, моя Винда будет там, и я смогу взять ее на руки и рассказать ей о том, как я люблю ее. Я не могу поверить, что это будет другая женщина. Нет — так же, как это Мартин, тот же Мартин, какого я знал, так и Винда будет моей Виндой. Конечно, тут все дело в душе, которая вечна и кочует из цикла в цикл.

Есть одна вещь, что иногда беспокоит меня. Существует другой Кирби — другой я! Возможно, он будет умнее меня. Каждый цикл порождает более развитую цивилизацию, и разве это не означает существование более совершенного человека? Вдруг, ему хватит ума остаться с Виндой, и я должен буду встретиться с ним там — встретиться сам с собой! Но если мы встретимся и выяснится, что мы оба любим Винду, то будет только один способ решить наш спор, мы должны бороться, сражаться до смерти, ибо моя, а значит, и его любовь очень велика. И, если мы один и тот же человек, не будет ли смерть одного означать смерть другого тоже? Это не имеет значения. По крайней мере, я должен иметь возможность хотя бы раз сказать Винде, что я люблю её…

Человек, который спас Землю

Остин Холл

Сила, сокрытая в недрах атомного ядра, как известно читателю, была открыта совершенно случайно. Благодаря трубке с солями радия, случайно забытой в кармане, и ожогу от радиации, ставшему следствием этого. Но в результате — у нас есть сила, способная смести с лица Земли целые страны, или, наоборот — превратить пустыни в сады, сила, способная отнять или спасти миллиарды жизней. И эта история — история великих последствий, порожденных малыми причинами.

История начинается с того, как маленький озорник балуется с увеличительным стеклом. Потом — долгие годы учебы, исследований, заблуждений и открытий. И вот в его руках сила, способная уничтожить мир. Он превосходит Архимеда, у него есть точка опоры!

И он вдруг обнаруживает, что кто-то освободил открытую им силу, которая угрожает разрушить весь мир. И история демонстрирует нам его ужас — ужас Франкенштейна, который он испытал, его дикие усилия в попытке спасти человечество, великий подвиг и грандиозное космическое открытие. Мальчик — газетчик — превращается в ученого-титана. Читайте и наслаждайтесь.

Хьюго Гернсбек

Глава I. Начало

Начнем с начала. С самого начала, предопределившего дальнейшее развитие событий с механической точностью. Судьба и ее творение, Провидение, из малых семян выращивающее великий урожай. Все было закономерно, вытекало одно из другого: незначительное происшествие, долгая работа, невероятное бедствие, а в конце венец спасителя мира и мученика. Память о Катастрофе делает нас сильнее и мудрее. Но давайте погрузимся в историю…

Жаркий июльский день. Солнце безжалостно заливает улицы зноем. Тысячи людей задыхаясь вяло переползают с места на место. Мороженное. Веера и зонтики. Знойный день жаркого лета. День, когда плавятся шины. День горячих тротуаров и разбитых надежд добраться до моря, до дарующих прохладу тентов рядом с рябью воды… День всепобеждающей лени и вялых желаний.

Возможно, Судьба выбрала этот день из-за буйства природных сил, таившихся в нем. У нас нет способа это узнать. Но в одном мы уверены: дата, время, разговор. Мальчик с зажигательным стеклом и старый ученый. Обычно, тривиально, банально! Кто мог бы догадаться, что в тот миг решалась судьба целой планеты? Тем не менее, это — важнейшее событие в истории мира, после разве что самого Творения.

Но хватит слов. Давайте бросим внимательный взгляд на то, что тогда происходило. Давайте отследим ход истории, последовательно взвешивая и анализируя каждое событие.

О Чарли Хайке до этого происшествия мы ничего не знаем. Кем он был до того, как стал продавцом газет? Куда и как на самом деле подевались его родители? Это то, что он, по некоторым причинам, предпочел навсегда скрыть. Недавние расследования относительно его прошлой жизни не дадут нам ничего. Возможно, он мог бы сказать нам; но он ушел, спасая это мир, как великий и святой мученик, и нет никакой надежды услышать из его уст ничего из того, что нам хотелось бы узнать.

В конце концов, это не имеет значения. У нас есть день — происшествие и его смысл, и дальнейшая последовательность событий вплоть до дня великой Катастрофы. Также у нас есть разрушенные горы и озеро голубой воды, ставшее на вечные времена памятником Чарли. Это не памятник кровопролитию и амбициям, не памятник тирании или мятежу. Это памятник величию Человека. И когда мы возлагаем цветы на берег этого озера, у нас нет сомнений. Каждый знает, кто такой Хайк. Человек, который спас Землю! Но вернемся на десятилетия назад, и перед нами возникнет мальчик — газетчик, Чарли Хайк, худой и хрупкий, даже тогда, с тоской идеалиста в глазах поэта. Чарли Хайк, мальчик, бредущий по горячему тротуару со стопкой газет. Он лелеял заветную линзу в кармане, и солнце должно было подарить ему свой огонь. Момент, решающий судьбы веков; поворотный пункт в чреде тысячелетий, миг, когда от ничтожной малости зависело — быть или не быть роду людскому.

Солнце пылало жарко, и жарко было ребенку — в то время ему было не больше десяти лет отроду. Он внимательно озирался по сторонам, задумав шалость.

Он уже шел по пути к Бессмертию, но пока об этом даже не подозревал. Пока это был ребенок, маленький проказник с лупой, задумавший поиграть с лучами солнца. Не стоит полагать в нем дух ученого, хотя некий исследовательский азарт, пожалуй, уже жил в нем.

Момент, превративший озорника в орудие судьбы! Мальчик играл. Неисчислимые миллионы мальчиков играли со стеклом и солнечными лучами. Кто не помнит маленькой, круглой обжигающей точки на ладони и последующее восклицание от боли? Чарли Хайк нашел новую игрушку, это была простая банальная вещь… Но Судьба начала свою незримую работу.

И ученый? Почему он ждал? Если это не Судьба, то какие причины предопределили этот момент? Ученый в тяжелых квадратных очках, с маленькой аккуратной бородкой и проницательным холодным взором. Те, кто знал доктора Роболда, единодушны в том, что это был эталон сухаря в человеческом обличии, живая антитеза самому понятию человеческих эмоций. Это был рафинированный образчик отшлифованного наукой рационалиста, человека, мыслящего в категориях теорий и экспериментов, из всех чувств склонного лишь к доходящей до сарказма иронии в отношении остального человечества.

Это был разум, привыкший идти напролом, сметая все на своем пути. Это был скептик и низвергатель авторитетов, видевший лишь софистику и глупость там, где другие привыкли видеть мудрость. Даже в науке это был Джаггернаут[2]. Для него ничего не стоило поднять на смех уважаемую всеми теорию, а всемирно известное светило науки прилюдно назвать дураком! Доктор Роболд был остр и быстр на язык, это был ученый, начисто лишенный благоговения перед наукой.

Он запомнился всем как человек эксцентричный, почти начисто лишенный чувства сострадания, бестактный и не знавший хороших манер. С гениями такое случается часто. Великий ученый, не признанный обществом из-за эксцентричного характера. Титан мысли, ставший предметом насмешек.

Никто из нас сегодня не знает, чего это стоило доктору Роболду. Нам он не пожелал ничего об этом сообщить. Возможно, Чарли Хайк мог бы рассказать, но не успел. И мы по-прежнему не понимаем его. Великий циник на вершине горы. Отшельник, о котором мы мало знаем. Он не любил давать интервью, презирал праздное любопытство, а равно и тех, кто пытался разузнать хоть что-то о нем. Славе и известности он предпочитал упорный и одинокий труд — труд, как мы понимаем теперь, во славу будущего.

В свете того, что случилось потом, мы преклоняем колени перед доктором и его протеже, Чарли Хайком. Два человека и Судьба! Что бы стало с нами без них? Ужасно даже представить.

Мелочь и один из величайших моментов в мировой истории. Должно быть, Судьба распорядилась так, чтобы старый циник, надежно упрятавший свой истинный лик под маской иронического высокомерия, предопределил спасение мира. Почему это случилось? Мы не можем ответить. Но мы можем предположить. Наверное, мы просто неправильно понимаем старого доктора, путаем лицо и маску, принимаем позу за душу. Нет и не может быть людей, совершенно бесчувственных.

Доктор был, в конце концов, человеком. Все, что можно сказать точно, это был судьбоносный момент.

Солнечные лучи были безжалостны в тот далекий день. Они обжигали. Тротуары были нестерпимо горячими; воздух, раскаленный словно в печи, дрожал и плавился в каньонах улиц. Мальчик, шел по улице. В его руках была пухлая пачка газет, лупа предательски оттопыривала карман.

На обочине он остановился. С таким солнцем было невозможно надолго забыть о запланированной шалости. Он достал лупу, сложил газеты стопкой и принялся старательно фокусировать лучи. Он не заметил, как незнакомый человек встал рядом с ним. Подумаешь?! Круглая точка, коричневатый дым, красная искра и вспышка пламени! Он подул на огонь, раздувая пламя. Момент из детства, рукотворное чудо — старое, как само увеличительное стекло, и просто восхитительное. Мальчик превратил в пепел имя великого правителя великого государства, но газеты еще не закончились. Проказник наслаждался моментом. Отметим это мгновение.

Неожиданно рука коснулась его плеча. Мальчишка посмотрел вверх.

— Да сэр! «Звезда» или «Бюллетень»?

— Возьму по одному номеру каждой газеты, — ответил незнакомец. — Сейчас… Я просто наблюдал за тобой. Знаешь ли ты, что делаешь?

— Да, сэр. Жгу газеты. Огромное пламя. Как индейцы делали…

Незнакомец улыбнулся такой трактовке фактов. В детстве нет особой разницы между палочками для добывания огня трением и стеклом.

— Знаю, — подтвердил он. — Индейцы. Но знаешь ли ты, как это работает. Почему бумага начала гореть?

— Да, сэр.

— Вот как! Объясни.

Мальчик посмотрел на незнакомца. Он был городским мальчиком, дитем улиц. И вдруг появился старый умник, бросающий вызов его мудрости. Конечно, мальчик знал ответ.

— Это солнце.

— Ага, — засмеялся незнакомец. — Конечно. Ты сказал, что знаешь, но пока я не услышал ответа. Почему солнце без стекла, не сжигает бумагу? Скажи мне.

Мальчик по-прежнему с удивлением смотрел на взрослого дядю. Он видел, что этот человек не такой, как другие прохожие на улице. Может быть, странная близость их душ и разумов проявилась в этот момент. Конечно, это было странно для доктора — снизойти до объяснений физических явлений случайно встреченному ребенку.

— Если бы было жарче или если бы собрать весь жар в одном месте…

— Ага! Тогда что делает стекло, понял?

— Да, сэр!

— Концентрирует?

— Концен… я такого слова не знаю, сэр. Но это солнце. Оно очень горячее. Я знаю много о солнце, сэр. Я изучал его со стеклом. Стекло забирает все его лучи и помещает их в одно место, тогда бумага загорается… Это очень весело. Я хотел бы иметь стекло побольше. Но это все, что у меня есть. Думаю, если бы у меня была очень-очень-очень большая лупа и место где я мог бы с ней стоять, я, наверное, мог бы поджечь саму Землю!

Незнакомец рассмеялся.

— Приветствую тебя, Архимед[3]! Я думал, что ты уже умер.

— Мое имя не Архимед. Я Чарли Хайк.

Незнакомец рассмеялся вновь.

— Чарли? Тоже доброе имя. И если ты, молодой человек, и дальше будешь использовать голову по её прямому назначению, то есть думать, это имя станет не менее славным, — произнеся это пророчество незнакомец спросил: — А где твой дом?

Мальчик все еще с удивлением разглядывал его. Обычно он бы не стал разговаривать на такую тему с незнакомцами, ограничившись неопределенным жестом руки, но тут Чарли ощутил желание ответить.

— У меня нет дома. Я снимаю номер на улице Бреннан.

— Понятно. Номер. Где же твоя мать?

— Наверное, где-то есть. Я никогда не видел ее.

— Вижу, а твой отец?

— Не знаю. Он ушел в плавание, когда мне было четыре года.

— Плавание?

— Да, сэр, в море.

— Значит мать исчезла, отец в плавании… Слушай, Архимед, ты хоть учишься?

— Да, сэр.

— На каком курсе?

— У нас нет курсов. Школа. Шестой класс.

— Понятно… Какая школа?

— Школа номер двадцать шесть… Тут жарко. Я не могу стоять здесь весь день. Я должен продать газеты.

Незнакомец вытащил кошелек.

— Я возьму все газеты, — объявил он, а затем продолжил: — Мой мальчик, я хотел бы, чтобы ты пошел со мной…

Это был странный момент. Сюрприз, странный каприз Судьбы. Чарли Хайк пошел с доктором Роболдом.

Глава II. Ядовитая пелена

Мы все прекрасно помним тот день, когда весь мир напряженно ловил каждую новость из Окленда, затаив дыхание от ужаса. Никто не может забыть это время. Сначала все сочли сообщение газетной уткой. Несмотря на все заверения журналистов, мы были склонны лишь смеяться. История была слишком фантастична, чтобы поверить в нее, но буйство воображения того, кто все это придумал, вызывало восхищение.

Это было в дни, когда новости стали пресными и скучными. Человечество росло, но наука и техника обеспечили, если и не изобилие, то сытость и уют почти каждому. И даже журналистам больше не приходилось писать о бедствиях и злодействах, вместо этого все, что оставалось акулам пера, так это воздавать хвалу совершенству недавно наступившего нового тысячелетия. Казалось, наступила вожделенная Утопия, где никто не таится за углом в сумраке ночи, дабы убить и ограбить, и некому было более возжелать дома ближнего своего[4].

Новости стали скучны — это надо признать. Третье тысячелетие постепенно превращалось в Золотой Век. Ничего не происходило. И многие надеялись, что и не произойдет. Но тут…

Честно говоря, многие даже радовались… Запахло жареным посреди благополучия и сопутствующей скуки. Журналист-фантазер внес в жизнь нотки разнообразия. Пусть газетная утка, но забавная и интересная!..

Часы на башне мэрии пробили полдень, обычный полдень жаркого летнего дня, когда жар солнца плавит лазурь небес и превращает улицы в подобие адских сковородок. Странный момент, вмиг изменивший мир. Глядя в прошлое, мы можем предположить, что ясная атмосфера и яркий солнечный свет помогли понять масштаб катастрофы. Но лишь зная то, что мы знаем, мы можем оценить величину задействованных энергий.

Итак, место действия: перекресток Четырнадцатый авеню и Бродвея, Окленд, штат Калифорния.

К счастью тысяч сотрудников магазинов, еще не пришло время обеда. Задержка в несколько секунд, время, необходимое, чтобы надеть шляпу или зашнуровать ботинки, спасло тысячи жизней. Ужас охватывает при мысли о том, что могло бы случиться, произойди все на пару минут позже, когда перекресток забит людьми и машинами. То, что произошло было слишком невероятно, необъяснимо и страшно. Такого не могло, не должно было случиться.

В полдень на перекрестке оказались всего два автомобиля. Невероятно! Всего два автомобиля из сотен тысяч, что были на улицах. Чудо, что там было так мало людей! Одна машина выезжала со станции телеграфа. Еще на перекрестке оказался пешеход, пересекавший его по диагонали. Регулировщик уличного движения только что подал знак…

Тут все и началось! Даже сейчас, зная причину и природу случившегося… даже сейчас, когда мы можем все объяснить, мы ощущаем невероятность, невозможность происшедшего. Явление, которое лежит за пределами наших представлений о мироустройстве до сих пор кажется нам страшным чудом… Быть или не быть… Нормальная жизнь, повседневная и налаженная… и через миг небытие. Перекресток, автомобили, пешеход, полицейский — все они исчезли! Когда события происходят мгновенно, отчеты свидетелей склонны вводить в заблуждение. В этом случае так все и вышло.

Некоторые свидетели сообщают о вспышке синевато-белого света. Другие утверждают, что он был зеленоватым или даже фиолетовым. Третьи столь же отчетливо видели, что никакого преобладающего цвета не существовало, а был лишь яростный блеск всех цветов и оттенков, который сопровождал чудовищный жар.

Без предупреждения, без каких-либо предшествующих явлений, без малейшего звука… Горячее дыхание пустоты. Чудовищная сила разрушения. Четырнадцатое авеню, Бродвей, машины, полицейский и пешеход обратились в ничто. На месте перекрестка зияла кошмарная яма — бездна, которая, казалось, уходила к центру Земли.

Это случилось мгновенно. Без шумно. Без предупреждения.

Чудовищный потенциал высвободился, чудовищная энергия произвела небывалое действие. Никогда еще человечество не видело такого разрушения! Внезапность и бесшумность катастрофы сводили с ума. Мы привыкли к тому, что катастрофу сопровождают грохот и лязг, крики ужаса и боли, дым и мятущаяся толпа. Ничего этого не было. Отсюда ощущение нереальности происшедшего.

Отверстие в земле было сорок футов в диаметре. Сначала оно показалось свидетелям иллюзией, галлюцинацией — столь необычна была эта дыра в плоти Земли, порожденная неизвестно чем и неизвестно как. Бездонная скважина. Потребовалась примерно минута, чтоб смириться с реальностью случившегося. Тогда толпа устремилась к краю этой грозной и страшной бездны, глазея в развернувшиеся глубины.

Мы говорим «страшной», потому что в данном случае это наиболее точное прилагательное. Самое странное из отверстий, когда либо увиденных человеком. Оно было настолько глубоким, что сначала представлялось бездонным. Даже люди с отличным зрением не могли разглядеть дно мрачной ямы. Требовалось немалое мужество, чтобы заглянуть туда хотя бы на минуту.

Стены ямы были ровными и отвесным; сама она идеально круглая по форме; со стенами, настолько гладкими, словно их ровняли асфальтовым катком. Прочнейшие слои камня были словно рассечены гигантской бритвой. От исчезнувших автомобилей и людей не осталось даже следа. И все это происходило в полной тишине, без какой-либо видимой причины. Даже те, кто видел происшедшее своими глазами, не могли поверить в реальность случившегося.

Газеты, когда новости дошли до них, печатали материал о Событии с неохотой. История слишком напоминала обман. До тех пор, пока на место происшествия не прибыли самые надежные и честные журналисты, большая часть изданий сочли сообщение о Событии «уткой». А потом весь мир узнал о случившемся, но до конца так и не поверил.

Чудо! Как оклендские газеты, так и все мы, не верили в дыру, бесшумно появившуюся из ниоткуда, не хотели и не могли принять вторжения Неизвестного в наш упорядоченный мирок. Мы постигли почти все, что стоит знать; мы были хозяевами Земли и ее секретов и гордились нашей мудростью. Естественно, мы отказались поверить в неведомую силу. Случавшееся должно быть чудовищной мистификацией.

Однако факты, упрямая штука. Подтверждения пришли, надежные источники подтвердили невероятную информацию. Мы дождались подтверждения от государственных органов и структур.

Сама история рождала сомнения, слишком она была похожа на чудо. Слишком легко было игнорировать происшедшее, подозревать репортеров в погоне за дешевой сенсацией. Ну ладно — отверстие, но без шума?! А может быть, это бомба? Новые взрывчатые вещества? Нет такой взрывчатки! Хотя откуда нам знать? Это было лучше, чем чудо.

Потом пришли ученые. Титаны мысли вышли на сцену со всей возможной поспешностью. Мир давно привык принимать заключения научных экспертов как истину в последней инстанции. Для этого были причины, если учесть всю ту массу научных и технических чудес, вошедших в нашу жизнь за последний век, благодаря их трудам.

Мы знаем ученых и их привычки. Настоящий ученый — человек, который не поверит ничему, пока это не доказано. Это его профессия, и то, за что мы платим ему. Он может годами биться, выявляя все данные о какой-нибудь маленькой частице, случайно вынырнувшей из атома, и не успокоится пока не взвесит и не измерит ее и не даст ей имя. Эта дотошность ученых и породила нашу великолепную цивилизацию. Нет авторитета выше ученого в нашей «утопии». И, если ученый чего-то не знает, этого не знает никто. Это является одной из причин того, почему мы начали верить в чудо…

За считанные минуты возле места происшествия собралась огромная толпа, настолько плотная, что возникла опасность, что, стоящих у края, могут столкнуть в яму. Потребовалось стянуть все резервы полиции города, чтобы оттеснить зевак за канаты веревочного ограждения. Соседние улицы оказались забиты тысячами людей, уличное движение стало невозможно. Необходимо стало направить автомобили в объезд, чтобы держать артерии города открытыми для движения.

Дикие слухи витали в городе. Никто не знал, сколько прохожих было на улице пассажиров в автомобилях. Полиция возможно знала, кто погиб, но скрывала.

Безумно надрывались телефоны в редакциях. Когда первые слухи об ужасе просочились в город, каждую жену и мать накрыло приступом истерии. Началась паника. Проявилась одна из странных особенностей человеческой психологии, мутная волна страха прокатилась по городу. Люди неожиданно обнаружили, что их жизнь ничуть не напоминает утопию.

Но если первая катастрофа воспринималась как страшная сказка, а потом новость о ней была раздута до невероятных размеров, то тем страшнее оказалось то, что последовало за тем. Отчасти, возможно, свою роль сыграл и психологический фактор. Увы, человеческий разум способен выдержать не все. Новая волна ужаса обрушилась на человечество. С учетом того, что мы теперь знаем, это, возможно, был яд, распыленный в воздух — новый элемент, который проник в атмосферу над городом.

Сначала у горожан начались спазматические приступы. Свидетели этой катастрофы стали первыми жертвами. Странная болезнь стремительной волной распространялась от места катастрофы, захлестнув людское море. Странный недуг озадачил врачей стремительностью распространения.

Врачи обнаружили быстрое разрушение тканей. Новый элемент, испускавший смертоносное излучение, оказался в воздухе.

Город был обречен! Тонкая, без запаха пелена ядовитого газа нависла над ним. В короткое время больницы были переполнены. Пришлось вызвать медицинскую помощь из Сан-Франциско. Не было времени на диагностику. Новая чума стала роковой болезнью, убивая почти мгновенно. К счастью, ученые во время обнаружили источник смертоносной угрозы.

Они обнаружили ядовитую пелену. В течение трех часов стало известно, что облако смерти распространяется над Оклендом. Мы можем поблагодарить наших звезд науки, за то, что они так быстро распознали опасность. Опоздай они на несколько часов, список потерь стал бы чудовищным.

Был обнаружен новый элемент; или, если не новый, то некая смесь газов, полностью чуждая земной атмосфере. Новая комбинация со смертельным воздействием. Когда новости и предупреждения достигли широких своев общества, людей охватил ужас. Началось паническое бегство. Но некоторые горожане остались в своих домах. Перед лицом таинственного ужаса они не дрогнули и, надев противогазы и маски, встали на пути враждебной силы, защищая интересы человечества. Есть некоторые, кто говорят, что времена героев закончились. Пусть они тогда вспомнят историю Джона Робинсона.

Робинсон был оператором телеграфа. До этого дня он был неизвестным человеком, ничем не выделяясь из числа собратьев по профессии. Теперь его имя золотом вписано в книгу истории. Несмотря на то, что он знал о смертельной опасности, он оставался под облаком смерти. Последние слова из Окленда. Последнее сообщение:

Весь город Окленд в тисках странного безумия. Берегитесь угрозы из Окленда.

После этого пришел бессистемный личный комментарий:

Чувствую на себе воздействие этого газа. Это похоже на то, что предки должны были чувствовать, когда опьянели от желания драться и петь — странное ощущение света и восторженности в сочетании с тяжестью и шумом в голове. Ужасная жажда. Буду держаться, если смогу получить достаточно воды. Никогда не ощущал такой сухости во рту.

После перерыв молчания. Затем последние слова:

Я думаю, что нам конец. Яд в атмосфере. Утечка из дыры на перекрестке. Доктор Мэнсон из американского института говорит: это нечто-то новое, какая-то фатальная комбинация газов. Но доктор не смог опознать новый элемент составляющий основную часть смертоносной смеси.

Население спасается бегством из города. Все дороги забиты беженцами. Холмы Беркли облеплены ими, как мухами, насевере, востоке и юге. Яд, в любом случае, идет из той дыры на перекрестке Четырнадцатой и Бродвея. Это определили те ученые парни. Они рассчитали скорость ядовитого облака и предупредили людей. Но ученые не определили, что это за газ, но рассчитали, насколько быстро это движется. Они спасли город.

Я один из немногих, кто остался внутри отравленной зоны. Застрял тут из любопытства. У меня есть ещё кувшин воды, и до тех пор, пока она не закончится, я останусь. Странное чувство. Сухо… сухо… сухо во рту, словно жидкость в клетках превращается в пыль. Вода испаряется почти мгновенно… Газ не может пройти через стекло…

Вот и все. После этого никаких новостей из Окленда не поступало. Это было единственное послание, которое пришло из зоны бедствия. Оно был кратким и не слишком связным, немного жаргонным; но его хватило для гипотезы.

Странно и славно, что некоторые люди остаются на боевом посту перед лицом гибели. Оператор телеграфа знал, что оставать у телеграфного аппарата равносильно самоубийству; но он был верен долгу. Если бы он был человеком с научной подготовкой, его информации могла бы быть исчерпывающей и бесценной. Да благословит Господь его бесстрашную душу!

Вот так мы узнали симптом отравления неведомым газом — жажда! Слова экспертов подтвердили это. Новый газ высасывал влагу из атмосферы. Не удалось определить, связывает ли он ее и становится ли она сама частью ядовитого соединения.

Химики лихорадочно работали перед лицом наступающих волн вредоносного газа. В течение четырех часов облако газа затопило город. В шесть часов оно достигло Сан-Леандро и двинулось по направлению к Хейворду.

Странная история, невероятная с самого начала. Неудивительно, что мир сомневался. Такого никогда не происходило прежде. Мы привыкли опираться на опыт прошлого; законы Природы, в конце концов, были неизменны. То, что случилось, выглядело как чудо; поэтому мы долго не могли поверить, не могли принять случившееся. К счастью теперь, когда мы знаем, что и почему произошло, мы вновь можем доверять природе.

Но весь мир сомневался и боялся. Угроза медленно распространялась над всей Калифорнией, угроза, которая, в конечном счете, нависла над всем миром. Сомнения всегда предшествуют ужасу. Мир замер в напряженном ожидании. Потом прозвучал уверенный вердикт ученых:

Опасность миновала. Облако отравленного газа рассеялось. Вычисление свидетельствует, что смертоносная волна постепенно сходит на нет. Объяснения происшедшему пока нет, но оно несомненно будет. В скором времени мы поймем и объясним случившееся. Сообщите всему миру, что нет причин для беспокойства.

Но люди во всем мире сомневались и боялись. Они утратил веру в компетентность экспертов. Ученые знают? Может быть, они предвидели будущее! Тогда почему они не предвидели случившегося? Был, впрочем, один человек, который предвидел.

Это был Чарли Хайк.

Глава III. Гора, которая была

В тот же день, когда все это произошло, молодой человек итальянского происхождения, по имени Джо Пиззози, покинул в одиночку городок Амадор-Каунти, штат Калифорния, на небольшом грузовике, груженном мешками соли. Он был одним из скотоводов, чьи фермы скопились у подножия гор Сьерры. Сезон дождей фермеры проводили в своих домах в долине, а в летнее время гнали стада в горы. Пиззози спустился с гор накануне, купить соли. Он был в дороге с полуночи.

Две тысячи жаждущих соли голов крупного рогатого скота не оставляли времени на болтовню. С осторожностью, присущей итальянцам, Джо вел свой грузовик, и после импровизированного завтрака направился обратно в горы. Когда новости из Окленда оказались в центре внимания во всем мире, он находился далеко в горных лабиринтах Сьерры.

Летние пастбища Пиззози были расположены возле горы Хекла, чья трехглавая вершина гордо возвышалась над лугами. Обычная, ничем не примечательная гора — то есть, до того дня не примечательная — ни чем не выделялась среди прочих. Обычное нагромождение скал, покрытое сосновыми лесами, поросшее травами, поблескивающее кое-где скалистыми склонами.

Гора поросла оленьей травой — кормом более питательным, чем клевер или люцерна. В начале лета фермеры пригоняли сюда отощавший за зиму скот. Осенью отъевшийся скот превращался в аппетитные говяжьи стейки на прилавках магазинов. Но скоту нужен не только подножный корм. Соль делает скотину здоровой.

Нужно было снабдить стадо солью. Пиззози спешил. В девять часов он проехал через город Джексон, в двенадцать часов — в момент катастрофы — он находился далеко за пределами последней маленькой деревушки, которая имела связь с цивилизацией. Было четыре часа дня, когда он добрался до маленькой бревенчатой избушки — своей летней обители.

Он был в дороге с полуночи. Он устал. От дороги, жары, пыли устали и мышцы, и разум. Настало время отдохнуть, пусть соль скотине дадут братья.

Приют братьев Пиззози был мирным местечком. Здесь возвышались раскидистые сосны и горный дуб давал густую сень, мирно зеленели травы… К востоку высились вершины Сьерры, туманные, серо-зеленые, волнистые, убегающие вдаль, становясь все выше и выше, чтоб вдали превратиться в грозные снежные пики. Ниже в каньоне, бурлили воды Моколамна, на западе нависали тяжелые темные массы горы Хекла…

Джо завалился на траву в тени дуба. Воздух был полон прохладного, сладкого аромата второй половины дня. Не могло быть более мирной картины. Синее небо ясно сияло над головой. Дыхание лета и успокаивающие ароматы сосен. Из дверей избушки навстречу ему выскочила овчарка.

Это был его любимый пес. Обычно, когда Джо возвращался, тот встречал хозяина далеко от дома на дороге. Так что нынешнее запоздалое появление пса вызвало у него вялый интерес. Поведение собак, по большей части, регулируется набором привычек, и требуется нечто воистину необычное, чтобы заставить их вести себя не так, как всегда. Однако пес хоть и появился слишком поздно, увидев хозяина, бросился приветствовать его. Возможно, он просто проспал?

Но Джо заметил, что пес скулит. Зверь был по-собачьи мудр; когда Понто — так его звали — видел что-то необычное, он не пугался, а скорее становился радостно игрив. Сегодня же, поласкавшись к хозяину, пес уставился куда-то вдаль и заскулил жалобно и испуганно.

Пиззози понял, что-то случилось. Собака замерла, хвост повис прямо и шерсть встала дыбом. Бросив косой взгляд на хозяина, пес вновь заскулил и начал подвывать, уставившись на гору Хекла. Озадаченный, Джо тоже уставился на гору. Но он ничего не увидел.

Собачий инстинкт или совпадение? У нас есть только рассказ Пиззози. Со слов итальянца, пес был испуган. Это было не типично для Понто. Обычно перед лицом опасности он был бесстрашен. Теперь же он, поджав хвост, бросился прочь к пастушьей лачуге. Джо поспешил следом.

Внутри лачуги он не нашел ничего и никого. Не было никаких признаков братьев Пиззози. Сейчас была его очередь идти спать, он ведь не спал почти двое суток. Его глаза закрывались сами собой, и велико было искушение не обращать внимания на странности собачьих манер, завалиться на койку. На столе стояло несколько немытых тарелок с объедками. Одна из трех винтовок, которые обычно висели на стене, куда-то подевалась; кофейник стоял на полке с открытой крышкой. Кровать была не заправлена, одеяло валялось смятым и скомканным. Это вызывало желание упасть и поспать. И тут за спиной опять заскулил Понто. От завываний пса Пиззози инстинктивно напрягся. Слабый шорох сосновых ветвей доносился из каньона.

Джо последовал за псом. Протирая глаза, он вышел из дома. Солнце полыхало над гребнем гор на западе. Над кружевами сосен высились лысые вершины Хеклы. Что тут творилось!? Его братья должны быть где-то рядом. Не в их обычае откладывать дела на завтра, тем более такое важное дело, как подкормка скота. Протирая глаза, он вышел из хижины.

Пес неотступно и тихо следовал рядом с хозяином, продолжая скулить. Джо вслушался в звуки окружающего мира. Ничего необычного: глухой ропот и завывание ветра в теснинах гор, вкрадчивый шепот леса, звенящая песня реки внизу…

— Что ты видишь, Понто? Что ты видишь?

В ответ на слова хозяина пес принюхался и утробно зарычал.

Понто боялся. Это озадачило Пиззози. Но независимо от того, кем или чем был источник этого страха, он находился на горе Хекла.

Это — одна из самых странных частей рассказа. Поведение пса и то, что случилось после… Хотя это тривиально, но до сих пор необъяснимо. Как мог пес понять, то происходит? У нас нет способа измерить мудрость инстинкта, но мы знаем, что перед разрушением Помпеи звери буквально сходили с ума в своих клетках. Тем не менее, зная, что мы теперь знаем, трудно принять аналогию. Это может быть все же просто совпадением.

Тем не менее, это решило судьбу Пиззози. Скоту нужна соль. Надо было взять с собой пса и гнать скотину к соляным брикетам.

Нет более важного момента в ремесле ковбоя, чем накормить скотину солью.

Это требует умения, хотя это и не зрелищно.

Голос у Пиззози был музыкальным, если даже не оперным. И он протяжно закричал, созывая стадо лизать соль. Раскатистое эхо понесло его клич над горами, причудливо дробясь в ущельях. Соляной зов — древнее колдовское заклятие горных пастухов.

— Аллеваху!

Две тысячи коров, быков и тысяча телят подняли головы в ответ. Влажные ноздри стали втягивать воздух, принюхиваясь, пытаясь уловить тонкий запах соли.

— Аллеваху!

Старая корова проревела. Это было начало безумия. От подножия горы до самых высоких пастбищ тысячи глоток парнокопытных оглушительно замычали и заревели, требуя соли.

Пиззози проехал вдоль пастбищ, собирая стадо. Пес мчался рядом, перепрыгивая через кусты.

— Аллеваху! Аллеваху!

Стадо ломилось через заросли, тысячи копыт вминали в землю зелень и кусты, тысячи хвостов задирались в беге, мелькали могучие рога, мычание сливалось в громоподобный рев.

Еще чуть-чуть — и отважный ковбой был бы растоптан или поддет на рога. Но Пиззози был мастером своего дела. Схватив мешок с солью и распоров его, он быстро высыпал содержимое на землю, затем схватил следующий… Начал с центра места кормежки, затем насыпал соли по краям лужайки… Находиться посреди стада было уже опасно. Ковбой отъехал прочь, взлетел на пригорок, где не было опасности быть затоптанным; но при этом он находился достаточно близко, чтобы отличать животных друг от друга.

Через несколько секунд на лужайку, куда он высыпал соль, обрушилась живая лавина. Старые коровы, быки, телята, бычки мчались, сметая заросли кустов. Невероятное зрелище. Стадо собиралось, необъятно громадное, вздымая облака пыли. Скотина все еще продолжала прибывать, а над горами все еще неслось эхо пастушьего клича. Пиззози посмотрел вверх на вершину горы.

А затем случилось ни что странное.

Из возбужденного рассказа Пиззози выходит, что все случилось мгновенно, но произвело абсолютно невероятный и незабываемый эффект.

Синевато-лазурное пламя с малиновыми прожилками бесшумно обрушилось на мир. Оно было столь ярким и огромным, что казалось в мире не осталось ничего, кроме этого колдовского сияния.

И так же мгновенно оно исчезло! Его просто не стало. И исчезло и появилось оно абсолютно бесшумно. Не было ни малейшего сотрясения почвы.

Пиззози глянул на гору. Не было никакой горы!

Не было и стада.

Там, где раньше возвышалась гора, сияли лучи заходящего солнца. Там, где только что неслось стадо, никого не было. Воцарилась странная тишина. Воздух до самого горизонта был прозрачен и чист.

Не было горы! Не было скота!

Пиззози вскочил на коня. Произошедшее дальше ковбой помнил смутно. Верный конь вдруг обратился в дикого мустанга, норовившего сбросить наездника. Потребовалось все мастерство ковбоя, для того чтобы просто удержаться в седле.

Пиззози не знал, что находится на грани смерти. Он словно впал в ступор. Несмотря на все его усилия, конь норовил рвануть назад. Ушло несколько минут на то, чтобы обуздать животное. Потом ковбой, постепенно приходя в себя огляделся.

Мгновение растянулось в вечность. Итальянец был ошеломлен. Его разум отказывался принять то, что видели его глаза.

Было отчего впасть в ступор — исчезла гора, исчезла без следа, как будто ее никогда и не было. Исчез скот. Многотысячное ревущее стадо, мчавшееся напролом к соли, взрывавшее своими копытами землю, растворилось без следа. Ковбой, неосознанно, пришпорил своего скакуна.

Но конь уперся и не желал двигаться с места, невзирая на все мастерство наездника. Умное животное знало, что делает, в отличие от человека, чей разум был парализован и не мог сложить все куски произошедшего в связную картину.

Гора не просто исчезла. На ее месте зияла бездонная пропасть, как будто кто-то гигантским ножом выхватил кусок из плоти мира.

Джо, как оказалось, очутился у края этой бездонной пропасти. Пиззоди был хладнокровным и твердым человеком, но сохранить ясность разума оказалось труднее, чем обуздать мустанга. Он заглянул в бездну… и едва справился с приступом головокружения.

Дна пропасти не было видно — чудовищная дыра была наполнена тенями и тьмой. Накатила тошнота. Слабость обрушилась лавиной. Пиззози покачнулся в седле.

Но конь спас седока, успев отступить от смертоносного обрыва. Могучий инстинкт животного, заставляющий в момент опасности бежать туда, где безопасно, оказался сильнее воли и разума человека. Столкнувшись с угрозой, коровы и лошади всегда бегут домой. Вот так и вышло, что конь и его ошеломленный всадник оказались на дороге в Джексон.

Пиззози ничего не знал о событиях в Окленде. Для него случившееся было кошмарным чудом. В тот миг он не мог рассуждать логично. Он не мог обуздать коня. То, что Пиззози вообще остался в седле, была скорее дань условным рефлексом и привычка, чем результат осмысленных действий. Сознание его было парализовано, а сам он переполнен ужасом, но привычное к верховой езде, натренированное тело и верный конь сделали свою работу. Все это случилось в сорока четырех милях от ближайшего города. Над землей царила ночь, и звезды сияли в небе, когда Пиззози въехал в Джексон…

Глава IV. Человек — фактор икс

А что же Чарли Хайк?

Дальнейший ход событий был предопределен его гением, и нам придется ненадолго отвлечься от хроники Катастрофы, чтобы понять, как формировался его гений. Если бы не странный образ его воспитания, если бы не доктор Роболд и его влияние, некому было бы рассказывать эту историю. Из пламени, зажженного лучами солнца, из маленького происшествия на улице, случившегося с десятилетним газетчиком в жаркий летний полдень, разгорелось пламя неудержимой мысли. Если нет такого понятия, как Судьба есть по крайней мере нечто, очень на нее похожее.

В эту ночь мы могли бы найти Чарли в обсерватории в Аризоне. Он уже давно стал взрослым, хотя еще и не старым, но нищего мальчишку с увеличительным стеклом и газетами он уже ничуть не напоминал. Высокий, стройный, хотя и слегка сутулящийся, с теми же идеалистическими, мечтательными глазами поэта. Конечно, никто на первый взгляд не признал бы в нем типичного ученого. Он и не был типичным.

Действительно, Чарли подходил к науке совершенно не так, как большинство ее тружеников. Наука была для него не сухим набором фактов, а скорее симфонией или поэмой. Он был первым и, возможно, последним представителем школы доктора Роболда, школы, парадоксально сочетавшей холодную логику и высокую поэзию, приверженность факту и полет пророческой фантазии, высокий идеализм целей и суровый материализм мировоззрения. Главным принципом старого доктора было: «Истинная наука — это всегда отчасти поэзия».

Любой, кто учился хотя бы в школе знает, что обычно это совсем не так. Но у старого ученого был свой подход и к познанию, и к обучению.

Мы все знаем, как и чему учат учителя в наших школах. Факты, факты, ничего, кроме фактов. Тут нет места для мечты или романтики. Оглядываясь назад, мы вспоминаем холодный, жесткий подход наших учителей, зубрежку. Конечно, в этом нет никакой поэзии.

Тем не менее, мы не должны отрицать, что именно наука создала нашу могучую цивилизацию. Даже доктор Роболд не стал бы это отрицать.

Дело заключается в следующем.

Доктор Роболд утверждал, что с самого начала прогресса развитие цивилизации шло тремя отдельными путями, во главе угла которых стояли: наука, изобретения и управление. Но его теория гласила, что первые два направления должны соединиться; ученый должен быть не просто собирателем и интерпретатором фактов, но и изобретателем, а всякий уважающий себя изобретатель обязан быть ученым. «Действительно великий ученый должен быть провидцем, — говорил доктор Роболд. — А изобретатель является лишь поэтом, с инструментами лучшими чем слова».

Таким и стал Чарли Хайк. Он был провидцем и мечтателем, ученым, поэтом с инструментами, истинным учеником доктора Роболь. Он мечтал о том, о чем другие ученые даже не пытались думать. И мы благодарны ему за его странные мечты.

Единственным большим другом Хайка был профессор Уильямс, уроженец родного города Чарли, который знал его еще в дни, когда тот торговал газетами на улицах. Они были друзьями в детстве, в подростковом возрасте и в колледже. В последующие годы, когда Хайк стал провидцем, таинственным «человеком с горы», а Уильямс — знаменитым профессором астрономии, и дружба их стала крепкой, как никогда.

Но между ними была большая разница. Уильямс был точен, ни на микрон не позволял себе отступить от канонов того, что считал критериями научности. Он был воспитан в духе каменно-холодной расчетливости. Он жил в цифрах. Он не мог понять Хайка или его рассуждения. Вполне готовый следовать за мыслью друга, насколько позволяли факты, он отказывался входить в область того, что считал чистыми спекуляциями.

В определенный момент между ними разверзлась пропасть. Чарли Хайк был визионер и мечтатель. И хотя одна часть его разума твердо опиралась об утес доказанных фактов, другая парила в пространстве дерзких гипотез, невероятных идей и грандиозных видений. Меж этих двух миров, уживавшихся в его разуме, зияла бездна. И Чарли Хайк посвятил преодолению этой бездны всю свою работу, всю свою жизнь…

В тот прохладный вечер в тесном маленьком кабинете в Аризонской обсерватории Чарли восседал, закинув ноги на стол, и рассматривал Уильямса, точного и щепетильного, готового аргументированно и точно отстоять точность и непреложность выводов своей философии. Солнечный жар растворился в бескрайних песках пустыни, погрузившихся в сумерки. Через открытую дверь и окна дул холодный ветер. Чарли курил — его старая привычка, отравлявшая Уильямсу жизнь в колледже.

— Значит, мы знаем? — спросил Чарли.

— Да, — уверенно сказал профессор. — Что мы знаем, Чарли, то мы и знаем. Хотя конечно это не много. Это очень трудно воспринять, но невозможно отрицать цифры. Мы имеем не только доказательства геологов, но и астрономические вычисления, у нас есть факты и цифры. Наш мир должен погибнуть. Это неприятно сознавать, но это факт, подтвержденный наукой. Медленно, неизбежно, безжалостно, но ему придет конец. Простой вопрос арифметики.

Хайк кивнул. Астрономия была и его специальностью, и это объединяло со старым другом и соседом по комнате в общаге. Он приехал из своей обсерватории в горах Колорадо только для смены обстановки и ради того, чтоб навестить старого приятеля.

— Я вижу. Это все твои старые расчеты приливного замедления. Или, еще раньше, расчеты, касающиеся потери планетой кислорода и воды.

— И то и другое — вопрос фигур. Вращение Земли вокруг своей оси ежедневно тормозится приливами, настанет день когда Земля повернется к Солнцу одной стороной, как сейчас Луна к Земле.

— Понимаю. Это будет эпоха вечной ночи для одной стороны Земли и вечного день для другой. Два ада — огненный и ледяной.

— Точно. Но еще раньше Земля лишится кислорода и воды, с каждой секундой теряя их все быстрее. Банальная кинетическая теория газов, движение молекул, медленно, но верно улетучивающихся в пустоту. Каждая минута, каждый час, каждый день мы теряем часть нашей атмосферы. Со временем мы потеряем все. Еще раньше — Земля станет пустыней. Взгляни на эти пески за окном, а ведь здесь, когда-то плескалось море. Невозможно отрицать очевидное, мир уже движется к своему неизбежному концу.

Чарли рассмеялся.

— Очень хорошо! Математика не врет, профессор. Только…

— Только?

— Это просто математика.

— Просто математика? — профессор поморщился. — Математика не врет, Чарли, мы не сможем уйти от нее. Какие причудливые аргумента ты собирается выдвинуть?

— Просто мы слишком много ставим на цифры, — усмехнулся Хайк. — Они являются важными, но указывают лишь на то, что может произойти. Но чтобы знать, что действительно произойдет, их мало. Не все факторы учтены, профессор, имеющихся данных недостаточно.

— Это то, что мы знаем. Неужели в эти расчеты могла вкрасться ошибка?

Это был старый спор. Хайк был заядлым сокрушителем идолов чистого материализма. Уильямс был ученым старой школы.

— Ты совершаешь ошибку, мой дорогой профессор, не учитывая один фактор, фактор крохотный и в то же время громадный.

— Что это за фактор?

— Человек.

— Человек?

— Да. Он является фактором икс. Ты не учел его при составлении вычислений, которые сулят ему гибель.

Профессор улыбнулся снисходительно.

— Не думаю, что этот фактор сможет противостоять законам Природы.

— Нет? А задумывался ли ты, мой друг, над тем, что такое Вселенная? Звезды? Пространство, неизмеримое до бесконечности? Ты никогда не мечтал?

Уильямс не мог вполне понять его. Хайк имел привычку, приобретенную еще в детстве. Он всегда позволял своему оппоненту самому сделать выводы. Профессор не ответил. Но сам Чарли продолжил:

— Эфир. Вы знаете его свойства. Мозг или гранит — разные формы единой материи. Например, ваша пустыня, — он постучал пальцем по лбу. — Ваш разум, как и мой — самосознание материи.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Все просто… Вселенная сама по себе разумна. Есть разум и есть материя, его вмещающая. Космическая песчинка по имени Земля имеет собственный разум, сознание. Твои выводы всегда будут не корректны, пока в расчеты не будет включен фактор разума!

Профессор скривил губы.

— Как всегда, слишком надуманно, — он прокомментировал. — Красивая гипотеза, Чарли. Она вселяет надежды. Я хотел бы, чтобы это было правдой. Но все вещи должны заканчиваться. Даже Земля должна умереть.

— Не наша Земля. Ты смотришь в прошлое, профессор, для доказательства, я же смотрю в будущее. Дайте планете достаточно продолжительное время, и на ней будет развиваться жизнь. Подождите еще немного, и она сама станет разумной. Наша Земля просто приходит в сознание. А у нас есть, по крайней мере, тридцать миллионов лет для того, чтобы найти решение.

— Что ты имеешь в виду?

— Человека. Разумного обитателя Земли. Крохотный и громадный фактор икс.

Это, конечно, была немного специфическая беседа. Разговор таких людей очень часто касается тем, столь отвлеченных, что рядовому гражданину трудно задуматься над ними всерьез. Но этот разговор был очень уместен в свете того, что произошло после. Теперь мы, как и все остальные, знаем, что Чарли Хайк был прав. Даже профессор Уильямс… Наша Земля обладает собственным сознанием. Меньше чем через двадцать четыре часа ей пришлось использовать свой разум, чтобы спасти себя от разрушения…

А в тот вечер раздался звонок, прервавший спор двух ученых людей. Это была приватная линия, соединяющая кабинет профессора с его домом. Профессор взял трубку.

— Минутку… Да? Все нормально.

Затем Уильямс сказал:

— Я должен пойти домой, Чарли. У нас будет еще много времени. Тогда мы можем пойти в обсерваторию.

И это показывает, как мало мы знаем о себе. Бедный профессор Уильямс! Мог ли он подумать, что эти случайные слова были последними, которые он смог сказать Чарли Хайку.

Содрогался весь мир! Это оказалось началом конца! И Чарли Хайк оказался в вихре событий. Ближайшие несколько часов должны были стать наиболее напряженными в истории планеты.

Глава V. Надвигается катастрофа

Катастрофа случилась ночью. Звезды, бесчисленные и яркие, зажигались в небе над пустыней. Это была та прекрасная южная ночь, которую все мы знаем, если не сами, то понаслышке. Звезды мягко мерцали на черном бархате небес. Каждый маленький огонек был сообщением из бесконечности. Космическое величие, разум, хаос, вечность — ночь грез. Вечером Чарли говорил о Разуме во Вселенной. В ту ночь, когда он смотрел на звезды, он был олицетворением Вселенского Разума. Безусловно, в ту ночь добрый гений взял шефство над Землей.

Дул холодный ветер. Его порывы приносили шум ближайшего поселка; смех, песни детей, мурлыканье моторов и испуганный лай собак — звуки, свидетельствующие о жизни человека и его цивилизации. С горы, на которой располагалась обсерватория, город, видневшийся вдали среди песков пустыни, казался россыпью драгоценностей. На востоке серп луны склонился над горой. Чарли шагнул к окну.

Он любовался всем этим. Утонченная красота была сродни поэзии: участок пустыни, горы, свет в восточном небе, грустные тени, сгустившиеся на севере.

На западе высились горы — черная волнистая линия на фоне звезд. Прекрасная ночь, согретая дыханием пустыни, была созвучна мечтам Хайка.

Он смотрел, как профессор спускается по тропе под акациями. Автомобиль проехал вверх по дороге. И когда он проезжал мимо, Чарли рассмотрел его стремительные формы и водителя, сидевшего в кабине. Это был один из тех великолепных роскошных автомобилей, которые в последнее десятилетие опять вошли в моду. Его двигатель мягко мурлыкал, большие тяжелые шины были покрыты пылью. Шикарная машина, судя по всему, приехала из пустыни. Вот автомобиль остановился. Без сомнения кто-то приехал за Уильямсом. Если так, то стоит пойти в обсерваторию и немножко поработать.

В строгом смысле этого слова Хайк не был астрономом. Он не стал делать астрономию своей единственной профессией. Но он знал многие вещи о звездах, которые более ортодоксальные профессора не могли себе даже представить. Чарли был мечтателем. Он имел собственное видение Вселенной, собственную систему мироздания, и у него со звездами имелся общий секрет.

Он бы не стал разглашать свои взгляды на мироустройство, хотя бы потому, что не желал лишний раз оказаться поднятым на смех в научных кругах. Истинность структуры Вселенной, открывшейся его пытливому уму, пока что невозможно было доказать математически, но если бы он и смог это сделать — все равно бы ему не поверили. Хайк ощущал Вселенную, как бурлящий океан Жизни и Разума. Разум! Разум, как цель и смысл бытия материи. Человек был его проявлением, способом самоосознания материи здесь на Земле. Вселенная была беременна Разумом, жаждала познать сама себя. Чарли посмотрел на звезды. Он вышел из кабинета Уильямса, прошел через приемную и оттуда к лестнице, которая привела его к обсерватории. Пока Чарли ожидает своего друга, у него будет достаточно времени для наблюдений. Каким-то шестым чувством он ощущал, что настало время для открытия. Он приехал в Аризону, чтобы использовать телескоп своего друга астронома. Инструмент, который Чарли использовал в своей обсерватории на горе в штате Колорадо, не давал ему тех результатов, что он ожидал. Здесь, в штате Аризона, в сухом чистом воздухе, который до сих пор всегда давал такие великолепные результаты, он надеялся найти то, что предполагал. Но даже он не ожидал обнаружить то страшное доказательство правоты своих дерзких гипотез, которое ему суждено было найти.

Это одна из самых странных частей истории. И вышло так, что он оказался здесь в тот самый момент, когда судьба и безопасность мира зависели от него. Много лет он и его старый наставник, доктор Роболд втайне работали над самыми невероятными проектами. Они оба были мечтателями. В то время, как другие издевались над их «фантастическими и необоснованными грезами», они молча готовили переворот в науке.

Мальчик с зажигательным стеклом вырос под опекой доктора Роболда. Настало время, когда он реально мог много больше, чем собирался сделать Архимед при помощи рычага. Хотя мир не знал это, Чарли Хайк достиг точки, откуда он мог буквально испепелить Землю.

Но это не входило в его планы; хотя он имел возможность, у него не было конечно, ни малейшего намерения. Он был мечтателем, и это было частью его мечты, что человек разорвет его цепи, приковывавшие его к Земле, и сможет выйти во Вселенную. Это было великим замыслом, и если бы не страшное событие, которое забрало его жизнь, он бы без сомнения достиг цели.

Хайк сел за телескоп в десять тридцать. Он взглянул на часы: в запасе было еще больше чем десять минут. Он вычислил точное время для наблюдения. Несколько месяцев он ждал этого момента. Он даже не надеялся провести наблюдения в одиночку, и теперь, когда он находился один на один с великолепным инструментом, он посчитал себя счастливым. Только звезды и Чарли Хайк знали секрет; но даже он не мог представить, что это будет означать.

Хайк достал из кармана кипу бумаг. Большинство из них были покрыты обозначениями, некоторые с рисунками, другие с цветными фотографиями высокого качества. Разложив их перед собой, молодой ученый набросал поверх изображений карандашом целую сеть пересекающихся линий. Затем последовал ряд цифр — быстрые вычисления. Он кивнул, а затем хмыкнул.

Было бы интересно наблюдать за лицом Чарли Хайка в последующие несколько минут. Сначала ученый выглядел задумчивым, спокойным и внимательным. Затем он пришел в восторг, а в итоге замер и лицо его утратило всякое выражение.

Больше пяти минут он был воплощением пристального и напряженного внимания. Все это время он мысленно витал среди звезд, созерцая, что даже не мечтал увидеть. Это было больше, чем Тайна, это было доказательством правоты Чарли Хайка. Теперь он сможет убедить миллионы людей. Но это было больше, намного больше, чем он ожидал. Когда он наконец закончил наблюдения, его лицо стало белым как мел, по лбу стекали большие капли пота, а выражение глаз превратило его в человека возрастом, как минимум, на десять лет старше.

— Боже мой! — нерешительность и чувство бессилия охватили ученого, лишь через пару минут они нашли выражение в словах: — Этот мир… Мой мир… Наше великое и великолепное человечество! — фраза была произнесена тоном, пропитанным отчаянием и безысходностью.

Затем механически он вернулся обратно к телескопу для подтверждения своих наблюдений. На этот раз, зная, что он хотел бы видеть, он не был так испуган: его разум был очищен от эмоций. Когда, наконец, он закончил работу, его лицо было исполнено решимости.

Он был человеком, который быстро соображал — спасибо звездам за это — и, как только он находил ответ, быстро переходил к действию. Угроза уничтожения разумными силами извне нависла над Землей. Если немедленно не прекратить воздействие, огромные массы вещества будут унесены с планеты в космос чужим астрокинетическим антигравитационным лучом.

Хайк мечтал о победе над гравитацией всю свою жизнь. Он никогда не думал, что кульминацией его поиска должна стать полная противоположность тому, что он надеялся отыскать. Сейчас Чарли безумно не хватало его умершего старого наставника. Если бы доктор Роболд был здесь и мог дать своему ученику совет!

Хайк схватил лист бумаги. Его побледневшее лицо было сосредоточено. Считая с быстротой молнии и точностью машины, ученый искал малейшую возможность предотвратить гибель человечества.

Всегда есть шанс, надо только уметь его найти. Хайк работал, ощущая как величайшая опасность в истории дышит ему в спину. В то время как весь мир спал, в то время как беззаботные миллионы людей наслаждались покоем уюта и безопасности, Чарли Хайк в одиночестве искал способ спасти их.

— Только один шанс на миллион.

Он принял вызов. Доля секунды — и его разум перешел от вычислений к стремительному действию. Не сказав никому ни слова, Хайк стремительно помчался по лестнице вниз. Искания и мечты, труды многих лет, вся его жизнь и уроки полученные от доктора Роболда, оказались прекрасной подготовкой к тому, что предстояло сделать.

Но ему было необходимо время. Время! Время! Почему его всегда так мало? Хайк должен был добраться до своего жилища. В шесть прыжков он добрался до офиса Уильямса.

Офис был пуст. Профессор еще не вернулся. В голове Чарли мелькнула мысль, полная мрачной иронии: «Что бы теперь профессор сказал о роли Разума в мироустройстве Вселенной?»

Добравшись до телефона и схватив трубку, Хайк вдруг заметил свет фар вдали на дороге. И как раз в этот момент ему ответили. Последовал краткий диалог.

— Здравствуйте. Профессор? Что? Пошел в город? Нет! Ну, скажите ему, это Чарли, — Хайк смотрел на автомобиль, тормозящий перед зданием. — Привет… Скажите ему, я поеду домой, домой! Домой! В Колорадо… Колорадо, да… На гору… На гору. Ох, не обращайте внимания… Я оставлю записку.

Он бросил трубку. Затем нацарапал на листе бумаги:

Ред, посмотри мои расчеты. Я возвращаюсь к себе. Нет времени, чтобы объяснять. Поймаю попутку. Оставайтесь у телескопа. Не прекращайте наблюдений. Если на Земле все полетит вверх тормашками, значит я не успел.

Помимо записки он оставил одну из карт звездного неба, в центре которой нарисовал карандашом жирный черный крест. Также на карте он набросал несколько строк своих вычислений.

Интересно отметить, что под влиянием стресса в этот критический момент он забыл о звании профессора, которое имел его старый друг. Это было хорошо. Уильямс благодаря этому смог осознать важность ситуации. В течение всей их жизни в решающие моменты он был «Редом» для Чарли.

Но странный каприз Судьбы спутал планы Чарльза. Порыв ветра из открытого окна подхватил листки бумаги, закружил их в воздухе. Из за этого мир оказался обречен некоторое время пребывать в невежестве и отчаянии.

Драгоценная карта закружилась в воздухе, словно маленький самолет, и приземлилась позади книжного шкафа.

Глава VI. Наперегонки с концом света

Хайк действовал быстро и решительно. Едва закончив телефонный разговор и положив трубку, он бросился на дорогу, надеясь, что сила убеждения или сила денег сделают своё дело и ему удастся уломать какого-нибудь водителя взять его с собой. Шум двигателя звучал в его ушах, когда он мчался по лестнице вниз. Чарли выскочил из здания в рубашке с коротким рукавом, забыв пиджак и шляпу. Неподалеку как раз стояла машина, водитель остановился, чтобы то ли положить что-то в багажник, то ли, наоборот, достать оттуда. Чарли одним гигантским прыжком достиг его и схватил за воротник.

— Пять тысяч долларов, если вы доставите меня на гору Роболда в течение двадцати часов.

Внезапность происшедшего заставила опешившего водителя резко обернуться. Увидев Чарли, водитель сперва сощурился, а затем расхохотался не то весело, не то сардонически ехидно.

— Легче, Чарли, легче! Сколько ты сказал? Повтори.

Это был Боб Уинтерс. Боб и его автомобиль. Улыбка капризной Судьбы. Это был старый университетский друг-однокашник Хайка и профессора. Если и существовал человек, который мог сейчас помочь Чарли, то это был именно Боб. Но Хайк даже не узнал старого приятеля. Его разум был поглощен решением сверхчеловеческой задачи.

— Десять тысяч! — закричал он.

Боб снова захохотал. Хайк был слишком серьезным, чтобы оценить юмор ситуации, но не Боб.

— Чарли Хайк, ну кто же еще! За тобой погоня?! Наверное, за тобой несется орда индейцев, размахивая томагавками и жаждя заполучить твой скальп?! Сколько ты сказал? И зты хочешь, чтобы за эти деньги я отвез тебя в пустыню? А! Понял! Ты спасаешь невинную деву! От дракона? От индейцев? Она, наверное, хороша собой! Десять тысяч!

— Двадцать тысяч. Тридцать тысяч. Проклятье… Отвалю сколько захочешь! В машину.

Чудесное стечение обстоятельств, невероятная удача — то, что именно эта машина попалась Хайку на дороге. Но сам Чарли узнал друга лишь когда они на бешеной скорости вылетели в пустыню, проскочив мимо садов, окружавших обсерваторию. Это было невероятным даром Судьбы.

Дикий гонщик Боб! Конечно, это был подлинный дар Судьбы. Проблемы скорости были решены. В подходящий момент встретились два человека, соединенные качества которых дарили миру шанс. Минуты решали судьбу тысячелетий. Весь мир спал, и ему даже не снилось, что стоит на кону в безумной гонке на север сквозь полночь.

Полночь! Большой автомобиль, гордость Винтерса, мчался по шоссе. В самом начале их дикой гонки они делали примерно семьдесят миль в час, холмы промелькнули мимо. На полных семидесяти пяти он сделал резкий поворот. Машину занесло, так что они едва не вылетели в кювет.

На мгновение Чарли задержал дыхание. Но водитель знал свое дело. Они стрелой мчались сквозь ночную пустыню. Сквозь рев мотора Чарли едва различал голос приятеля:

— Держись крепче, умник! И держи штаны!

Луна стояла высоко над горой, вся пустыня купалась в блеске серебристых сумерек. Горы вдали казались грядой облаков. Они неслись прямо на север. Хотя объездная трасса была намного лучше, Винтерс выбрал прямой маршрут по раздолбанной горной дороге.

Он знал Хайка и его репутацию. Когда Чарли дает тридцать тысяч за то, чтобы успеть, это не просто так. Боб, собственно, собирался заскочить в обсерваторию к Уильямсу по дороге на побережье. Они были одноклассниками, точно так же он и Чарли.

Когда возбужденный человек выскочил из обсерватории и схватил его за воротник, Винтерс просто засмеялся. Он был королем скорости. От трех мальчишек, одноклассников в школе и однокашников в колледже, ныне зависела судьба планеты.

Но только Хайк знал это.

Винтерс был заинтригован. Через мили и мили полынных пустошей, кактусов и песка он вел машину вперед. Твердый как скала, слегка склонившись к рулю, с железным спокойствием Боб мчался сквозь ночь. Чарли Хайк в его рубашке для отдыха и с растрепанными волосами казался воплощением нетерпения, ерзая на месте. Почему? Разве, даже перед лицом смерти у человека нет минуты, чтобы надеть шляпу?

Все это подстегивало Боба Уинтерса, вливая в его жилы азарт нетерпения. Тридцать тысяч долларов… Что же в таком случае на кону? Боба прозвали диким за его смелость. Некоторые называли его безумным, но в эту ночь его безумие волшебным образом увеличилось сто крат.

Это был дико, из-под колес огромного автомобиля то и дело разлетались брызги гравия. В темноте, в ночи, автомобиль пожирал расстояние.

Но Чарли не осознавал дикой скорости. Ему казалось, что они плетутся по-черепашьи, ведь с каждой минутой вероятность всеобщей гибели стремительно возрастала. В его уме вновь возникал лабиринт темных линий: страшное зрелище, которое он видел в телескоп, и его чудовищные грядущие последствия. Почему он до сих пор держал свои исследования в тайне?

Снова и снова он корил себя и доктора Роболда. Вот к чему привела их дурацкая секретность! Весь мир спит, и только он один, единственный человек на планете, знает, что угрожает миру и как сохранить его. И все зависит от нескольких минут! Будут ли они у него?..

Наконец они достигли гор. Дорога стала плохой, каменистой и разбитой. К счастью, Винтерс отлично знал ее. Но даже ему, с его репутацией безумного гонщика, пришлось сбросить скорость.

Ушли часы на борьбу с бездорожьем, с выбоинами, камнями и ямами старой горной дороги. На рассвете, когда небо окрасилось розовым, они вновь выехали на равнину. Именно здесь начались проблемы, и именно здесь Винтерс начал смутно догадываться о том, насколько высока ставка в этой игре…

Они ехали через песчаную равнину — выступ пустыни, вклинившийся в горы. Невдалеке высилась гигантская плотина, перегородившая реку и создавшая среди бесплодных барханов и солончаков рукотворное море. Водохранилище было создано совсем недавно, оно должно было не только дать электричество, но и принести жизнь в этот бесплодный край.

Гигантское рукотворное море, что простиралось сейчас перед ними, должно было обратить пустыню в цветущий сад. Внизу в долине, раскинулся город, уже ставший центром процветающего орошаемого района; с перспективой стать большим и процветающим мегаполисом. Возможно, расстояние, на котором они проезжали мимо этого города, было примерно двадцать миль. Но кратчайший путь на север вел через пески, а не через прекрасный оазис, сотворенный людьми. Винтерс выжал газ до отказа и помчался в пустыню. А затем все произошло.

Все произошло в один миг, но впечатляюще. Для Винтерса это выглядело так, словно солнце, поднимавшееся на востоке, по левую руку от автомобиля, вдруг подпрыгнуло, а затем снова скрылось за горизонтом. Но это было не солнце. Сверкающий словно алмаз, мерцающий шар, гигантский и таинственный, оторвался от земли и обратился в точку в глубинах неба.

Зрелище было загадочным и красивым. Винтерс едва успел уловить произошедшее краем глаза. Все случилось так быстро, что, хотя воздух рассветной пустыни был прохладен и кристально прозрачен, так что миражом это быть не могло. Инстинктивно Боб посмотрел на своего спутника.

Но Чарли тоже видел это. То, чего он боялся, то, что он надеялся предотвратить началось. Он один в целом мире знал, что это было. Молодой ученый вцепился в друга и закричал:

— Скорее, Боб! Если тебе дорога жизнь. Жми до отказа! Гони быстрей!

В то же мгновение раздался дикий грохот и адский рёв, точно легионы сатаны вырвались из ада.

Боб понял, что это. Плотина. Что-то разрушило ее. На Востоке великая стена воды мчалась, сокрушая горы! Красивое зрелище и страшное — неумолимый полупрозрачный вал с пенной бахромой мчался на беззащитный город. Водохранилище превратилось в смертоносную гору воды. Винтерс с ужасом подумал о маленьком городке. Но Хайк прокричал ухо:

— Не обращай внимания на город. Держи прямо на север. Мы успеем проскочить под волной. Город уже не спасти, у остальных есть шанс, если успеем!

Неумолимый приговор. Не было никакой жалости в голосе Чарли, но сама сила его слов пробудила в Винтерсе понимание. Он вдруг осознал, что они участвуют в гонке со временем, а то, что мчится по их следу, способно разрушить мир. Винтерс был сорвиголовой. Надвигающаяся катастрофа пробудила в нем странный азарт. Это был кульминационный момент, великий момент его жизни, миг, когда он мчался на ста милях в час под гребнем несущейся на него смертоносной водяной стены.

Рев воды был ужасным, прежде чем они успели проскочить хотя бы половину расстояния, отделявшего их от безопасной зоны. Казалось, спасения нет. Мир превратился в ревущий и стонущий хаос. Странные вспышки пронизывали толщу водяной стены. Друзья ощущали себя беспомощными перед лицом Ппотопа, словно букашки. Когда они достигли безопасного места, стало ясно, что спаслись они чудом, и пена опавшей волны даже успела лизнуть их колеса.

Вода широко разлилась по равнине позади и наконец, успокоилась.

«Но что же это было? — подумал Боб. — Что за странная вспышка?» Он знал эту плотину. Ее строили на века. Она исчезла в секунду. И виной тому была вовсе не молния. Боб не слышал никаких звуков, кроме рева воды. Он посмотрел на своего спутника.

Хайк кивнул.

— Из-за этого мне и надо в Колорадо. У нас всего несколько часов. Мы можем успеть?

Боб выжимал все, что возможно из двигателя. Катастрофа, свидетелем которой он стал, подхлестнула его.

Невозможно нестись на такой скорости по пустыне, и не попасть в аварию. Только лучший автомобиль-внедорожник может какое-то время выдержать подобную гонку. Но даже такая машина не застрахована от ям и камней. Чарли и Боб нарвались на свою яму в полдень.

Даже опыт Винтерса оказался бессилен. Вероятно, дело было в усталости и переутомлении. Многочасовая гонка истощила его силы, притупила восприятие, затуманила мышление…

И вот пришла расплата — они влетели в пересохший, запорошенный песком канал. Один из тех заброшенных арыков, что стали могилой множества водителей.

Авария — просто вспышка в глазах плюс ощущение полета. Двое друзей, чудом выжив, бессильно лежали на песке, рядом с разбитым всмятку автомобилем.

Глава VII. Раненый континент

Но вернемся к событиям в мире. Никто из общественности не знал ни о Чарли Хайке, ни о том, что происходило в пустыне. А уж о значении того, что происходило в пустыне, и о связи между двумя приятелями, попавшими в аварию, и глобальной катастрофой, обрушившейся на мир, и вовсе никто не мог даже догадаться.

После новостей из Окленда и уничтожения горы Хекла все были слишком потрясены. Все это было непостижимо для нас. Даже ученые могли лишь изумленно разводить руками. Провода телеграфов по всему миру гудели от удивления и паники. Мы были цивилизованными, но, несмотря на наши хваленые достижения, мы смогли быстро вернуться к примитивным и диким суевериям.

Суеверие не может умереть. Где объяснения нет, необходимо чудо. А если оно повторяется… Когда неведомый враг снова нанесет удар? И где?

Не пришлось долго ждать. Но на этот раз удар был серьезней, и намного. Мир задохнулся от ужаса и паники. Чудовищная мощь таинственной силы встряхнула Землю. Рушились устои общества и государства. Правительства в бессилии уходили в отставку. Людьми овладевало безумие.

Враг человечества был всемогущ. Весь континент был расколот. Было невозможно дать описание катастрофы, столь же непостижимой как акт Творения. Мы можем только изложить сухую хронику событий.

На утро после первой катастрофы, в восемь часов, недалеко к югу от маленького городка Санта-Крус, на северном берегу залива Монтерей, видели тот же свет. Все опять произошло мгновенно, хотя и слегка иначе, чем в предыдущих случаях. Свидетели описали огромный шар. Лазурно-синий и огненный. Он создавал странное ощущение живой вибрации, неудержимой живой силы. Шар в чем-то напоминал полную Луну, но выглядел бесконечно более прекрасным и ужасающим одновременно.

Он появился из невесть откуда. Представлялось, что он выскочил из ничего, потом улетел или скорее исчез на востоке. Эффект был ужасен — непостижимая сила оставила глубокую рану в плоти Земли, чудовищную борозду, протянувшуюся на восток.

Все произошло мгновенно. Чудовищный шар мгновенно возник и тут же исчез, оставив за собой полосу уничтожения, словно кто-то провел по поверхности нашей планеты огромным огненным пальцем. Это было воистину страшно. Человеческий разум никогда не сталкивался со столь чудовищной и непостижимой силой.

От песчаных пляжей побережья огненный палец прочертил всю страну. Бездна, двенадцать миль шириной и неизвестной глубины протянулась на восток. Там, где были фермы и дома, не осталось ничего, горы были разрезаны как сливочное масло раскаленным ножом. Прямым как стрела был этот шрам.

Затем был рев потопа. Воды Тихого океана устремились, сметая все на своем пути, в Мексиканский залив. Сила, породившая чудовищную борозду, не сопровождалась усиленным тепловыделением. Об этом свидетельствовало то, что когда в это таинственное ущелье ворвалась вода, не было никакого пара. Это было не землетрясение или проявление вулканических сил. Но что тогда?

Масштаб разрушения едва ли можно представить себе. От берегов Санта-Крус до Атлантики волна прокатилась за несколько секунд. Затем она устремились в Восточный океан — прямо в Саргассово море. Разрушительная сила двигалась на восток с небольшим отклонением к югу. Горы она резала как сыр. Проходя к северу от Фресно, она опалила Сьерру. Она рассекла равнину на полпути между Йосемитом и горой Уитни, через большие пустыни Южной Невады, оттуда через Северную Аризону, Нью-Мексико, Техас, Арканзас, Миссисипи, Алабама и Джорджию, достигнув Атлантического океана в точке на полпути между Брансвиком и Джексонвиллем. Большой канал двенадцать миль в ширину, связал океаны. Дар катаклизма! Сегодня с тысячами судов, перевозящих груз по его водам, мы можем благословить эту часть бедствия.

Но самое ужасное было еще впереди. Пока что чудо было спорадического характера. Оно несло смерть, но в сущности не всем и не везде. Только тем, кто имел несчастье оказаться на его пути. Ядовитый газ, порожденный бедствием, быстро распадался. А убивал он безболезненно. Смерть, но тихая и ограниченная в масштабах. А потом пришло время новой беды.

Мир — это один огромный шар и, хотя и большой, но по-прежнему единственный дом человечества. Немногие из нас смотрят на него как на живое существо. Тем не менее, этот взгляд, при всей его сентиментальности и поэтичности, близок к истине. Земля имеет свои течения — вены, землетрясения — пульс и лихорадка… А миллионы вещей, таких, как большие течения океана, устойчивые течения атмосферы, делают это место пригодным для жизни. Но мы осознаем это только через бедствия.

Странная вещь случилась.

Таинственный опаловый шар разрезал континент. С самого начала катастроф их масштаб возрастал, пока путь таинственной силы не коснулся вод Атлантики, мы не понимали всей фатальности происходящего.

Земля дрожала в шоке, и человек сжался в ужасе. В двадцать четыре часа наша цивилизация рассыпалась, как карточный домик. Мы привыкли ощущать себя титанами, владыками сил Природы, но оказались бессильными букашками на пути асфальтового катка. Весь мир был парализован. Давайте вспомним, как это было.

Воды Атлантики отступили от берегов! И все это без единого звука. А затем с ревом миллионов Ниагар на дно высосанного досуха Мексиканского залива обрушились воды Тихого океана! Гольфстрим, течение, породившее европейскую цивилизацию, исчез за доли секунды! Таинственный шар, ворвавшийся через Саргассово море в Атлантику, пожирал океан. Это был конец Земли!

Что это означало? Весь мир был парализован ужасом.

На это понадобилось несколько секунд. А что будет дальше? Менее чем за сорок часов после своего первого появления в Окленде «чудо» уничтожило гору, разрезало континент и начало высасывать океан. Спокойное на протяжении веков Саргассово море с безумным ревом устремилось к загадочному сияющему шару и было поглощено им!

Это было дьявольским безумием, гибелью, но это было завораживающе красиво и жутко. Воды вздымались новыми Гималаями навстречу таинственному мерцающему шару и без следа исчезали в нем. Теперь загадочный пришелец сиял, так что его свет распространялся на тысячи миль. Порождение Неведомого! Человечество сделало великие открытия и узнало много, но люди даже и помыслить не могли о таком явлении. Это был вампир космического масштаба, и этот вампир буквально пил кровь и жизнь Земли.

Последствия подобных явлений явились немедленно. Шар завис на расстоянии пятьдесят миль от побережья, втягивая в себя воды Атлантики, словно гигантский магнит железные опилки. Гольфстрим отклонился от своего курса через Атлантический океан. Ледяные течения от полюсов, лишившись теплового барьера, устремились вдоль берегов, и оттуда в Саргассово море. Температура в Европе опустилась ниже нуля.

Первое сообщение пришло из Лондона, а потом они посыпались одно за другим:

Мороз! В июле!

Фрукты и весь урожай Северной Европы уничтожены.

Олимпийские игры в Копенгагене сорвались из-за выпавшего снега.

Река Сена замерзла.

Снег в Нью-Йорке.

Сельскохозяйственные культуры вымерзли к югу от мыса Хаттерас.

Эскадрилья самолетов была отправлена из Соединенных Штатов, а другая от Западного побережья Африки. Не больше чем половины из них вернулась. Те, кто вернулся, сообщили о еще больших стихийных бедствиях. Их доклады были ужасны. Они подлетели прямо к таинственному пришельцу. Это напоминало полет к солнцу, стена опалового огня встала перед ними, стена, казавшаяся живой и текучей одновременно, пугающая и прекрасная, обладавшая какой-то нечестивой красотой.

Спаслись только опоздавшие. Невидимые щупальца таинственного притяжения захватили крылатые машины, а их двигатели неожиданно прекратили работать. Тысячи машин втянуло в загадочный шар!

Остальные летчики развернули машины и попытались выйти из опасной зоны. Но сотням из них бежать не удалось.

— Назад, — пришел приказ по радио. — Не приближаться! Это магнит. Поворачивайте назад пока не слишком поздно. Против этого явления человек бессилен.

Тысячи самолетов исчезли в опаловом огне, словно мотыльки в пламени свечи.

Остальные повернули назад. Застывший мир содрогнулся в ужасе. Великий вампир. Тень гибели нависла над Землей. Величие, которого достиг человек, обратилось в ничто. Цивилизация рушилась. Мы были обречены.

Потом явилось последнее откровение. Все было гораздо хуже, чем мы думали. Уровень воды всего побережья пошел вниз. Приливы ушли, чтобы не вернуться. Море на сотни миль отступало от берегов. Тогда открылась правда! Шар, чем бы он ни был, осушал океан!

Глава VIII. Человек, который спас Землю

Чудовищная и загадочная космическая трагедия! Явившаяся неведомо откуда таинственная сила обратила в прах всю нашу самоуверенность, человек оказался в положении бессильного листа, сорванного с древа жизни и гонимого ветром непостижимых сил к пропасти небытия.

Наша казавшаяся всесильной наука не смогла не только спасти, но даже предупредить нас об опасности. Мы создали нашу цивилизацию, словно величественную мозаику, кусочек за кусочком соединяя открытия и изобретения, но вмиг оказались низведены до положения насекомых.

В загадочном, прекрасном и жутком лабиринте бесконечности мы шли по тропе, ведущей во мрак нереальности, из которого некогда вышли. Час за часом загадочный сияющий шар становился все ярче и больше, а воды в океанах становилось все меньше и меньше. Старая Земля была беспомощна. Но, неужели она не смогла породить того, кто мог бы спасти ее? Неужели некому было противопоставить адекватный ответ непостижимой враждебной силе?

Ответ на этот вопрос лежал на песке в Аризонской пустыне. Нас могло спасти только чудо. И чудо случилось. Хромая Судьба явила чудо в виде двух индейцев на раздолбанной малолитражке.

Вряд ли краснокожие знали, кого они в этот день спасли в пустыне. Для них разбитая машина и два бесчувственных тела рассказали достаточно, чтоб начать действовать. Это были добрые самаритяне, и у человечества есть тысячелетия впереди, чтобы прославлять их.

Было потеряно много часов. Без идиотской аварии были бы спасены десятки тысяч жизней, предотвращено множество бедствий. Но мы должны все еще быть благодарны Провидению. Чарли Хайк был жив.

Он был без сознания, в синяках и царапинах, но жизнь его была вне опасности. Его достаточно легко удалось перетащить в раздолбанную машину индейцев, а Винтерс даже смог сам вести машину. Мы не знаем, уговорил он индейцев отдать машину или заставил силой, но это, в данном случае, не важно.

Они поехали на север. Двое мужчин в шоке и синяках, но живые и приходящие в себя. Теперь от старой разбитой легковушки зависела участь Земли.

Они потеряли много драгоценного времени. Винтерс утратил свое право на тридцать тысяч. Но он не расстроился из-за этого. Боб смутно понимал, что ставка теперь больше, чем все деньги мира. Хайк молчал. Он был слишком искалечен и слишком психологически истощен, чтобы думать и говорить. Что произошло, пока они лежали без сознания, было им неизвестно, до тех пор пока они не выехали на берег нового залива, к краю страшной раны, разорвавшей континент…

Для Винтерса это было ужасно. Даже мимолетный взгляд в бездонную пропасть вызывал ужас. Пропасть была столь глубока, что дна ее было не разглядеть. Оно терялось во мраке и хаосе тумана. Он смутно осознал, что появление бездны связано со странным шаром, тем, который он видел на рассвете. Неведомая сила искалечила Землю. Преодолев приступ ужаса, Боб различил вдали туманные очертания другого края бездны. Полных двенадцать миль.

На мгновение зрелище парализовало даже Чарли. Он примерно знал, с чем столкнулся, но масштабы увиденного потрясли его. Долгие годы учебы под руководством Роболда и годы исследований дали ему понимание. Неи сила пара, ни какая-то разновидность электричества, ни даже сила, сокрытая в атоме, но неизвестная пока остальному человечеству — сила, которую он назвал кинетика Вселенной.

Он знал. Знание помогло преодолеть ужас. Эта сила была высвобождена на Земле! Он потерял много часов, но несколько часов еще были в запасе. Мысль дала ему внезапную энергию. Он схватил Винтерса за руку.

— Первый же город, Боб. Первый же город и… аэродром!

Раздолбанная колымага развивала немыслимую для такой рухляди скорость. Боб вел машину вдоль края пропасти, но даже трудности вождения такой дряхлой машины не могли отвлечь его ум от кипевших в нем вопросов:

— Во имя небес, Чарли, что это? Что это?

Чарли ответил. И он заставил Винтерса ехать еще быстрее, хоть это и казалось невозможным:

— Боб, это конец света, если мы не сделаем то, что надо, — сказал Чарли. — Но осталось несколько часов. Мы должны достать самолет. Я должен попасть на гору.

Это было достаточно для дикого Боба. Это была старая малолитражка. Но он был из породы тех гонщиков, что способны выжать скорость даже из разбитой телеги. Он никогда еще он не гнал столь отчаянно. Только один раз он нарушил сосредоточенное молчание. Слова были характерны для него:

— Мы установим мировой рекорд, Чарли. И мы собираемся победить.

И они сделали сделали это. К счастью, не было бюрократической волокиты. Хайк, его имя, его внешний вид и цель полета были достаточны. Последние часы на всех постах в Скалистых горах скопились тысячи радиограмм на имя Чарльза Хайка. После провала всех других ученых многие тысячи людей вспомнили о нем, видя в странном гении последнюю надежду.

Даже правительство, пробудились в запоздалом и почти неистовом рвении. Был отдан приказ предоставить в его распоряжение любые необходимые ресурсы. Доселе его считали фантазером, но после того, что случилось, оставалось лишь молиться о том, чтоб его фантазии превратились в реальный результат. Кроме того, профессор Уильямс придал огласке странное послание Хайка, найденное им в его записке. К обсерватории Роболда было приковано внимание всего мира. Неужели еще есть надежда?

К сожалению, мы не можем дать описание этой таинственной цитадели науки, хотя мы хотели бы дать. Гора Роболда была закрыта для всех, кроме сотрудников обсерватории. Из-за крайней опасности тех опытов, что там проводились и тех сил, что там высвобождались, старый ученый предпочитал хранить тайну. Затем эту традицию продолжил его ученик.

Боб Винтерс и авиатор — единственные, кто может что-то рассказать. Катаклизм, уничтоживший обсерваторию, стал одним из величайших подвигов в летописях мира, но он уничтожил все, без следов. И с нами нет Хайка, чтобы исправить неточности нашего рассказа. Но мы знаем, что он уговаривал сотрудников уйти.

Именно он настаивал, требовал, умолял, чтобы его товарищи бежали, пока был еще шанс. Он осознавал меру риска. Из космоса явилась сила, которая могла разрушить Землю!. Большой шар ослепляющего света и падение уровня океана!

Волей Судьбы, стараниями старого доктора Роболда у него был ответ. Мальчик с зажигательной лупой вырос в Архимеда.

Так что же случилось?

Самолет приближался к горе Роболда. Голую вершину венчали четыре сверкающие прозрачные сферы. По крайней мере мы так предполагаем. У нас есть рассказ Винтерса и летчика, а те утверждают, что сферы выглядели стеклянными. Возможно, это не точное описание, но другого у нас нет. Эти сферы были больше, чем любое здание, когда-либо построенное человеком, но на фоне горы они терялись, выглядя маленькими и незаметными. Поражал не их размер, но их вид. Они были живыми. По крайней мере, так говорил Винтерс. В них жил свет и огонь. Он вибрировал, переплетался тысячами радужных струй. Это не было ни электричество, ни магнетизм. Это была какая-то иная, неведомая, могучая и живая сила, которую Хайк извлек из первозданного Хаоса. Вся гора была залита их мягким светом вся лаборатория Роболда, целый научный городок казалась пейзажем из страны сновидений.

Винтерс никогда прежде не видел ничего подобного. Большие здания и огромные машины. Таинственные устройства, о которых остальной мир не имел ни малейшего представления. Вся эта таинственная машинерия работала абсолютно беззвучно. Не было ни скрежета, ни жужжания, ни шипения. Машины были словно органы единого живого тела, таинственные машины, воплощавшие созданную Хайком теорию кинетики. Четыре огромные стальные трубы со сферами спускались вниз по сторонам горы. В центре, в точке между сфер массивной стальной иглой висел стержень, направленный на солнце.

Винтерс и летчик заинтересовались этим стержнем. От нижнего конца иглы струился световой поток бледно-голубого света, поток текучего и таинственного сияния. Но это была не жидкость, не огонь, не что-нибудь, что видели глаза человека раньше.

Это была энергия. У нас нет лучшего описания, чем слова Винтерса. «Чарли Хайк доил солнце, наполняя извлеченной из него чистой энергией свои четыре сферы. Четыре большие прекрасные живые сферы. Четыре батареи. В них была сила, способная повелевать тяготением».

Гений Хайка и Роболда! Никто, кроме самых смелых мечтателей не придумал бы такого! Жизнь энергии. Пойманная человеком по его воле и желанию. И в течение нескольких минут мы должны были потерять все это! Но то, что случилось в эти минуты, спасло нас. Это была судьба и ничто иное.

Была еще одна игла — стержень, заостренный на конце. Пока что это устройство бездействовало, но почему-то создавало впечатление смертоносной мощи, выглядело, по словам Винтерса, «словно громадная пушка».

Это все, что нам известно. При скорости летящего самолета больше не разглядишь. Но даже это малое носит всеобъемлющий характер. «Минус-энергия». Если бы мы только знали больше о том, что Хайк имел в виду под этим словом! Можно было бы попытаться восстановить его загадочные машины.

Работа доктора Роболда и Чарли Хайка.

Самолет совершил посадку, Боб хотел остаться, но Чарли не пустил его.

— Это смерть, Боб, — сказал он. — У тебя жена и дети. Вернись. Летите отсюда как можно быстрее и постарайтесь оказаться как можно дальше отсюда!

Когда он говорил это, его глаза наполняла печаль расставания. Это были последние слова, что внешний мир услышал от Чарли Хайка.

Затем Хайк бросился бегом к своей личной лаборатории. Когда самолет уже поднялся в воздух, Боб и летчик видели сотрудников, спешно разбегающихся по своим постам. Что это было? Ни Винтерс, ни летчик не знают. Но им кажется, что это было началом последней схватки.

Глава IX. Самый потрясающий момент в истории

Тем временем большой шар, опалово сияя, завис над Саргассовым морем. Европа в настоящее время замерзала, хотя была середина лета. Пролива Ла-Манш уже не существовало. Вода отступила, и можно было пройти пешком от берегов Франции до меловых скал Англии. Пролив Гибралтара высох. Средиземное море стало озером, навеки отрезанным от океана.

Всему миру грозила опасность засохнуть — и не в фигуральном смысле, а вполне буквально. Космический вампир пил саму жизнь нашей планеты. Атлантический океан превратился в огромное джакузи.

Странное безумие овладело человечеством: люди сражались на улицах и умирали в безумии. Это был страх и истерия в глобальных масштабах. Налет цивилизации был смыт волной ужаса. Человек возвратился к животному состоянию.

Потом последовало знаменитое обращение Чарльза Хайка, ставшее искрой надежды для потрясенных миллиардов землян, светом во тьме отчаяния.

Народам мира!

Странные и страшные светящиеся шары, которые за последние семьдесят часов посеяли хаос в мире, — это не чудо, не сверхъестественное явление, но простое проявление и результат применения астрокинетики. Такая вещь всегда была и всегда будет возможна, если есть интеллект, чтобы контролировать и использовать силы, которые лежат вокруг нас. Космос не является пустым пространством, но бесконечным резервуаром неизвестных вам законов и сил. Мы можем контролировать некоторые силы на Земле, но пока мы не достигнем большего, останемся игрушками для любого более древнего и могущественного Разума.

Человек является интеллектом Земли. Придет время, когда он должен стать интеллектом космических масштабов. В настоящее время вы заложники игры слепого случая. Просто случайно получилось так, что я обладаю инструментом для спасения Земли…

Доктор Роболд был настоящим человеком. Когда он нашел меня на улице, я понятия не имел, что ход событий приведет меня к этому моменту. Так вот, прежде чем продолжать рассказ должен сообщить, что доктор Роболд обучил меня и мы стали работать вместе.

Опасаясь непонимания и насмешек, мы работали в тайне. И после его смерти и из уважения к его памяти, я продолжал в том же духе. Но я теперь готов предоставить человечеству все наши расчеты и формулы.

Роболд создал теорию астрокинетики. Она не вписывалась в устоявшуюся научную картину мира, но Роболд математически безупречно доказал её.

Светящиеся шары, которые почти уничтожили нас, являются лишь одним из незначительных проявлений открытой Роболдом силы. Это воздействие враждебного инопланетного Разума. Тем не менее, это не акт чистой агрессии со стороны инопланетян. Это борьба за самосохранение. Время придет, возможно, через миллиарды лет, когда мы сами будем вынуждены прибегнуть к таким действиям или погибнуть. Или мы поступим так, или должны будем погибнуть. Позвольте мне попросить вас теперь помнить, все, что вы перенесли, берегите этот мир…

Теперь я должен спасти вас и Землю.

В подземельях вы найдете все. Все знания и открытия великого доктора Роболда, а также несколько незначительных моих разработок.

И теперь я прощаюсь с вами. Вы будете жить.

Чарли Хайк.

Странное сообщение. Оно облетело весь мир, возрождая надежду, но одновременно сея сомнения. Кто такой этот Чарли Хайк, чтобы делать подобные заявления? Неисчислимые миллионы людей никогда не слышали его имя, тех же, кто знал его, было очень мало.

Послание ниоткуда, содержащее странные и сомнительные идеи, в которые было трудно поверить. Астро-кинетика! Абракадабра! Но испуганное человечество в этот момент было готово поверить хоть в черта с рогами! Утопающий хватается за соломинку, миллиарды землян ухватились за предоставленную им надежду. За более четким объяснением вернемся в Аризонскую обсерваторию, к профессору Реду Уильямсу. Он убедился в том, что Разум является космическим фактором и что многие теории о мироустройстве следует пересмотреть с учетом этого фактора.

Чарли Хайк был прав. Нельзя измерить интеллект линейкой. Математика не лжет; но она бессильна в определении пределов возможностей Разума. Внезапность отъезда Хайка озадачила профессора Уильямса. Ещё сильнее его смутила записка друга, найденная на столе. Это было не в правилах Чарли, уходить не попрощавшись. А тут он даже забыл надеть пиджак и шляпу! Явно, что-то стряслось!

Профессор прочитал записку, внимательно и с изумлением.

Продолжай наблюдения! Не отходи от телескопа! Если Земля полетит вверх тормашками, значит я не добрался до горы.

Что это означает? Кроме записки не было ничего. Профессор не знал, что ответы на его вопросы заброшены порывом ветра за шкаф. Тем не менее, он отправился в обсерваторию, остаток ночи провел у телескопа.

Звезды в небесах неисчислимы, и найти иголку в стоге сена казалось проще, чем определить, что именно и зачем наблюдал Чарли. Профессор был еще переполнен скептицизма, и тайна, стоявшая за словами Чарли, еще не подчинила себе его ум в полной мере.

Тем не менее, интерес пробудился…

«Если Земля полетит вверх тормашками…» В чем был смысл этих слов?

Но пока он еще не беспокоился. Профессор любил Хайка как оригинального мыслителя, но многие его суждения считал просто проявлениями экстравагантности. Несомненно, это было одно из них. Он считал так, до тех пор пока не пришли вести из Окленда. Когда они пришли, Уильямс обеспокоился. Затем исчезла гора Хекла. Кажется, Земля действительно полетела вверх тормашками.

Несколько дней профессор не находил себе места. Он буквально обезумел. От телескопа он отрывался только для того, чтобы узнать, нет ли известий от Хайка. Он не знал, что Хайк лежал без сознания и почти мертвый в пустыне. Что мир на грани гибели, Уильямс понимал хорошо. Но где был человек, способный спасти его? Что его друг имел в виду, на что он хотел обратить внимание?

Конечно, нужна была некоторая дополнительная информация. Долгие часы он проводил у телескопа, но тщетно.

Это продолжалось три дня. Кто сможет их забыть? Конечно, не профессор Уильямс. Весь день он ждал объяснения. Математика, да и вся наука летели к чертям, человечество оказалось в положении слепых котят. Чарли Хайк знал секрет. Ответ таился среди звезд, а крупнейший астроном планеты не мог найти его.

Но семнадцатый час принес поворот судьбы. Профессор зашел в кабинет. Дверь была открыта, и тот же порывистый ветер, который спрятал за шкаф подсказку, теперь милостиво явил ее глазам астронома. Уильямс заметил кусок бумаги, торчащий из-за книжного шкафа, дрожащий на сквозняке. Он поднял его. Первые слова, которые он видел, были написаны почерком Чарли.

В грядущем, в последнюю эпоху Земли, когда истощится ее атмосфера, а запасы воды будут утрачены, человечество или иной разумный вид, который придет ему на смену, чтобы выжить, вынуждено будет обратить свои взоры за пределы планеты. Необходимость — двигатель эволюции. Не будет никакой воды на Земле, но будет неограниченное количество ее в другом месте…

К этому времени, например, большая планета, Юпитер, будет в удобном состоянии для заселения. Газообразная ныне, к тому моменту, если верны наши космогонические теории, атмосфера Юпитера сконденсируется, обретя океаны из жидкой воды. Но до этого еще миллионы, если не миллиарды лет. К этому времени интеллект и сознание Земли будут готовы решить эту задачу.

Это кажется невероятным сегодня. Но если мы рассмотрим прогресс наших возможностей за последние сто лет, а потом экстраполируем тенденцию на миллиард лет? Не все законы вселенной нам пока известны. В настоящее время мы в сущности ничего не знаем.

Но возможно, мы опоздали? Возможно, мы сами обрели судьбу, которую предначертали кому-то другому. У нас есть очень опасный сосед где-то рядом с нами. Марс находится в тяжелом положении. Там почти нет воды. И мы знаем, что на Марсе есть жизнь. Жизнь, при том разумная! Очень многие факты, которые мы видим на поверхности Марса, говорят о его присутствии. Но их океаны давно иссякли и единственный путь для марсиан — использование полярных шапок. И каналы Марса свидетельствуют о наличии развитой и могущественной цивилизации.

Но как далеко шагнуло их развитие? Это маленькая планета, и, следовательно, ее эволюция шла на эоны веков быстрее эволюции Земли. Её цивилизация достигла зрелости и приближалась к своей гибели. Она имела меньше времени для спасения, чем интеллект будет иметь — в конце концов — на Земле.

Но как далеко прогрессировал этот интеллект? Это вопрос. Природа медлительна. Ей потребовались миллиарды лет, чтобы породить жизнь на Земле, и еще миллиарды, на то, чтобы сделать эту жизнь сознательной. Но сколько миллиардов лет она трудилась над Марсом?

Вот и все. Профессор начал изучать остальные бумаги. Это была карта Марса, и центр был помечен черным крестом, нацарапанным мягким карандашом.

Он знал «лицо» Марса. Это был Аскрейское озеро. Оазис на пересечении множества каналов, разбегавшихся от него, как спицы от втулки колеса.

В два прыжка Уильямс очутился в обсерватории. Это был великий момент в его жизни и странный, и наиболее волнующий момент, возможно, во всей истории астрономии. Руки ученого дрожали. Лик нашего небесного соседа наконец предстал перед ним!

Но что это? Профессор, задыхаясь, издал испуганное восклицание. Был ли это Марс? Марс когда-то был красным. В телескоп он был виден как капля крови, как пятнышко красной охры, как отблеск адского огня. Планета высохла, чахлая растительность покрывала лишь дно пересохших океанов. Остальные территории Марса, где некогда были континенты, стали багровой пустыней. Восхищавший нас алый цвет Марса был цветом смерти.

Теперь все изменилось. Марс был зеленым! Красный цвет ушел навсегда. Планета сияла в небесах обновленной славой. Она сверкала и блистала.

Профессор разыскал Аскрейское озеро. Было трудно найти его теперь. Все лицо планеты преобразилось. Там, где раньше были каналы, в настоящее время блистали синева и зелень. Он понял, что созерцал и никогда не мечтал увидеть, — моря Марса были вновь полны водой.

Украв воду земных океанов, Марс вернул себе молодость. Но как это было жестоко по отношению к нам! Это был ужас для нашего мира. Сияющий в небе шар-вампир! Европа, замороженная посреди лета, и Нью-Йорк, погребенный под массами льда. Это было уничтожение Земли. Как они смогли сделать это? Что это было?

Профессор искал Аскрейское озеро. И он увидел нечто странное. На том самом месте, где должна была быть точка пересечения каналов, он увидел мерцание загадочного опалового огня! Профессор разглядел эту сияющую точку отчетливо, она ярко сверкала среди зелени вод. Ее мерцание было зловещим, она казалась живым и злым глазом.

Это было то, что Чарли Хайк увидел и согласно чему сделал свои выводы. Профессор пытался понять мысли Чарли. Он поспешил к горе. Что мог сделать Хайк, просто человек, против мощи, такой, как эта? Противостоять марсианам, с их наукой, позволяющей воровать океаны, казалось, не по силам человечеству. Оставалось смиренно ожидать своей участи.

А затем…

Прозвучал голос Хайка, его таинственное обращение к народам Земли. Слово было сказано — астрокинетика! Конечно, он знал, что говорит. Уильямс больше не сомневался. Чарли Хайк мог спасти их. Человек, которого он считал фантазером. С нетерпением Уильямс ждал у телескопа. Весь мир ждал.

Это был, пожалуй, самый потрясающий момент в истории Земли. Чтобы описать его, как он того заслуживает, следует признать, что это был Судный день. Мы все прошли через это, и мы все думали, конец пришел. Нам казалось, Земля обречена.

Над штатом Колорадо в космос взметнулось ослепительное багровое пламя! Если некий дух и вознесся во славе в небеса, то это был дерзкий дух Чарли Хайка! Он, словно новый Архимед, переворачивал миры. Вся Земля содрогнулась от отдачи. По сравнению с этим толчком, любое землетрясение было легкой качкой. Сознание Земли говорило!

Профессор от толчка рухнул на пол. Он не до конца понимал, что случилось. За окном, на севере, над Колорадо, полыхло зарево… Но Уильямс был ученым до конца. Он вывихнул лодыжку, его лицо было залито кровью, но все равно, он изо всех сил, ринулся к телескопу. И он увидел:

К Марсу мчалось зловещее пламя, это пламя жило и двигалось, и оно было ярче опалового «глаза» марсиан. Это был ответ Земли, ответ Чарли Хайка!

Момент кульминации случился в полной тишине. И из всех жителей нашего мира только профессор Уильямс видел его. Два пламени слились и погасли, марсианское и земное, но что при этом произошло на Марсе, мы, конечно, не знаем. Но несколько мгновений — и все закончилось. Только зеленое марсианское море подмигивало ученому в солнечном свете. Сияющий опал над Саргассовым морем бесследно исчез. Океан застыл в покое.

Это были три дня ужаса. Если бы не годы напряженной работы Роболда и Хайка, мы были бы уничтожены. Жаль, что все открытия этих величайших умов Земли ушли вместе с ними. Даже Чарли не понял, какие потрясающие силы он высвободил.

Перед смертью он тщательно запер все записи в сейфе подземного хранилища. Он ожидал смерти, но не того катаклизма, что произошел. Гора Роболда прекратила свое существование, на ее месте ныне озеро диаметром в пятьдесят миль… Так работает астрокинетика.

Теперь в небе мы видим ныне зеленый и красивый Марс. Видим, не испытывая вражды. Они чуть не уничтожили нас, но не из-за того, что желали нам зла. Нашими космическими соседями двигал инстинкт самосохранения. Давайте будем надеяться, что у них теперь достаточно воды и что их устраивает размер их морей. Мы не виним их, и мы не виним себя, если на то пошло. У нас есть наш мир, и мы надеемся сохранить его.

Чудесные открытия сделаны наукой в мире бесконечно малых величин. Слава открытия электрона и ядра, кванта и радиоактивности, слава Резерфорда, Бора, Милликена, Планка бессмертна. Но на другом конце шкалы размеров мы окружены звездной Вселенной, где мили слишком малы, чтобы принимать их во внимание, и где световой год, который является невообразимым расстоянием для обычного ума, является единицей измерения расстояния. И в эту большую Вселенную наблюдатели пытаются проникнуть с их гигантскими телескопами в обсерваториях на вершинах гор. Что они видят? Какие секреты могут однажды открыться им? Нам нечего сказать. Читайте рассказ Чарльза Уинна.

Хьюго Гернсбек

Видения бесконечности

Чарльз Уинн

Вступление

— Нет нужды рассказывать вам, господа, о тупике, в который зашла астрономия. В то время как все другие отрасли науки открыты для практически неограниченного развития, астрономия достигла предела развития. Причина тому — предел развития телескопа, о чем свидетельствуют эти фотопластины, и, увы, лучше качества изображения мы не получим. Что-то должно быть сделано. Может ли кто-то из вас предложить что-нибудь? — и оратор остановился и оглядел людей, сидевших вокруг стола.

Это была встреча Международного астрономического общества. Ученые собрались, чтобы обсудить результаты испытаний гигантского сорокафутового рефлекторного телескопа с ртутным зеркалом, который недавно был установлен в Грэйт-Холтонской обсерватории, расположенной среди вершин южноамериканских Анд.

Очевидно, что результаты оказались не слишком удовлетворительны, что подтверждалось серьезным и вдумчивым выражением лиц собравшихся. Холтон — председатель, и без того не отличавшийся чувством юмора, — клокотал от ярости.

— Возможно, стоит перенастроить ртутное зеркало, — мягко предложил Фламбер, французский астроном в ответ на гневную речь Холтона.

Лицо Холтона исказила гримаса отвращения, а ежик его рыжих волос, казалось, вздыбился.

— Что за чушь! Увеличение великолепное, но посмотрите на качество изображения! Я вижу какой-то полосатый блин! Вибрации! А от них в технике не уйдешь! Мотор крутит «тарелку» нашего телескопа, превращая ртуть в параболическое зеркало. Вся конструкция вибрирует, и зеркало покрывается рябью… И посмотрите, что микроскопическая рябь сделала в этом случае. Да, я хотел бы увидеть, как кто-нибудь из вас сделает что-нибудь… И если вам хватит глупости продолжать эту идиотскую затею, которая стоила миллионы долларов, то с меня хватит!

Неприятное молчание последовало за этим взрывом. Несмотря на все свои чудачества, Генри Ф. Холтон был величайшим астрономом современности. Никто не рискнул возражать ему.

И вдруг с места поднялся темноволосый мужчина на вид лет тридцати пяти. И среди повисшей тишины этот человек сказал:

— Предоставьте эти средства мне, и я построю телескоп, в который вы сможете разглядеть молекулы, из которых состоят лунные породы!

Подготовка

Холодная Луна восходила над снежными вершинами Анд. На одной из высочайших вершин раскинулась гигантская обсерватория Холтона, расположенная в наиболее выгодном для наблюдений месте земного шара.

На огромных бетонных ступенях строящегося здания двое мужчин вели серьезный разговор. Один из них был маленького роста и рыжеволосый, с яркими голубыми глазами, которые воинственно и решительно взирали на мир из-под тяжелых роговых очков. Его собеседник, высокий и темный, излучал вокруг себя атмосферу тихой силы и достоинства.

Уже десять лет эти люди работали с утра до вечера, один, строил огромный механизм для установки деликатного аппарата, который его спутник доводил до совершенства в большой лаборатории далеко в Штатах.

Шесть месяцев назад прибор был готов. С этого времени с помощью небольшой группы людей, они работали день и ночь напролет, устанавливая его. Наконец, сегодня они провели последние корректировки, необходимые для реализации невероятного проекта.

Несколько минут они стояли молча, многозначительно рассматривая плоды своих трудов. Тогда высокий темный человек, поднял взгляд и посмотрел на большую красную звезду, которая грозно и дерзко сияла в зените. Он что-то быстро сказал компаньону, и вместе они вошли в здание.

Два часа спустя они вновь появились снаружи, их лица преобразились, словно им явилось великое откровение. То, что они сделали только что, было сродни открытиям Бора, Резерфорда и Планка, открытию ядра атома и электрона, квантовой природы излучения и атомной энергии. Это было великое открытие, достойное записи золотом в скрижали науки. Но теперь открытия касались не мира бесконечно малых величин, но мира бесконечно большой, звездной вселенной, для которой мили слишком малы, которую меряют световыми годами.

Двадцать четыре часа спустя те же люди вошли в здание снова. На этот раз, однако, они были в сопровождении десяти других величайших ученых трех континентов: Харлтона, английского физика; Корона, американского химика; Фламбера, француза, вместе с руководителями четырех величайших обсерваторий мира.

В центре комнаты, где они собрались, стоял массивный ртутный рефлектор, бывший предметом жарких обсуждений десять лет назад. Но теперь он странно изменился. Больше он не был неподвижно направлен на одну точку в небесах, чего требовала капризная жидкая ртуть. Теперь он был установлен, как тонко сбалансированный драгоценный хронометр. И его блестящей поверхности больше не требовалось быстрое вращение для поддержания своей совершенной параболической формы. Жидкий металл был теперь тверд и прочен, как сталь. Волшебство современной физики дало ему вечную прочность.

Ученые несколько минут в тишине рассматривали колоссальное и чудесное создание человеческого разума, а затем направились по лестнице в специальное помещение, расположенное под куполом огромной обсерватории.

Это было странное место, заполненное замысловатой и сложной хитроумной аппаратурой. На одной из стен многочисленные вакуумные трубки были смонтированы группами на сверкающих бакелитовых панелях. Другая стена целиком представляла собой грандиозный пульт управления с бесчисленными кнопками, переключателями и рубильниками. В центре комнаты был установлен блестящий серебряный экран размером около шести квадратных футов. Глядя на него, люди могли видеть отражение странного аппарата, укрепленного на потолке выше.

Вначале ученые изумленно осматривали помещение. Затем оператор, как вы уже догадались, это был высокий темноволосый изобретатель, обратился к собравшимся спокойным тихим голосом.

Телескоп

— Джентльмены, — начал он, — здесь, вы увидете результаты десяти лет интенсивных трудов господина Холтона и моих, результат вложения миллиона долларов, которые вы столь любезно выдели на этот проект. Оправдались ли капиталовложения, судить только вам. Однако я ожидаю, вы не будете разочарованы.

Затем подойдя к пульту, он щелкнул одним из переключателей. Мгновенно помещение наполнил низкий шум электродвигателя.

Изобретатель пояснил, что «энергия идет от хорошего размера ГЭС, расположенной на другой стороне горы».

— Это была идея Холтона. И… — добавил он, мягко улыбаясь. — Холтон является конструктором крепления отражателя и других необходимых вспомогательных аппаратов. Если мы добьемся успеха сегодня вечером, он разделит все почести.

Затем изобретатель отвернулся от членов Совета Астрономического общества, он нажал на рычаг, повернув наблюдательную щель огромного купола к востоку. Щелкнул другой переключатель, и на самой вершине купола, венчавшего вершину небольшой стальной башни, странный аппарат, немного похожий на огромную рентгеновскую трубку, пробудился к жизни. Затем могучий телескоп, плавно поворачиваясь, нацелился на восходящую луну.

Факсуорти — так звали изобретателя, — снова обратился к собравшимся:

— Господа, теперь рефлектор наведен на луну. Смотрите на экран.

Он щелкнул еще одним переключателем. Низкий шум сверху быстро превратился в тонкий визг, который вскоре стал неслышен для человеческого уха.

Факсуорти повернул ручку управления, и две вакуумные трубки засветились. Одновременно странный луч люминесценции из аппарата выше упал на экран.

Глядя вниз на экран, люди увидели объект, немедленно захвативший их внимание. Будто плавая в серебристой глубине, возникло красивое детальное изображение луны.

Восторженно вся группа ученых уставилась на него. Затем Факсуорти легким движением руки включил в цепь еще две трубки.

Первое изображение исчезло и сменилось на новое, заполнившее весь экран. Поверхность Луны стала приближаться! Сперва, оно стало детальнее, чем обычно, но было видно целое серебристое полушарие. Потом только его фрагмент. Затем экран целиком заполнила одна гора. Затем только часть горы, только полтора десятка скал, малая часть горы и, наконец, поверхность одной скалы.

Затем ученый с торжественным видом щелкнул последним переключателем.

Лунная поверхность исчезла! На ее месте вихрился рой светящихся частиц!

Молекулы Луны

— Джентльмены, — продолжал Факсуорти, и его обычно тихий голос слегка дрожал от эмоций, — вы видите молекулы кварца из которого состоят породы одной из скал на поверхности нашего спутника. Я могу только надеяться, что смог правильно и успешно использовать деньги, которые вы так любезно предоставили.

Приглушенный шум аплодисментов был единственным ответом, который он получил от зачарованной группы ученых, восторженно наблюдавших за танцем молекул иного мира. То, что они видели, граничило с чудом. Затем изображение внезапно исчезло с экрана.

— Возможно вы хотели бы услышать краткое объяснение принципа действия аппарата, прежде чем мы будем участвовать в заключительном тесте вечером, — предложил он, взглянув на часы.

Ученые кивнули в общем согласии, и изобретатель начал:

— Как вы, наверное, знаете, я участвовал в исследовательской работе в области физики и химии с двадцатилетнего возраста. За это время я сделал несколько открытий, некоторые из которых оказались весьма полезными в этом проекте. До настоящего времени сути моей работы не знал никто, кроме Холтона, которому я доверял полностью. Если вы позволите, господа, я скоро вернусь, — он исчез, взбежав вверх по лестнице, ведущей к надстройке, расположенной выше в центре купола.

Вскоре он вернулся, держа что-то сжатое в ладони. Открыв ее, он показал небольшую плоскую трубку, заполненную красноватой липкой жидкостью. Концы трубки были запаяны, к ним было подключено несколько тонких платиновых проводов.

— Эта трубка, господа, — объяснил ученый, — это само сердце аппарата, который вы видите. Без него все было бы совершенно бесполезно. Эта трубка содержит некоторое количество ранее неизвестного элемента, который я называю люциум. Мне и моим лаборантам потребовалось двадцать лет, чтобы выделить то количество люциума, которое вы видите в трубке… Существенным фактом является то, что этот элемент имеет те же свойства, что селен, только в миллионы раз более ярко выраженные. В абсолютной темноте это идеальный изолятор, но пусть только крохотный луч света коснется его, он мгновенно становится проводником, в степени, пропорциональной силе света. Я фокусирую свет, собранный рефлектором, на этой трубке. Не стану вдаваться в подробности о том, как свет обращается в электричество, усиливается и вновь превращается в свет, проецируемый на экран… Это слишком сложно и потребует нескольких часов, чтобы удовлетворительно объяснить важные детали. Из-за дефицита времени я опущу обстоятельства открытия этого элемента, сказав вам только то, что изначально мне было любопытно, каковы причины появления яркой фиолетовой линии, которая время от времени вспыхивала в спектрах редких руд, которые я анализировал. — Достав часы из своего кармана и взглянув на них, ученый продолжал, разволновавшись: — Через двадцать пять минут планета Марс окажется на минимальном расстоянии от Земли. Тогда мы узнаем секрет таинственной красной планеты. Если вы предоставите мне минуту, я верну люциум на свое место.

Ученый ушел, но вскоре вернулся обратно, и тут вдали пророкотали раскаты грома.

— Одна из летних гроз, которые часто бывают в этих горах, — объяснил изобретатель. — Надо настроить рефлектор сейчас, чтобы не случилось неприятности, когда гроза придет сюда.

— Но гроза испортит изображение! Даже не считая туч, ветер, сильные воздушные потоки! — воскликнул Фламбер. Это были первые слова, которые он сказал в ту ночь.

Факсуорти ни слова не говоря, указал на небольшой выступ на восточной стене здания. Он указал пальцем на луну, которую начинали затягивать облака. Взглянув в указанном направлении, ученые увидели призрачный цилиндр люминесцентного сияния исходящего от небольшой башни на крыше и нацеленной в космос. Он был поднятый настолько высоко, насколько глаз мог видеть!

— Дезинтеграционный луч, — кратко объяснил изобретатель. — Эфирные волны, которые имеют свойство отгонять все формы материи со своего пути. Дальность действия этого луча в атмосфере составляет около шестисот миль, и до тех пор, пока телескоп направлен на цель, мы совершенно не зависим от метеорологических условий.

Повисшую тишину разорвал сдавленый полукрик-полустон:

— Mon dieu!

Казалось почти невероятным, что один человек может совершить так много чудес. А потом наступила мертвая тишина. Молчание не нарушалось, даже, когда изобретатель вновь привел их к пульту управления. Быстро навел он колоссальный телескоп на новую цель, где непреклонно блистала большая красная звезда. Таинственный луч, уничтожающий препятствие в атмосфере, сверкнул, устремившись в том же направлении.

Снова первые две вакуумные трубки наполнились сиянием. Опять странный луч метнулся с потолка? и на экране возник образ красной планеты, диаметром с бейсбольный мяч. Еще две трубки зажглись, и изображение в два раза увеличило свой размер. Теперь сложную сеть тонких линий каналов можно было отчетливо проследить на тусклой красноватой поверхности.

Зажглись еще две трубки, изображение приблизилось и стало подробнее. Вскоре оно заполняло весь экран. Теперь только участки поверхности были видны, и они росли, яснее и яснее в деталях. Марс стал виден так, как если бы они находились всего в пятистах милях от его поверхности!.. Медленно тонкие линии росли в ширину, пока только две из них, теперь широкие полосы охры двух футов в ширину, пересеклись в середине экрана, образовав большое круглое пятно. Центр этого места был густо усеян маленькими черными точками, которые резко блестели, отражая солнечные лучи.

Марс с высоты 10 000 футов

Затем, без предупреждения, Факсуорти включил все трубки, за исключением двух. Мгновенно изображение на экране растворилось, и на его месте появилась чудесная сцена что один человек может совершить так много чудес, — большой город с высоты в десять тысяч футов.

Ученые смотрели на большие здания в тысячи футов в высоту, над которыми реяли огромные изящные воздушные корабли. И палубы были покрыты крошечными фигурками!

Последние две трубки ожили, и земляне увидели Марс с расстояния пятидесяти футов! Крошечные фигурки превратились в людей. Совершенных людей прекрасного телосложения, с мелкими, но правильными чертами лица. Они были одеты в облачения, напоминающие те, в которых были одеты легионы Цезаря много веков назад. Женщины также, изящные и прекрасно сложенные, были облачены в изысканные цветные платья, которые блестели в солнечном свете множеством цветов и оттенков.

Последние две трубки снова погасли, и изображение отступило, демонстрируя панораму города с высоты в десять тысяч футов.

Почти незаметными движениями руки Факсуорти разворачивал перед глазами землян панораму соседней планеты, от полюса до полюса.

Гору, на которой приютилась обсерватория, уже сотрясали удары бури, но ученые забыли о буйстве стихии. Сверкала молния, тысячей пушек грохотал гром, но вакуумная труба уходила в небеса, обеспечивая качество изображения, и ученые утратили всякий интерес к земным делам, захваченные тайнами чужого мира.

То огромные, красные, песчаные пустыни простирались по всему экрану, то водный канал перерезал экран синей чертой, то другой город замер, раскинувшись на пересечении двух каналов, и с расстояния тридцати трех миллионов миль они рассматривали поверхность планеты от скованного льдами севера до покрытого льдами юга. Неожиданно в поле их зрения промелькнула вершина столовой горы с загадочным огромным сооружением.

Умелой рукой Факсуорти вернул изображение обратно на центр экрана. Черное сооружение было огромным зданием, полностью охватывающим вершину горы и возвышающимся на пятьсот футов — почти точная копия здания, в котором они находились. И с ее вершины луч вакуумогенерации устремлялся в космос! Опять зажглись последние две трубки, и ученые увидели полированную чашу, огромное вогнутое зеркало двести футов в диаметре.

— Видите, — взволнованно продолжал ученый, — невидимые глаза всегда смотрят на нас из космоса, и они делают это на протяжении бесчисленных веков!

Затем буря сорвалась с цепи, обрушившись на обсерваторию со всей яростью. Молнии сверкали среди рушащихся с неба потоков, беспрерывно рокотал гром, дробясь эхом между скал.

Внезапно разряд слепящего света ударил с неба в купол башни. Адский жар расплавил металл, и луч, разрушающий материю, хлестнул по скалам. Со страшным грохотом, заглушающим грозу, тысячи тонн камня обрушились в бездну.

В наблюдательном зале изображение неожиданно исчезло с экрана, сменившись на вихрящийся зеленый хаос. Факсуорти издал ужасный крик.

— Луч! — с этими словами он прыгнул к дальнему концу пульта. Но было уже поздно!

Внезапно генератор луча окончательно накренился, обрушив на обсерваторию поток смертоносной энергии. С чудовищным грохотом обсерватория разваливалась, а затем луч уперся в порождавший его генератор и уничтожил его! Тогда наступила тьма.

И выше в диком неистовстве барабаны грома победным гимном грохотали над руинами, словно насмехаясь над дерзостью смертных, готовых вырвать у Природы ее самые сокровенные тайны.

Пришествие льдов

Грин Пэйтон Вертенбэйкер

Перед вами великая трагическая история автора рассказов «Человек из атома», история о человеке, который приобрел бессмертие с точки зрения современников. А этот рассказ о мире, пережившем многие столетия, огромные перемены. А герой этой истории остается пережитком двадцатого столетия. Он оказывается в одиночестве среди странно изменившихся людей — продукта многих эпох эволюции. Да и климат к тому времени изменился. Мир начал замерзать. Нью-Йорк находится почти в арктической области, и Италия покрыта снегом круглый год. Несмотря на их огромное интеллектуальное развитие, должны погибнуть все люди. Один только наш герой может противостоять наступающему холоду. Он хотел обрести вечную жизнь, и он получил ее — вечная жизнь, холодного разума, без радости и печали. Что он делал все эти годы? И как он наслаждается ими? Прочитайте этот рассказ.

Хьюго Гернсбек

Так странно быть одному, и так холодно. Так странно быть последним человеком на Земле…

Снег тихо сыплется с неба, без паузы, в серых бесконечных сумерках. Я потерялся в этой призрачной белизне безликого размытого мира, и, несомненно, я самое одинокое существо во Вселенной. Сколько тысяч лет назад я знал истинную дружбу? Долгое время я был одинок, но вокруг были люди, существа из плоти и крови. Сейчас они ушли. Теперь нет даже звезд, чтобы составить мне компанию — они все потеряны в бесконечности снега и сумерек.

Если бы я только мог знать, как долго длится мое одиночное заключение на Земле. Разумеется, это не имеет никакого значения. Но, не смотря ни на что, некий инстинкт во мне непрерывно вопрошает: какой год? В каком году?

Это было в 1930 году, в году, когда началась моя странная история. Был один великий человек, который проводил операции, чтобы возвращать людям здоровье, мы называли таких людей хирургами. Джон Гранден носил звание «сэр», в указание благородства по рождению по законам Англии. Но операции были только хобби сэра Джона, если быть точным, ибо, хотя он достиг блестящей репутации как хирург, он всегда чувствовал, что его реальная работа лежала в экспериментальных исследованиях. Он был, в некотором смысле, мечтатель, но мечтатель, который мог сделать свои мечты реальностью.

Я был очень близким другом сэра Джона. Мы даже вместе снимали квартиру в Лондоне. Я никогда не забуду тот день, когда он впервые упомянул о своем выдающемся открытии. Я только что вернулся с длинной конной прогулки на санях по сельской местности. Ездил я с Элис… А теперь я сидел, сонно уставившись в окно, созерцая метель в серых вечерних сумерках… Странно, что моя история начинается и заканчивается снегом и сумерками…

Сэр Джон вдруг открыл дверь в комнату и начал лихорадочно мерить комнату шагами, из угла в угол. В какой-то момент он остановился и посмотрел на меня, ухмыляясь, как торжествующий маньяк.

— Получилось! — закричал он и, не останавливаясь, добавил. — Я почти сделал это!

Я в свою очередь улыбнулся ему. В этот момент сэр Джон выглядел очень смешным.

— Что у вас получилось, сэр? — ехидно спросил я.

— Господи! Да ведь это секрет… Секрет! — и потом он снова убежал, захлопнув дверь с победным кличем. — Секрет!

Меня все это, конечно, позабавило. Но я был очень заинтригован. Я знал, что сэр Джон достаточно хорошо понимал, что его экстравагантное появление потребует серьезного отчета о «секрете». Но пока строить предположения было бесполезно. Мне оставалось надеяться только на объяснение к ужину. Так что я погрузился в один из томов прекрасной библиотеки нашего хирурга и стал ждать.

Я думаю, что книга была одним из сочинений Мистера Уэллса, наверное «Когда спящий проснется», или другой из его блестящих фантастических романов, но точно вспомнить не могу. Я только хотел бы передать некоторую идею атмосферы, что пропитала нашу квартиру, мой интерес к тому, что было огромным, удивительным и странным. Вы могли бы тогда, кто бы вы ни были, понимать немного ту легкость, с которой я принял невероятное открытие сэра Джона.

Он начал объяснять мне так, как будто не имел шансов использовать его для себя.

— Вы думали, я сбрендил, Дэннел? — спросил он. — Я сам удивлен, что еще в своем уме… Всю жизнь я бьюсь, как проклятый, над этой проблемой. И вдруг я решил ее! Или, скорее, боюсь, создал еще одну, значительно большую проблему…

— Расскажите мне об этом, но, бога ради, словами попроще.

— Верно, — сказал он. Затем он остановился. — Дэннел, это великолепно! Это изменит все в мире, — его глаза вдруг засветились гипнотически. — Дэннел, это секрет вечной жизни, — сказал он.

— Господи, сэр Джон!

Я не знал, плакать мне или смеяться.

— Вы знаете, я провел большую часть моей жизни, изучая процессы рождения, и пытаюсь выяснить всю историю зачатия, — начал сэр Джон.

— Вы узнали?

— Нет, и это страшно развеселило меня. Я обнаружил что-то, еще не зная, что именно от этого ждать.

— Не хочу вдаваться в технические детали, я очень мало знаю о том, как все на самом деле проходит. Но я могу попробовать вам кое-что объяснить.

Этот разговор состоялся тысячи, а возможно, и миллионы лет назад. Я и тогда понял не все, а теперь еще и многое забыл. Но попробую передать саму суть.

— В моем исследовании процессов рождения, — начал он, — я в первую очередь обращаю внимание на процессы, которое происходит в телах мужчины и женщины. Все продукты, которые мы едим, сохраняются в организме, и содержащиеся в них микроэлементы влияют на процесс воспроизводства жизни. Можно выделить две различные эссенции, так сказать, из которых одна хранится в женщине, другая в мужчине. Объединение их порождает ребенка… Однажды я сделал небольшую ошибку в эксперименте с морскими свинками, я переставил определенные органы, которые мне не нужно описывать, так, что я думал, что полностью испортил брюшко бедного существа. Оно выжило, однако я отсадил его в сторону. Несколько месяцев спустя я случайно обратил внимание на это животное. Свинка была бесплодна, но при этом абсолютно не постарела! Я вновь и вновь осматривал морскую свинку и обследовал ее тщательно. Мне не нужно подробно описывать ход исследований. Но, в конце концов, я обнаружил, что моя «ошибка» на самом деле грандиозное открытие. Я обнаружил, что было достаточно удалить определенные органы и тогда активируются до того «спящие» органы. Подобным образом можно изменить весь процесс воспроизводства. Вы слышали, конечно, что наши тела постоянно изменяются, час за часом, минута за минутой, так что за каждые несколько лет мы в буквальном смысле возрождаемся. Тот же принцип работает и в воспроизводстве, только вместо обновления тканей старого тела происходит формирование нового. Деторождение заставляет нас умирать, но небольшой перестройки организма хирургическим путем достаточно, чтобы изменить направленность процесса, чтоб заставить его вечно обновлять наш организм! Таинственный процесс и очень абсурдный, не так ли? Но самое абсурдное заключается в том, что именно так все и происходит. Независимо от причин, факт остается фактом: можно сделать операцию и почти до бесконечности продлить жизнь любого живого существа, и я один знаю этот секрет…

Тогда сэр Джон сказал мне гораздо больше, но, в конце концов, думаю, главное я изложил. Невозможно выразить огромную власть его открытия над моим разумом. С самого начала у меня возникло безоговорочное доверие к его рассказу, я ведь хорошо знал сэра Джона. И это открыло передо мной новые горизонты. Я увидел себя ставшим вдруг вечным, никогда не ведающим страха смерти, из века в век накапливающим знания и возможности до того момента, когда полностью уподоблюсь Богу.

— Сэр Джон! — воскликнул я, почти плача, еще до того как мой друг закончил свой рассказ. — Вы должны прооперировать меня!

— Но, Дэннел, ты слишком спешишь. Ты не должен столь опрометчиво отдавать свою жизнь в мои руки.

— Вы усовершенствовали операцию, не так ли?

— Это правда, — согласился он.

— Но ведь вы должны попробовать на ком-то этот метод, не так ли?

— Да, конечно. Но, Дэннел, я боюсь. Я не могу избавиться от ощущения, что человек еще не готов к подобному. Есть жертвы. Он должен отказаться от любви и чувства удовольствия. Эта операция не только забирает способность к размножению, но это лишает нас всех чувств, порожденных полом, чувства любви, чувства красоты, всех чувств необходимых для занятий поэзией и искусством. Это оставляет человеку только часть эмоций — эгоистичные эмоции, которые необходимы для самосохранения. Вы не понимаете? Человек становится чистым интеллектом, холодным апофеозом разума. И я, например, не могу смотреть спокойно на такие вещи.

— Но, сэр Джон, как и многое, это, по большей части, домысел. После того, как вы измените свой характер, невозможно сожалеть об этом. То, что сейчас кажется вам ужасным, станет нормой, и, наоборот, то что сейчас кажется нормой будет казаться ужасным.

— Правда, правда. Я знаю… Но это трудно принять…

— Я не боюсь столкнуться с этим.

— Ты не понимаешь, Дэннел, я боюсь… Интересно, готов ли хотя бы один человек к подобному преображению? Ведь для того, чтобы создать расу бессмертных, нужно быть уверенным, что представители ее совершенны.

— Сэр Джон, вы не должны столкнуться с этим, потому что вряд ли в мире найдется кто-то достойнее вас, — заверил я. — Но я твердо решил уговорить вас, как моего друга, взять меня с собой.

В тот вечер мы спорили очень долго, но в итоге я победил. Сэр Джон обещал выполнить операцию тремя днями позже.

…Но я забыл во всем этом обсуждении то, что, как я думал, никогда не смогу забыть даже и на мгновение? Я забыл об Элис! О той, кого я любил!

Я не могу описать здесь всю бесконечность эмоций, которые я испытал позже, когда был вынужден открыть свои планы Элис, заглянувшей ко мне в гости. Давным-давно я забыл, что такое чувствовать. Я мог бы назвать сейчас тысячи чувств. Ныне я привык оставаться бесчувственным, я не могу даже понять суть тех ощущений. Ибо только сердце может понять сердце, а интеллект только интеллект.

Я рассказал Элис всё. И её сердце почуяло беду.

— Но, Чарльз! — заплакала она. — Разве ты не видишь?! Это будет означать, что мы никогда не может быть женаты!

И, тогда в первый раз, я понял. Если бы только я мог осознать некоторые концепции этой любви! Я всегда знал что я потерял что-то прекрасное, когда я потерял любовь. Но какое это имеет значение? Я потерял Элис тоже, и я не мог вновь познать, что такое любовь.

Мне было очень грустно в ту ночь. Несколько часов мы спорили. Но я настолько ощущал себя избранником судьбы, что не мог отступить. Я был переполнен юношеским максимализмом, но чувствовал, что было бы трусостью отступить сейчас. Но это именно Элис осознала все аспекты вставшей передо мной проблемы.

— Чарльз, — сказала она, и ее губы приблизились к моим, — это не помеха нашей любви. После всего у нас будет любовь, на уровне разума, а не плоти. Мы будем любить, но забудем простое плотское желание. Я должна тоже пройти эту операцию!

И я не мог преодолеть ее решимости. Я хотел рассказать об опасности, о том, что я не хочу подвергать ее риску. Но, как это типично для женщин, она обезоружила меня обвинением в том, что я не люблю ее, что я не хочу ее любви, что я пытаюсь убежать от любви. Как я мог ей ответить, кроме безоговорочного согласия?

Но кто скажет, что такое любовь разума и возможна ли она? Что есть любовь? Красивая обертка для простой биологической потребности в размножении и распространении вида? И может ли существовать любовь без влечения плоти к плоти? Без эмоций, без страсти, любовь между двумя холодными интеллектами? Я не знаю… Я так и не узнал ответа…

Нет необходимости приукрашивать эту историю. Моя рука дрожит, и мое время на исходе. Скоро больше не будет меня, не будет больше моей истории, не будет человечества. Останутся только снег, лед и холод…

Три дня спустя я вошел в больницу Джона с Элис, держа ее за руку. Все свои дела я привел в порядок. Я настоял на том, чтобы Элис подождала, пока мне сделают операцию, прежде чем рисковать. Я голодал в течение двух дней и, опьяненный мечтами о будущем, потерялся в нереальном мире белых стен, белых одежд и белого света. Когда меня вкатили на каталке в операционную, уложили на длинный, тяжелый стол, на мгновение мой разум прояснился, и я в деталях запомнил аккуратную палату, сияющую белизной. Тогда я оказался под яркими лампами мягкого белого света, комната растаяла в туманной неопределенности, так ярко сверкали лучи света, отражавшиеся от отполированных до зеркального блеска инструментов. Мы с сэром Джоном пожали друг другу руки, точно прощаясь перед дорогой. Затем я почувствовала теплое прикосновения губ Элис к моими на миг ощутил жуткую душевную муку, которую позже не мог ни понять, ни описать. На мгновение мне захотелось вскочить с операционного стола, закричать, что мы совершаем преступную ошибку… Но чувство прошло, и я впал в некое оцепенение.

На мои рот и нос опустилось что-то с запахом эфира, голова закружилась и все поплыло перед моими глазами. Кто-то в белой маске пристально смотрел на меня, но я уже не понимал кто. Я изо всех сил рефлекторно дернулся, но тщетно — фиксация была надежной.

Перед моими глазами на черном фоне заметались бесчисленные огненные точки. Голову наполнял неясный гул, призрачные голоса звучали где-то на краю сознания. Я падал, плыл, растворялся в пустоте. Думаю, это были сны. Но я забыл их…

Я начал выходить из-под наркоза. Все было туманно, но я чувствовал, что рядом со мной были Элис и сэр Джон.

— Все получилось! — объявил сэр Джон, и Элис тоже говорила что-то, но я не помню что. Долгое время мы говорили о чем-то, я нес бред из тех, что обычно бормочут выходя из-под воздействия эфира, они подбадривали меня немного торжественно. Но через некоторое время я осознал тот факт, что они собираются уйти. Вдруг, бог знает почему, я осознал, что они не должны уходить. Что-то кричало в моей голове, что они должны остаться, и ничто не может объяснить этой странности, кроме как последующие события. Я начал уговаривать их остаться, но они лишь улыбнулись и сказали, что они собираются поужинать. Я пытался удержать их, но они любезно попрощались и, пообещав вскоре вернуться, ушли. Кажется, я даже немного всплакнул, как ребенок, но сэр Джон что-то сказал медсестре, а потом они ушли, а я уснул…

Когда я снова проснулся, моя голова была достаточно ясной, но отвратительная вонь эфира, казалось, пропитала все вокруг. В тот момент, когда я открыл глаза, я почувствовал, что что-то произошло. Я спросил, где сэр Джон и Элис. Я видел, как странное удивление на миг изменило черты лица медсестры. Но через миг ее лицо вновь стало маской бесстрастия. Она буркнула пару общих успокоительных фраз и сказала, что мне надо спать. Но я не мог спать. Я был абсолютно уверен: что-то случилось с ними, с моим другом и женщиной, которую я любил. Но все мои настояния не принесли пользы, медсестра молчала. Наконец, она вколола мне снотворное, и я снова заснул.

Два дня я ничего не слышал ни о сэре Джоне, ни об Элис. Я волновался все сильнее, но медсестра продолжала играть в молчанку. Все, чего я добился, было невнятной фразой о том, что они уехали куда-то, на два или три дня.

А затем, на третий день, я узнал правду. Сестры думали, что я спал. Ночная медсестра только пришла, чтобы сменить свою предшественницу, дежурившую днем.

— Он не спрашивал о них снова? — спросила она.

— Да, бедняга. Я вряд ли смогу заставить его молчать.

— Мы должны держать все в тайне от него, пока он полностью не выздоровеет.

Наступила долгая пауза, и я с трудом мог контролировать свое вымученное дыхание.

— Как неожиданно! — продолжала первая. — Погибнуть так…

Я не расслышал о чем они говорили дальше, поэтому, вскочив с кровати, со слезами взмолился:

— Быстро! Ради бога, скажите мне, что произошло!

Я спрыгнул на пол и схватил одну из сестер за воротник. Она была в ужасе. Со сверхчеловеческой силой я сдавил ей шею.

— Скажи мне! — кричал я. — Скажи мне… или я!..

Она рассказала мне, что знала.

— Они погибли, — всхлипнула она. — Они ехали в такси… Случилось столкновение!

И в этот момент толпа медсестер и санитарок ворвалась в палату, и меня опять уложили в кровать…

Следующие несколько дней не сохранились у меня в памяти. Все эти дни я бредил, и ничего из содержания моего бреда не сохранилось в моем разуме. Я не могу выразить чувства, которые испытал, когда наконец обрел ясный разум снова. Между моими старыми эмоциями и любыми попытками выразить их в словах, или даже запомнить их, встала непреодолимая стена перемен. Я не мог понять, что должен чувствовать, и не могу выразить это.

Я знаю, что в течение нескольких недель находился в депрессии, за пределами всякого страдания, какое я когда-либо представлял себе раньше. Только двое друзей было у меня, и вот их не стало. Я остался один. И впервые я остро осознал, что в моем новом статусе это одиночество будет вечным…

Потом я выздоровел. Каждый день я ощущал, как росла во мне странная новая сила, невероятная сила, которая дарила мне вечную жизнь. Медленно мои страдания сошли на нет. Через неделю я начал понимать, что все эмоции вроде любви и красоты стали мне абсолютно чуждыми. «Я не выдержал», — подумал я сначала. Я посмотрел в окно, любуясь золотым солнечным светом и голубыми тенями, и пробормотал:

— Боже! Как красиво!

И слова эти прозвучали холодно и бессмысленно. Я вспомнил лицо Элис, которое раньше было для меня самым прекрасным во Вселенной, попытавшись ощутить боль утраты.

«Боже, как я могу жить без нее!»

Но вместо скорби пришло безразличие:

«Кто такая Элис? Вы знаете, нет такого человека».

И действительно, где доказательства, что она вообще когда-либо существовала?

Эмоции оставили меня, кроме холодного и бесстрастного восторга пробуждающихся возможностей интеллекта. Я играл сложнейшими математическими формулами, как поэт играет словами. Необычайная ясность свободного от страстей разума открыла передо мной грандиозные пространства новых смыслов.

И так проходили недели, пока, в один прекрасный день, мне не стало хорошо…

…Зачем я пишу все это? Наверняка никогда не будет людей, чтобы прочитать эту летопись. Я слышал, что снег никогда не растает. Я буду похоронен, и этот рассказ будет похоронен со мной; и это будет конец нам обоим. Но, так или иначе, это облегчит мою усталую душу…

Надо ли говорить, что я жил после этого многие тысячи тысяч лет? Я не могу описать всех деталей этой жизни. Слишком долгий срок, слишком много событий и впечатлений, перемешавшихся точно цветные стекляшки в калейдоскопе. Оглядываясь назад, как будто вспоминая сны, я помню ясно только несколько отдельных периодов; и кажется, что моя фантазия заполняет промежутки между этими эпизодами. Теперь я думаю, оперируя веками и тысячелетиями, а не днями и месяцами…

Снег грозит погасить мой маленький огонь, и я знаю, что скоро наберусь мужества, чтобы позволить ему сделать это…

Первые годы мне было интересно. Я изучал мир. Я учился. Другие студенты были сильно поражены, увидев меня, человека тридцати лет с хвостиком, вернувшимся в колледж.

— Но, Дэннел, вы уже получили докторскую! Что вы хотите? — спрашивали они у меня.

И я отвечал:

— Защитить докторскую по медицине, по философии, по теории искусства.

Я хотел также степеней в области права и архитектуры, химии и биологии… Меня многие считали сумасшедшим. Но бедные дураки! Они вряд ли понимали, что у меня есть вечность, чтобы учиться. Я ходил на лекции на протяжении многих десятилетий. Я странствовал из университета в университет, не спеша собирая все плоды каждой науки, упиваясь исследованиями, как ни один студент до меня. Не было необходимости спешить, не было страха умереть слишком рано. Был избыток сил в моем теле, и мой разум великолепно функционировал. Я чувствовал себя сверхчеловеком. Я методично грыз гранит науки, углублялся в пласты данных, штурмовал крепости тайн Природы, дабы овладев всем Знанием человечества, стать властителем мира. И для меня не было необходимости спешить. Мне тогда казалось, что я повелитель жизни. Нона самом деле Судьба приготовила мне несколько жестоких уроков. А я упивался своим бессмертием.

На протяжении нескольких веков, меняя имена и перебираясь из места в место, я продолжал обучение и проводил собственные исследования. У меня не было усталости или скуки. Для того, кто являет собой чистый интеллект, нет ни однообразия жизни, ни скуки. Это были лишь эмоции, которые я оставил позади.

Однажды, в 2132 году, человек по фамилии Заренцов совершил великое открытие. Это было связано с искривлением пространства. Его открытие совершенно меняло концепции, которые мы все принимали за аксиомы со времен Эйнштейна. Я уже давно освоил последние дополнения к теории относительности — изучил её, как и не снилось физикам времен моей смертной жизни. Узнав об открытии Заренцова, я сразу бросился в кабинет, чтобы изучить новый эпохальный взгляд на мир.

К моему удивлению, новая теория оказалась странно смутной и неуловимой. Я не мог вполне понять, что Заренцов пытался сформулировать.

— Почему, — воскликнул я, — никто не понимает, что это чудовищный обман!

Я пошел к профессору физики в университете, и сказал ему, что это обман, огромная книга антинаучного бреда. Он посмотрел на меня снисходительно.

— Боюсь, Модевский, вам этого труда просто не понять, вот и все, — сказал он, обращаясь ко мне по имени, которое я носил в том веке. — Когда ваш разум расширят границы осознанного, вы поймете. Вы должны серьезнее заняться изучением физики.

Это возмутило меня, ибо я стал доктором физики еще до его рождения. Я предложил ему объяснить теорию. И он это сделал! Он объяснял, очевидно, самым ясным языком, каким он мог. Но я ничего не понял. Я смотрел на него молча, пока он нетерпеливо качал головой, говоря, что это бесполезно, и что если я не могу понять это, то физика не моя стезя. Я был ошеломлен. Я был как в тумане.

Понимаете, что произошло? На протяжении всех этих лет я учился непрерывно, и мой разум был четким и быстрым, как в тот день, когда я вышел из больницы. Но все это время я был только тем, кем я был — необыкновенно умным человеком XX века. А человеческая раса эволюционировала! Естественный отбор в эпоху науки сделал нормой то, что моему поколению казалось гениальностью. И теперь появились Заренцов и профессора университетов, и, вероятно, сотни людей, кто опередил меня! Я превращался в атавизм.

Вот что произошло. Я не пытался более быть ученым. К концу этого века я оставил все университеты мира. Я так никогда и не понял теорию Заренцова. Другие люди пришли с другими теориями, и эти теории были приняты по всему миру. Но я не мог их понять. Моя интеллектуальная жизнь подходила к концу. Я больше ничего не понимал. Я знал все, что был способен знать, и с тех пор я мог играть только со старыми идеями.

Много перемен произошло в мире. Пришло время, когда Восток и Запад, два могучих единых полушария, поднялись друг на друга. Произошла гражданская война в масштабах планеты. Я помню, хаотичные видения огня, гром и ощущение разверзшегося ада. Все это было непонятное для меня: как странный сон. Люди метались, но я так и не понял, что они делают. Все это время я прятался в крошечном бункере под городом Йокогама и чудом выжил. Восток выиграл. Но похоже, не имело значения, кто победил, для всех, кто сумел выжить, кроме немногих сохранивших предрассудки. Единая раса населила мир. На Земле было создано единое государство, под властью единого правительства.

Я видел первых инопланетных захватчиков, которые обрушились на нас в 6371 году, существ, которые, как стало известно много позже, прилетели с планеты Венера. Но они были истреблены, ибо были дикарями по сравнению с землянами, хотя примерно равны людям моего века, двадцатого. Те из венериан, кто не погиб от холода, после сильного тепла их родного мира, и те, кто не был убит нашими руками, вернулись на свою планету.

Всегда жалел, что у меня не хватило мужества отправиться с ними.

Я наблюдал тот момент, когда мир достиг совершенства в механике, когда люди могли достичь чего угодно одним движением пальца. Странные люди, эти существа сотого века, люди с огромными мозгами и крошечными сморщенными телами, атрофирующимися конечностями и медленными, тяжелыми движениями на своих маленьких транспортных средствах. Я, с моим древним прошлым, вздрогнул, когда наконец, они решили уничтожить всех преступников, извращенцев, дегенератов, умственно отсталых, чтобы раз и навсегда избавить свою сияющую Утопию от всей скверны. Именно тогда я был вынужден предъявить мои ветхие старые документы, подтверждающие мою личность и мой рассказ. Они знали, что это было правдой, благодаря своим загадочным умственным способностям. Мне позволено было жить в качестве экспоната, живой иллюстрации созданий минувших эпох.

Я видел мир бессмертных, достигших вечной жизни с помощью нового изобретения человека по имени Ка-тол, который использовал почти тот же метод, каким обессмертили меня. Я стал свидетелем гибели языкового общения, когда люди вполне овладели телепатией и, более того, научились черпать знания напрямую, из вибраций Вселенной.

Все эти вещи я видел… И более того. А потом не стало больше открытий, в мире, возомнившем себя совершенным, который не нуждался более ни в чем, кроме памяти. Люди перестали пользоваться, каким-либо летосчислением. Несколько сотен лет после 154-й династии от последней войны, или, по летосчислению моих современников около 200 000 года пропал интерес и к истории. Наука пришла в упадок. Люди начали забывать о событиях прошлых эпох, забывать о времени вообще. Какое значение имел момент, когда каждый был бессмертным?

Прошли бессчетные века, и начало холодать. Медленно зимы становились длиннее, а лето убавилось на месяц или два. Ожесточенные бури бушевали бесконечно и зимой, и летом. Иногда приходили сильные морозы, потом холодно стало всегда. В высоких широтах и на севере и на юге, снег пришел и не собирался уходить.

Люди умирали тысячами в более высоких широтах. Скоро Нью-Йорк стал последним обжитым городом на севере, арктическим городом, куда тепло приходило очень и очень редко. И большие поля льда начали пробираться на юг, круша перед собой хрупкие остатки цивилизации, уничтожая безжалостно все гордые творения человека.

Снег выпал во Флориде и в Италии. В конце концов, он там лег навсегда. Люди покинули Нью-Йорк, Чикаго, Париж, Йокогаму. Везде они миллионами шли на юг, отступая перед натиском снегов и льда. Они стали слабыми существами, когда холода впервые обрушились на них, но я говорю с точки зрения тысяч лет. Люди бросили все силы науки на восстановление былой силы своих тел, не видя иного способа выжить. Из забавного реликта я превратился в стандарт и эталон, по которому переделывало себя человечество, расплатившееся бессилием за тысячелетия самоуспокоения. Это, однако, не обрадовало меня, ибо мы все едины в нашем ужасном страхе перед холодом и льдами. Все большие города ныне пустынны. Мы молча созерцаем жалкие руины, когда несёмся на машинах по снегу. Обглоданные холодным ветром скелеты городов, где некогда процветала самодовольно-сонная Утопия. Лёд наступает. За долгие тысячелетия комфорта люди попросту забыли о ледниковых периодах, уверовав в свою вечную жизнь, забыли о неизбежности прихода льдов, снегов и туманов. Они не помнили, что должно прийти время, когда лед будет лежать белый и гладкий по всей Земле, когда солнце станет тускло мерцать между бесконечными метелями, когда миром правят сумерки, лед и снег.

Лед медленно преследовал нас, пока все жалкие остатки цивилизации не собрались в Египете, Индии и Южной Америке. Пустыни снова зацвели, но заморозки губили зерно. По-прежнему лед наступал. Весь мир, кроме узенькой полоски вдоль экватора, обратился в сверкающую ледяную гладь. Под ней были погребены и раздавлены города, которые процветали в течение сотен тысяч лет. Ужас ледяного безмолвия, вечных сумерек и бесконечного снегопада, медленно, но верно подступал к последним приютам человечества.

Ледяная смерть окружала нас со всех сторон, надвигалась на нас. Вот уже лишь в нескольких крошечных оазисах экватора теплилась жизнь, лишь жалкие костры освещали мрак умирающей планеты. Вечная зима теперь воцарилась, и люди в ужасе превращались в зверей, что охотятся друг на друга, ибо не было другой пищи. Человечество уже обречено. Забавная ирония судьбы, но я с моими мускулами и зубами, архаичный и звероподобный теперь был Богом!

Позвольте мне думать о чем-то другом.

Люди, пожрали друг друга, и это было ужасно… Потом я остался один.

Знаю, конец неизбежен, победа достанется льду… Последние люди на Земле, мы сгрудились у костра на нашей крошечной полянке. Мы собрались у костра из костей и книг. Мы ничего не говорили. Мы просто сидели в глубокой бездумной тишине. Мы были последним форпостом человечества.

И вдруг, я думаю, что-то очень благородное, должно быть, проснулось и преобразовало этих тварей в подобие того, чем они были в минувшие эпохи. Я видел, как в их глазах засияло пламя вопроса, а потом их лица исполнились гордым спокойствием. Они познали ответ. Один за другим они встали, игнорируя меня как нечто примитивное и жалкое, и затем, отбросив жалкое тряпье, в которое кутались, уходили в круговерть снега и тьмы. Вскоре я остался один…

Так что я теперь один. Я написал эту последюю фантастическую историю, свою и человечества на веществе, которое, я знаю, переживет даже снег и лед, как оно пережило человечество, что изготовило его. Ирония Вселенной! Архаичный дикарь, обломок незапамятной древности стал последним летописцем человеческой расы! Зачем я пишу? Бог знает, но какой-то инстинкт подсказывает мне делать это, хотя ни один человек никогда не прочтет этих строк.

Я сижу здесь, ожидая, и думаю о сэре Джоне и Элис, которых я любил. Может быть, я после всех этих эпох некоторая крошечная часть тех эмоций, тех больших страстей, которые я когда-то знал, вернулась ко мне? Я вижу лицо Элис перед собой — лицо, которое забыл миллионы лет назад, и некая сила вновь зажигает огонь в моей крови. Ее глаза наполовину закрыты и глубоки, губы приоткрыты, как будто я могу вновь коснуться их. Боже! Это снова любовь, любовь, та, что как я считал, была потеряна! Элис и сэр Джон частенько смеялись над моей верой в Бога, называя ее глупым суеверием. Но они ушли, а я остался, и наверняка в этом и есть цель Его.

Мне холодно, я написал все… Я замерзаю. Мое дыхание замирает, смешивается с воздухом, и я вряд ли могу разогнуть мои онемевшие пальцы. Лед сковывает меня своими объятиями, у меня нет сил вырваться из них. Буря плачет обо мне в сумерках, и я знаю что это конец. Конец света. И я — последний человек…

Последний человек…

…Мне холодно — холодно…

Но это ты, Элис? Ты пришла за мной? Это ты?

Мистер Фосдик изобретает Зейдлицмобиль

Жак Морган

В этой невероятно смешной истории господин Фосдик, чудаковатый изобретатель, принимает огромную дозу Зейдлиц-порошка и получает соответствующий результат… Зачем он это делает? А затем, чтобы заинтересовать капиталиста и выпросить у него денег на постройку автомобиля на Зейдлиц-порошке.[5] Да да! Автомобиля, работающего на том самом газе. Только теперь этот газ будет выделяться не в желудке, а в баке машины! А вот если вместо Зейдлиц-порошка применить состав посильнее, например бикарбонат натрия с серной кислотой, то… Но читайте историю сами, и вы согласитесь, что барон Мюнхгаузен, с его невероятными приключениями, готов уступить пальму первенства мистеру Фосдику. Читайте и убедитесь, какую бездну смешного может таить в себе «сухая» наука — химия! Перед вами великолепный рассказ, который вы не скоро забудете.

Хьюго Гернсбек

— Прошу прощения…

Мистер Хирам Снодграсс, восседая за своим массивным столом, пребывал в раздраженном настроении и не желал никого видеть, так что посетитель пришелся совершенно некстати. Была суббота, после полудня он собирался спокойно сесть в автомобиль, который уже ждал его, и уехать в гольф-клуб, сыграть партию со своим зятем. И тут приперся этот наглец.

Президент компании «Аякс» погрузил ручку в чернильницу, затем его перо принялось ожесточенно скрипеть по бумаге. Полсотни важнейших документов требовали его подписи, угрожая окончательно и бесповоротно испортить выходные, а тут еще и этот незваный гость. И само собой возникало желание отомстить за сорванную субботу, желательно стерев в порошок этого незваного гостя, а также его потомство, поколений на восемь вперед.

— Прошу прощения.

Господин Снодграсс подпрыгнул в кресле.

— Ну, что за черт?

Посетитель, нежданный как ураган и столь же неуместный как пятая нога у собаки, возник в кабинете без предупреждения. С точки зрения господина Снодграсса, это было верхом бестактности, поскольку монопольное право являться так должно было принадлежать лишь господину Снодграссу, и никому иному.

— Вы господин Снодграсс?

— Да, я, — резко ответил Большой Босс. — Чего надо?

Незнакомец, человек с мягкими голубыми глазами и жиденькими усиками, без разрешения уселся на стул.

— Вы когда-нибудь принимали сперва синий, а затем белый порошок «Зейдлиц»? — начал он.

Господин Снодграсс был, мягко говоря, ошарашен.

— Нет! — проревел он.

Незнакомец был невозмутим.

— Ну, тогда попробуйте, — бесцеремонно заявил он, доставая из кармана пакет синего порошка и протянув руку к стакану с водой на столе Снодграсса. — Думаю, результат вас удивит.

— Я ничего не стану пробовать! — заорал мистер Снодграсс. — И вообще…

Тут он завопил на посетителя, словно тот был его секретаршей, которую он застукал за написанием любовного письма вместо оформления квартального отчета.

— Кто вы такой и какого черта вы тут делаете?

Вместо ответа посетитель выложил на стол Большого Босса визитку, на которой значилось

ДЖЕЙСОН ФОСДИК

изобретатель

Мистер Снодграсс на глазах претерпел невероятную трансформацию. Только что он был готов стереть посетителя в порошок, теперь же его лицо излучало радушие и гостеприимство, которого хватило бы не на одну сотню человек.

— Ах, уважаемый господин Фосдик, я безумно рад нашей встрече! — произнес источающий дружелюбие Снодграсс. — Я полагаю, вы пришли по поводу ваших новых щипцов для колки орехов! Испытания закончились провалом, но если использовать ваш инструмент для обработки металла! Тут ваше изобретение не знает себе равных! Это может сделать вас богатым человеком, господин Фосдик. Ваши гонорары в настоящее время уже составляют сумму более ста долларов в неделю…

Г-н Фосдик покачал головой.

— Нет, я не по этому поводу. У меня есть новое изобретение, я хочу заинтересовать вас.

— И что это? — спросил господин Снодграсс.

— Автомобиль на вот этом, — и изобретатель продемонстрировал вновь пакетик порошка «Зейдлиц».

— Это великолепный источник энергии! Надо просто взять сперва синий порошок, а потом белый, — пояснил он, протирая очки и одновременно разворачивая какой-то чертеж, в кульке из которого содержался второй порошок.

Господин Снодграсс отодвинулся от изобретателя, испытывая определенную тревогу.

— Нет, я верю вам на слово.

— Пожалуйста, примите порошки, — попросил господин Фосдик. — Это будет прекрасный эксперимент. Смесь дает давление десять атмосфер — сто пятьдесят фунтов на дюйм.

— Черт возьми, я не рассчитан на сто пятьдесят фунтов на дюйм. Вы хотите, чтобы меня разорвало в клочья?!

Изобретатель торжественно покачал головой.

— В этом, господин Снодграсс, вы ошибаетесь. Человеческая диафрагма выдержит сто шестьдесят фунтов. Вы видите, есть запас прочности десять фунтов — эксперимент совершенно безопасен.

— Говорю вам, что я не хочу, — воскликнул господин Снодграсс, ощутив внезапный приступ страха. — Я не буду, принимать никаких порошков, я понял вас…

— Тогда я буду, — объявил господин Фосдик, спокойно поднимая стакан. — Просто смотрите.

— Не здесь! Остановитесь! — закричал в ужасе Снодграсс. — Не здесь. Спустимся в мастерскую, где мы испытываем котлы.

Однако изобретатель не был ни капли встревожен. С хладнокровным выражением лица он принял по очереди оба порошка, вначале один, потом другой.

— Здесь есть силы достаточно для того чтобы запустить мой зейдлицмобиль, и проехать одиннадцать и две десятых мили, если мои вы — чхи! — чхи! — чхи! — вычисления верны, — сказал он, после минуты ожидания и положил руку себе на живот. — Чувствую давление.

Господин Снодграсс протянул руку и робко ткнул экспериментатора под ребра.

— Не так жестко, — встревоженно попросил изобретатель. — Осторожнее, запас прочности всего десять фунтов.

Господин Снодграсс молниеносно отдернул руку, струйка холодного пота стекла на его лоб.

— Не могли бы вы выйти на улицу на некоторое время? — спросил он с некоторым трепетом. — Наше здание не является очень прочным и при его обрушении, несомненно, покалечит многих наших сотрудников.

— Я обычно не размешиваю, — ответил господин Фосдик торжественно. — Если я должен ходить и спотыкаться… или если я должен кашлять или чихать, почему тогда…

— Да, да, — прервал его господин Снодграсс. — Просто сидите, и все прекрасно, — сказал он, отключая электрический вентилятор. — Держитесь подальше от всех электроприборов и, пожалуйста, старайтесь не кашлять, надо бы набрать телефон пожарных и полиции в качестве меры предосторожности.

— Нет необходимости, — заверил изобретатель. — Давление будет опускаться до сорока фунтов на дюйм в течение десяти минут.

Это были душераздирающие десять минут для президента компании «Аякс». Когда тебе уже за шестьдесят, когда у тебя уже есть внуки, в общем, когда уже хочется покоя и созерцания, десять минут ожидания в подобной ситуации явный перебор!

Но, так или иначе, минут через пятнадцать, господин Фосдик покинул кабинет Снодграсса с чеком на тысячу долларов, на постройку и испытания первого в истории зейдлицмобиля…

Спустя месяц перед господином Снодграссом предстал самый странный автомобиль, какой ему доводилось видеть.

— Я принес сюда запас порошка, — заливался соловьем мистер Фосдик, — так как я хотел пригласить вас принять участие в первой поездке в зейдлицмобиле.

Господин Снодграсс посмотрел на машину с сомнением.

— Выглядит как огнетушитель, — рискнул заметить он.

— Это потому что сам принцип действия один и тот же, — сказал изобретатель. — Вы видите этот резервуар, — и он указал на большой вороненый латунный цилиндр под капотом, — является смесительной камерой-желудком машины. В нее попадает порошок и углекислый газ поступает в двухцилиндровый пневмодвигатель, который приводит в движение заднюю ось. А вот этим рычагом мы регулируем давление, так что он у нас и вместо газа и вместо коробки передач. Забирайтесь скорее в кабину, — нетерпеливо добавил изобретатель, — обещаю незабываемую прогулку!

Господин Снодграсс с некоторым недоверием сел в машину. Господин Фосдик последовал за ним и затем выудил из своего кармана Зейдлиц-порошок, отвинтил латунный колпачок с трубки, что торчала из пола машины, и всыпав туда порошок, снял машину с тормоза. Они поехали. Это была горная дорога, протянувшаяся на пару миль по склону холма. Зейдлицмобиль вел себя великолепно.

Господин Снодграсс был переполнен энтузиазмом.

— Это совершенно бесшумная машина, на которой я когда-либо ездил! — воскликнул он. — Она бесшумна, как электромобиль, и даже бесшумнее!

— И подумать только, — заметил господин Фосдик. — Такая машина может стоить всего двести долларов. Это сделает нам миллионы! Все, что нужно, это двигатель за десять долларов, латунный цилиндр, четыре колеса и зейдлиц-порошок. Лошади неизбежно вымрут, как птица додо. В каждой семье будет хотя бы одна такая машина. Это будет удобно для богатых и станет благословением для бедных!

Но тут они достигли подножия холма и машина встала.

— В чем дело? — потребовал ответа господин Снодграсс, его видение богатства вдруг начало таять, словно мираж.

Господин Фосдик вылез и осмотрел машину с умным видом.

— Я думаю, что в двигателе полетела какая-то деталь, — ответил он через несколько мгновений глубокомысленного изучения.

— Почему у нас нет давления! — воскликнул пассажир. — Посмотрите на датчик.

Это было так. Датчик стоял на нуле.

Господин Фосдик пошарил в карманах, но не мог найти порошка.

— Думаю, что последний порошок оказался слабым, — сказал он. — Но есть аптеки — и в каждой немалый запас Зейдлиц — порошков. До тех пор, пока есть аптеки, вы никогда не останетесь без топлива.

Господин Снодграсс, услышав эти слова, ощутил аромат райских роз.

— Мы можем превратить это замечание в прибыль, — сказал он. — Мы оформим авторские права. Самое первое, что мы должны будем сделать, это потратить миллион долларов на рекламную кампанию во всем мире: «Зейдлицмобиль — заправка в любой аптеке».

Вместе двое мужчин вошли в ближайшую аптеку.

— Зейдлиц-порошок, пожалуйста, — попросил господин Фосдик, кидая десять центов на прилавок.

Аптекарь нырнул обратно в таинственную и непостижимую часть аптеки, где находится обитель отпускаемых по рецепту препаратов. Час спустя он появился вновь и приятно улыбаясь, спросил, чего хотят посетители.

— Зейдлиц-порошок, пожалуйста, — вновь промямлил Фосдик, указывая на центы.

Аптекарь развел руками с выражением вселенского сочувствия на лице.

— Мне жаль, что у нас сейчас нет Зедлиц-порошка, — сказал он. — Но у нас есть что-то намного более полезное и безопасное. У нас…

— Ничего, кроме Зейдлица! — заорал господин Снодграсс, поддавшись приступу внезапной ярости.

Аптекарь вежливо улыбнулся.

— Сколько лет пациенту? — спросил он.

— Это машина, — воскликнул господин Снодграсс.

— Действительно, — отметил аптекарь, глядя на господина Снодграсса странно сочувственно. — И могу ли я спросить, что это с ней?

— Она не едет! — проревел господин Снодграсс.

— Да, да, — согласился аптекарь. — Она не едет, — и потянулся за телефоном. — Ко мне сейчас как раз приедут приятные люди в синей одежде с блестящими пуговицами, и они вам помогут, — пообещал аптекарь.

— Думаете, что мы сумасшедшие, — обвиняющим тоном заметил господин Снодграсс.

— Что вы, что вы, — успокоил продавец. — Вы просто, просто перегрелись.

Тогда вмешался господин Фосдик:

— Наш автомобиль работает на углекислом газе, — объяснил он. — И поэтому мы хотели купить порошок.

Вздох облегчения вырвался из груди аптекаря.

— Почему вы сразу не сказали? — сказал он. — Я уже много лет так не пугался.

Господин Фосдик объяснил принцип работы машины, а господин Снодграсс купил несколько сигар и дал одну аптекарю, который сразу же положил ее обратно на витрину, не вернув ни цента из кассы, и хорошие отношения были восстановлены.

— Как я понимаю, ваша машина генерирует газ так же, как огнетушитель или устройство для производства газировки, — сказал аптекарь.

— Точно, — согласился господин Фосдик.

— В этом случае, — продолжал аптекарь, — следует использовать бикарбонат натрия и серную кислоту.

Господин Фосдик, с неизменным нежеланием всех изобретателей принять предложения чужаков, заколебался.

— Это испортит название машины, — заметил он. — А имя стоит миллион само по себе.

Но аптекарь заразился собственной идеей. Нырнув обратно в отдел лекарств, отпускаемых по рецепту, он появился с бутылкой кислоты и большим мешком бикарбоната.

— Ну, — с энтузиазмом протянул он. — Сейчас мы дадим движку хорошую дозу.

Прежде чем господин Фосдик успел возразить, аптекарь опорожнил щелочь в смесительную камеру и встал наготове с бутылкой кислоты.

— Садитесь в машину и держитесь крепче, — сказал он бодро. — Когда я вылью серную кислоту, давление будет генерироваться очень быстро!

Изобретатель и Большой Босс уставились друг на друга.

— Быстрее! — рявкнул аптекарь.

Большой Босс и изобретатель уселись в машину с видом приговоренного, восходящего на эшафот.

— Надеюсь, что ничего не случится, — застонал господин Снодграсс.

Изобретатель молчал, сурово нахмурившись. Хотя лицо его было бледно, на нем читалась решимость остаться с машиной до конца.

Пока они садились в машину, аптекарь нетерпеливо налил пять галлонов кислоты и затем быстро завинтил болтами крышку.

С внезапным щелчком стрелка манометра уперлась в максимум.

— Боже мой! — воскликнул господин Снодграсс. — Это же предел — шесть сотен фунтов! Когда сработает предохранительный клапан?

— Нет никакого предохранительного клапана, — признался господин Фосдик страдальческим голосом.

— Я не думал, что это необходимо.

— Давление растет! — воскликнул аптекарь, когда его глаза увидели манометр. — И раскачивание резервуара увеличивает действие кислоты, — и с этими словами принялся раскачивать машину.

— Стоп! — закричал господин Фосдик. — Вы хотите взорвать нас!

Аптекарь вдруг остановился и почесал подбородок.

— Я забыл кое что, — сказал он бодро. — Кислота разъест латунь резервуара в течение нескольких минут и…

— Спасите! — закричал господин Снодграсс, пытаясь вылезти из машины. Но, к его ужасу, случайно толкнул Фосдика, а тот задел рычаг. Газ с ревом рванулся в двигатель, и машина помчалась по ухабам, делая явно больше ста миль в час.

В истории автомобильного спорта вряд ли найдется нечто сравнимое с безумным рывком зейдлицмобиля! Девяносто три мили между Джонсборо и Смит-с-Корнером за двадцать семь минут. В семи из девяти городов, через которые он пронесся, их сочли за комету. В двух других местные метеорологи описали происшедшее, как таинственное явление природы — углекисло-облачный взрыв! Могучий выхлоп углекислого газа привел к смерти тридцати семи собак, пытавшихся погнаться за машиной. Растительность вдоль дороги была уничтожена на полосе двести метров шириной вдоль каждой стороны дороги. Гуз-Крик — река, которая течет параллельно дороге на протяжении сорока миль, наполнилась чистой газированной водой и оставалась таковой в течение двух недель после этого. Мистеру Снодграссу одни только штрафы за отравление воздуха и нехватку кислорода обошлись в семь тысяч долларов. Правда, оплатил он их не раньше, чем рассмотрением исков занялись сорок три городских суда…

Насколько длинным могло быть путешествие машины, судить трудно, хотя старый профессор Снукс, непримиримый враг господина Фосдика, рассчитал, что зейдлицмобиль должен был трижды обогнуть Землю, прежде чем остановиться. Но как гласит история, он не прошел это расстояние. Он сделал сто одиннадцать миль, прежде чем предсказание аптекаря сбылось. Резервуар взорвался, отправив машину, водителя и пассажира в бездонную высь небес. Сотрясение ощущалось в девяти штатах, и сейсмограф в университете Токио сообщил о землетрясении где-то на Алеутских островах.

Господин Снодграсс и господин Фосдик приземлились наконец на стог сена в придорожном городке после того, как два часа и пятнадцать минут носились в просторах Вселенной, из за чего даже пропустили обед. Аэроклуб Франции, который направил специального представителя на место, рассчитал, что им удалось удалиться от Земли по меньшей мере на два миллиона миль, в связи с чем обоим были предложены лицензии пилота и пожизненное почетное членство. Впрочем, скромные герои отказались от почестей, сославшись на случайный и неуправляемый характер своего полета.

Когда господин Снодграсс приземлился на стог сена, он обнаружил, что господин Фосдик опередил его на несколько минут. Ошеломленное, мечтательное лицо господина Фосдика несколько встревожило Снодграсса.

— В чем дело, Фосдик? — испуганно спросил Большой Босс. — Вам плохо?

— Нет, — ответил гений, выйдя из транса с заметными усилиями. — Я просто думал о новом изобретении.

— Нет! Только без меня! — в ужасе отшатнулся от изобретателя господин Снодграсс.

Шепчущий эфир

Чарльз С. Вольф

Это удивительная история, написанная автором-универсалом, господином Вольфом. Эфир — то, о чем мы знаем «чуть меньше, чем ничего. Но его волны — радио-волны — дали возможность господину Вольфу сочинить эту таинственную историю, которую мы и представляем вашему вниманию. Эта история затрагивает мир волн эфира, мир радио-любителей. Но эта история также о разуме человека. В то время как наука открывает великие тайны природы, люди продолжают воровать, обманывать и убивать. Уж так устроен наш мир. Разум каждого из нас очень ограничен, и наши привычки и течения мысли такие же неуклюжие, как у вора, героя нашего автора, которого он использует, для больше его контраста. История хороша. Читайте.

Хьюго Гернсбек

Я не ученый. Банки — вот моя работа. Всякие сейфы, ну, вы понимаете. Нитроглицерин сварить можете? «Сапоги должен тачать сапожник». И я свое дело знаю, а в чужие носа не сую. Но теперь, когда они связали меня и засадили в тюрягу, делать особо нечего, я вот сижу и записываю, все что помню, про то дело. Чтоб хоть бы самому что-то понять, Вы, то про это в газетах читали. Репортеры вокруг меня отплясывали, чтоб я им слил все, что знаю. Не на того напали. Я потому и жив, что умею свой язык за зубами держать.

Загремел Проктор в дурку. Три психиатра, или как там называют, умников этих, которые решают, слетел ты с катушек или нет, единогласно записали его в безнадежно чокнутые. Но кто я такой, чтоб с докторами спорить? Если они говорят, что он — псих, он — псих, это — все. Но как то раз меня угораздило ночью попытаться спереть его сейф. Вы могли бы задаться вопросом, зачем мне лабораторный сейф? Мне ни к чему. Но забашлять за него, мне забашляли. В итоге я им сейф, а они мне бабки, ясно? Я не стукач, не скажу, кто мне заплатил. Просто бригада хороших парней, меня попросили, а я всегда готов…

Я не стал тратить время на то, чтоб ходить вокруг да около. У нас не было никаких общих знакомых с Проктором, чтобы он мог подставить меня. Этим ребятам просто дешевле было купить его формулы у меня, чем у него. Так или иначе, я с кульком взрывчатки влез в окно его лаборатории.

Скажу прямо: Проктор может быть дурак, но он не болван. Я ожидал сигнализации, хитрых ловушек, в общем всякой такой хрени. И я подготовился. Но Проктор все равно меня поймал, как щенка. И если это не его машина, как, черт подери, еще вы объясняете все это?

Я работал по старинке… и что? Сейф был довольно таки большой, но я решил, таки унести его. И вот, пру я этот ящик, и тут щелчок и свет прямо в глаза! Вас когда-нибудь с поличным брали? Да еще с сейфом? Если нет, так попробуйте, впечатления незабываемые!

Даже прежде, чем я смог видеть, мой разум начал лихорадочно искать выход. Когда же мои глаза смогли хоть что разобрать, я увидел Проктора. Стоит он такой в наушниках, а сзади за ним длиннющий провод. И тут я замечаю с радостью, что он не взял револьвер.

Так или иначе, я решил рискнуть. Выхватываю свою пушку, быстро как умею, и ору:

— Ни с места! Молчать! Иначе позавтракаешь в аду!

А этот умник улыбается. Прикиньте? Стоит у меня на мушке и улыбается. И, приятель, когда Проктор улыбается, это кранты, сразу хочется уползти в угол и не отсвечивать. И затем он говорит:

— Убери оружие, мой мальчик, все равно оно не заряжено.

Прикиньте? Это так и было, но как он-то знал это? Блеф? Это — то, что я думал и на что надеясь, продолжил угрожать.

— Только двинься, — прорал я. — И тогда ты обнаружишь, что ты — плохой ясновидящий.

Он снова мне улыбнулся. А меня уже озноб колотит.

— Пистолет не заряжен, — говорит он очень спокойно и делает несколько шагов ко мне.

Я не стреляю. Все еще надеюсь взять его на понт. Бесполезно. Он откуда-то знает, что маслин у меня нет!

— Твоя взяла, — говорю. — Пушка не заряжена. Но я могу убить вот этим, — и достаю взрывчатку.

Тот улыбается снова. Его рука лезет в карман. Он вытаскивает небольшую бутылку, примерно такого размера, как пузырек для пилюль.

— Это, мой друг, такая штука, формулу чего ты как раз пытаешься украсть, — говорит он. — Если я только брошу эту склянку к твоим ногам, то ты никогда больше не станешь пытаться красть формулу снова, по крайней мере на этой планете.

Он тогда победил.

— Хорошо, звони в полицию, — и я бросил оружие на пол. — Я сдаюсь.

— Разумно, — согласился он. — Очень разумно. Мозги у тебя есть, даже если храбрости не хватает. Кто послал тебя сюда?

— Звоните копам, — проворчал я. — Я своих не сдаю.

— Да знаю, кто тебя послал. Я знал, что ты явишься.

— Послушай, если та бригада подставила меня, я буду говорить, — объявил я. — Только они сами посылали за мной, я не бегал за ними. Я…

— Никто не настучал мне, — холодно объявил он. — Мне доносчики и шпионы не нужны. Мир — открытая книга для меня.

Из-за таких вот утверждений его в дурку-то и упекли. Но если бы те коновалы были на моем месте…

Он говорит мне снова.

— Мой мальчик, — меня аж трясло, когда он говорил так, — люди, на которых ты работал, являются ненормальными. Я назвал свою цену, но они не хотят платить. Они полагают, что смогут вырвать это у меня силой или обманом. Ты — их первый эмиссар, и я хочу, чтобы ты был последним. Я хочу убедить их, что это бесполезно, пытаться устроить что-нибудь такое со мной. Я не собираюсь сдавать тебя полиции. Я собираюсь показать тебе кое-что, а затем отослать тебя назад твоим нанимателям, чтобы рассказать им, что ты видел. После этого, — тут он улыбнулся, — не думаю, что меня будут беспокоить. Пойдем!

Он отвел меня в соседнюю комнату. Там почти ничего не было, кроме стола с какой то аппаратурой. Я увидел радиопередатчик. По крайней мере прибор выглядел примерно так же, только с наворотами.

Профессор указал на этот прибор. Я как сейчас помню и его взгляд и его лицо.

— Это разумная машина, — заявил он. — А ты, преступник, первый человек, который увидел ее.

Я очухался как раз и был не настолько испуган. Я пристально с любопытством уставился на него.

— Что это, доктор? — спросил я.

— Этот прибор читает твои мысли, — заявил он, надувшись от важности, как сова.

Смешно? Я тоже ухмылялся. Он увидел, что я смеюсь, и налетел на меня как тигр.

— Болван! — разорался он. — Тупой орангутан! Ты смеешь сомневаться. Свинья! Такие, как ты, на эпохи тормозят развитие человечества! Вы глумитесь над всем и вся… Ты идиот!

Именно тогда я подумал, как и доктора, о том, что ему пора в дурку.

«Псих! — подумал я. — И на свободе с бутылкой нитроглицерина в кармане!»

И попытался успокоить его.

— Как это работает?

Я спросил лишь для того, чтобы выиграть время. Когда находишься в одной комнате с психом, у которого супервзрывчатка в кармане, главное успеть сделать ноги. Но у меня была надежда.

— Ну, — прикинулся я паинькой, — как это работает? — поинтересовался я.

Сразу же он, кажется, забыл, что он псих, а я — вор. Словно погрузившись в мир грез, он начал радостно вещать, вращая рукоятки своей машины.

— Просто, все очень просто, — начал он. — Принцип работы прибора основан на электромагнитных волнах и теории эфира, — его объяснения были выше моего понимания, но я слушал. — Ты когда-либо размышлял о том, что происходит, когда ты думаешь напряженно? Усилием того, что ты называешь желанием, ты концентрируешься на том, о чем думаешь. Эмоции также играют свою роль. Ты сильно сердит, взволнован, заинтересован. Подобная концентрация действует физически на мозг. Тот посылает запрос сердцу для выделения большего количества крови. И сердце отвечает, посылая более мощный, более быстрый поток к задействованным участкам мозга. И что же происходит? — тут профессор повернулся ко мне, как учитель в школе, когда вызывает ученика к доске.

— Ну, наверное… — невнятно пробормотал я.

Но он даже не видел меня.

— Усиливается кровоток, усиливается давление крови на стенки сосудов.

— Понятно, — вежливо проговорил я, хоть и ни черта не понимал.

— Это давление или трение — физический результат умственного воздействия. Ваш умственный процесс физически проявляется посредством крови, ее давления, а так же трения о стенки сосудов, — тут голос профессора снизился до шепота. — Именно этот факт делает мое великое изобретение возможным. Это трение производит слабые токи электричества. Это — естественный природный генератор. Эти токи слабы, слабы, но они существуют… И они изменяются по интенсивности в пропорции, так же, как приливы кровотока и его отливы. Таким образом, они несут отпечаток породившей их мысли! Они изменяются от человека к человеку. Некоторые люди могут произвести токи в сто, даже в тысячу раз больше, чем другие, но все производят их, в той или иной степени. И в свою очередь порожденные ими электрические импульсы излучаются в окружающее пространство! Наш мозг своего рода радиостанция! Отсюда берет начало такое явление, как телепатия. Если условия правильные, то есть разум телепата обладает достаточной чувствительностью, то, находясь в резонансе с разумом того, чьи мысли телепат читает, способен расшифровать радиоизлучение чужого разума, превратить его обратно в мысль. Это телепатия. Все, что оставалось сделать, это измерить интенсивность и особенности произведенного тока, его частоту… вольтаж… и… — он сделал паузу и уставился на меня с диким подозрением.

Я не знал, что сказать, таким образом, я предпочел задать вопрос.

— И что, господин ученый? Какая там частота?

— …И длина испускаемой волны, — он вновь обращался ко мне торжествующе. — Это могло бы быть миллионными долями метра, или это мог бы быть один миллион метров. Или это могла бы быть любая длина на используемый нами линейке частот. Или вне её. Лишь мне, единственному в мире, удалось сделать правильные измерения.

Он засмеялся.

Или, скорее, он засмеялся и забрюзжал одновременно. Говорю тебе прямо, приятель, у тебя волосы стали бы дыбом от такого смеха.

— Полагаю, что все хваленые радиоэксперты умерли бы от зависти, если бы увидели мою аппаратуру, если бы поняли мои методы! Думаю, мои исследования произвели бы фурор. Лодж и Маркони[6] пришли бы в восторг!

Я продолжал внимательно слушать, делая вид, что понимаю.

— Я измерил эти волны, что, конечно, означает, что я нашел приемник для них. Наш друг, пославший те-бяко мне, думает, что у него есть монополия на ультрачувствительные приемники. Мой приемник настолько чувствительнее, насколько колесико из механизма наручных часов деликатнее колеса телеги! И частота. Мне даже удалось преобразовать волны мысли в звук!.. В членораздельную речь!

И последние слова взорвали мой разум! Это было как вспышка молнии. Я даже начал заикаться, пораженный открывшимися возможностями, обладай я таким изобретением. Глаза мои полезли на лоб.

— Боже! — воскликнул я. — Вы подразумеваете, что та штука может услышать, что ты думаешь?

Проктор улыбнулся самой человеческой из своих улыбок.

— У тебя наблюдаются проблески разума, — объявил он, удовлетворенно. — Я подразумеваю именно это, — а затем он вновь начал вещать с видом библейского пророка. — Я подразумеваю, что ты должен возвратиться к банде ничтожеств, которая послала тебя, и сказать им, что бесполезно плести против меня заговоры, поскольку я могу услышать их мысли, могу залезть в их пустые головы. Я могу прочитать их грязные мысли! Вот так я узнал, что ты явишься сюда сегодня вечером! И то, что твое смертоносное оружие не заряжено! И… — тут он схватил меня и потряс, едва не сломав мне шею. — И я знаю… ты — свинья, даже теперь не знаешь, верить мне или нет, — тут он освободил меня и сорвал наушники. — Вот! — проревел он, напялив их на меня. — Вот! Послушай, и убедись!

Он подскочил к столу и начал нажимать кнопки и вертеть диски. Непрерывное жужжание и гудение звучали в наушниках.

И затем все и случилось…

Слушай меня внимательно. Я знаю, они объявили Проктора «чокнутым», но это был июль 1914 года.

Понимаете?

Внезапно я услышал голос (не в моей голове, а в наушниках), и этот голос, властный и с немецким акцентом объявил:

— Сербия будет сокрушена, потому что осмеливается не подчиняться. Франция должна быть завоевана, мы уже распростерли над ней свою длань. Англия предпримет последнее отчаянное усилие спастись. Но наши армии перемелют их как зерно на мельнице. И затем…

Проктор сорвал с меня наушники. Я походил на безвольную куклу, и я никак не мог прийти в себя. А безумный профессор схватил меня за руку.

— Ты слышал! — прогремел он мне в ухо. — Теперь иди.

Потом он толкнул меня к двери. И все…

Следующая вещь, которую я помню, пробуждение в больничной палате. Все это случилось в июле 1914-го, а очнулся я в конце августа в той самой больнице. Когда Проктор выталкивал меня из своей лаборатории, он случайно уронил с полки на пол бутылку злополучной супервзрывчатки. Нас с ним выкопали из-под руин. Проктор бредил о своей разрушенной машине, и это стало его путевкой в дурдом. Если почитать газеты того времени, то можно вспомнить, что Проктор хотел, чтобы я подтвердил его слова, но я не стал ничего говорить. Меньше скажешь, дольше проживешь.

Теперь вы знаете об этом деле все, что я знаю об этом. Я уже рассказывал эту историю джентльмену Джо, толковому адвокату, который знал все, чему только можно научиться в Гарварде, когда он был молод. Джо сказал, что, возможно, Проктор дурачил меня мощью замаскированного фонографа.

Возможно, он так и делал. Я мог бы думать так, если это случилось бы в сентябре, а не в июле 1914-го. Понимаете?

Сбежавший небоскреб

Мюррей Лейнстер

Читатель нашего журнала несомненно слышал и читал о теории Эйнштейна, которую многие используют в вычислениях математической модели таинственного «четвертого измерения». В этой повести наш автор дает чудесно реалистичную картину того, что четвертое измерение представляет собой. Падение в четвертом измерении — провал во времени. Две тысячи мужчин и женщин из мира современного бизнеса наблюдают проносящиеся за окном в обратную сторону тысячелетия, путешествуя во времена, когда Колумб еще не родился, а Манхэттен населяли индейцы. Современный небоскреб с электростанцией и оборудованием провалился в прошлое вместе с ними, но проблемы пищи и безопасности им приходится решать в новой для них, древней эпохе. Наконец они находят способ возвратиться, вернуть небоскреб на знакомый старый Мэдисон-сквер. Читайте и узнаете, как они сделают это.

Хьюго Гернсбек

Глава I. Первые неприятности

Все началось, когда часы на Метрополитен Тау-эр пошли в обратную сторону. А дальше произошли ещё более странные события. Только что стрелки двигались вперед в своей обычной манере, неспешно отсчитывая часы и минуты. Вдруг сотрудники офисов, расположенных рядом с часами, услышали зловещий скрип и скрежет. Едва заметная дрожь волной прокатилась по башне. И стрелки двинулись… в обратную сторону.

Скрип и скрежет прекратились, вокруг башни воцарилась тишина. Один или два из обитателей верхних этажей в недоумении выскочили из своих офисов. Лампы горели и лифты работали. Все на первый взгляд было как обычно.

Клерки и секретарши вернулись к своим отчетам и пишущим машинкам, бизнесмены вернулись к планированию сделок и работе с потенциальными клиентами.

В это время Артур Чемберлен диктовал письмо Эстель Вудворд, своей секретарше-стенографистке. Когда катастрофа случилась, он на минуту умолк, прислушиваясь, а потом вернулся к прерванному занятию. Это было не трудно. Говорить с Эстель Вудворд для Артура было не трудно, но надо признать, что Артур Чемберлен, хотя и с трудом, но выдерживал чисто деловой характер отношений. Он в этот момент диктовал письмо своему основному кредитору «Гэри и Милтон, инк», поясняя, что их требование немедленной оплаты взятой им в рассрочку офисной мебели было несвоевременно и несправедливо. Молодой и начинающий инженер в Нью-Йорке никогда не имеет много денег, а когда он молод, как Артур Чемберлен, любит приятные компании и вечеринки, умеет сорить деньгами и не умеет экономить, тогда, разумеется, любые требования платить по кредиту вовремя, кажутся несвоевременными и несправедливыми…

Артур закончил диктовать письмо и вздохнул.

— Мисс Вудворд, боюсь, что мне никогда не стать успешным человеком, — вздохнул он с сожалением.

Мисс Вудворд неопределенно покачала головой. Она не собиралась принимать высказывания своего работодателя слишком близко к сердцу. Сперва его полушутливый пессимизм удивлял и пугал ее, но теперь она научилась его игнорировать.

Поглощенная собственными проблемами, она вдруг решила, что останется старой девой, и теперь это ее страшно беспокоило. Она обнаружила, что не похожа ни на одну из престижных невест, а ей уже исполнился двадцать один год!

Она не была родом из Нью-Йорка, а несколько молодых мужчин, которых она встретила на своем жизненном пути, она не любила. Она с сожалением решила, что была слишком привередлива, но пересилить себя не могла. Она не могла понять их помешательство на боксе и бейсболе, и ей не нравилось, как они танцевали.

Она рассмотрела вопрос и решила, что придется пересмотреть своё прежнее мнение относительно женщин, которые не смогли выйти замуж. До сих пор она думала, что должно быть дело в них самих.

Теперь она подумывала о том, что обречена на их участь.

Она никак не могла влюбиться, хотя очень хотела. Она читала все популярные романы с душещипательными страстями, но, на практике, как только кто-то из молодых людей начинал проявлять к ней интерес, она тут же обнаруживала, что ей с ним нестерпимо скучно Тем не менее, она не собиралась сдаваться и теперь пыталась настроить себя на то, что можно прожить и без романтики.

Она была красива, и Артур Чемберлен часто хотел сказать ей, какая она красивая на самом деле, но ее сухость и холодность удерживали его на расстоянии вытянутой руки…

Теперь же, закончив диктовать письмо, Артур Чемберлен, откинувшись в кресле, украдкой любовался ею.

Она не замечала его, ибо была настолько поглощена своими мыслями, что редко замечала, что он сказал или сделал, если это не касалось ее служебных обязанностей.

— Мисс Вудворд, — повторил он, — я сказал, что думаю, что никогда не стану успешным человеком. Вы знаете, что это значит?

Она посмотрела на него вежливо вопросительным взглядом, но не сказала ни слова.

— Это означает, — совершенно серьезным тоном продолжал он, — что мне конец. Если что-то не изменится в ближайшие три недели или месяц, мне придется устроиться на работу.

— А это значит? — спросила она.

— Все это пойдет прахом, — пояснил он, обводя комнату широким жестом. — Подумал, что лучше сказать вам, как можно раньше.

— Вы хотите сказать, что собираетесь отказаться от офиса и от моих услуг? — спросила она немного настороженно.

— Второе сложнее первого, — ответил он с улыбкой. — Но вот что это означает. Вы не будете иметь никаких трудностей в поиске нового места в эти три недели. В общем… мне жаль…

— Мне тоже жаль, господин Чемберлен, — вздохнула она, нахмурив свой очаровательный лобик.

Она не сильно испугалась, ведь она знала, что может найти другое место, но ей стало почему-то грустнее, чем она могла ожидать.

На мгновение в офисе воцарилась тишина.

— Черт возьми! — неожиданно сказал Артур. — Уже темнеет, что ли?

Вечерний сумрак опустился быстро и неожиданно. Артур подошел к своему окну и выглянул на улицу.

— Забавно, — заметил он через секунду или две. «Куда подевались люди?»

Он смотрел в окно с растущим изумлением. Зажглись фонари на улицах ниже, но ни в одном из зданий не загорелось ни одного окна. Становилось все темнее и темнее.

— Странно! Не должно темнеть так рано! — изумился Артур.

Эстель подошла к окну и встала рядом с ним.

— Выглядит очень странно, — она согласилась. — Должно быть, затмение или что-то подобное…

Они услышали, как открываются двери в зал снаружи, и Артур выскочил из кабинета. Залы начали наполняться толпами возбужденных людей.

— Что происходит? — спросила обеспокоенная стенографистка.

— Наверное, затмение, — ответил Артур. — Только странно, что мы не читали об этом в газетах.

Он взглянул вдоль коридора. Никто в здании не был информирован лучше, чем он, и он вернулся в свой кабинет.

Эстель отвернулась от окна, когда он появился.

— Улицы пустынны, — сказала она озадаченным тоном. — Что это? Ты слышал?

Артур покачал головой и потянулся за телефоном.

— Я позвоню и узнаю, — сказал он уверенно. Он провел приемник к уху. — Что за хрень, — он воскликнул в изумлении.

— Слушай!

Странный грохот доносился из трубки. Артур бросил трубку и с затравленным видом посмотрел на Эстель.

— Смотрите! — внезапно воскликнула она и указала на окно.

Теперь на улице был день, город был залит светом. Они смотрели в изумленном молчании. На улице стало неожиданно много машин. Они лавиной заполнили улицы, заливая асфальт светом фар. Было, правда, что-то странное в их движении. Артур и Эстель смотрели на мир с растущим изумлением и недоумением.

— Вы видите то же, что и я? — спросила Эстель задыхаясь. — Они едут задом наперед!

Артур посмотрел и рухнул в кресло.

— Боже! — простонал он и потерял сознание.

Глава II. Время задом наперед

Его привел в чувства еще один возглас Эстель.

— И снова становится светло, — сказала она.

Артур поднялся и подошел нетерпеливо к окну. Тьма сменялась рассветом, но не в той стороне! Далеко на Западе, за пределами Джерси-хиллз — разгоралось пламя рассвета, становясь все ярче и ярче, с неестественной быстротой.

Наконец на западе взошло солнце.

Артур ахнул. Улицы были переполнены людьми и автомобилями. Солнце двигалось по небу с необычайной быстротой. Оно поднялось над головой, и как по мановению волшебной палочки улицы были заполнены людьми. Казалось, что за окном идет фильм, пущенный на максимальной скорости, причем задом наперед. Пешеходы, автомобили, автобусы и трамваи неслись задом наперед. Аварий при этом почему то не было.

Артур схватился за голову.

— Мисс Вудворд, — сказал он патетически, — боюсь, я что сошел с ума. Вы видите то же, что и я?

Эстель кивнула. Ее глаза широко открыты.

— Что творится? — спросила она беспомощно.

Она снова повернулась к окну. Площадь была почти пустой. Точнее, автомобили мчались так быстро, что сливались в почти неразличимые прозрачные полосы.

Их скорость, казалось, неуклонно возрастала. Уже невозможно было рассмотреть отдельные машины, можно было лишь с трудом разобрать мелькание серых пятен вдоль Третьей авеню и Тридцать пятой улицы.

Вновь наступили сумерки, следом за ними сгустилась тьма. Поскольку офис находился на западной стороне здания, Артур и его секретарша не могли видеть, зашло ли солнце на востоке. Но извращенная логика происходящего свидетельствовала о том, что это именно так.

Безмолвно наблюдали они панораму мимолетной ночи со светляками уличных фонарей и безлюдными улицами.

Это продолжалось некоторое время, и запад вновь начал светиться. Солнце поспешно выскочило на небо из-за Джерси-хиллз, промчалось по небу за чудовищно малое время, и вот, вновь воцарилась тьма.

Зажглись фонари, но почти тут же запад вновь озарило красным.

— По-видимому, какая-то катастрофа заставила старушку Землю крутится в обратную сторону, причем, ускорив её вращение, — сказал Артур, пытаясь говорить ровным голосом. — Сутки сейчас длятся примерно пять минут!

Пока он говорил, ночь пришла в третий раз. Эстель отвернулась от окна с побелевшим от ужаса лицом.

— Что случилось? — заплакала она.

— Я не знаю, — ответил Артур. — Яйцеголовые умники говорят, что если раскрутить Землю очень сильно, то нас выбросит с ее поверхности в космос центробежной силой. Похоже дело идет к этому.

Эстель опустилась в кресло и уставилась на него в ужасе. Вдруг у них за спиной прогремел взрыв!

Эстель вскочила на ноги и обернулась. Позолоченные часы, стоявшие на ее столе, обратились в осколки. Артур поспешно взглянул на часы.

— Чет побери все и вся! — крикнул он. — Только посмотрите!

Часы дрожали, и дрожала его рука. Стрелки мчались с такой быстротой, что минутная уже стала невидимой, часовая же напоминала маленький пропеллер.

Пока они смотрели на часы, сменились день и ночь. Победное сияние света, и тьма, кое-где прорезанная электричеством…

Почувствовав, как часы на его руке начали странно вибрировать, Артур мгновенно сорвал их с руки. Часы взорвались, точно маленькая граната, раньше чем он успел бухнуться на пол.

— Если у тебя есть часы, выкинь их немедленно! — тут же распорядился Артур, обращаясь к своей секретарше.

Эстель пошарила на запястье. Артур сорвал часы с ее руки и открыл крышку механизма. Внутри было ничего не разобрать, колесики крутились с умопомрачительной быстротой. Артур ткнул в механизм отверткой. Раздался резкий щелчок. «Бомба» была обезврежена.

Артур подбежал к окну. Когда он подходил, солнце мчалось к зениту, день длился секунду, потом наступала тьма, а потом солнце опять появилось.

— Мисс Вудворд, посмотрите на землю! — неожиданно приказал Артур.

Эстель взглянула вниз. В следующий раз, когда солнце промелькнуло в поле зрения, она ахнула.

Землю покрыл белый снег!

— Что случилось? — в ужасе спросила девушка. — Что же случилось?

Артур поскреб подбородок, смущенно наблюдая за удивительной панорамой снаружи.

День и ночь теперь сменяли друг друга так быстро, что их уже нельзя было отчетливо различить, они слились в стробоскопическом мерцании.

Пока Артур смотрел, эффект становился все более выраженным. Высотки Пятой авеню напротив начали распадаться. В какой-то момент, казалось, от них остались только их каркасы. Потом и те исчезли. На их месте зияли котлованы, а потом их место заняли невысокие домишки из красного кирпича, старинной архитектуры.

С выпученными глазами Артур разглядывал город. За исключением дрожи и мерцания картинка была достаточно реалистичной.

Он больше не видел восход и закат — просто полоса неприятно яркого света на небе. Вскоре кирпичные дома сменились деревянными лачугами.

Через некоторое время и те начали исчезать и оставлять пустыри там, где они стояли.

Артур напряг глаза и устремил взгляд к горизонту. Он увидел лес мачт и парусов вдоль набережной на мгновение, а когда он снова обратил свой взор на пейзаж рядом с ним, тот вновь изменился — города уже не было. Посреди полудикой местности было разбросано несколько убогих и бедных ферм.

Эстель рыдала.

— Ну, мистер Чемберлен, — причитала она. — В чем дело? Что произошло?

Страх Артура сменился живейшим интересом к происходящему. Он впился взглядом в пейзаж за окном. Эстель продолжала плакать. Артур нехотя отошел от окна и неумело похлопал ее по плечу.

— Не знаю, как это объяснить, — смущенно протянул он. — Очевидно, моя первая догадка была совсем неправильной. Скорость вращения Земли не могла увеличиться, потому, что если бы она стала такой, как мы видим, мы были выброшены в космос, причем уже давно. А вы слышали что-нибудь о четвертом измерении?

Эстель безнадежно покачала головой.

— Ну, тогда вы когда-нибудь читали Уэллса? «Машину времени», к примеру?

Она снова покачала головой.

— Не знаю, как объяснить, чтобы вы поняли, но время такое же измерение, как длина и ширина. Из того, что я вижу, я бы сказал, что было землетрясение, и земля под нашим зданием осела, только вместо того, чтобы рухнуть, наш небоскреб провалился в этом четвертом измерении.

— Но что это значит? — спросила Эстель непонимающе.

— Значит мы падаем, но не на землю, а в прошлое, назад во времени.

— То есть?

— Мы в небоскребе, направляемся в прошлое, в те времена, когда Колумб ещё Америку не открыл!

Глава III. Смена времен года

Они все ещё находились в офисе. За исключением мерцания снаружи все, казалось, шло как обычно. Электрический свет горел, но Эстель рыдала с перепугу и Артур тщетно пытался утешить ее.

— Я схожу с ума? — спросила она между рыданиями.

— Нет, если я не сошел с ума, — ответил Артур успокаивающе. Невероятность происходящего, как ни странно, успокоила его. Проснувшееся любопытство победило страх, и теперь он ждал, в какие дебри минувшего занесет их это невероятное путешествие.

— Мы уже во временах до основания Нью-Йорка и все еще разгоняемся.

— Вы уверены в том, что произошло?

— Если вы посмотрите на улицу, — предложил он, — вы увидите, как времена года следуют друг за другом в обратном порядке. В какой-то момент снег покрывает землю, а затем вы мельком видите осеннюю листву, потом лето и следующую весну.

Эстель выглянула в окно и закрыла глаза.

— Ни домов, ни зданий… — в отчаянии пробормотала она. — Ничего, ничего, ничего!

Артур успокаивающе погладил ее по плечу.

— Все в порядке, — заверил он ее. — Мы непременно вернемся в наше время. Здесь нечего бояться.

Она положила голову на его плечо и зарыдала, сознавая всю безысходность своего положения, но вскоре затихла.

Затем внезапно поняв, что рука Артура все ещё гладит ее и что она плачет у него на плече, вскочила, покраснев.

Артур отошел к окну.

— Смотрите! — воскликнул он, но было слишком поздно. — Клянусь, это я видел «Хендрика Хадсона»[7], — заявил он взволнованно.

Эстель подошла к окну с его стороны. Стремительно меняющаяся сцена заставила ее ахнуть. Было уже невозможно отличить ночь от дня.

Волнистая полоса, двигаясь сначала вправо, а затем влево, показывала, где солнце движется по небу.

— Что делает солнце, качаясь так? — спросила секретарша.

— Двигается на север и юг от экватора, — насмешливо объяснил Артур. — Когда оно идет на юг — налево… снег всегда лежит на земле. Когда уходит к северу — наступает лето. Сейчас оно как раз двинулось… весна, все зазеленеет. Видите?

Наблюдения в течение нескольких мгновений подтвердили его заявление.

— Я бы сказал, — с задумчивым видом продолжал Артур, — что год сейчас мы пролетаем примерно за пятнадцать секунд. — Он пощупал свой пульс. — Вы знаете нормальную частоту сердцебиения? Мы можем измерять время таким образом. Часы ведь давно разлетелись на куски.

— Почему часы взрываются?

— Забегая вперед… Часы раскручивают пружину, не так ли? — спросил Артур. — Отсюда следует, что когда вы перемещаетесь во времени назад, пружина скручивается. Когда вы двигаетесь слишком быстро, она сжимается так плотно, что часы просто взрываются!

Он остановился на мгновение, вновь положив пальцы на пульс.

— Да… Около пятнадцати секунд для всех четырех сезонов. Это означает, что мы движемся назад во времени со скоростью около четырех лет в минуту. Если мы продолжим в таком темпе ещё час, мы вернемся во времена норманнов, и сможем сказать, действительно ли они открыли Америку.

— Забавно, что мы не слышим никаких звуков, — заметила Эстель. Она поймала спокойный взгляд Артура.

— Мы движемся так быстро, что все звуки сливаются для нас в тот странный мелодичный свист, на который я как раз обратил внимание.

Эстель прислушалась, но ничего не смогла услышать.

— Не важно, — заверил её Артур. — Звук, вероятно, немного выше, чем ваши уши могут уловить. Многие люди не могут услышать писк летучей мыши.

— Я никогда не могла, — объявила Эстель. — В моем поселке жили люди, которые могли их слышать, но я никогда не могла.

Они стояли некоторое время в тишине, наблюдая.

— Когда же мы собираемся остановиться? — спросила Эстель беспокойно. — Кажется, будто мы собираемся бесконечно продолжать это путешествие.

— Рано или поздно остановимся, — успокоил ее Артур. — Очевидно, что как бы то ни было пострадало только наше здание, иначе мы бы видели и другие сооружения. Похоже на трещину в скале, на которой стоит здание. Или стояло до сих пор.

Эстель молчала.

— Мне кажется я схожу с ума! — запричитала она полуистерически. — Этого не может быть!

— Вы не сумасшедшая, — резко сказал Артур. — Ты в здравом уме, как и я. Просто что-то странное происходит вокруг. Встряхнитесь. Повторите таблицу умножения. Соберитесь с силами. Но не поддавайтесь страху. Времени и поводов для страха будет полно впереди.

Дрожь в его голосе насторожила Эстель.

— Чего вы боитесь? — спросила она быстро.

— Времени достаточно, чтобы начать беспокоиться, когда это произойдет, — кратко ответил Артур.

— Боитесь, что мы вернемся к началу мира? — спросила Эстель с ужасом, слегка заикаясь.

Артур покачал головой.

— Скажите мне, — заговорила Эстель более спокойно, взяв себя в руки. — Я не возражаю. Но, пожалуйста, скажите мне…

Артур внимательно посмотрел на нее. Ее лицо было бледным, но в нем было больше смелости, чем он ожидал увидеть.

— Я вам все расскажу, — неохотно начал он. — Мы возвращаемся во времени много быстрее, чем двигались из прошлого в будущее… и этот провал, кажется, глубже, чем я изначально посчитал. Мы уже провалились далеко в прошлое. И находимся за три или четыре тысячи лет до открытия Америки. И мы набираем скорость. Так что, хотя я не могу быть уверенным, но рано или поздно мы остановимся. Только вот я не знаю, где. Это как трещина в земле, открытая сильнейшим землетрясением, может быть только несколько футов глубиной, или в сотни ярдов, или даже на милю, а то и две. Мы начали плавно. Сейчас мы движемся с головокружительной скоростью. Что будет, когда мы остановимся?

Эстель на миг прекратила дышать от изумления и страха.

— Что тогда с нами будет? — тихо спросила она.

— Не знаю, — сказал Артур раздраженным тоном, чтобы скрыть свой страх. — Откуда мне знать?

Эстель отвернулся от него к окну.

— Смотрите, — позвала она.

Мерцание снова началось. Пока они смотрели, в их сердцах воскресла надежда. Вскоре они смогли отчетливо увидеть разницу между днем и ночью.

Они замедлялись! Белый снег на земле остался лежать на длительное время, осень длилась довольно долго. Они уже могли различить солнце, мечущееся по небу, вместо огненной ленты. Вот уже день длился целых пятнадцать или двадцать минут.

Потом полчаса, потом час. Солнце стало степенно двигаться по небу…

Вскоре мир за окнами стал нормальным. Только вместо небоскребов Нью-Йорка вокруг шумел дикий девственный лес. Что и было естественно для эпохи, куда, а вернее, в когда, они прибыли.

Глава IV. Индейцы на Мэдисон-сквер

Артур схватил за руку Эстель и бросился к лифту. К счастью, один из них стоял с открытой дверью на их этаже. Мальчишки лифтера не было. Он, вероятно, убежал вместе со всеми, разглядывать странный пейзаж, окружавший их.

Не успела, однако, пара достигнуть лифта, как мальчик вынырнул из коридора в сопровождении еще трех человек. Не сказав ни слова, мальчик бросился в кабину лифта, остальные сгрудились у него, и лифт помчался вниз.

Их лифт первым добрался до первого этажа. Все бросились к западной двери.

Здесь, где они привыкли видеть Мэдисон-сквер, теперь раскинулся луг или поляна площадью этак акра полтора. На месте привычного бронзового фонтана, где прежде хозяйничали газетчики и раздатчики рекламных объявлений, возвышался раскрашенный в яркие цвета вигвам. И возле вигвама застыло трое смуглокожих индейцев, совершенно оцепеневших от изумления. За первым вигвамом были и другие, украшенные, как и первый, узорами ярко раскрашенной глины. И из них тоже высыпали толпой изумленные индейцы. Когда группа белых людей появилась перед ними, индейцы на миг затихли, установилось молчание, подобное смерти. Затем, с диким воплем, краснокожие дрогнули и побежали, не останавливаясь, на ходу хватая свои вещи, не останавливаясь, чтобы бросить второй взгляд на странных незнакомцев, которые вторглись в их владения. Артур сделал два или три глубоких вдоха свежего воздуха. Эстель смотрела вокруг неверующими глазами. Она повернулась и увидела, что основная масса офисного здания по-прежнему находится позади нее, зато вокруг, за пределами поляны, простирается дремучий девственный лес.

Она стояла и смотрела на странный мир, дрожа невесть почему. Артур взглянул на нее, увидел, как она дрожит, и понял, что девушка находится на грани нервного срыва.

— Нам лучше взглянуть на эту деревню, — заметил он бесцеремонным тоном. — Тогда мы, ориентируясь по оружию и утвари, вероятно, сможем узнать, в какую эпоху нас занесло.

Артур взял девушку за руку и повел в направлении ближайшего вигвама. Остальные проявили свои эмоции по-разному. Двое или трое из них — женщины — сидели на ступеньках и лили слезы от недоумения, испуга и облегчения в сочетании, недоступном логическому объяснению. Двое или трое из мужчин изощрялись в многоэтажной ругани. Тем временем, лифты опускались один за другим, и зал наполнился толпой бледных и испуганных людей, отчаянно желающих выяснить, что случилось и почему. Во множестве люди высыпали из дверей здания и остановились, озираясь по сторонам непонимающе. Выражение недоумения было написано на каждом лице. Каждый спрашивал себя, был ли он в здравом уме, или они все сошли с ума?

Артур осторожно провел Эстель среди палаток.

Стойбище насчитывало около дюжины вигвамов. Большинство из них были сделаны из полосок бересты, ловко переплетенных друг с другом, швы были склеены смолой. Все они имели остроумно устроенные дверные клапаны, а один или два были построены почти целиком из шкур, сшитых вместе с полосами сухожилий.

Артур бегло осмотрел стоянку. Его основным мотивом для того, чтобы взять с собой Эстель, было отвлечь её, чтобы сгладить реакцию от волнения вследствие катаклизма.

Он заглянул в пару вигвамов и обнаружил лишь шкуры, на которых сидели обитатели, до того как бежали от незваных гостей из будущего, незначительное количество домашней утвари, разбросанной в беспорядке. В одной из палаток он прихватил лук и колчан со стрелами. Оружие было изготовленно очень умело, но, видимо, создатель не имел представления о металлических инструментах. Знакомство Артура с археологическими предметами было очень небольшим, но он заметил, что наконечники стрел каменные, не отполированы, но просверлены. Они были прикреплены к древкам полосками из кишок или сухожилий.

Артур по-прежнему проводил свое расследование, когда всхлип Эстель заставил его остановиться и уставиться на нее.

— Что же нам делать? — спросила она со слезами на глазах. — Что это мы собираемся делать? Где мы находимся?

— Вы имеете в виду, когда мы? — Артур поправил с мрачной улыбкой. — Я не знаю. Еще задолго до открытия Америки. Нигде в деревне нет предметов европейской цивилизации. Подозреваю, что мы перенеслись на несколько тысяч лет назад. Не могу, конечно, точно сказать, но эта керамика заставляет меня так думать. Видишь эту чашу?

Он указал на миску из красной глины, лежащую на земле перед одним из вигвамов.

— Если посмотрите, то увидите, что это не керамика вовсе. Это корзина, сплетенная из тростника, а затем обмазаная глиной, чтобы сделать ее несгораемой. Люди, которые сделали ее, не знают об обжиге глины. Когда Америка была открыта, почти все племена знали толк в гончарном деле.

— Но что мы будем делать? — Эстель уставилась на Артура со слезами на глазах.

— Устроимся как можно лучше, — бодро ответил Артур. — Подождем, пока не сможем вернуться туда, откуда пришли. Может, люди из двадцатого века отправят за нами спасателей!

Когда небоскреб исчез, он должен был оставить какую-то дыру, и этим, быть может, можно воспользоваться для того, чтобы последовать за нами.

— Если это так, почему мы не можем попытаться вернуться? — быстро поинтересовалась Эстель.

Артур почесал голову. Он посмотрел через поляну на небоскреб. Казалось, он стоит очень прочно на земле. Он посмотрел вверх. Небо казалось нормальным.

— Говоря по правде, там, кажется, нет никакого отверстия, — признался он. — Я сказал про дыру, скорее, чтобы поднять настроение.

Эстель крепко сжала кулаки и взяла себя в руки.

— Просто скажи мне правду, — тихо пробормотала она. — Я вела себя довольно глупо, но скажи мне, что ты думаешь.

Артур бросил на нее острый взгляд.

— В этом случае я признаю, что мы в довольно невыгодном положении, — нехотя проговорил он. — Не знаю, что произошло, как это произошло… Я просто собираюсь искать путь, чтобы выбраться из этой передряги. Есть две тысячи человек, застрявших в чужой эпохе, и ради всех нас нам нужно суметь найти выход.

Эстель, побледнев, поймала его взгляд.

— Индийцы представляют собой большую опасность, — задумчиво протянул Артур. — Если конечно…

— Что же нам делать? — быстро спросила Эстель.

Артур покачал головой и повел ее обратно в сторону небоскреба. Там у входа теперь толпились люди со всех этажей. Все, кто вышел из небоскреба, стояли и взахлеб расспрашивали друг у друга, пытаясь понять, что случилось.

Артур отвел Эстель в сторонку.

— Подожди меня здесь, — приказал он. — Я собираюсь поговорить с этой толпой.

Он пробился сквозь толпу к газетному ларьку и буфету в главном коридоре. Здесь он взобрался на прилавок и крикнул:

— Люди, послушайте меня! Я собираюсь рассказать вам, что произошло!

В одно мгновение воцарилась мертвая тишина. Он очутился посреди моря бледных лиц, каждое из которых было искажено страхом и беспокойством.

— Начнем с того, что нам нечего бояться, — уверенно заявил он. — Мы собираемся вернуться туда, откуда мы пришли! Я не знаю как, но мы сделаем это. Неведение рождает страх. Сейчас я расскажу вам, что произошло…

Он быстро набросал им на словах, стараясь говорить так просто, как только мог. Он изложил свою теорию, про трещину в скале, на которой был воздвигнут фундамент небоскреба, и о том, что она расширилась не вниз, а в четвертое измерение.

— …Я — инженер, — закончил он. — То, что природа может сделать, мы можем повторить. Природа породила эту дыру. Мы воспользуемся ей, чтобы вернуться домой. Мы сделаем это. Единственное, чего нам стоит бояться — это голод!

Глава V. Продовольственный вопрос

— Мы должны бороться с голодом и мы должны победить его — уверенно продолжал Артур. — Я говорю вам это прямо в прежде всего, потому что я хочу, чтобы вы начали действовать прямо сейчас. У нас очень мало еды и много голодных ртов, и всех надо накормить. Во-первых, мне нужны добровольцы, чтобы помочь с распределением. Далее, я хочу, чтобы каждую каплю крошку пищи в этом месте поместили под охрану, с тем, чтобы передать её тем, кто больше всего нуждается. Кто поможет с этим?

Толпа потрясенно молчала, пытаясь переварить услышанное. Лишь с полдюжины человек шагнули вперед. Среди них был один седой человек, явно привыкший отдавать распоряжения. Артур признал в нем президента банка с первого этажа.

— Не знаю, кто вы, и правы ли вы, рассуждая о том, что произошло, — заметил седовласый. — Но я вижу что-то нужно делать, поэтому на время я приму вашу гипотезу. Позже мы обсудим этот вопрос.

Артур кивнул. Он наклонился и заговорил, понизив голос:

— Грейсон, Уолтерс, Терхан, Симпсон и Форсайт, идите сюда.

Несколько человек удивленно вышли к нему и тогда Артур снова заговорил:

— Вы… те из вас, кто слишком ошеломлен, чтобы думать… помнит, что в здании есть ресторан, и считает, что нет опасности умереть от голода. Так вот, вы ошибаетесь… Вы ошибаетесь! Нас тут почти две тысячи. Это означает, шесть тысяч порций в день. Мы потребляем почти десять тонн пищи в день. Вопрос: откуда её взять?

— Охота? — предложил кто-то.

— Я видел индейцев, — крикнул кто-то другой. — Мы можем торговать с ними?

— Мы можем охотиться и мы можем торговать с индейцами, — согласился Артур. — Но нам нужна еда тоннами, тоннами! Индейцы не хранят припасы, и, кроме того, они слишком разбросаны, чтобы иметь излишки. Но мы должны есть. И ещё, кто из вас знает что-нибудь об охоте, рыболовстве или любом возможном способе добычи пищи?

Поднялось несколько рук — ничтожное число. Артур заметил, что Эстель тоже подняла руку.

— Очень хорошо, — продолжил он. — Те из вас, кто поднял руки, пойдемте со мной наверх, на второй этаж, и все обсудим. Остальные попытайтесь победить свой страх и не выходить на улицу какое-то время. Нужно убедиться, что нам безопасно выходить наружу. И старайтесь держаться подальше от ресторана. Мы выставим вооруженную охрану припасов еды. Прежде чем уйти, мы удостоверимся, что у нас есть запас на завтра и послезавтра.

Он отошел от прилавка и направился к лестнице. Не стоит пользоваться лифтом, чтобы подняться на один этаж. Эстель присоединилась к ним и с мужчинами отправилась на второй этаж.

— Вы думаете, все будет в порядке? — тихо спросила она.

— Нужно, чтобы так было! — Артур сказал ей, уверенно выпятив подбородок. — Нам надо, чтобы все было именно так.

Седой президент банка уже подждал их на вершине лестницы.

— Меня зовут Ван Девентер, — представился он, пожимая руку Артура, который в свою очередь назвал свое имя.

— Где разместится наш чрезвычайный совет? — спросил он.

— В кабинете прямо над банковским хранилищем. Там есть помещение, где может распложится наш совет.

Артур пошел в зал, а остальные гурьбой последовали за ним.

— Я взял на себя временное руководство, — пояснил Артур, — потому что необходимо, сделать некоторые вещи, как можно быстрее. Позже мы можем говорить об избрании должностных лиц и сфере их деятельности. Сейчас нам нужна еда. Кто из вас умеет стрелять?

Руки подняли четверть собравшихся. Эстель была среди них.

— А сколько рыбаков?

Несколько рук.

— Остальные?

Раздался хор голосов:

— Садовник…

— У меня был сад…

— Я выращиваю персики в Нью-Джерси…

А трое мужчин признались, что они разводили цыплят.

— Мы хотим, чтобы вы на какое-то время стали дачниками. Не уходите. Но наиболее важными являются охотники и рыбаки. У кого из вас есть в офисах оружие?

Многие имели револьверы, но только у одного человека было ружье и патроны к нему.

— Я сегодня прямо из офиса собирался уехать в отпуск, — объяснил он. — Вот я и прихватил с собой все для охоты.

— Отлично! — воскликнул Артур. — Вы будете нашей тяжелой артиллерией.

— Это с ружьем-то? — ошеломленно переспросил бизнесмен.

— Если попадется крупная дичь. Ваши патроны слишком драгоценны, чтоб тратить их на птиц и кроликов. А крупного зверя из револьвера не свалишь. Так что пока самая большая надежда у нас на рыбаков.

— У охраны банка есть оружие, — заметил Ван Девентер. — У них есть винтовки. Вот насчет боеприпасов я не уверен…

— Хорошо! Будем надеяться, у них есть боеприпасы. Вы, рыбаки приступите к работе, изготовьте снасти. Используйте, что угодно. Сможете?

Рыбаки кивком ответили на его вопрос.

— Теперь садоводы… Вам придется побродить по лесу в компании с охотниками и поискать что-то съестное, что растет. Вы все знаете, как выглядят дикие растения? Я имею в виду дикие фрукты и овощи.

Некоторые из них кивнули, но большинство выглядело сомневающимися. Общее мнение, казалось, было таково: они попробуют. Артур, казалось, был немного обескуражен отсутствием энтузиазма.

— Думаю, вам нужно рассказать о ресторане, — тихо сказал Ван Девентер. — Нужно создать продовольственную комиссию, или что-то в этом роде. Все должны быть в курсе… Я же позаботился о ресторане, как вы и предложили, и выставил у входа несколько охранников из банка на которых, по-моему, можно положиться. Но вряд ли этим можно ограничиться.

— В ресторане горячее время — вторая половина дня, а также утро и полдень. Продукты подвозят каждый день, поэтому запаса по сути нет. Новый подвоз должен был быть в три часа. Сейчас холодильники ресторана практически пусты. Мы не смогли бы сделать бутерброды и для половины женщин, что попали сюда с нами, оставив без порции всех мужчин. К ночи все мы будем голодать. Не будет завтрака завтра, ни обеда, до тех пор пока мы либо договоримся с индейцами, либо придумаем, как самим добывать пищу.

Артур сидел, уперевшись рукой в подбородок. Его лицо заливал багровый румянец. В нем закипало бешенство.

В школе его одноклассники знали, что это первые признаки неукротимого гнева, и, заметив румянец на лице Артура, разбегались, чтобы не попасть ему под горячую руку.

Сейчас его гнев не был ни на кого конкретно направлен, так сложились обстоятельства!

— Ну, — начал он наконец нарочито спокойно. — Осталось решить, что нам делать прямо сейчас?..

Неожиданно раздался зловещий скрип, стены наклонились и пол ощутимо накренился.

— Боже мой! — застонали собравшиеся. — Здание рушится, мы обречены!

Наклон пола стал ярче выраженным. Пустой стул скользнул в конец комнаты.

Глава VI. Артур и Эстель совещаются

Артур пришел в себя от того, что кто-то пытался вытащить его из-под тяжелого стола. Последнее, что он помнил, был накренившийся пол и летящий ему в голову стул.

— Помогите, — голос Эстель проник в его сознание. — Кто-нибудь помогите! Он застрял здесь!

Она рыдала — сочетание паники и ещё какой-то неизвестной эмоции.

— Помогите, пожалуйста! — выдохнула она, затем ее голос сорвался, но она не переставала тянуть Чемберлена, пытаясь вытащить его из массы обломков.

Артур слегка шевельнулся, потом удивленно уставился на неё.

— Вы живы? — спросила она. — Вы живы? Поспешите! Быстрее! Здание разваливается на куски!

— Я в порядке, — слабым голосом заверил Артур. — Вы выходите все…

— Я не оставлю… тебя, — заявила она. — Где у тебя болит? Ты не сильно ушибся? Поторопись, пожалуйста, поторопись!

Артур пошевелился, но не смог освободить ноги. Он осторожно и не торопясь начал вытаскивать себя из-под нагромождения мебели, так чтобы не обрушить себе на голову опасно нависший тяжелый стол. С помощью Эстель ему удалось, в конце концов, встать на ноги на накренившемся полу и осмотреть плачевную картину.

— Никакой опасности, — сказал он тихим голосом. — Просто пол в одной комнате дал крен. Видимо, просела часть скалы в фундаменте.

Он пробрался через обломки на полу и наваленные грудами стулья.

— Мы над сейфами хранилища банка, — объявил он. — Это объясняет, почему мы не провалились на этаж ниже. Интересно как мы спустимся вниз?

Эстель последовала за ним, все еще напуганная, опасаясь, что здание в любой момент рухнет. Некоторые из длинных половиц заклинило концами в массивной решетке, ограждавшей сейфы. Артур проверил ногой её прочность.

— Она кажется достаточно надежной, — объявил он неуверенно.

Его сила возвращалась к нему с каждым мгновением. Он просто все еще был слегка ошеломлен происшедшим. Артур решил, что решетка сгодится в качестве лестницы для спуска на первый этаж.

— Если не боитесь головокружения, пойдемте, — позвал он. — Мы можем скинуть решетку на пол.»

Эстель осторожно последовала за ним. Они полезли вниз, цепляясь за решетку, и минутой позже они были уже на первом этаже. Коридор был совершенно пуст.

— Когда все посыпалось, — начала объяснять Эстель, — голосом, все еще дрожащим от пережитого страха, — каждый думал, что дом рассыплется, и убежал. Я боюсь, они все убежали.

— Они вернутся, — спокойным голосом заверил Артур.

Они шли вдоль большого мраморного коридора, к тем же западным дверям, через которые выходили, чтобы посмотреть на лагерь индейцев. Как только они выбрались на солнечный свет то сразу встретили несколько человек, которые уже оправились от паники и возвращались к небоскребу.

Толпа солидных размеров собралась всего за пару минут, все еще бледные и потрясенные, но уже взявшие себя в руки люди, возвращались в дом, который был их убежищем. Артур устало прислонился к холодной каменной стене. Она, казалось, завибрировала от его прикосновения. Он быстро повернулся к Эстель.

— Чувствуете? — поинтересовался он.

Она тоже прижалась к камню.

— Мне показалось, что слышу какой-то грохот, — сказала она. — Я слышу эти звуки с тех пор, как мы здесь высадились, но не понимаю, откуда они исходят.

— Вы слышите гул? — озадаченно спросил Артур. — Я ничего не слышу.

— Не так громко, но я слышала его, — настаивала Эстель. — Это очень низкий звук, похожий на максимально низкие басовые ноты органа.

— Вы не слышали пронзительный свист, когда мы появились здесь! — неожиданно воскликнул Артур. — Вы не можете услышать писк летучей мыши. Конечно, ваши барабанные перепонки вспринимают диапазон ниже обычного и вы можете услышать звуки, которые ниже, чем я могу слышать. Внимательно слушайте. Это напоминает звук жидкости текущей по трубам?

— Н-да, — нерешительно протянула Эстель. — Не совсем понимаю, но это создает впечатление прилива… или что-то в этом роде.

Артур бросился в помещение. Когда Эстель последовала за ним, она нашла его, когда он взволнованно осматривал мраморный пол хранилища.

— Фундамент сломан, — взволнованно объявил он. — Бетон треснул! Хранилище все в дюймовых трещинах!

Эстель посмотрела и увидела трещины.

— Что это значит?

— Это значит, что мы вернемся в свою эпоху, — Артур плакал от радости. — Это значит, что скоро нашим бедам конец. Это означает, что все будет хорошо.

Он бродил по хранилищу, торжествуя и отмечая, как именно трещины в полу разбегаются, видя в каждой из них подтверждение свое теории.

— Мне нужно будет заглянуть в подвал, — он сиял от радости. — Но я почти уверен, что я на правильном пути, и могу выяснить подробности.

— Как скоро мы можем надеяться вернуться? — спросила Эстель с нетерпением.

Артур помедлил, стал серьезным, словно собрался с мыслями, а потом лоб его нахмурился от волнения и беспокойства.

— Не знаю. Если все сработает, ждать придется не долго. Если нам придется экспериментировать, не могу даже предположить, как долго мы тут проторчим. Но… — тут его подбородок выдвинулся вперед, — …без сомнения, мы должны вернуться.

Эстель внимательно посмотрела на него. Она тоже выглядела взволнованной.

— Но, если нам придется торчать тут целый месяц, нам вряд ли стоит надеяться, что поиски пищи для двух тысяч человек будут удачными? — поинтересовалась она с сомнением в голосе.

— Мы должны решить тот вопрос, — объявил Артур. — Мы не можем надеяться получить питание от индейцев. Хотя индейцы появятся через несколько дней. Пока они осмелятся вернуться в свою деревню… Если они вообще когда-нибудь придут… Переговоры и обустройство займет несколько недель, прежде чем мы можем надеяться, что они обеспечат нас пищей, и это, оставляя в стороне вопрос о том, как мы будем общаться с ними и как мы сможем торговать с ними, что мы сможем предложить им в обмен… Честно говоря, я думаю, что придется затянуть пояса потуже, прежде чем мы получим от них хоть что-то. Некоторые из нас останутся тут, в любом случае.

Глаза Эстель широко открылись, когда смысл его последней фразы проник в ее разум.

— Вы имеете в виду, что мы не все вернемся? — промямлила девушка.

— Позабочусь, чтобы вас это не коснулось, — сказал Артур серьезно. — Но когда до людей дойдет, что есть нечего, заварушки не миновать. Я собираюсь поговорить с Ван Девентером, чтобы организовать группу полиции для обеспечения порядка, ввести что-то вроде военного положения. Мы не должны допустить никаких беспорядков, это точно, и я не доверяю офисным работникам, если не знаком с ними лично.

Он наклонился и подобрал револьвер с пола. Видимо оружие бросил один из охранников банка, когда он побежал, решив, что здание падает.

Глава VII. Дикие голуби

Артур стоял у окна своего кабинета и смотрел на запад. Солнце садилось, но где!

Раньше из этого же окна Артур видел, как солнце опускается за Джерси-хиллз, прячась за угрюмые угловатые крыши заводов, трубы которых испускали столбы дыма. А сейчас он видел, как то же солнце, краснея, погружается за массу пышной листвы. Раньше он привык смотреть на верхушки небоскребов, а сейчас видел мили и мили колышущихся на ветру зеленых древесных крон. Широкий Гудзон тек спокойно, не обращая внимания на странное сооружение, самым невероятным образом появившееся на его берегу. Трудно было представить, что это та же самая река, которую Артур привык видеть заполненной стадом разнокалиберных пароходов. Два или три маленьких ручейка беззаботно журчали посреди того, что когда-то станет землей с самой плотной застройкой. А далеко, далеко внизу… Артуру пришлось высунуться из окна своего офиса, чтобы увидеть… стояла группа крошечных вигвамов. Эти небольшие сооружения из бересты в этой эпохе были «Нью-Йорком».

Неожиданно зазвонил телефон. Ван Девентер был на проводе. Связь в здании по-прежнему работала.

Ван Девентер хотел пригласить Артура к себе, в свой личный кабинет. Существовало еще много, очень много вещей, которые должны быть урегулированы — порядок переоборудования офисов в спальные помещения для женщин и бесчисленные другие мелочи жизни. Те мужчины, кто как казалось, лучше других сохранили присутствие духа, собрались, чтобы разработать план действий.

Артур снова посмотрел в окно перед выходом из лифта. Он с любопытством посмотрел на компактную темную тучу, которая быстро двигалась по небу на запад.

— Мисс Вудворд, что это? — сказал он резко.

Эстель подошла к окну.

— Это птицы, — ответила она. — Птицы, летящие стаей. Я часто видела их в глубинке, у себя на родине, хотя и не так много, как в этой стае.

— Как вы ловили птиц? — спросил ее Артур. — Я знаю, что в них стреляют… и так далее, но мы еще не посчитали, сколько у нас стволов. Мы могли бы поймать их в ловушки, как вы думаете?

— Можно и так, — задумчиво протянула Эстель. — Но этим способом трудно было бы поймать много.

— Спустимся вниз, — предложил Артур. — Вы знаете столько же, сколько любой из мужчин здесь, и даже больше чем они. Надо показать им, как ловить птиц.

Эстель улыбнулась. Артур повел ее к лифту. В кабине он заметил, что она выглядела потерянной и усталой.

— Что случилось? — спросил он. — Вы не очень испугались во время этого «землетрясения»?

— Нет, — ответила она дрожащим голосом. — Но я очень расстроена из-за всего происходящего. Это так ужасно, вернуться сюда, на тысячи миль или лет, оказаться вдали от всех друзей и всего привычного и родного.

— Пожалуйста, — Артур подбадривающе улыбнулся ей. — Пожалуйста, считай, что я твой друг, не так ли? Мы ведь уже перешли на «ты»?

Она кивнула, но сморгнула навернувшиеся слезы. Артур попытался было подбодрить ее, но лифт уже остановился. Они вошли в комнату, где должна была произойти встреча.

В комнате собралось не более десятка человек. Они оживленно разговаривали, но выглядели удрученно. Когда Артур и Эстель вошли, Ван Девентер подошел, поприветствовать их.

— Мы должны сделать что-то, — сказал он низким голосом. — Волна ностальгии прокатилась по всему небоскребу. Посмотрите на этих мужчин. Каждый думает о своей семье, о своем уютном домашний очаге и не может смириться с той пустыней, куда нас занесло.

— Только вы, как кажется, не впали во всеобщее уныние», — заметил Артур с улыбкой.

Глаза Ван Девентера хитро мерцали.

— Я холостяк, — сказал он бодро — и я живу в отеле. Я ждал шанса на какую-нибудь забавную заварушку в течение тридцати лет и, хотя я ничего не понимаю, но мне это пожалуй, нравится.

Эстель посмотрела на группу подавленных мужчин.

— Мы просто обязаны сделать что-то, — сказала она с дрожащей улыбкой. — Я чувствую себя так же, как они. Сегодня утром я ненавидела саму мысль о том, чтобы вернуться в свой хостел, но сейчас я чувствую себя так, словно запах капусты в коридоре — это аромат рая.

Артур подошел к плоским столикам в середине кабинета.

— Давайте решим несколько наиболее важных вопросов, — начал он в деловом тоне. — Никто из нас не имеет права решать за остальных людей в башне, но многие из нас — те, кто здесь, вызвались сделать хоть что-то для пользы всех. У кого-нибудь есть предложения?

— Жилье, — начал Ван Девентер. — Полагаю, что мы, мужчины, сможем перетащить все мягкие диваны и ковры, что находятся на одном этаже, устроив спальню для женщин.

— М… М… Да. Это хорошая идея. Кто-нибудь имеет лучший план?

Никто ничего больше не предложил. Они все еще выглядели слишком удрученными, чтобы проявить интерес к чему-либо, но, по крайней мере, они слушали.

— Я думал о том же, — заметил Артур. — Несомненно в подвале есть запас топлива для дизель-генератора, но было бы логично отключить электричество на большинстве этажей, оставив освещение только на тех этажах, что мы используем.

— Это может быть хорошей идеей, но позже, — тихо промолвила Эстель. — Свет успокаивает почему-то, и каждый чувствует себя чуточку спокойнее, пока он горит. Завтра все успокоятся, вы спокойно отключите свет и все будет в порядке.

— Если мы собираемся голодать, — логично заметил один из мужчин, — можем свет запалить по полной — хотя бы умрем весело.»

— Мы не собираемся умирать с голоду, — резко парировал Артур. — Прежде чем явиться сюда, я увидел огромное облако птиц, больше, чем я когда-либо видел. Когда мы поймаем этих птиц…

— Когда… — мрачно усмехнулся один из присутствующих.

— Это были голуби, — объяснила Эстель. — Их не трудно поймать в силки или ловушки.

— Обычно я шел на ужин в это время, — хмуро протестовал еще один волонтер. — Но мне сказали, что сегодня нам ужинать не придется.

Другие мужчины стали расправлять свои плечи. Слабость одного из их числа, казалось, пробудила их скрытое мужество.

— Ну, мы должны выдержать это, — заметил один из них почти философски. — То, о чем я беспокоюсь, это возможность вернуться… У нас есть шанс?

Артур решительно кивнул.

— Я так думаю. У меня есть своего рода теория относительно причины нашего погружения в четвертое измерение, и когда это подтвердится, я смогу вернуть нас домой.

— И сколько времени понадобится, чтобы подтвердить эту вашу теорию?

— Не могу точно сказать, — откровенно ответил Артур. — Не знаю, какие инструменты, какие материалы и какие рабочие есть нашем распоряжении. Более того, я даже не представляю предстоящий объем работ. Насущная проблема — еда.

— Тьфу ты… опять о пище, — запротестовали с нетерпением некоторые.

— Я не забочусь о себе…

— Я могу голодать до вечера…

— Я хочу вернуться к моей семье…

— Это все действительно имеет значение, — хором отозвались другие.

— Нам лучше не беспокоиться ни о чем другом, пока мы не найдем способ вернуться.

— Сосредоточиться надо на том, чтобы вернуться, — заявил еще один человек.

— Послушай, — жестко отрезал Артур, обращаясь к последнему «оратору». — У тебя семья, как и у очень многих других в башне, но твоя семья и все остальные семьи должны подождать, потому что они в безопасности. Мы же не сможем начать работать над проблемой возвращения, пока не будем готовы ко всему. Скажу вам честно, думаю, что я знаю, что стало причиной этой катастрофы. И я вам скажу еще более честно, мне кажется, что я единственный человек среди нас, кто может поставить эту башню туда, где и когда ей следует быть. И я скажу вам, что любая попытка вмешаться в данный момент преждевременно и необдуманно выльется в катастрофу значительно больше, чем то, что случилась.

— Ну, если ты уверен… — нехотя согласился собеседник.

— Я уверен, что собираюсь попридержать при себе знания о том, что надо делать, чтобы отправить нашу башню путешествовать во времени, — тихим голосом объявил Артур. — Не хочу никаких преждевременных вмешательств. Если мы начнем слишком рано, только Бог знает, что случится.

Глава VIII. Борьба за продовольствие

Ван Девентер, нахмурившись, посмотрел на Артура Чемберлена.

— Надеюсь, вопрос не в том, что вы желаете получить плату за проезд домой со всех нас? — холодно спросил он.

Артур повернулся к нему, взгляд инженера наполнила холодная ярость. Ван Девентер поднял руку в жесте примирения.

— Прошу прощения. Я перегнул палку.

— Мы не виноваты в том, что нас всех занесло сюда, — вмешалась Эстель.

Она заметила назревающую стычку и поспешила предотвратить серьезный конфликт. Артур расслабился.

— Думаю, что для начала нам лучше решить вопрос со спальными местами, — предложил он. — Мы можем сделать все вместе что-то и затем закрепить за каждым из волонтеров те или иные обязанности.

— Отлично, — судя по всему Ван Девентер был озабочен тем, чтобы загладить свой промах. — Стоит ли мне послать банковских охранников по этажам, чтобы передать всем, кто может, чтобы они спустились по лестнице?

— Да, — кивнул Артур. — Но чтобы собрать всех, нужно много времени.

Ван Девентер буркнул несколько слов по телефону. Через пару секунд он повесил трубку.

— Они уже идут, — сказал он.

Артур нахмурился, он строчил что-то себе в блокнотик.

— Конечно, — наконец задумчиво и отстраненно произнес он. — Самая актуальная проблема, это еда. У нас достаточно большое количество рыбаков и несколько охотников. Мы должны потреблять много пищи за один раз, и я думаю, нам лучше рассчитывать на рыбаков. Утром надо будет разбудить несколько человек, чтобы те накопали червей. А рыбаки за ночь пусть наделают удочек и прочих снастей… Что вы об этом думаете?

Никто не возражал.

— Тогда и посмотрим, что делать дальше. А пока рыбаки идут к реке под охраной мужчин, которые умеют стрелять. Я думаю, что индейцы пока ещё слишком напуганы, для того чтобы попытаться устроить засаду, но нам лучше перестраховаться. Заодно охранники могут поохотиться и добыть нам какого-нибудь мяса, если им повезет. Рыбаки должны иметь успех — так я думаю. Индейцы не были умелыми рыбаками, как я слышал, и реки должны кишеть рыбой.

Он закрыл свою записную книжку.

— Сколько оружия у нас есть? — спросил Артур у Ван Девентера.

— В банке около десятка карабинов и полтора десятка автоматических винтовок. В других местах я не знаю. Сорок или пятьдесят человек сказали, что имеют при себе револьверы.

— Мы дадим револьверы мужчинам, которые пойдут с рыбаками. Индейцы не знают огнестрельного оружия и побегут от грохота, даже если осмелятся напасть на наших людей.

— Мы можем отправить вооруженных пистолетами мужчин на охоту, — предложил кто то. — И отправить «садоводов» с ними, чтобы посмотреть на овощи и фрукты.

— Мы должны провести перепись «населения», — предложил Артур. — Найти дело каждому, и заставить его делать то, что необходимо.

— Я никогда не планировал ничего подобного, — заметил Ван Девентер. — И никогда не думал, что мне придется заниматься чем-то подобным, но это гораздо веселее, чем работать в банке.

Артур улыбнулся.

— На этой ноте предлагаю завершить сегодня нашу встречу, — бодро сказал он.

Это было подобно сцене из мрачного и отчаянного романа. Они смотрели на солнце, на странный, дикий пейзаж. Вряд ли среди двух тысяч был хотя бы один человек, который хотя бы раз в жизни бывал в таком месте, где в поле зрения не было бы ни одного дома. Смотреть на огромный, нетронутый мир дикой природы, на месте самого крупного мегаполиса Земли, было поразительно и достаточно страшно само по себе, но знать, что они одни на целом континенте дикарей и что в целом мире нет ни одного сообщества похожих на них людей, было по-настоящему страшно. Во всем мире, кроме них, никто не говорил по-английски. Английского языка еще не придумали. Даже Рим, синоним древности культуры, был всего лишь глухой деревушкой, которой правил выскочка Ромул.

Мягкотелые горожане, не изведавшие бурь и невзгод примитивной жизни, обитатели небоскреба пребывали в ужасе. Вряд ли кто-либо из них провел день без еды за всю свою жизнь. Добывать себе пропитание в буквальном смысле слова, вылавливая его из воды, выращивая на земле или бегая за ним по лесам, вместо жонглирования ценами и котировками было пугающе непривычно, сложно и страшно.

Кроме того, каждый из них был сотнями нитей вплетен в паутину современной жизни. У них остались семьи в будущем, через тысячи лет. У всех были интересы, всепоглощающие интересы, в современном Нью-Йорке.

Один молодой человек чувствовал беспокойство, что было очень смешно, потому что он обещал взять свою возлюбленную в театр, а уже ночь, если он не придет, она будет очень сердиться, потому как выходит, что он её обманул.

Другая дамочка собиралась выйти замуж в эту неделю. Некоторые люди, Ван Девентер и Артур к примеру, не обремененные семьями и обязательствами, могли рассматривать происходящее как приключение. Были и такие, как Эстель, у которых вся родня находилась где-то далеко и кого дома никто не ждал. Таким людям было проще. Но у большинства были домочадцы, для которых исчезновение кормильца означало нищету или долговую кабалу. Есть еще очень много таких семей в Нью-Йорке.

Поэтому люди, собравшиеся на призыв Ван Девентера, выглядели уныло, растерянно и жалко. Их волнение после первой попытки Артура объяснить ситуацию испарилось. Они больше не были взвинчены, и поразительная история, которая с ними приключилась, ничуть не будоражила их воображение.

Тем не менее, хотя они лишь отчасти понимали, что на самом деле произошло, они отлично осознавали, что это явление означало лично для них и для их семей. Независимо от того, куда они отправились в этом молодом мире, они всегда будут тут пришельцами и странниками. Если бы они были унесены к неизвестному берегу, в какую-нибудь глушь далеко от своих земель, они, возможно, могли бы найти корабли, чтобы вернуться в свои дома, или, по крайней мере, надеяться на это. Они видели, как Нью-Йорк исчезает перед их глазами. Они видели свою цивилизацию тающей прямо на глазах. А теперь они очутились в варварском мире. Не было, например, ни одной серной спички на всей земле, кроме тех, что были у них, в сбежавшем небоскребе…

Глава IX. Мятеж из-за еды

Артур и Ван Девентер, в свою очередь, пытались хоть как-то растормошить своих апатичных помощников. Они осыпали их обещаниями непременно вернуться в современность, они дарили веру в то, что в конечном итоге будет найден способ, как безопасно вернуться домой.

Народ, однако, увидел, как Нью-Йорк исчезает, а объяснение Артура звучало словно какой-то дикий сон или фантазия романиста. Ни один человек во всем собрании не мог на самом деле согласиться с тем, что дома его по-прежнему ждали, хотя в то же время они чувствовали себя жалкими и беспокоились о благополучии своих родных.

Каждый был в смятении противоречивых убеждений. С одной стороны, они знали, что Нью-Йорк не мог быть разрушен до основания какой-либо силой и превратиться в первобытные леса за несколько часов, а с другой стороны, они видели, как Нью-Йорк исчезает, как на смену ему приходит маленький и примитивный город… видели, что на смену этому убогому поселению приходит деревня, а потом, в свою очередь, они оказались посреди первобытного леса.

Кроме того каждый из собравшихся испытывал непривычное и неприятное чувство голода. Это был пока легкий дискомфорт, но лишь немногие испытывали его раньше, а отсутствие возможности поесть в ближайшие несколько часов лишь увеличивало желание. Все эти невольные путешественники во времени были действительно в плачевном состоянии.

Ван Девентер говорил ободряюще, а затем попросил выйти добровольцев для непосредственной работы. Не отозвался никто. Каждый, казалось, погрузился в уныние. Затем Артур начал говорить, рубя правду прямо с плеча, и ему удалось расшевелить их немного, но все они были слишком напуганы, чтобы понять, что работа может помочь им всем.

В отчаянии около дюжины мужчин, из тех, кто собрался в офисе, ходили между ошеломленными клерками и секретаршами и просто приказывали, наугад, тому или иному человеку начинать работать. Это расшевелило толпу, но пробуждало страх, а не разум. Оказавшиеся в небоскребе люди были горожанами до мозга костей, и любое неожиданное событие вышибало их из колеи.

Артур отметил это, но приписал происходящее возбуждению, а не эгоистичной панике. Он был доволен, что люди преодолели апатию. Когда встреча подошла к концу, он чувствовал себя удовлетворенным, будучи уверен, что к утру все придут в себя и возьмутся за работу. Он вернулся на первый этаж здания, чувствуя, как зарождается надежда. Две тысячи человек, если они начнут согласованно работать над общей задачей, особенно такой, с которой столкнулись жители сбежавшего небоскреба, смогут многое совершить. Даже если они никогда не смогут вернуться в современность, возможно, им удастся сформировать сообщество, которое может сделать многое для того, чтобы ускорить развитие цивилизации в других частях этого примитивного мира.

Его надежда разбилась вдребезги, когда он достиг большого коридора на нижнем этаже. Возле расположенного здесь буфета, где обычно можно было купить фрукты, печенье или пирожное, волновалась толпа людей. Продавец выглядел напуганным и суетился. Артур пробрался к прилавку.

— Стоп, — резко приказал он. — Остановитесь! Прекратите продажу! Никакая пища не должна продаваться, пока не будут установлены справедливые и экономные нормы.

— Ничем не могу помочь, — вздохнул продавец. — В любом случае они заберут все запасы еды.

— Все назад! — заорал Артур. — Вы называете это достойным, пытаясь получить больше своей доли? Вы получите свою долю завтра. Пища будет разделена на всех.

— Идите к черту! — проорал кто-то ему в ответ. — Вы можете и нынче голодать, если хотите, но я отожрусь перед встречей с Господом!

Люди не голодали, но из-за речей Артура и его помощников началась паника. Люди хватали все съестное, до чего могли дотянуться, движимые страхом перед голодом и ужасом неизвестности. Артур попытался растолкать напирающую толпу, но добился точно обратного результата. Раздались грохот и треск разломанной витрины. Переднее стекло витрины было разбито вдребезги. Во вспышке ярости Артур злобно ударил кого-то. Но толпа не обращала на него никакого внимания. Каждый человек был готов рвать на куски и убивать, лишь бы урвать свой кусок, желательно побольше.

Артур был просто задавлен телами сорока или пятидесяти мужчин. В один миг он оказался в одиночестве посреди обломков с продавцом, заламывающим руки над остатками своих товаров.

Ван Девентер побежал вниз по лестнице.

— Что случилось? — потребовал он ответа, когда увидел Артура, перевязывавшегося кровоточащую руку, порезанную разбитым стеклом витрины.

— Большевики! — фыркнул Артур с мрачной улыбкой. — Мы пробудили часть толпы слишком успешно. У них началась паника, и они стали скупать все, что не приколочено. Я пытался их остановить, и вы видите, что произошло. Лучше посмотрим, что происходит в ресторане, хотя я сомневаюсь, что там ситуация обстоит по-другому.

Он последовал за Ван Девентером в ресторан на втором этаже. Охранники стояли перед дверью, но когда Артур и президент банка появились, два или три подозрительных субъекта толкались возле охранников и вполголоса уговаривали охранников.

Артур добрался до места вовремя, чтобы предотвратить подкуп. Артур задержал одного человека, Ван Девентер — другого, и в мгновение оба были направлены назад по коридору.

— Дураки поддались панике! — объяснил Ван Девентер мужчинам, стоящим перед дверью в непринужденной манере, хотя он тяжело дышал от непривычного напряжения. — Они разнесли буфет на первом этаже и украли товар. Они струсили! Только, если кто-то начнет собираться здесь, сперва стреляйте, а потом уже разговаривайте. Вы меня поняли?

— Да, сэр! — единодушно ответили охранники.

— Мы должны использовать оружие? — поинтересовался один из них.

Ван Девентер усмехнулся.

— Нет, — ответил он. — У нас нет никакого оправдания для этого. Но вы могли бы стрелять в потолок, если они взволнованы. Они просто боятся!

Он взял руку Артура, и они пошли к лестнице снова.

— Вот ведь, — радостно сказал Ван Девентер. — Объясни мне, почему мне никогда не было так весело и интересно раньше!

Артур улыбнулся немного устало.

— Я рад, что тебе забавно! — сказал он. — Мне — нет. Я выйду на улицу прогуляться. Я хочу увидеть, есть ли какие-либо трещины на земле или в фундаменте. Сейчас темно, и я возьму фонарь внизу в котельной, но я хочу выяснить, нет ли больше никаких изменений в состоянии здания.

Глава X. Теоретические размышления

Несмотря на то, что разум Чемберлена был поглощен задачей поиска признаков активности тех сил, что способны перенести громаду небоскреба сквозь толщу четвертого измерения в дебри диких доколумбовых тысячелетий, а также способа использовать эти силы для возвращения в цивилизованный XX век, Артур не смог остаться равнодушным к открывшемуся его глазам чудесному зрелищу. Яркая луна светила над головой и серебрила белым стены башни, в то время как ярко освещенные окна офисов сверкали, как драгоценные камни, словно пена светозарного прибоя.

Со своей позиции он смотрел на лес, утонувший во тьме, который со всех сторон окружал цитадель гостей из будущего. Тьма неведомого собралась под темными массами залитой лунным светом листвы. Крошечные берестяные вигвамы ныне пустынной индейской деревни светился бледноватым сиянием. Выше звезды спокойно смотрели на обвиняющий перст башни устремленной вверх, как будто в укор в их безразличию и к жестокости, которая царила на всей земле.

Небоскреб был подобен сказочной башне, драгоценному дворцу страны волшебных гроз. Одинокий среди пустынь, деревьев и ручьев, он возвышался в странной красоте: серебро стен и бриллианты окон в сияющем полумраке лунной ночи. Артур, поднеся свой бесполезный фонарь к основанию башни почувствовал собственную ничтожность как никогда раньше. Он подумал о том, что могут сейчас думать и чувствовать индейцы. Он знал, что должны быть сотни глаз, устремленных с трепетом ужаса или суеверным почтением на этого неземного гостя в своих охотничьих угодьях. Крошечная фигурка, карлик перед зданием, основание которого он огибал, Артур медленно двигался около огромного сооружения. Земля, казалось, не была затронута огромной массой башни.

Однако Артур знал, что длинные бетонные сваи глубоко уходят в плоть скалы. Именно эти сваи опрокинулись в четвертом измерении, вызвав падение башни, но не на землю, а в прошлое. Артур исследовал план здания с большим интересом, ещё когда Метрополитэн Тауэр был построен. Это был настоящий инженерный подвиг, и в технических периодических изданиях, которые Артур изучал по долгу службы, проект здания описывался в подробнейших деталях.

При изучении фундамента здания Артур исходил из его теории причин катастрофы. Вся конструкция должна была кануть в прошлое, а иначе здание попросту развалилось бы. Мысленно Артур сравнил погружение башни в океан времени с лифтом, опускающимся мимо разных этажей офисного здания. Все другие небоскребы Нью-Йорка, казалось, исчезают. В лифте пол пройденного этажа, кажется, исчезает вверху.

Проводя аналогию до логического конца, Артур был убежден, что исчезновение зданий Нью-Йорка не более реально, чем движение вверх этажей при взгляде из кабины опускающегося лифта.

Внутри здания, насколько Артур знал, закипало скрытое эмоциональное напряжение. Флюиды паники пропитали разум людей, и те кидались из крайности в крайность, словно листья, гонимые ветром. Но, несмотря на все эти потаенные страхи, быстро росло и понимание, и теперь нужны были новые знания, чтобы понять, чем заниматься в первую очередь.

Тем временем мужчины перетащили всю максимально комфортную мебель в одну комнату, ставшую спальней для женщин. Мужчины будут спать на полу. Завтра можно будет соорудить лежанки из веток. На рассвете следующим утром многие люди отправятся к реке за рыбой, охраняемые другими людьми. Все испугались, спору нет, но решение принято. Другая группа мужчин пойдет на охоту.

Существовала небольшая вероятность того, что индейцы вернутся в ближайшие несколько дней, и Артур хотел избежать боевых действий всеми возможными способами.

Индейцы испугались странных посетителей, и не сложно было бы убедить их в том, что дружелюбие безопаснее, даже если обитатели небоскреба поведут себя недружелюбно. Насущной проблемой была еда. Потому что в здании было две тысячи человек, мягкотелых и избалованных городской жизнью. Они не привыкли к трудностям и не могли терпеть то, что первобытные люди вряд ли заметили бы.

Они должны быть накормлены, но сначала должны научиться самостоятельно добывать пищу. Рыбаки должны помочь, но Артур мог только надеяться, что они окажутся на высоте. Он не знал, что от них ожидать. От охотников он ожидал малого. Охотники боялись индейцев, чувствовали себя скованно и опасались предпринимать дальние вылазки. Хотя огромная туча птиц, которую он видел на закате, была обнадеживающим знаком. Артур смутно помнил рассказы о Великой стае голубей, которую постигла участь бизонов. Её съели. Сейчас он помнил пролет стаи ясно. Голуби летели такой огромной массой, что та почти закрыла собой небо. Как в конце сороковых годов девятнадцатого века, когда они составляли важную часть рациона, пока рынок не был перенасыщен, а сами голуби истреблены. Эстель сказала, что птицы, которых он видел на закате, были голуби. Возможно, это были предки Великой стаи.

Если это было действительно так, проблема еды будет почти решена, при условии, что будет решена проблема защиты охотников. Боеприпасов в башне было очень мало, и тратить по патрону на каждую птицу было бы безумием.

Надо было делать ловушки и силки. Артур сделал мысленную заметку, спросить Эстель, как плетут силки.

Смутный, гудящий рев, изменяя тон, дошел до его ушей.

Артур прислушивался некоторое время, прежде чем определил его как звук ветра, играющего на неровной поверхности башни. В городе звук был заглушен множеством других звуков, но вот Артур смог ясно разобрать его. Он прислушался и был удивлен количеством ночных шорохов, которые он слышит. В Нью-Йорке он закрывал уши от случайных звуков. А теперь он слышал журчание ручейка. Задумавшись о роднике, он вспомнил описание Эстель, вспомнил о глухом реве, который она слышала. Он положил руку на холодный камень здания. Ощущалась вибрация скалы. Она казалась слабее, чем раньше, но все равно была заметна.

Артур отпрянул от стены и посмотрел в небо. Оно, казалось, пылало звездами — над головой горело гораздо больше звезд, чем Артур видел в городе, и больше, чем он мечтал увидеть.

Огромная туча, казалось, закрыла часть неба. Звезды все еще просвечивали через нее, но они мерцали странным образом, и Артур не мог понять, что происходит.

Он смотрел на небо в растущем недоумении. Облако набегало очень быстро. Лунный свет не мог окрасить серебром его тяжелую массу. А облако приблизилось к башне и, казалось, охватило ее верхнюю часть. Странное движение стало заметным в этом скоплении тьмы. Струйки уносились от ярко освещенной башни, а затем возвращались быстро к ней.

Артур услышал слабый звон, затем музыкальный гул, который становился все громче. Слабый крик, потом еще. Звон превратился в звук разбитого стекла, сопровождаемый тихим перезвоном падающих осколков.

Крик повторился. Это был испуганный крик женщины. А чье-то крошечное мягкое тело рухнуло на землю в десяти футах от места, где стоял Артур, потом еще и еще.

Глава XI. Артур и Эстель совещаются снова

Артур тут же вызвал лифтера. Они мчались вверх стремительно, но все же недостаточно быстро. Когда они наконец достигли верхних этажей, кабина остановилась с рывком и Артур выскочил в коридору.

Полдюжины перепуганных стенографисток забились в угол, прижавшись друг к другу.

— Что случилось? — требовательно спросил Артур.

Другие мужчины тоже бежали с нижних этажей, чтобы узнать, в чем проблема.

— Окна разбились, и кто-то набросился на нас! — запричитали девушки. Раздался звон в ближайшем офисе, и женщины снова завизжали.

Артур извлек из кармана револьвер и шагнул к двери. Он решительно распахнул ее, вошел и закрыл ее за собой. Те, кто остался в коридоре, напряженно ждали. Не было ни звука. Женщины стали выглядеть еще испуганнее. Мужчины переминались с ноги на ногу и тревожно переглядывались. Ван Девентер появился на сцене, пыхтя от одышки.

Дверь снова открылась, и Артур вышел. Он нес что-то в руках. Он отложил револьвер в сторону и выглядел несколько глупо, но очень обрадованно.

— Продовольственный вопрос решен, — радостно объявил он. — Смотрите!

Он протянул ожидавшим его мужчинам предмет, который нес. Это была птица, видимо голубь. Тот, казалось, был оглушен, но вдруг он зашевелился и начал дико хлопать крыльями, пытаясь вырваться из рук человека.

— Это — дикий голубь, — продолжал Артур. — Они должны летать в темноте иногда. Большая стая долетела до башни. Они разбили много окон. Многие из них ударились о каменную кладку и были оглушены. Я находился вне башни, а голуби падали на землю сотнями. Я не знаю сколько их было тогда, но если мы подождем двадцать минут или около того, то думаю, мы можем пойти и насобирать птиц на ужин, на завтрак и на несколько дней вперед.

Эстель появилась и протянула руки к птице.

— Я позабочусь об этой птичке, — сказала она. — Думаю, надо посмотреть, нет ли еще таких подарочков в других офисах?

Через полчаса электроплиты в ресторане были включены на полную мощность. Люди, радостно возбужденные, приносили голубей охапками, другие ощипывали их. Времени готовить их сложным способом не было, хотя многие из женщин были весьма искушенными в поварском искусстве.

Вскоре птицы были приготовлены и поданы для нетерпеливых, но повеселевших изгнанников времени, и каждому досталось по жареному или печеному голубю. Все плиты, печи и мангалы были задействованы, на всех сковородках аппетитно шкворчало нежное мясо мелких, но вкусных птиц.

Неожиданное решение наиболее острого вопроса удивительно подняло дух изгнанников. Многие люди все еще были напуганы, но много меньше, чем раньше. Страх за родных и близких никуда не ушел, но неожиданное решение продовольственного вопроса вселяло иррациональную уверенность в том, что и более сложные вопросы будут успешно решены. Артур вернулся в свой кабинет с четырьмя печеными голубями, завернутыми в лист оберточной бумаги. Как он и ожидал, Эстель была уже там.

— Я принес обед, — объявил он. — Вы голодны?

— Голодна! — Эстель рассмеялась.

Вся катастрофа начала казаться приключением. Она немного с нетерпением впилась зубами в птицу. Артур накинулся жадно на другую. Оба какое-то время не говорили ни слова. Наконец Артур смахнул косточки второго голубя со своего стола.

— Смотрите, что у нас здесь! — сказал он.

Эстель кивнула. Лапка первого голубя, пойманного Артуром, перевязанная ниткой, лежала на полке среди бумаг.

— Я думаю, мы могли бы сохранить эту лапку, как сувенир, — предположила она.

— Вы, кажется, уверены, что мы вернемся, — Артур улыбнулся. — Нам, безусловно, повезло с этой благословенной стаей. Пища привела людей в себя!

— Я знала, что ты как-нибудь справишься! — уверенно воскликнула Эстель.

— Я справлюсь? — улыбаясь повторил Артур. — Я что-то сделал не так?

— Ты все сделал правильно, — решительно подтвердила Эстель. — Ты сказал людям, что делать с самого начала, и благодаря тебе мы сможем вернуться.

Артур усмехнулся, потом совершенно неожиданно лицо его стало серьезным.

— Хотел бы я быть так же уверен, как и вы, — сказал он. — Думаю, что все будет хорошо, рано или поздно.

— Я уверена, — заявила Эстель. — Почему ты…

— Почему я?.. — спросил Артур снова. Он наклонился вперед в своем кресле и уставился на Эстель. Она подняла глаза, встретила его взгляд и залепетала.

— Ты… ты делаешь вещи… — она замолчала, словно не могла подобрать нужных слов.

— Я хочу сделать кое-что прямо сейчас, — объявил Артур. — Смотрите, мисс Вудворд, вы были в моем подчинении три или четыре месяца. За все это время я видел лишь служебное рвение…

Блеск в его глазах обжигал.

— Но все это время… раньше… я не замечала тебя раньше, — пробормотала Эстель.

— Обратите внимание на меня в будущем, — сказал Артур. — Я заметил вас. Но я не сделал практически ничего…

Эстель снова покраснела. Она пыталась встретиться взглядом с Артуром и не решалась. Эстель мялась отчаянно, стараясь придумать, что сказать.

— Когда мы вернемся… — ачал Артур задумчиво. — У меня не будет ни работы, ни денег… Я буду обычным безработным.

Эстель решительно покачала головой. Артур не обратил на это внимания.

— Эстель, — продолжал он, улыбаясь, — вы хотели бы и дальше работать со мной?

Эстель побагровела.

— Я не очень успешный бизнесмен, — спокойно сказал Артур. — Боюсь я не очень хороший муж, так как не в меру ленив.

— Вы не… — начала было Эстель. — Ты…

Артур протянул руку и взял ее за плечи.

— Что? — требовательно спросил он.

Она не хотела смотреть на него, но не имела сил сопротивляться его рукам. Он отстранил ее от себя на мгновение.

— Что я? — опять потребовал он. Но Эстель молчала, уткнувшись ему в плечо.

— Что я? — повторил он сурово.

— Ты милый! — проворковала она.

Эта интермедия длилась минуты полторы, потом она оттолкнула его от себя.

— Нет! — воскликнула она, задыхаясь. — Пожалуйста, не надо!

— Ты выйдешь за меня замуж? — настоятельно спросил он.

Все еще багровая от румянца смущения, она застенчиво кивнула. Он поцеловал ее.

— Пожалуйста, прекрати! — наигранно возмутилась она, покраснев ещё сильнее, если, конечно, такое возможно…

Она гладила лацканы его пиджака достаточно долго, чтобы его руки успели обвить ее.

— Почему я не могу поцеловать тебя, если ты моя невеста? — возмутился Артур.

Она посмотрела на него с невинно чопорным выражением лица.

— Ты… ты ел голубя… — сказала она ему с наигранной серьезностью. — И… И рот у тебя жирный!

Глава XII. Возвращение

Прошло две недели…

Эстель смотрела на знакомый дикий пейзаж. В нем произошли значительные перемены. Очищенная тропа вела через лес к берегу, и плот из бревен плавал в реке, в сотне футов от берега. Обе стороны плота были набиты рыбаками — как мужчинами, так и женщинами. К северу от здания угрюмо курился огромный курган из земли. Уголь в подвале давно закончился и древесный уголь был признан лучшей заменой, которую они могли создать. Курган был кучей пережигаемого угля. Было очень трудно организовать производство угля, но методом проб и ошибок, с помощью профессиональных кочегаров из котельной и с электростанции, дело в конце концов наладилось…

Пока Эстель смотрела вниз, из леса вышли две крошечные фигурки. Они тащили на жердях какое-то большое животное. Один из них опирался на ружье, словно на трость. Эстель увидела вспышку солнца на полированном металле ствола.

Группа индейцев на поляне наблюдала с широко открытыми глазами деятельность бледнолицых. Десятки берестяных каноэ пунктиром расчертили гладь Гудзона — индейцы усердно работали на белых людей. Поначалу трудно было преодолеть страх дикарей. Они до сих пор проявляли суеверное почтение к белым, но справедливость сделок, в сочетании с постоянной готовностью к обороне, позволили «робинзонам» создать рынок меновой торговли, удовлетворивший обе стороны.

Белые нашли электрические фонарики ценной валютой, в обращении с краснокожими. Картины тоже высоко ценились. Вскоре не осталось ни одной картины в офисах небоскреба.

Металлические ножи для резки бумаги покупались в огромных количествах алчными индейскими торговцами. На днях Артур получил восемь лодок зерна и овощей в обмен на сломанную пишущую машинку. Никто не мог догадаться, что дикари хотели от машинки, но они с триумфом утащили её.

Эстель с нежностью улыбнулась, вспомнив, что Артур был предводителем во всех бесчисленных делах, что потерпевшие кораблекрушение в океане времени были вынуждены предпринять. И он прибегал к ней каждые свободные десять минут, и рассказывал, как идут дела. В такие моменты он казался любопытным, как мальчишка.

Иногда он приходил к ней прямо из котельной, — он принимал участие во всех трудных делах, чтобы поспешно привести себя в порядок, наскоро поцеловаться, а потом он уходил, смеясь, чтобы помочь срубить деревья для рыбацкого плота. Он рассказал, как сделать древесный уголь… был ведущим в установлении и поддержании дружеских отношений с индейцами и теперь работал в подвале, с группой добровольцев, чтобы попытаться вернуть здание обратно, в то время, которому оно принадлежало.

После того как в офисе банка перекосило пол, Эстель заявила, что она слышала звук, похожий на журчание воды.

Артур обнаружил, что пол приподняло примерно на дюйм. На основе этих фактов он создал свою теорию. Здание, как и все современные небоскребы, стояло на бетонных сваях, вбитых в скальную породу. В центре одной из этих свай была полая труба, изначально предназначенная служить артезианской скважиной. Но поток оказался недостаточным, и скважину перестали использовать.

Артур как инженер, изучавший устройство здания с большим интересом, вспомнил, что эта частично полая свая была одной из ближайших к депозитному хранилищу банка. Толчок во время первого заседания Совета и то, что здание «подросло» на дюйм, свидетельствовали о том, что что-то происходит…

Артур сразу связал подъем полов над полой сваей с трубой. Эстель слышала мелодичные звуки. Очевидно, вода хлынула в дупло артезианской трубы под немыслимым давлением, когда случилась катастрофа.

По грохоту и тому, как внезапно случилась катастрофа, было очевидно, что причиной случившегося стали вулканические или сейсмические явления. Вулканическое или сейсмическое явление в сочетании с потоком воды породило гейзер. Не находя выхода воды гейзеры начали перемещать здание в четвертом измерении, пока не прорвались наружу и давление не упало.

Когда поток прекратился, здание быстро «затонуло». На самом деле, что такое «тонуть» в четвертом измерении, у Артура не было никакого объяснения. Он просто знал, что каким-то таинственным образом сила давления переместила башню во времени, и небоскреб последовал за струей гейзера в своем падении сквозь время.

Единственные очевидные изменения в здании произошли выше одной из полых бетонных свай, через которую только и можно было, следовательно, добраться до таинственного гейзера. И пока пол хранилища сохранял свое аномальное поднятие, в трубе явно сохранялось высокое давление. Артур боялся предпринимать что-либо, до тех пор, пока давление не спадет. В конце недели он нашел, что хранилище медленно оседает обратно на свое место. При возвращении к нормальному уровню пола он решил начать сверлить отверстия, чтобы добраться до трубы в бетонной свае.

Как он и подозревал, он нашел воду, чья сернистая и минеральная природа подтвердила его уверенность в том, что гейзер бил из самых глубин недр земли, а также и то, что в океане времени башня достигла предела своего погружения, но не дна.

Гейзеры были еще далеко недостаточны для удовлетворительного объяснения природы происшествия. Бывают умозаключения, в логике которых мы сами не отдаем себе отчета. Это принято называть «шестым чувством» или «интуицией». Непонятно, почему, но мы просто «знаем», что нужно сделать, сами не зная почему. Артур предложил заново «запустить» этот загадочный гейзер, чтобы его поток унес сбежавший небоскреб назад в эпоху, из которой тот выпал.

Артур делал приготовления с большой осторожностью. Инженер уверенно ожидал, что его план сработает и что им суждено увидеть небоскребы Нью-Йорка вновь, но он не позволил рыбакам и охотникам расслабиться. Они трудились, как и прежде, в то время как глубоко внизу в подвале колоссального здания Артур и его волонтеры работали не покладая рук.

Им пришлось пройти сквозь бетон сваи, пока они не достигли трубы. Потом, когда доказательства, полученные из воды в трубе, подтвердили догадки Артура, они должны были приготовить «заряд» мыльной жидкости, чтобы «пробудить» гейзер.

Большое количество мыла, используемого уборщицами для и мытья пола, кипятили с водой до тех пор, пока не получали громадные объемы пены. Затем должна была быть создана система труб, с помощью которых мыльный раствор можно было быстро закачать в полую сваю, а потом отверстия следовало закрыть так, чтобы выдерживать давление, не имеющее аналогов в гидравлической науке. Артур считал, что избыточный объем мыльной жидкости должен найти свой путь к правильному гейзеру. Когда это произойдет здание быстро вернется в нормальное, современное время…

Зазвонил телефон в кабинете Артура, и Эстель ответила. Артур был на проводе. Он сообщил Эстель, что отдал сигнал на возвращение!

Они собирались залить мыло в гейзер.

— Эстель ты хочешь спуститься и посмотреть?

Она так и сделала!

Вскоре она стояла в главном коридоре, и возбужденные, исполненные надежды люди столпились вокруг. Когда последний человек оказался внутри здания, двери были прочно закрыты. Немногие дружественно настроенные индейцы растерянно наблюдали за приготовлениями таинственных белых незнакомцев.

Белые, смеясь взахлеб, начали махать руками индейцам. Однако их прощание было несколько преждевременным.

Когда Эстель спустилась вниз в подвал, Артур уже ожидал её. Ван Девентер стоял рядом, с оскаленными, чумазыми членами волонтерской команды Артура. Массивный бетонный шпунт замер в центре подвала. Тут же был большой паровой котел в сочетании с крошечной трубой, которая вела в хитросплетение бетонных плит. Артур собирался загнать мыльную жидкость в полые сваи паром.

По его сигналу пар в котле зашипел. Пар из котельной погнал мыльную жидкость в трубу. Шесть тысяч литров были вылиты в отверстие в течение трех минут.

Чумазая банда Артура начала работать с отчаянной поспешностью. Быстро они сняли железную трубу и вставили в отверстие длинную вилку из стали, огромную затычку из прочного металла. Потом, вилку зафиксировали могучими стальными хомутами.

Последний из хомутов еще не был закреплен намертво, когда Эстель что-то услышала.

— Я слышу грохот! — сказала она тихо.

Артур подался вперед и положил руку на массу бетона.

— Фундамент дрожит! — сообщил он как можно более спокойно. — Я думаю, что мы отправляемся в путь.

Люди сгрудились на лестнице, чтобы посмотреть, как беглый небоскреб начинает путешествие назад через тысячи лет.

Артур и Эстель поднялись высоко на башню. Из окна офиса Артура они следили за происходящим. Вначале они почувствовали легкое дрожание, когда башня двинулась во времени. Эстель посмотрела на солнце и увидела, как то ускоряет свой бег на запад.

Наступила ночь. Вечером звук стал высоким и визгливым, потом, казалось, совсем прекратился. Скоро снова разгорелся день, и солнце помчалось через небо. Оно зашло в спешном порядке и вернулось почти сразу же, озарив восток. Темп чередования дня и ночи всё возрастал. Вниз и вверх, восток и запад… и, наконец, день и ночь слились в мерцании. Побег в современность начался.

Артур и Эстель стояли у окна и смотрели, как солнце мчалось все быстрее и быстрее по небу, пока не стало полоской света, сдвигаясь сначала направо, а затем налево, при чередовании времен года. Положив руку Артура на свое плечо, Эстель смотрела на невероятный пейзаж, в то время как ночи и дни, зима и лето, штормы и штили, тысячи лет пронеслись мимо них, исчезая в невозвратное прошлое. Артур привлек Эстель к себе и поцеловал. В то время как он целовал ее, так же быстро дни и годы неслись в безумном темпе, родились три поколения, выросли и нарожали детей… и умерли! Эстель, держалась за руку Артура, не обращая внимание на калейдоскопическое мелькание эпох за окном. Она обвила руками его шею и целовала его, а годы шли…

Вы, конечно, знаете, что здание благополучно приземлилось в тот же час, ту же минуту и секунду, откуда начало свою невероятную одиссею. Когда перепуганные и взволнованные люди вылились из него на Мэдисон-сквер, чувствуя, что мир вновь стал правильным, их веселье и непонятное поведение встревожили прохожих, и те решили, что небоскреб охватило заразное сумасшествие.

Потребовались дни, чтобы мир поверил в эту историю, а светила науки вплотную принялись за изучение странного феномена. В конце концов истинность происшествия была установлена и доказана.

Не обошлось и без курьезов. Некий Исидор Экштейн, дилер ювелирных новинок, чей офис находился в башне, когда она исчезла в прошлом, подал иск в суды Соединенных Штатов Америки против всех владельцев земли на Манхэттене. Похоже, что в течение двух недель, в течение которых башня пребывала в глубинах прошлого, он торговал самостоятельно с одним из индейских вождей, и в обмен на два жемчужных ожерелья, шестнадцать перстней и один доллар получил документ, подтверждающий право собственности на весь остров. Он утверждал, что, будучи хронологически первой, его сделка делает юридически ничтожными все последующие. Строго говоря, он, несомненно, был прав, так как его сделка состоялась до открытия Америки Колумбом. Суды, однако, обсуждали этот вопрос с большой долей недоумения. Экштейн же вполне уверен, что в конце концов его права будут подтверждены и он будет допущен в качестве единственного владельца недвижимости на острове Манхэттен, и все будут вынуждены заплатить ему причитающуюся арендную плату. В то же время, хотя фундамент башни укрепили так, чтобы катастрофа не произошла снова, офис Экштейна был набит барахлом, которое подходит для торговли с индейцами. Если башня вновь оправится обратно сквозь время, Экштейн собирался стать землевладельцем континентального масштаба.

Не менее чем восемьдесят семь книг было написано участниками невольного путешествия во времени, но Артур, который мог бы написать более разумно обо всем случившемся, чем кто-либо другой, был настолько занят, что не заморачивался подобными вещами. У него было два очень важных вопроса, решение которых поглотило его целиком. Один из них, конечно, укрепление фундамента здания, дабы не допустить повторения катастрофы. Другой — убедить свою жену, Эстель, естественно, что она — самая прекрасная женщина во Вселенной. И вторая задача казалась ему более сложной, чем первая, ведь Эстель настаивала на том, что он — самый восхитительный человек во всем мире…

Эксперимент в гирошляпах

Эллис Батлер

Механическое чудо, гироскоп, используется успешно сегодня для того, чтобы препятствовать раскачиванию больших океанских лайнеров. Он используется в субмаринах, в авиации и во многих других машинах.

Автор в этой истории ухватился за это механическое чудо… и сделал его изюминкой своей истории. Рассказ полон юмора и даже гротеска, происходящее становится все более смехотворным и нелепым, но при этом описано мастерски. Трезвый человек, который не может идти не шатаясь, и пьяный в стельку человек, который может идти только строго прямо, — этот контраст превосходно ощутим и делает эту юмористическую историю незабываемо интересной.

Хьюго Гернсбек

Идея шляпы-гироскопа не осенила меня внезапно, как порой некоторые прекрасные идеи снисходят к изобретателям. Фактически я могу сказать, что никогда, возможно, не думал о гироскопе в шляпе, хотя много лет рассматривал возможность использования ненужного места в верхней части цилиндров. Как торговцу шляпами и любителю этого вида головных уборов, мне всегда казалось глупым то, что в верхней части цилиндра (или «дымохода», как его иногда называют) остается очень много места, не имеющего практического применения. Обувь выбирают по ноге, перчатку по руке, и только цилиндр нельзя подобрать по голове, если, конечно, вы не являетесь обладателем уникальной цилиндрической головы с плоской макушкой. Поэтому я потратил значительную часть своего досуга, изобретая методы, с помощью которых свободное место выше головы в высоких шляпах могло бы быть использовано с пользой, и мои патенты занимали целую маленькую коробку. Именно я изобрел складную шляпу, которую можно носить сложенной в гармошку, но которую можно разложить, поместив на вешалку. Почему-то эта великолепная идея была встречена почтеннейшей публикой достаточно холодно.

Мое внимание было в течение некоторого времени отвлечено от этой филантропической работы беспокойством моей дочери Энн. Понаблюдав за дочерью, я и моя жена решили, что Энн влюблена, и при том безответно. Иначе мы не могли объяснить странную возбужденность нашей обычно невозмутимой дочери. Как торговец шляпами, я посвящал свое время в основном шляпам, а моя жена, как хорошая жена, свое время посвящала в основном мне, в то время как Энн обычно была такой спокойной и невозмутимой, что не отвлекала мое внимание от моего шляпного бизнеса. Но когда такая дочь внезапно начинает плакать и вздыхать, и проявляет общую нервозность, любой отец, независимо от того, как глубоко он погружен в свои дела, должен обратить внимание на своего ребенка.

Одна из потребностей успешного торговца шляпами — это спокойствие. Обычный продавец шляп должен быть невозмутимым. Он может купить шляпы, как бакалейщик покупает муку, и затем довериться рекламным объявлениям, чтобы продать их. Но я не таков. Продажа шляп для меня — искусство, а искусство требует спокойствия и сосредоточенности. Когда я покупаю шляпы, я не думаю о долларах. Нет, я думаю о носах и ушах. Чтобы быть в состоянии подобрать шляпу, идеально подходящую к ушам и носу покупателя, требуется чутье, а чутье проявляется тогда, когда разум безмятежен и тих. И ни у какого шляпника не может быть спокойствия на душе, в то время как его дочь томится от любви. Я создаю счастье вокруг и сам должен быть счастлив. Таким образом, я сказал моей жене, и я сказал ей это решительно: Энн должна стать счастливой.

Можете вообразить мой шок, когда моя жена, после необходимых расспросов Энн, сообщила мне, что Энн действительно влюбилась, и влюбилась в Валшингхэма Гриббса. Я был потрясен. И не потому что Гриббс никогда не покупал шляп. Плохие шляпы — общий порок человечества, и человек обойдет сто шляпников, прежде чем наконец приедет ко мне.

Однако неприятность была много больше. Меня поразило то, что Валшингхэм был законченным пьяницей. Как у нас говорят «подзаборным алкашом». Это — шутка, но я считаю, что шляпник имеет столь же хорошее право подшутить, как любой другой человек.

Так вот моя дочь влюбилась в Гриббса, не будучи с ним толком знакома, но, в целом, это ее дело. Впервые она увидела его, когда пересекала океан во время круиза (она путешествует, где хочет, мой бизнес позволяет ей это), и то, что Гриббс раскачивался и шатался, бродя по палубе, не произвело на нее впечатления, поскольку из-за качки шатало всех. Но когда она вернулась в Нью-Йорк и увидела предмет своей нежной страсти, который не мог вписаться в тротуар Пятой авеню, её постигло жестокое разочарование. Гриббс не мог стоять на ногах и на суше.

Я рад сказать, что моя дочь сразу поняла, что дочь первоклассного шляпника не сможет выйти замуж за алкаша. И, когда она поняла это, то стала грустной и раздражительной, таким образом создавая невыносимую атмосферу в моем доме, из-за которой я рисковал превратиться из шляпного маэстро в заурядного коммерческого шляпника. Дальнейшее исследование только усугубило ситуацию, поскольку, как удалось выяснить, Вэлшингхэм Гриббс не просыхал с момента смерти своего отца. Его постоянно шатало с двадцати лет. Для такого человека измениться практически невозможно. И, что делало ситуацию и во все безысходной: все говорило о том, что Гриббс не был ни «кабацкой рванью», ни «гулякой» — двумя классами мужчин, которые постоянно шатаются, в прямом и переносном смысле этого слова, в компании с закадычными собутыльниками.

Короче говоря, никто никогда не видел, чтобы Вэлш сделал глоток публично, и я был вынужден заключить, что он пьет один: «Один, но с неустанным рвением», как великий поэт, сэр Вальтер Скотт, заметил в одном из своих очаровательных стихов.

Так как все эти мои изыскания проводились без ведома Вэлшингхэма Гриббса, то вы должны признать, что я сделал только то, что было правильным, держа их в секрете от него; поскольку он не был знаком с моей дочерью и соответственно, не имел искушения поиграть с ней в прекрасного принца. Моя жена сделала то, что могла, чтобы успокоить Энн, но Энн печально ответила, что она никогда не смогла бы выйти замуж за человека, который не стоит на ногах изо дня в день. Таким образом, день за днём она становилась все более грустной, и я был столь расстроен, что продал узкополую шляпу для дерби человеку с широкими, выдающимися ушами.

Конечно, так не могло долго продолжиться. Мой бизнес шляпника находился на грани краха, и тут, погруженный в горестные раздумья, я увидел, как мимо моего магазина на заплетающихся ногах шествует причина проблемы. Я видел его много раз, но теперь впервые я заметил то, что должен был заметить прежде — что он неизменно носил высокую шляпу, или «цилиндр», поскольку именно так нашим клиентам нравится называть этот тип головного убора.

Я заметил, что форма шляпы ужасна, и затем мой разум возвратился к старой проблеме свободного места в вершине цилиндров; но я не мог сконцентрироваться. Всякий раз, когда я пытался думать о цилиндрах, я думал о Гриббсе, о том как он плетется, по тротуару, раскачиваясь из стороны в сторону. Именно тогда меня и осенила идея шляпы-гироскопа! Признаю, что сначала я отбросил эту идею как бесполезную, но она возвращалась снова и снова, и это, казалось, разожгло во мне энтузиазм. Я бросил все и отправился в свою мастерскую, чтобы создать шляпу-гироскоп.

Гироскоп, как все знают, это волчок, маховик, и он цилиндрической формы, и я изобрел цилиндр, но, увы, любую высокую цилиндрическую шляпу называют цилиндром, таким образом я был вынужден назвать свое детище просто гирошляпой.

Гироскоп — не обычный волчок. Он напоминает тяжелое колесо, вращающееся на оси; и если он вращается, скорость вращения поддерживает ось в перпендикуляре. Огромный гироскоп используется, чтобы стабилизировать пароходы, которые иначе качались бы на волнах, словно качели. Гироскоп используют в вагонах монорельсовой дороги, и пока гироскоп крутится, вагон монорельсовой дороги не может раскачиваться. Если бы надлежащий гироскоп был установлен на конце вязальной спицы и вращался на полной скорости, то та вязальная спица могла стоять не падая.

Поэтому, если бы гироскоп был помещен в вершину цилиндра, твердо закрепленного на голове человека, то этот человек остался бы перпендикулярным, несмотря ни на что. Он не мог бы шататься, даже допившись до розовых слоников. Он мог бы идти по идеально ровной прямой. Когда я закончил эту шляпу-гироскоп, я показал это своей жене и кратко рассказал, для чего я сконструировал эту шляпу. Маленький, но чудесно сильный двигатель и сам гироскоп были скрыты в шляпе, и я объяснил своей жене, что Гриббс нуждается в поддержке, но закрепив шляпу твердо на голове, он тут же твердо встанет на ноги. Сначала моя жена сомневалась, но, по мере того как я продолжал, она пришла в восторг.

Единственной вещью, которая ей решительно не нравилась, был метод крепления шляпы к голове, поскольку я решил снабдить шляпу наушниками с завязкой под подбородком. Моя жена сказала, что она боится, что шляпа с наушниками превратится в признак алкоголика. Она хотела найти другой метод крепления шляпы на голове.

— Вакуумное всасывание, — объявил я, поскольку быстро поймал идею. Человек должен быть сообразительным, если занимается бизнесом, а особенно торговлей шляпами. — Но, — тут же добавил, выдержав многозначительную паузу. — Как получить вакуум? Человек, как могут ожидать, не сможет таскать на голове вакуумный насос, особенно если у него и так вакуум в голове и он на ногах не стоит.

— Мой дорогой, — заговорила жена, после минутного молчания. Все это время мы изучали гирошляпу, — у меня есть идея! Позволь шляпе создать свой собственный вакуум. Если шляпа будет отделана воздухонепроницаемым алюминием, нужно только установить резиновую прокладку и клапан. Двигатель гироскопа мог бы сам откачать воздух и создать свой собственный вакуум.

— Конечно! — воскликнул я. — Я мог бы настроить его так, чтобы, надевая шляпу на голову, вы бы включали гироскоп, а гироскоп тут же создал бы вакуум. Любой пьяница должен будет только надеть шляпу, а шляпа сама сделает остальное. Она останется на голове и будет держать его ровно на киле.

Конечно я не использовал бы навигационный термин «киль» в моем магазине по продаже головных уборов, но дома я позволяю себе немного больше.

Я принялся за работу сразу, чтобы усовершенствовать гирошляпу по плану, предложенному моей женой, и через несколько дней я мог сказать, что мое изобретение имело успех. Но необходимо было практическое испытание.

Поскольку шляпа была изобретена для Вэлшингхэма Гриббса, я объявил, что именно он достоин чести первым испытать это изобретение. Но моя жена лучше осведомлена в делах житейских, чем я, и сказала, что лучше не делать вообще ничего, чем сделать такую глупость.

Во-первых, ни один из нас не знал Вэлша лично; и было бы оскорбительно предложить такую вещь ему. Такое предложение могло бы разрушить возможности для счастья Энн. Я тогда уверил свою жену, что не хотел позволять любому обычному забулдыге экспериментировать с единственной гирошляпой и, возможно, сломать ее. Слишком многое было поставлено на карту. Так, после значительного обсуждения моя жена и я решили пойти на то, что было, в конце концов, единственным рациональным решением. Я должен испытать гирошляпу самостоятельно.

Я признаюсь, что отнюдь не профессионал в области пьянства. Скорее уж, я трезвенник, хотя и не принципиальный. Я полагаю, что управление магазином по продаже головных уборов требует этого. Фактически я никогда не испытывал до этого времени опьяняющего ликера, но это было очевидно для моей жены и меня, что время пришло, и теперь шляпный бизнес потребовал этой жертвы. Очевидно, если шляпа-гироскоп предназначается, чтобы держать забулдыгу устойчиво в вертикальном положении, единственный тест шляпы гироскопа должен быть проведен на голове человека, который без шляпы не мог бы устоять на ногах.

Мы, конечно, не посвящали Энн в наш небольшой заговор. Мы выбрали ресторан, где можно было, не стесняясь, напиться до чертиков. Мы тщательно выбрали этот ресторан. Я поместил шляпу-гироскоп на колени, сначала установив стартер, и подозвал официанта.

— Мой добрый друг, — сказал я, когда он приблизился со своим карандашом и картой заказа в руке, — я желаю напиться до чертиков, и, надеюсь, вы знаете, как это сделать.

— Да, сэр, — ответил официант.

— Скажите ему, Генри, — добавила моя жена, — что мы также желаем слегка перекусить, но так, чтобы это не помешало напиться настолько, насколько возможно.

— Вы слышали, что сказала леди, — сказал я официанту, — и подавайте соответственно.

— Да, сэр, — сказал официант вежливо. — Леди желает напиться также?

— Нет, конечно! — воскликнула моя жена.

— Конечно нет, — кивнул официант.

— Теперь, — продолжал я, обращаясь к официанту, — у вас несомненно есть различные виды опьяняющих напитков, некоторые крепкие и некоторые не столь крепкие — и я не желаю выпить больше необходимого, чтобы получить результат, которого я желаю. Что вы рекомендовали, чтобы свалило с ног как можно быстрее?

— Хорошо, сэр, — сказал он. — Если вы позволите мне советовать, то я советовал бы определенный сорт бренди, из того, что мы имеем. Выпив этого бренди, сэр, немногие способны пройти пять шагов. Я видел, что это работает, сэр, и я могу уверить вас, что пары рюмок хватит, чтобы вас сильно заштормило.

— Очень хорошо, — улыбнулся я. — Вы можете принести мне его. Предполагаю, что кварты будет достаточно.

— Я прошу прощения, сэр, но вы часто злоупотребляете бренди? — поинтересовался официант.

— Я нет, — сказал я.

— Тогда, сэр, — продолжил официант извиняющимся тоном, — если вы не совсем спились, я не советовал бы вам брать кварту того бренди. Кварта того бренди, сэр, если я могу сказать прямо, уложила бы вас под стол. Вас бы не штормило, не качало… Вы бы просто валялись на полу, как коврик.

Я поблагодарил официанта.

— Видите ли, — осторожно начал я. — Я не привык к спиртному и ценю интерес, который вы проявляете. Я склонен оставить вопрос полностью на ваше усмотрение. Я, возможно, не знаю, точно правильное количество спиртного, которое мне необходимо, но вы, с вашим большим опытом, наверняка сможете это определить.

— Да, сэр. И я думаю, что леди проследит за вами, сэр, — сказал официант.

Я нашел бренди неприятным на вкус, но определенные признаки уверили меня, что официант не соврал о его эффективности. Прежде чем официант уверился, что я буду колебаться и раскачиваться, мое давнее потерянное вокальное мастерство возвратилось, и я принялся весело распевать песни, которые были хитами моей юности. Многие из них были нежными песнями, и когда я спел их, мне захотелось подержать за руку свою жену, и сделал так; но поскольку она не позволила мне целовать ее, я почувствовал потребность расцеловать официанта. Здесь снова я был отвергнут, но это не сделало меня сердитым. Я просто рухнул на свой стул и кокетливо махнул ему.

— Пожалуйста, сэр, счет, — объявил официант, когда я закончил очередной куплет. — Думаю, что вы вполне готовы теперь. Если вы только встали бы и прошли бы несколько шагов, я мог бы сказать более определенно.

Моя жена улыбалась мне успокоительно и кивнула мне. Вот тут я испугался, потому что мне показалось, что мы собираемся расстаться навсегда. В течение нескольких минут я цеплялся за неё, пытался обнять, плача горькими слезами. Потом я все же заставил себя встать и действительно качался и шатался. Полагаю, что я свалил два маленьких стола и закончил, рухнув на колени молодого человека, который обедал в одиночестве. Он принял мои извинения, которые я говорил больше чем пятнадцать минут, а затем он помог официанту доставить меня назад к моему столу.

Независимо от того, что я думал раньше о господине Гриббсе, а одиноким молодым человеком оказался именно он, в этот миг я возлюбил его ангельской любовью, что и попытался ему объяснить. Думаю, что он понял. Во всяком случае, он говорил с моей женой как истинный джентльмен.

— Мадам, — сказал он, — я могу лишь искренне посочувствовать вашему мужу, и если вы позволите мне, я с удовольствием помогу вам отвести его к такси. Я прошу вас не пугаться его состояния. Сам я являюсь подлежащим той же самой неприятности, и хотя он может казаться пьяным…

— Казаться! — воскликнула моя жена. — Казаться! Мой муж столь же пьян, как человек может быть пьян, не теряя сознания. Или нас обманул официант?

Вэлшингхэм Гриббс посмотрел на мою жену и улыбнулся.

— Очень хорошо, — сказал он, — если вы хотели, чтобы он напился, признаю, он пьянее всех, кого я видел. Я только говорил, чтобы пощадить ваши чувства, поскольку большинству жен не нравится, когда их мужчин видят шатающимися. Сам я шатаюсь и раскачиваюсь непрерывно, и хоть я никогда не пил ни грамма в своей жизни, но я могу разделить чувства того, кто шатается, или у кого есть родственник, который шатается.»

Моя жена тут же сообразила, с кем имеет дело:

— А вы случайно не Вэлшингхэм Гриббс? Если это вы, я рада встретить вас, даже в этой необычной ситуации, поскольку мы здесь ради вас.

Она рассказала ему о гирошляпе, что я изобрел, и объяснила, почему я приехал в это место и напился бренди. Я не принимал участия в этой беседе, но Вэлшингхэм с удовольствием согласился сопровождать нас и надел гирошляпу на мою голову.

Результат оказался и в самом деле изумительным. Немедленно вакуумный насос начал работать и гироскоп начал вращаться. Моя голова, которая лежала на плече, выпрямилась. Резиновая прокладка захватила мою голову сильно с небольшой фиксацией натяжения. Без помощи я поднялся со своего стула и стоял вертикально. Мой разум был все еще затуманен, но я шел прямо, как стрела, прямо к двери ресторана, и открыл ее, в то время как моя жена поддерживала пораженного странным недугом Вэлшингхэма.

Гироскоп вращался со скоростью трех тысяч оборотов в минуту, и небольшое жужжание было едва слышно. Я не колебался, и я не раскачивался. Когда я достиг парка, я был полон ликования. Я шел по бортику тротуара, а потом пожелал подняться на железный забор, который окружает парк, и прогуляться по острым вершинам кованых прутьев.

Моя жена и Вэлшингхэм попытались отговорить меня, но я поднялся на вершину забора. Я не только шел по остриям прутьев легко, но был в состоянии поместить конец одного пальца ноги на вершину одного прута и махнуть другой ногой в воздухе. Моя жена и Гриббс уговаривали меня спуститься на тротуар, но поскольку я не видел причины делать так, я категорически отказался, и наконец, Вэлшингхэм, схватил меня за руку и попытался стащить с забора. Обычно человек, который пьян до такой степени, падает с ног. Я же не упал с забора! Когда Вэлшингхэм потянул меня за руку, я качнулся и оказался лежащим в воздухе, перпендикулярно к забору. Но, поскольку моя нога все еще касалась верхушки прута, как только он отпустил мою руку, я без малейшего усилия, вернулся в вертикальное положение. Я спустился с забора, когда был готов, и не прежде.

Будучи чудовищно пьян, я шел прямо и ровно, словно генерал на параде. Бедный же Гриббс, будучи абсолютно трезвым, шатался. Абсурдность ситуации потрясла меня и я огласил улицу взрывами хохота.

Многие остановились и смотрели на нас, и я не знаю, на кого из нас больше. На молодого человека с трезвым лицом, которого шатало, или на идущего ровно и прямо великого шляпника, хохотавшего и оравшего пьяным голосом. Мы с ним превратились в комический дуэт.

Моя жена была очень тронута добрым вниманием Вэлшингхэма, и когда мы пришли домой, она предложила ему войти. В то время, как я развлекался, бегая по перилам лестниц и скатываясь по ним, стоя на одной ноге, она пригласила Вэлшингхэма к нам и представила его Энн формально.

Моя бедная дочь была весьма смущена, но когда Вэлшингхэм сидел, он не шатался, и им удалось хорошо познакомиться, в то время как моя жена помогала мне добраться до кровати.

К сожалению, я забыл предусмотреть любой метод для того, чтобы выключить гирошляпу, и пока работал вакуум-насос, снять ее можно было только вместе со скальпом. Моя жена решила, что я должен спать в шляпе, так как не был в состоянии даже связать двух слов, а не то что что-то придумать.

Я жутко хотел спать, но чертов гироскоп не давал мне лечь! Жена тащила меня в кровать, но стоило ей отпустить меня, как чертова шляпа поднимала меня в вертикальное положение.

Моя жена немедленно толкнула меня на подушку снова, но это было бесполезно. Снова шляпа-гироскоп вернула меня в вертикальное положение, и моя жена была вынуждена позволить мне уснуть стоя.

На следующее утро я чувствовал себя отвратительно, но я никогда не видел свою жену в лучшем расположении духа. Она сказала мне, что своим благородством и учтивостью Вэлшингхэм поразил воображение Энн, и что он спросил разрешения позвонить снова сегодня. В общем, моя жена решила, что, по ее мнению, будет хорошо поднять вопрос о браке нашей дочери с Вэлшингхэмом сразу, прежде чем дело зайдет дальше. Если же он говорил серьезно, то он станет носить шляпу и избавится от своих качания и шатания. Я согласился с нею полностью, но потратил день на поиск способа снять шляпу.

Я должен признать, что Вэлшингхэм казался несколько удивленным, когда я сделал ему предложение тем вечером. В течение нескольких минут он, казалось, не знал, что сказать. Возможно, его немного смутило, что родители Энн предлагают идею брака и в то же самое время предлагают ношение шляпы-гироскопа; но Гриббс был джентльменом, и когда я увидел, как они с Энн смотрят друг на друга, я понял, что любовь победила. Но вместо того, чтобы согласиться немедленно, молодой человек взял Энн за руку и после этого, обратился ко мне.

— Сэр, — начал он. — Я не могу по достоинству оценить ту тонкую манеру, с которой вы обращались с этим вопросом, но я рад узнать, что существует шляпа, которая исправит мою шатающуюся походку. Я с удовольствием буду носить эту шляпу. Но вам следует знать, что моя походка не имеет ничего общего с алкоголем Я — жертва неудачного опыта… Мой отец был человеком изобретательным и всегда пытался сделать мир лучше. У него был сосед, у которого был мул мышиного цвета и очень упрямый. Сердце моего отца всегда болезненно сжималось, когда он видел, как сосед лупит того мула тяжелым кнутом, пытаясь заставить идти туда, куда следует. Мул же желал идти лишь к сараю, где была еда, но часто отказывался пойти в противоположном направлении, хотя заставить его, конечно, было можно… Мой отец поэтому задумал идею того, что он назвал Реверсом Мула Гриббса. Это было круглой платформой, достаточно большой, чтобы выдержать мула и его нагруженный фургон, а ниже платформы был двигатель, способный к вращению платформы. Все, что было необходимо, это разместить мула и фургон на платформе и повернуть мула в направлении дома, а затем внезапно повернуть платформу в нужном направлении, и мул побредет куда надо.

— Превосходная идея, — согласился я.

— За исключением того, что это не сработало, — сказал Вэлшингхэм. — Во-первых, было необходимо вырыть квадратную пятифутовую яму ниже вращающейся платформы, чтобы содержать двигатель, и это было не всегда удобно. Весила эта штука больше мула с фургоном, так что установить ее можно было только у дома. И, наконец, если мул не шел домой, то он не шел и к платформе! В итоге мой отец испытал платформу в заднем дворе. Вращение платформы сбросило мула на стену, убив бедное создание и сломав фургон. Тогда отец забросил эту идиотскую штуковину, занявшись более полезными делами. А я и соседские мальчишки нашли это хорошим местом для того, чтобы играть, и однажды я стоял точно в центре платформы, когда один из мальчишек случайно включил двигатель. У меня было разума достаточно, чтобы остаться точно в центре платформы, чтобы не быть отброшенным и убитым, так как платформа вращалась со скоростью восемьсот оборотов в минуту. Двигатель должен был вращать платформу медленно, когда на ней был мул и загруженный фургон, а с одним маленьким мальчиком платформа развила бешеную скорость. Когда мои приятели увидели, что наделали, — продолжал Гриббс, — они убежали, и в течение четырех часов я оставался в центре этой платформы, вращающейся на огромной скорости. Когда мой отец пришел домой и остановил платформу, я мешком упал к его ногам. Именно так я приобрел эту странную походку, именно поэтому меня считают алкоголиком, хотя, клянусь всеми святыми, я не пью!

— Но почему, разве вы не могли бы попытаться вращаться в противоположном направлении, чтобы «раскрутиться»? — спросила моя жена, которая очень заинтересовалась историей молодого человека.

— Мадам, — сказал Вэлшингхэм. — Я так и делаю. Каждую ночь, в течение одного часа, прежде чем я лягу спать, я вращаюсь, но требуется еще чудовищное количество оборотов, — тут он помолчал пару секунд и затем сказал. — Но я теперь готов попробовать гирошляпу.

Я выглянул из окна, и начал колебаться. Дождь со снегом. Не лучшая погода для прогулок в шелковом цилиндре. Но тут же я укорил себя за малодушие. Неужели для лучшего шляпника мира подходит вести себя как скаредный базарный торговец? Я помнил, что действительно хороший цилиндр не будет разрушен несколькими каплями воды; и я видел, что, если что-нибудь могло бы убедить Энн и Вэлшингхэма, что шляпа-гироскоп подарит им счастье, то это испытание при таких прогулках в непогоду, как сегодня вечером. Я надел на голову Вэлшингхэма гирошляпу и включил насос. Молодой человек устойчиво встал на ноги и пошел, без малейших признаков шатания. Я открыл парадную дверь, и молодые люди вышли.

Он пересек подъезд устойчивым шагом, как любой нормальный человек, но когда он достиг главного входа, подскользнулся и упал. Он не колебался, ни шатался. Если он упал, то упал устойчиво. Я могу лучше всего уподобить его падение движению стебля тростника, когда ветер валит его. Он падал медленно, сохраняя ровное положение, пока его голова не ударилась о землю, а ноги не оторвались от ступеньки. Я никогда не видел более изящного падения, и я собирался поздравить Вэлшингхэма, когда он начал подниматься к перпендикуляру снова, в той же самой медленной манере. Но это не было причиной того, что я удержался от своих поздравлений. Причина была в том, что шляпа-гироскоп и Гриббс вели себя в самой необъяснимой манере. Молодой человек вращался.

Я обнаружил позже, что падение нахлобучило гироскоп на центр так, что гироскоп не мог вращаться, не вращая целую шляпу, и поскольку шляпа была твердо прикреплена к Вэлшингхэму, шляпа не могла вращаться, не вращая его. На мгновение его закрутило на обледенелом тротуаре, и Энн издала истошный крик; но почти в тот же момент Вэлшингхэм возвратился в вертикальное положение и начал вращаться ещё быстрее. Ледяной тротуар не давал опоры для его ног, и это было действительно удачно; поскольку, если бы ноги парня прочно стояли на земле, а его голова продолжила бы вращаться, эффект был бы фатальным.

Как мне показалось, Гриббс вращался со скоростью, возможно одной тысячи пятисот оборотов в минуту, и это было за несколько минут до того, как моя жена придя в себя от шока, вызванного наблюдением вращения будущего зятя, потребовала, чтобы я остановил его. Мой первый импульс состоял в том, чтобы сделать так, но мое долгое обучение, сделало меня осторожным, вдумчивым человеком, и я мягко отодвинул жену в сторону.

— Моя дорогая, рассмотрим этот случай как большую удачу, — сказал я. — Здесь у нас есть Вэлшингхэм, вращающийся быстро. Он вращается в одном из двух направлений, в которых он может вращаться — в том, в котором он вращался в детстве, или в противоположном. Если это — противоположное направление, все хорошо, поскольку он будет раскручен через несколько часов, если его шея не будет сломана. Если это находится в том же самом направлении, бесполезно останавливать его теперь, он станет абсолютно неизлечимым инвалидом, а никак не нашим родственником. Я предлагаю поэтому позволить ему повращаться в течение нескольких часов, когда у него будет полное восстановление или когда его болезнь станет неизлечимой.

Моя жена и Энн оценили мудрость этого решения, и поскольку снаружи была очень ненастная погода, все мы пошли в мою комнату, из окна которой могли наблюдать, как Вэлшингхэм вращается. Иногда, когда он, казалось, собирается слететь с тротуара, я выходил и возвращал его на тротуар снова.

Я полагал, что к шести часам утра он прокрутится в достаточной мере, если он вращался в правильном направлении… В полночь я послал свою жену и Энн спать. Но боюсь, что Энн не спала той ночью, поскольку у нее было естественное беспокойство любящей женщины относительно исхода нашего эксперимента.

В шесть утра на следующий день Энн, моя жена и я вышли во двор, чтобы остановить Вэлшингхэма. И только тогда я понял, что не знаю, как его остановить. Между тем теплело, лед грозил подтаять, что привело бы молодого человека к скручиванию, которое могло оказаться фатальным даже для его жизни, а не только для статуса моего будущего зятя.

Но пока я стоял в тревоге, любовь нашла путь, поскольку любовь всегда его находит, Энн помчалась к подвалу и принесла стремянку и киянку. Разместив стремянку близко к Вэлшингхэму, она поднялась на нее и ударила киянкой точно в центр шляпы. В отверстие с шумом ворвался воздух, и шляпа слетела с головы Вэлшингхэма.

Медленнее и медленнее он вращался, пока не встал на месте ровно и устойчиво, а затем не шатаясь, не качаясь, он приблизился ко мне и схватил мою руку, в то время как слезы подсказали мне то, что он не мог выразить словами. Он вращался в правильном направлении! Он был исцелен!

Мерзкая тварь

Отис Кляйн

Ученые и изобретатели сделали огромные «успехи», несущие угрозу самому существованию человечества. Они обнаружили и изобрели могучие средства разрушения и уничтожения, часто расплачиваясь за эти «достижения» собственной жизнью.

Очень много «невозможных» вещей было сделано, так почему же не случиться так, что однажды искусственно не будет создано? «Мерзкая тварь» является историей о подобном эксперименте, ведущем к ужасному успеху. Это — захватывающий рассказ, удивительно хорошо написанный. Прочитайте, не пожалеете.

Хьюго Гернсбек

— Послушайте, Эванс, — начал доктор Дорп, постукивая кулаком по подлокотнику кресла в такт своим словам, — наука парапсихологии находится в почти такой же стадии развития сегодня, как естествознание в средние века.

— Но, конечно, два столетия исследований привели к определенным результатам, — возразил я. — Не будете же вы утверждать, что выдающиеся умы, посвятившие большую часть жизни этому очаровательному предмету, трудились напрасно.

Доктор задумчиво погладил свою трость, «Ван Дайк, отливающую серой сталью.

— Не считая немногих исключений, я боюсь, что все так и есть, — ответил он. — По крайней мере, в части, касающейся выводов из наблюдаемых явлений.

— Возьмите сэра Оливера Лоджа, для примера, — начал я.

— Заключения сэра Оливера будут служить превосходным примером для моей аналогии, — сказал доктор. — Без сомнения, вы знакомы с результатами многих лет его кропотливого исследования психических явлений, описанных в его книгах.

— Полагаю, что он стал новообращённым в спиритизм, — ответил я.

— Со всем уважением к сэру Оливеру, должен сказать, что он скорее выбрал те факты, что подходили к его выводам, и собрал их как свидетельство, чтобы поддержать спиритическую теорию, — ответил доктор. — Это может показаться парадоксальным, но я полагаю, что он всегда был совершенно добросовестным в своем исследовании и искренним в своих выводах.

— Боюсь, что я действительно не совсем понимаю вас.

— Есть время в жизни каждого человека, когда эмоция мешает разуму, — продолжал доктор. — В таком кризисе самые дотошные из ученых могут быть ослеплены влиянием подавленных собственных желаний. Сэр Оливер потерял любимого сына. Только те, кто понес подобные потери, могут ценить острое мучение, которое следовало за его тяжелой утратой, или сочувствовать адекватно его интенсивной тоске по общению с Раймондом. Большинство людей — рабы своих желаний. Они верят тому, чему хотят верить. При этих обстоятельствах для умного экстрасенса не трудно прочитать мысли ученого и сказать ему вещи, которые он хотел услышать.

— Но что вы скажете по поводу многих исследователей, на которых также не оказывали стороннего влияния? — спросил я. — Конечно, они, должно быть, сделали какие-то открытия…

Я был прерван появлением домоправительницы доктора, которая объявила:

— Прошу прощения, господа, один джентльмен желает видеть вас, сэр.

— Пригласите, — распорядился доктор Дорп несколько раздраженно.

Его хмурый взгляд сменился на улыбку приветствия при виде высокого, большого человека, который шагнул через дверной проем.

— Рад видеть вас, доктор, — проревел большой человек, когда они обменялись рукопожатиями с сердечной радостью, читавшейся на их лицах. — Я бы не беспокоил вас… Но тут выпал случай, как раз для вас. Он даст всем нам возможность изрядно поскрипеть мозгами!

— Звучит заманчиво, — ответил доктор. — Позвольте мне представить моего старого друга, господина Эванса, который время от времени, когда его посещает вдохновение, пишет истории… Господин Эванс, перед вами шеф Мак Гроу, криминальная полиция… Мы как раз обсуждали наше общее хобби — психические явления… — продолжил доктор после того, как мы были представлены друг другу.

— Без сомнения, господин Мак Гроу хочет конфиденциально побеседовать с доктором? — начал было я, собираясь попрощаться с моим хозяином.

— Никаких тайн, если доктор Дорп и его друзья заинтересованы, — прервал детектив. — Может случиться так, что, если вы — психолог, вы сможете предложить разгадку этой тайны. Конечно, я точно не знаю, является ли это случаем для психолога или нет. А случай любопытный и ужасный одновременно.

— Оставайтесь и слушайте, если вам интересно, — сказал доктор.

— Если это связано с пси-явлениями и оккультизмом… Но вы знаете, что до сих пор объяснения случившемуся не существует… — начал я.

— Невозможно пока точно определить, в чем тут дело, — ответил Мак Гроу. — Само по себе происшествие странное и ужасное. Предполагаю, вы, господа, слышали о профессоре Таунсенде.

— Вы подразумеваете Альберта Таусенда, химика и изобретателя? — спросил доктор. — Конечно. Кто не слышал о нем и его странных теориях о создании жизни из инертной материи? Что он сделал теперь?

— Не знаю, является ли это чем-то, что он сделал, или чем-то, что было сделано ему, но так или иначе он мертв.

— Убит?

— В этом суть. Я хочу, чтобы вы помогли мне разобраться. Его дочь позвонила в офис этим утром и спросила меня. Когда я взял трубку, я то едва смог разобрать, что она говорила, — у нее была жуткая истерика. Она рыдала, лепетала что-то об умирающем отце и человеческом скелете, лежащем на полу его лаборатории. Я прыгнул в автомобиль, взяв с собой Хирша, эксперта по отпечаткам пальцев. Мы нашли напуганную девушку, плачущую в объятиях сердобольной соседки, которая сообщила нам, что лаборатория была на втором этаже. Скелет профессора Таунсенда, полностью одетый, причем одежда висела на нем, как тряпки на чучеле, лежал на полу лаборатории.

— Вы удостоверились, конечно, что это действительно был скелет профессора?

— Вне всякого сомнения. Во-первых, он был одет в одежду профессора. Его именные часы тикали в кармане жилета. Его кольцо с монограммой, подарок от дочери, украшало костистый палец. На костях его правого предплечья были следы перелома, который зажил давным-давно, а череп был немного деформирован выше правого виска. Эти следы остались после автомобильной аварии, в которой профессор был ранен два года назад. Чтобы окончательно удостовериться, мы позвонили его дантисту, который с готовностью идентифицировал собственную работу над зубами.

— Когда профессора последний раз видели живым?

— Это — та особенность, которая делает дело настолько странным. Он был жив и, очевидно, нормально мыслил в обед накануне.

— Странно! Воистину странно! — воскликнул доктор Дорп. — Думаю, мы примем участие в расследовании…

— Только что я собирался попросить вас об этом, — ответил детектив. — Мой автомобиль ждет снаружи. Вы хотели бы сопровождать нас, господин Эванс?

— Он умер бы от любопытства, если бы не принял участия в этом расследовании, — сказал доктор, когда я заколебался. — Пойдемте с нами, старина. Если две головы лучше, чем одна, то три без сомнения превосходят две.

Две таинственные смерти

Машина остановилась перед двухэтажным домом из красного кирпича. Окна второго этажа с полузакрытыми занавесками смотрели на нас ехидно и хитро, словно скрывая нечто важное и тайное.

Невысокий и крепкий человек с решительным смуглым лицом встретил нас у двери. Мак Гроу представил его как Хирша, эксперта по отпечаткам пальцев.

— Все так же в полном одиночестве кукуете, Хирш? — спросил шеф, когда мы вошли в просторную гостиную.

— Ага, — ответил Хирш. — Мисс Таунсенд находится в своей комнате с соседкой. Повар и горничная заперлись на кухне. Они страшно напуганы.

— Коронер здесь?

— Нет. Он звонил мне приблизительно двадцать минут назад и сказал, что у него еще одно дело. Сказал, что не знает, когда сможет быть здесь, но это случится самое ранее через несколько часов.

— Как с отпечатками?

— Все отпечатки пальцев в лаборатории, кажется, были оставлены одним и тем же человеком, очевидно профессором.

— Ладно. Лучше звоните в офис, чтобы они выслали Руни. Он может пригодиться, чтобы охранять место происшествия в случае, если коронер сильно опоздает.

— Есть сэр. Я позвоню сразу же.

— Теперь, господа, — продолжил шеф, поворачиваясь к доктору и ко мне, — идем наверх.

Мы последовали за ним по плотно покрытой коврами лестнице, вдоль широкого коридора, в конце которого он открыл дверь.

Я, честно говоря, потерял самообладание при виде кошмарной ухмылки скелета, лежавшего на полу. Но доктор Дорп сохранил профессиональное хладнокровие. Он опустился на колени около скелета и исследовал его тщательно и вдумчиво, лишь в серо-стальных глазах доктора читалась тревожная настороженность. Он даже коснулся кончиками пальцев белого лба, погрузил пальцы в зияющие глазницы.

Затем он поднялся и вымыл руки над фарфоровой раковиной.

— Это кажется невероятным, что этот человек, возможно, был жив вчера, — подытожил он. — Только что я подумал, кости не были бы более сухими или более белыми, если бы даже они отбеливались на солнечном свете в течение десяти лет.

Потом доктор обратил внимание на оборудование лаборатории. Он исследовал коллекцию реторт, пробирок, колб, фляг, кювет и другой химической посуды в облицованном фарфором лабораторном шкафу, примыкающем к стене и занимающем половину длины комнаты. Шкаф был до потолка высотой, и каждая полка была переполнена бутылками, флягами и канистрами, содержащими множество химикатов. Но им доктор уделил весьма скудное внимание. В центре безупречно белого покрытого плиткой пола стоял открытый, эмалированный бак. Объем его, навскидку, был шестьдесят галлонов. Этот чан был больше чем на треть наполнен бесцветной, вязкой жидкостью, которая испускала странный заплесневелый аромат.

— Что это такое? — спросил я у доктора.

— Похоже на тяжелое альбуминовое или студенистое соединение, — ответил он. — Возможно, это специальный состав профессора, который он использовал в своих экспериментах. Среды этой природы часто используются при культивировании колоний бактерий. Возможно, профессор намеревался использовать это как среду обитания и пищу для организмов, которые он пытался создать искусственно.

— Есть какая-нибудь идея о том, что вызвало смерть профессора? — спросил полицейский.

— У меня есть теория, — ответил доктор Дорп, — но она кажется настолько нелогичной, настолько дикой, абсурдной, настолько противоречащей современной научной картине мира, что я предпочитаю держать ее при себе, пока — по крайней мере.

Тяжелые шаги послышались из прихожей, и мгновение спустя полицейский офицер в сине-серой форме вошел в лабораторию.

— Привет, Руни, — приветствовал его Мак Гроу. — Хочу, чтобы вы проследили, чтобы никто не заходил в эту комнату, пока не прибудет коронер. Мы идем вниз. Будьте начеку, я пошлю человека, чтобы сменить вас поскорее. Если любой из этих господ захочет войти в любое время, вы можете пустить его.

— Да, сэр. Я запомню их.

Мы двинулись всей толпой вниз по лестнице. Две женщины сидели в гостиной. Шеф Мак Гроу представил нас младшей, которая, как оказалось, была дочерью профессора.

Звали её Дороти Таунсенд. Она была хрупкой девушкой, приблизительно двадцати лет, с бледными, тонкими чертами лица и пышными каштановыми волосами. Ее большие, выразительные глаза были красными от недавних слез, и ее губы дрожали, она поклонилась нам и представила нас крепкой женщине средних лет, соседке, госпоже Хармс, которая пыталась успокоить ее.

— Хирш и я собираемся отъехать в отделение на несколько часов, пока не прибудет коронер, — объявил детектив. — Вы предпочли бы отправиться с нами или остаться тут?

— Думаю, что мы должны осмотреться немного, если не возражаете, — ответил доктор.

— Хорошо. Я собираюсь послать человека, чтобы освободить Руни в шесть. Коронер приедет чуть позже. Если вы обнаружите, что-нибудь новое, вызовите меня.

Когда эти двое полицейских ушли, доктор поклонился мисс Таунсенд.

— Могу я переговорить с вами конфиденциально? — поинтересовался он.

— Конечно, — ответила девушка. — Пройдем в библиотеку отца, если не возражаете.

Они отправились в библиотеку, которая примыкала непосредственно к гостиной, и закрыли за собой дверь. Они должно быть, отсутствовали полчаса, но эти полчаса стали для меня двумя часами, так как я вынужден был прослушать семейную историю госпожи Хармс, повесть о смерти ее любимого мужа и детальные описания шести операций, которым она подверглась, каждый раз, согласно ее собственному выражению — «стоя на пороге обители смерти». Она уверяла меня также, что она знала, что смерть бродит по дому. Смерть посещала этот дом регулярно, считая его своими владениями. Не далее как три недели назад один из ее постояльцев был найден мертвым в своей постели. Она болтала почти без пауз, пока дверь библиотеки не открылась. Я был рад, когда она ушла наверх с мисс Таунсенд и оставила доктора и меня наедине.

— Вернемся в библиотеку, — предложил мой друг. — Я изучил некоторые интересные бумаги и, возможно, что разгадка ждет нас именно здесь.

Библиотека профессора Таунсенда не была ни большой, ни претенциозной. Это было, очевидно, убежище вечного студента, о чем свидетельствовали заваленные книгами стены, многие из них были сильно истрепаны. Обстановку комнаты составляли большое шведское бюро, маленький столик с пишущей машинкой, закрытой чехлом, картотека, два офисных стула и три удобных кресла, один около окна, другие два, помещенные под настенными светильниками для того, чтобы удобно было читать.

Толстая груда машинописных документов лежала на шведском бюро. Доктор разделил их, вручая мне половину и обосновываясь удобно в одном из мягких кресел с другой половиной.

— Мисс Таунсенд любезно предоставила мне эти бумаги, — объяснил доктор. — Думаю, возможно, они прольют некоторый свет на таинственную причину смерти их автора. Мы можем сэкономить время, разделив работу.

— Полагаю, что смогу вести более целенаправленные поиски, если вы дадите мне некоторое представление о том, что я должен искать, — сказал я.

— Может оно и так, — согласился он. — Забыл, что вы не знакомы с деталями моего интервью с мисс Таунсенд. Позвольте мне рассказать кратко.

— Она окончила школу почти год назад и с этого времени работала как секретарь у своего отца, печатая его рукописи и разбирая большую часть его пространной корреспонденции… Он работал днем и ночью, пытаясь доказать теорию о том, что живой организм может быть создан из неорганической материи. Дочь считала отца чрезвычайно раздражительным, до одного прекрасного утра, приблизительно три недели назад. Казалось, что самая природа её отца изменилась за ночь, и она предположила, что он сделал какое-то важное открытие. Она помнит точную дату вследствие факта, что постоялец госпожи Хармс был найден мертвым в своей кровати как раз в ночь предполагаемого открытия. Этот постоялец, который жил под псевдонимом, как выяснилось, был печально известным персонажем, по имени Свободный Бенни, и, как предполагается, он совершил многочисленные преступления, среди которых были несколько убийств, но его вину ни разу не удалось доказать… После той ночи профессор находился в приподнятом настроении вплоть до самой смерти. Он не уделял внимания своей корреспонденции или рукописям и тратил большую часть времени в своей лаборатории, экспериментируя с многочисленными животными, которых ему привозили почти каждый день. Его первые эксперименты были с мышами, крысами и морскими свинками. Затем он использовал кошек, кроликов и маленьких собак, потом больших собак. В день перед смертью он привел в дом двух огромных догов и взял их в лабораторию. Ни одно из животных, прошедшее через двери лаборатории, никогда вновь не появлялось. Дочь профессора, естественно, предполагала, что они были объектами вивисекции. Моя теория…

Тут доктора прервали — кто-то громко постучал в дверь библиотеки. Профессор поднялся и открыл, впустив крепкого полицейского в форме. Напуганная горничная выглядывала из-за его спины. Представитель закона казался очень встревоженным. Его голос дрожал, когда он спросил:

— Где Руни?

— Он находится на посту в лаборатории, — ответил доктор. — Вас послали его подменить?

— Я — офицер Барк. Девушка показала мне лабораторию, но Руни там нет. Это — ужасное место. Не обвиняйте его в дезертирстве.

— Да. Тот скелет на полу точно не симпатичен.

— Тот скелет? Вы подразумеваете те скелеты. Их два, и второй в униформе полицейского!

С восклицанием удивления и ужаса доктор бросил рукописи и помчался в сторону лестницы. Я ломанулся следом.

Странный дневник

То, что мы увидели в этой ужасной комнате смерти, подтвердило наши самые дикие страхи. Ещё один скелет, с костями побелевшими, как и кости профессора, лежал на полу, перед дверью. Одна костистая рука была протянута через порог, как будто мертвец пытался выскочить из комнаты, когда неведомая сила оборвала его жизнь. Синяя униформа мешком болталась на костях, на ногах были тяжелые, подбитые гвоздями, старомодные ботинки, которые я заметил на ногах Руни, перед тем как мы спустились в гостиную.

Доктор смотрел искоса на звезду на груди лежащего. Тогда он повернулся к офицеру Барку, стоявшему позади нас.

— Каков был номер Руни? — спросил он.

— Девятьсот два.

— Тогда это его униформа, и это, вероятно, — его скелет. Звоните шефу и скажите ему, что случилось. Странное дело!

— Ваша теория проливает какой-нибудь свет на это? — поинтересовался я у своего друга.

— Напротив, — вздохнул он. — Это делает случай более странным. Кажется невероятным, что такие вещи могут действительно случиться. Я говорю вам, Эванс, здесь поработала неизвестная, таинственная сила, что-то новое и неслыханное в летописи научных исследований. Я считаю, что покойный профессор Таунсенд случайно наткнулся на некую силу, до настоящего времени неизвестную ученым, и стал играть с ней, как маленький ребенок с огнем, пока она внезапно не убила его. Смерть офицера Руни — вполне достаточное доказательство того, что эта ужасная сила, независимо от того, чем она может оказаться, пережила профессора… Теперь попробуем догадаться относительно природы этой мерзости, которая забрала жизни двух человек. Мы знаем, что главная амбиция профессора состояла в том, чтобы создать жизнь из инертного вещества. Все его эксперименты в лаборатории были связаны с этим. Все записи говорят о том что профессор был уверен в успехе, при условии исчерпывающего анализа всех свойств протоплазмы. Поскольку протоплазма — состав почти неограниченной сложности в ее физической и химической конституции, наши самые квалифицированные химики были неспособны распутать ее тайны. Будучи составом из сложных веществ, которые в свою очередь составлены из других, еще более сложных, и так далее, до бесконечности, протоплазма столь же непостижима, как и тайны звездной вселенной. Первое, что должен был сделать профессор, должен был бы проанализировать протоплазму. Предположим, что он преуспел в том, чтобы разложить ее до основных элементов. Тогда его следующая проблема будет состоять в том, чтобы взять подобные элементы и, через процесс, еще более сложный чем предыдущий, собрать их, так, чтобы они стали способны к поддержанию жизни… Позвольте нам предполагать, что он сделал эти вещи, преуспел в том, чтобы создать протоплазму. Что дальше? Мы скажем, что он принял некоторую примитивную форму жизни как образец, возможно, животное самого простого типа, состоящее из единственной клетки. Но существует различие между одноклеточным существом и искусственно созданной клеткой. Химически и физически они — то же самое, но одноклеточное существо живое… Что такое жизнь? В широком смысле — это союз духа и материи. Может быть, есть другой вид жизни, которая является просто духом без материи, но мы в материальном мире знать этого не можем. Для нас сознание без материи и материя без сознания равно мертвы. Даже у амебы есть ум, дух, душа — назовите как желаете. Клетка профессора из искусственной протоплазмы не имеет души. Вы можете представить какой-либо процесс, способный создать душу?

— Это кажется невозможным, — ответил я.

— Мне кажется так же, — ответил доктор. — Все же только такой гипотезой я могу объяснить таинственную смерть профессора и офицера.

— Но я не вижу, как одноклеточное или существо, отдаленно напоминающее его, могло убить и полностью пожрать человека меньше чем за два часа, — возразил я.

— Аналогично, — согласился доктор. — Фактически я считаю, что, если профессор действительно преуспел в том, чтобы создать жизнь, результат оказался непохож на любое существо, большое или маленькое, из тех, что теперь населяют Землю. У него получилось отвратительное, чудовищное, возможно, обладающее невероятными силами и возможностями — чуждый организм среди миллиардов других организмов, ненавидящий их всех, потому что он не имеет ничего общего с ними, злобное существо, которым управляют исключительно примитивные желания: оно хочет лишь кушать и расти, а ещё испытывает ненависть и зависть к более удачным естественным существам, летающим вокруг него.

— Если профессор действительно преуспел в том, чтобы создать такое существо, — сказал я, — оно находится, очевидно, все ещё в доме. Если оно не может быть невидимым, мы его найдем. Для того чтобы поглотить двух мужчин, это должно быть чудовище значительных пропорций, а не тот малыш, которого жет наш Мак Гроу.

— Верно, — согласился доктор, — однако, у меня есть другая гипотеза, которая одинаково достойна нашего рассмотрения, если мы принимаем предпосылку, что профессор создал живое существо. Судя по его записям, он потратил значительную часть времени, учась и экспериментируя в микробиологии. Предположите, что он преуспел в том, чтобы создать микроскопический организм, и у этого организма была способность к воспроизводству и размножению. Если организм размножается делением, то погубить его может только нехватка пищи. И, напротив, изобилие пищи приведет к интенсивному размножению. Бесчисленные миллиарды таких существ могли бы заполнять эту комнату и все же быть невидимыми без помощи мощного микроскопа. Есть вполне достаточно места для роя таких существ, достаточно многочисленных, чтобы пожрать человека, чтобы плавать в воздухе над нашими головами, не раскрывая свое присутствие.

Слова доктора затронули странные струны моей души. Непреднамеренно я вообразил рой, готовых пожрать меня рукотворных микробов. На мгновение меня охватило чувство паники, столь сильное, что я едва удержался от позорного бегства. Сгустившиеся тени в комнате усугубили мрачность моего настроения. Я пересек комнату и нажал выключатель. Синеватый электрический свет от шарообразных светильников затопил комнату, разгоняя мрачное наваждение. Когда я пересекал комнату, мои глаза на несколько мгновений задержались на стоящем в центре лаборатории стеклянном чане. Я заметил нечто и, хотя не был уверен, все же позвал доктора Дорпа.

— Что случилось, Эванс? — спросил он.

— Жидкость в этом резервуаре, — ответил я. — Она изменила цвет. Теперь она розовая.

— Эффект искусственного света, без сомнения, — заверил он, подходя ко мне. Тогда я увидел, что выражение сомнения на его лице сменилось на выражение безграничного удивления.

— Вы правы, — воскликнул он. — Жидкость не только изменила цвет, но, кроме того, случилось еще более замечательное преобразование. Когда мы днем рассматривали эту жидкость, резервуар был на треть полон бесцветной жидкости. Эта розовая жидкость достигает половины его объема!

Ящик, полный костей

Раздался грохот шагов. Шеф Мак Гроу, остолбенев, стоял на пороге, глядя на скелет своего несчастного подчиненного. Позади него замерло четыре полицейских в униформе.

— Который из них является скелетом бедного старого Руни? — спросил шеф. — Это слишком ужасно, чтобы поверить.

— Боюсь, что этот, — ответил доктор Дорп.

Шеф опустился на колени и исследовал звезду на висящем как мешок синем мундире.

— Это чертовщина, адская, дьявольская чертовщина, — сказал он, поднимаясь. — Вы знаете, что убило его?

— Мы разработали теорию… — начал доктор, но был прерван шефом.

— Теории все на помойку! — заорал он. — Работайте над вашими теориями, если хотите… Это дело зашло слишком далеко. Мне нужны факты. — Он обернулся к четырем полицейским, стоявшим позади него. — Обыщите дом, — приказал он. — Осмотрите весь дом! Загляните во все уголки! Повсюду! Если убийца здесь, мы обязаны его найти!

Когда полицейские ушли, шеф переступил через скелет Руни.

— Я обыщу эту комнату сам, — сказал он.

Он сделал это с профессиональной тщательностью, ища тайники и полости в стенах, а так же за шкафами и полками. Тогда он начал открывать ящики в высоком шкафу, который стоял в одном углу, доставая хирургические и анализирующие инструменты различных видов, внесенный в указатель набор объективов и окуляров микроскопа с некоторыми дополнительными линзами, платиновые блюдца; фарфоровые лабораторные чашечки, огнеупорные сосуды, стеклянные пруты и трубки, пипетки, резиновые трубки и пробки, резиновые перчатки и передники и другие разные лабораторные принадлежности.

Ящик для мусора лаборатории был весьма большим и глубоким. Руководитель воскликнул взволнованно, когда он видел его содержимое.

— О господи! Посмотрите на это!

Ящик был полон сухими, белыми костями.

— Тут только кости маленьких животных, — сказал доктор Дорп, поднимая череп. — Это, например, является черепом собаки. — Затем, поднимая другой: — Вот череп кролика. Заметьте характерные зубы в форме долото. А вот это было вместилищем мозга домашней кошки.

— Что, вы предполагаете, он делал с ними? — спросил шеф.

— Они были принесены сюда, чтобы быть убитыми и пожранными той же самой тварью, которая убила профессора и Руни.

— И эта тварь…

— Пока это просто смутная теория, хотя у нее есть фактическое основание. Есть сила в этом доме, которая является угрозой всем собравшимся под этой крышей — мерзкая и чудовищная тварь, которая убивает людей неизвестным науке, не имеющим аналогов в истории способом. Это мы знаем по результатам действий этой твари. Ещё мы знаем, что целью исследований профессора Таунсенда было создать живое существо из неорганического вещества, и мне кажется, что логично предположить, что он или преуспел в том, чтобы создать чудовище, неизвестное биологам, или обнаружил и развил неслыханные силы и привычки в существе, уже известном.

— Если такая тварь и в самом деле прячется в этом доме, нужно найти ее, — сказал шеф, выходя из комнаты.

— Теперь у нас есть немного времени и теория, — подвел итог доктор Дорп, когда шеф ушел. — Давайте применим наши научные методы. Я чувствую, что мы имеем превосходный мощный микроскоп в нашем распоряжении, и любопытно будет исследовать жидкость, так загадочно растущую в объеме и изменяющую цвет в резервуаре.

Он взял чистое стекло из ящика кабинета и маленький стеклянный прутик от стола. Но, когда он собирался опустить прут в жидкость, что-то привело его в изумление. Профессор воскликнул от удивления.

— Что такое? — спросил я.

— Эта удивительная жидкость снова стала прозрачной, — ответил доктор. — Красный оттенок ушел.

Он погрузил наконечник прута в вязкую жидкость и взял пробу. Хотя жидкость казалась весьма тяжелой, она соскользнула с конца прута, словно белок яйца. После долгих манипуляций Дорп преуспел в том, чтобы получить немножко этого вещества, которое он поместил на столик микроскопа. Опытной рукой он настроил инструмент.

— Получилось? — спросил я, после того как он всматривался в окуляр в течение полных десяти минут. — И что это такое?

— Посмотрите сами, — ответил он.

То, что я видел в окуляр микроскопа, казалось, было скоплением пены чрезвычайно прекрасных пузырей или, возможно, капель. Гранулы различных размеров и формы казались вставленными в эти капли, и все было усеяно с промежутками маленькими белыми объектами. В то время как я наблюдал, несколько из этих белых объектов растворились и исчезли. Все они, очевидно, были живыми, поскольку я заметил, что они явно пытались вырваться из поглощавших их пузырей.

— Кажется, своего рода пена, — пробормотал я. — В ней есть что-то живое.

— Пена, как вы назвали её, имеет исключительное сходство с основным субстратом жизни, протоплазмой, когда изучаешь ее под микроскопом, — ответил доктор.

— Но те белые штуковины… — начал я.

— Белые штуковины, — продолжал доктор, — являются живыми остатками сложного организма, который был разрушен. Они ведут неравную и безнадежную борьбу против ассимиляции каплями, которые окружают их. Эти преданные стражи организма все еще борются и продолжат бороться с врагом до, фигурально выражаясь, последнего издыхания.

— Но что это такое? — спросил я, ожидая ответа.

— Если я не ошибаюсь… — начал доктор, но не договорил.

Его ответ был прерван появлением шефа Мак Гроу.

— Коронер и понятые внизу, — объявил он кратко. — Предполагаю, что они будут хотеть ваших показаний. Я оставлю несколько человек начеку здесь, если вы спуститесь.

— Позвольте нам посетить библиотеку и закончить прочтение рукописей профессора, в то время как коронер проводит освидетельствование, — проговорил доктор. — Мы можем таким образом спасти большое количество времени и будем под рукой, когда они будут готовы взять показания у нас.

Мы встретили коронера Хэйнеса и понятых у основания лестницы. Они собирались подняться в лабораторию. Доктор Дорп включил одну из ламп для чтения и закрыл дверь. Затем он устроился в удобном кресле с кучей бумаг, и я последовал его примеру. Мы нашли эссе и статьи на почти каждый предмет, относящийся к гипотезам о происхождении жизни. Имелись документы по анатомии, бактериологии, клеточной структуре, микробиологии и эмбриологии. Были трактаты по эволюции, самозарождению и структуре и поведению микроорганизмов. Сильно написанные и очень эмоциональные эссе содержали изложение поразительной теории, о том, что жизнь была просто формой движения материи. Рассуждения, носили спекулятивный характер, строясь на рискованных аналогиях. Профессора кратко заявил, например, что так же, как электричество, сила, которая невидима и неопределима, создается путем трения некоторых видов материи, так и жизнь есть не более чем свойство материи, проявляющееся при наличии необходимых ингредиентов и условий.

— И что вы думаете об этой теории? — спросил я у доктора Дорпа.

— Красивая теория, но, на мой взгляд, глубоко ошибочна. Проблема материалистов в том, что они признают лишь вещество и энергию, игнорируя силу, стоящую за тем и другим. Этой силой является разум. Таким образом, по их мнению, разум, сознание, дух — всего лишь свойство материи, с чем лично я согласиться не могу.

— Если профессору удалось создать жизнь из инертной материи, мне кажется, что он продемонстрировал свою правоту, — вздохнул он.

— Почему?

— Поскольку он экспериментировал с мертвой материей, а не с умами или душами. У его подопытных экземпляров не было даже возможности унаследовать разум или душу от предков, так как души не было у их предков. А может, новая сущность жизни была создана из материи, которая ранее не содержала жизни.

— Скорее всего, разум без тела был отправлен в тело, синтетически созданное.

Наша дискуссия была прервана шефом Мак Гроу, который сообщил нам, что нас разыскивает коронер.

Коронер

Первым давал показания доктор Дорп. Но ничего определенного он сказать не мог. Когда доктора спросили, знает ли он, что убило профессора и полицейского, он ответил, что у него на этот счет есть несколько идей, но ни одна из них не будет стоить ничего перед судом без большего количества фактов для обоснования. Я мог видеть, что его цель заключалась в том, чтобы покончить с допросом как можно скорее, чтобы мы могли продолжить расследование.

После надлежащего обсуждения был вынесен приговор «Смерть от причины или причин неизвестных», и коронер отправился восвояси.

— И каковы ваши предложения? — нетерпеливо спросил Мак Гроу.

— Предлагаю немедленно уничтожить жидкость в эмалированном баке в лаборатории.

— Почему?

— Потому что я убежден, что это — одна из причин смертей, которые имели место в этом доме.

— Предположим, у вас есть причины для вашего предположения.

— Отличные причины, по крайней мере, я так считаю. Пока вы и ваши люди обыскивали дом, господин Эванс и я провели небольшое исследование. Мы перенесли немного жидкости под микроскоп и оба увидели одно и то же. Скажите начальнику, что вы видели, Эванс.

Я описал пену и гранулы, и белые тельца, пытавшиеся сбежать от пены…

— Для меня все это китайская грамота, — сказал шеф. — Что же это было?

— Пена эта — основной субстрат жизни — протоплазма.

— А белые шарики…

— Белые тельца крови из вен человека. Они были сильнейшими клетками-защитниками организма и, следовательно, последними погибли. Красные тельца сделали жидкость розовой на некоторое время, но они исчезли, прежде чем мы провели нашу микроскопическую экспертизу.

— Господи, почему бы вам не сказать мне это раньше? — возмутился шеф. — Пойдем наверх и уничтожим эту массу сейчас же. Полицейские, оставшиеся там, могут погибнуть в любую минуту.

Мы нашли двух полицейских невредимыми и начали воплощать в жизнь наши планы уничтожения этого вещества в цистерне. Несколько банок кислоты стояли под столом, и врач выбрал одну, почти полную серной кислоты.

— Откройте окна, — приказал он. — Будет ужасный смрад.

Затем он снял резиновую пробку, и я помог подтащить сосуд, поднял в его на край бака. Жгучая жидкость полилась на тяжелую жидкость в баке с шипящим звуком, похожим на тот, что можно услышать, когда горячую воду заливают в банку со снегом. Масса желе начала корчиться, и острый, тошнотворный запах ударил в ноздри.

Протоплазмическое существо перестало быть инертной жидкостью! Под струей кислоты оно металось и билось в агонии, стремясь сбежать из бака. Теперь оно напоминало уродливую толстую змею. Затем десятки щупалец выросли одновременно, и я заметил, что все они исходят от черного круглого шара, в центре которого было черное пятно.

— Ядро! — воскликнул доктор взволнованно. — Нужно залить кислотой ядро!

Мы опоздали. Сгусток протоплазмы выскочил из бака. При этом он едва не опрокинул бутыль с кислотой. Щупальце, заключавшее в себе ядро твари, превратилось в стремительный живой мяч, который тотчас соскочил со стола.

Захватывающая погоня продолжалась несколько минут. Тварь носилась по всей лаборатории с удивительной быстротой. Кафельный пол был взломан в десяти местах ударами дубинок двух полицейских, которые помогали нам. Мы собрались в углу возле шкафа и двинулись вперед сомкнутым строем. Я вооружился большим шпателем, доктор схватил тяжелый пестик, двое полицейских схватились за свои дубинки, а шеф держал наготове свой автоматический пистолет.

Мы двигались вперед с крайней осторожностью, наши нервы были натянуты как струна, оружие было наготове, мы собирались нанести решительный удар. Мы ждали, задыхаясь, но не было никакого движения в углу, где скрылось чудовищное порождение гения профессора Таунсенда. Я ткнул в пространство позади водопроводной трубы моим шпателем. До сих пор не было никаких признаков, что тварь там. Когда я заглянул за трубы, то увидел причину — отверстие, дюйм в диаметре в плиточном полу, вероятно, просверленное небрежным сантехником и оставленное не заделанным.

Когда я показал дыру доктору Дорпу, тот только покачал головой, мрачно и торжественно.

— Бежала адская тварь, — объявил он. — Никто в этом доме… в этом мире… более не может чувствовать себя в безопасности, пока тварь не будет захвачена и убита.

— Трудно поверить, что такая мелкая тварь способна кого то убить, — заметил шеф.

— Я тоже не уверен, что она может убить кого-либо теперь, после того как уменьшилась до размера мяча для гольфа, хотя цитоплазма, очевидно окружающая ядро, видимо, может быстро растворять и переваривать живые ткани. Размер твари, по-видимому, ограничивается только количеством пищи, которую она может найти.

— Возможно, было бы лучше эвакуировать женщин из дома, — заметил шеф.

— И чем раньше это будет сделано, тем лучше. Предлагаю также окружить это место вооруженными людьми с ружьями. Если тварь выберется из дома и начнет расти, я с содроганием думаю о том, что может случиться. Дети не будут в безопасности за пределами их собственного дома и, возможно, даже внутри него. Взрослые будут подвергаться нападению, как только существо достигнет достаточного размера, а ведь неизвестно, способно ли оно воспроизводить свой вид. Организмы такого рода, как правило, размножаются в бешеной прогрессии. Подумайте о тысяче или, возможно, миллионе таких чудовищ, заполонивших Землю. Их почти невозможно будет убить, как мы только что убедились. А если остался хоть фрагмент тела, независимо от того, насколько большим оно было изначально, то все начнется сначала.

Мы все задыхались от дыма, который валил из бака и были рады выбраться из лаборатории.

Когда мы собрались в гостиной, шеф позвонил в штаб-квартиру, для того чтобы вызвать вооруженный наряд полиции, а доктор и я объяснили, что мы нашли мисс Таунсенд.

После того, как мы описали наши приключения в деталях, доктор сказал:

— Странно, что ваш отец не оставил записей о его экспериментах с этим чудовищем.

— Уверена, что он оставил записи, хотя я и не видела их, — ответила мисс Таунсенд.

— А вы не подскажете, где они могут быть?

— Возможно в сейфе в библиотеке.

— Я не видел сейфа в библиотеке.

— Естественно. Он спрятан. Пойдемте, я покажу вам, где это.

Мы пошли за ней в библиотеку, и она отодвинула один из шкафов, который был повешен на скрытых петлях, за ним и скрывался сейф.

— Вы откроете его для нас? — спросил доктор.

Девушка набрала номер двенадцать, а затем повернула рычаг. Сейф не открылся. Молодая хозяйка, казалось, удивилась и попыталась снова — с тем же результатом.

— Наверное, отец сменил код, — сказала она. — Последний раз номер комбинации был двенадцать. Он обычно выставлял единицу, а затем необходимо было только превратить ее в двенадцать, чтобы открыть сейф. Он, наверное, заблокировал его прошлой ночью.

— Вы не знаете комбинацию?

— Нет, её знал только отец.

— Вы не будете против взлома? — спросил он.

— Если это вам поможет.

Шеф Мак Гроу, который только что закончил говорить по телефону со штаб-квартирой, вошел в комнату.

— Думаю, что вы можете найти нам взломщика сегодня, шеф? — спросил доктор.

— Да, конечно… Взломщик? Зачем?

— Мы считаем, что сейф содержит ценную информацию относительно твари, которую мы преследовали.

— Взломщика пришлют прямо сейчас, — заверил Мак Гроу, возвращаясь к телефону.

Офицер Барк проводил мисс Таунсенд, миссис Хармс и двух слуг Хармс в дом, где они должны были провести ночь.

Вскоре после этого прибыло двадцать полицейских, вооруженных ружьями и несколькими десятками ацетиленовых фонарей. Они принесли дополнительное оружие, которое раздали всем, кто остался в доме, шефу, врачу, четырем полицейским и мне. Барк должен был оставаться на страже в доме по соседству.

Кольцо фонарей было развернуто вокруг дома и двадцать вооруженных людей встали в промежутках между ними, замкнув кольцо оцепления. Затем мы разделили наши силы следующим образом: один полицейский остался на страже в лаборатории. Шеф с другим полицейским патрулировали верхние комнаты и залы. Доктор и один полицейский остались на первом этаже, и я, в сопровождении рослого молодого парня по имени Блэк, который недавно прибыл, караулил в подвале.

Теоретические рассуждения

Подвал Таунсенда был разделен на три комнаты, каждая была довольно тускло освещена желтыми лучами ламп накаливания, свисавших на коротких шнурах. Угольный склад и печи располагались в задней части дома. Средний отсек содержал различные коробки, бочки, садовый инвентарь, бытовые инструменты, консервы, пустые фруктовые баночки, бутылки и прочий хлам.

Передняя была использована как прачечная.

Офицер Блэк и я обшарили каждое помещение тщательно, используя фонари в темных углах и передвигая все, что не приколочено. Несколько мышей выскочил из-за ящиков и бочек, но мы не видели никаких признаков существа, которое выслеживали.

Мы изучали пространство за топкой, когда громкий скрип донесся из средней комнаты.

С ружьями наготове мы двинулись к точке, из которой пришел звук. Там в центре помещения под желтой электрической лампочкой я заметил тело мыши, скрытое под массой протоплазменного желе.

В первый момент я хотел выстрелить, но, подумав, решил попытаться захватить существо живым, если это возможно. Инструктируя Блэка, стрелять не раздумывая, в случае, если моя попытка не удастся, я отвинтил крышку от большой пустой фруктовой банки и мягко двинулся к центру помещения. Я ожидал, что тварь попробует удрать, но, к моему удивлению, она лежала неподвижно на теле своей жертвы. Я видел ярко-красные полосы, протекающие через желе, когда масса крови мыши оказалась поглощена тварью для ассимиляции.

Мне удалось накрыть впавшее в прострацию существо банкой. Затем, при помощи лопатки для угля, которую сунул мне Блэк, я поддел несчастную мышь, вместе с пожиравшим её чудовищем, и перевернул банку. Тварь упала на дно инертной аморфной массой. Наконец я плотно закрутил крышку.

— Теперь попытайся уйти, дьявол!

Я прослезился от нахлынувших чувств, встряхнув банку, почти бросил её чуть позже, когда приглушенный взрыв покоробил здание. Тогда я вспомнил, что Мак Гроу обещал прислать взломщика, и поспешил на верхние этажи. Когда я добрался до гостиной, доктор Дорп выходил из библиотеки в облаке пыли от штукатурки. В руке его была толстая записная книжка.

— У меня есть дневник профессора, — взволнованно объявил он.

— Не стоит суетиться по таким мелочам, — ответил я. — Посмотрите, что у меня есть. Поймал тварь живой.

Я положил банку на столе, и доктор смотрел на нее примерно минуту. Студенистая масса чудовища отделяла бесформенные куски мяса от отбеленных костей жертвы и, растворяя их, медленно росла.

— Вы поймали его… — пробормотал он. — Я только надеюсь, что оно не оставило каких-либо маленьких сыновей или дочерей.

— Я буду держать этот дом под наблюдением пару дней, — заверил шеф Мак Гроу, который пришел вниз посмотреть на результат трудов взломщика. — Если тут есть ещё подобные твари, за два дня они непременно вылезут из своих нор.

Доктор пододвинул стул к столу и с нетерпением стал листать страницы дневника, пока мы наблюдали за тварью в банке. Существо постепенно меняло цвет, становясь прозрачным. Оно словно ожило и теперь забилось в стеклянной тюрьме, меняя формы. Оно то сжималось в шар, то растягивалось, становясь вытянутым и плоским.

— Бенни умер в ночь на двадцать третье сентября, точнее утром, не так ли, шеф? — спросил доктор.

— Восемь утра. А что?

— Тогда этот дневник подтверждает слова мисс Таунсенд. Вот запись профессора.

23 сентября, около полуночи.

Эврика!

У меня получилось. Я поместил крошечные капли синтетической плазмы на смотровое стекло сегодня вечером, как делал тысячу раз раньше, и покрыл слабым, стерильным раствором желатина.

Смотрел полчаса, но ничего не произошло, пока вдруг, не заметил крошечное черное пятно, формирующееся в центре. Не успело это пятно стать хорошо различимым, как синтеплазма начала передвигаться, словно в поисках пищи. Очевидно, что она не может существовать на желатине.

Мое существо напоминает простейших, но растет гораздо быстрее. Оно хищник, и теперь я знаю, чем кормить его…

— Описание длинное и подробное, поэтому не стану читать его целиком, — продолжил доктор Дорп. — Достаточно знать, что профессор обнаружил, что его синтетически созданное существо, не будет есть ничего, кроме живых существ. Он скормил ему так много микроскопических животных на второй день, что оно выросло до размера, видимого невооруженным глазом. Затем он кормил его комарами, мухами, жуками и мышами, когда тварь стала настолько велика, он был вынужден переложить её из небольшой фарфоровой кюветы, в которой держал в бак.

Тварь росла с удивительной скоростью. Ее рост, казалось, ограничивается только количеством живых существ, которых она может пожрать. Его жертвы были брошены в бак живыми и были быстро убиты чудовищем. Профессор заметил, что оно становилось вялым при переваривании пищи, но двигалось с кошачьей быстротой, когда было голодно. Хотя существо не имело глаз, оно казалось ощущало присутствие пищи, втягивало ложноножки и хватало животных из рук профессора.

Накануне своей гибели профессор привел двух мастифов в лабораторию. Едва закрылись двери лаборатории, чудовище из бака убило и сожрало двух больших собак менее чем за полчаса, а затем вернулось в бак, переваривать свою еду. На этом заканчивался письменный отчет о приключениях профессора с мерзкой тварью. Белые кости на полу лаборатории являются немым свидетельством того, что произошло дальше.

Когда доктор закончил пересказ дневника, наступил момент благоговейного молчания. Его взгляд упал на существо в стеклянной банке.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросил я.

— Ну… — протянул Мак Гроуи. Забрав банку, он направился в сторону подвала. — Я покажу вам. — Вместе с нами полицейский спустился в котельную. Он открыл топку печи и бросил банку на раскаленные угли.

Тварь начала корчиться от невыносимого жара. Вдруг странное преображение охватило сгусток бесформенной протоплазмы. Раздувшись, он на несколько мгновений, показавшихся мне бесконечными, превратился в карикатурное подобие человеческой головы. И у этой головы было лицо! Лицо, а точнее, мерзкая харя с выпученными, пылающими ненавистью глазами и жутким оскалом клыков! Через несколько секунд тварь обратилась в горстку золы, но эти секунды показались нам кошмарной вечностью.

Доктор Дорп внезапно с грохотом захлопнул топку.

— Это лицо, — воскликнул я. — Вы видели его?

— Странное искажение протоплазмы, под воздействием внутренних газов, — ответил он.

Шеф Мак Гроу, казалось, был возмущен. Он достал длинную черную сигару из своего кармана и минуту нервно курил.

— Искажение, мать вашу! — пробормотал он. — Это было лицо Свободного Бенни!

Секреты доктора Хэкенсоу: маленькие изобретения

Клемент Физандье

У доктора Хэкенсоу много тайн, но большинство наших читателей не делает тайну из факта, что они ценят и любят доктора. У автора есть умение — или возможно мы должны назвать это «мастерством» — при помощи доктора представить самые экстраординарные, замечательные вещи в такой манере, чтобы заставить их казаться и вероятными, и возможными. В этом рассказе гениальный изобретатель объясняет нам некоторые из его сравнительно простых изобретений, представляя нашему вниманию машину, которая может консервировать хлеб, и другую — чтобы печатать с голоса и даже переводить с языка на язык, машину-судью и иные полезные машины. Тем не менее, изобретатель неудовлетворен, он всегда идет вперед, изыскивая новые пути. Обычно он преуспевает. Вот пища для размышлений и экспериментов, даже если история шутливо рассказана. Этот рассказ полон интересных и новых идей.

Хьюго Гернсбек

— Что вы там делаете, папаша? — спросила Пеп Перкинс, влетев в святая святых доктора Хэкенсоу и обнаружив его деловито работающим над странно выглядящей машиной.

Доктор ухмыльнулся.

— Вот решил потратить пять минут на раздачу пяти тысяч автографов пяти тысячам заурядностей, что рождаются каждую минуту.

— И что это за странная машина?

— Это, Пеп, одно из моих незначительных изобретений, небольшое устройство, разработанное, чтобы экономить время авторов, кинозвезд, и других знаменитостей. Как вы видите, машина — сама простота. Она состоит из ста шариковых ручек, связанных в десяти рядах по десять ручек каждый, соединенных в одну структуру. Я пишу свой автограф дополнительной ручкой, так сказать основной ручкой, которая присоединена к структуре, таким образом, заставляя каждую из других ручек сделать те же самые движения. Написав мое имя однажды, основной ручкой на листе картона на столе, я получаю сто подписей на картоне, который тогда разрезается машиной на сто отдельных визитных карточек, каждая с моим автографом. Я могу таким образом написать тысячу автографов за время, которое у другого человека ушло бы, чтобы написать десять. Я могу добавить… — продолжал доктор, хихикая. — С помощью этой машины я обрел несколько друзей среди актеров и других знаменитостей, и даже среди бизнесменов и правительственных чиновников, у которых есть многочисленные документы, чтобы подписать. Я подарил им по одной из этих машин. Многие из этих людей настолько благодарны, что желали бы сделать что-нибудь для меня.

— Должно быть, за свою жизнь вы сделали много изобретений! — заметила Пеп.

— Да, сотни, — ответил доктор.

— Поскольку у меня есть свободное время, теперь я могу показать некоторые… Вот первое, которое вы видите то, что я называю «Печатающий диктофон».

— Какой?

— «Печатающий». Это — замена для жующих жвачку, пудрящих нос и строящих глазки секретарш. Эта машина никогда не испытывает приступов плохого настроения и мигрени у неё не бывает.

— Круто! Но как он работает? Конечно, я понимаю, что вы можете обойтись без секретарши, диктуя на фонограф, но как получить печатный текст, без девушки, стучащей по клавишам?

— Проблема не является столь трудной, как кажется. Моей целью было обойтись вообще без молодой особы. Работодатель часто обязан позволять секретарше видеть письма, которые он предпочел бы держать от нее подальше. Также подумайте о суммах, потраченных ежегодно на секретарш и машинисток. Войдите в любой большой деловой центр, и вы увидите, что это — золотое дно для капризных девиц, которых легко заменить машиной.

— Как?

— Я объясню. Моя первая идея состояла в том, чтобы просто упростить работу машинистки. В настоящее время ее тонкие руки должны стучать по клавишам весь день, и она часто страдает от болезни, известной как «судорога пишущей машинки». Меня осенило, что работа могла быть сделана намного менее утомительной, если нажимать на кнопки-ключи электричеством вместо пальцев. Я нашел, что, напылив на пальцы медь, я смог бы установить достаточный контакт. Тогда, нажимая на клавишу, машинистка станет замыкать ключ пишущей машинки, чтобы включить электрический ток, который выбросит нужную литеру. Клавиши при этом оставались бы неподвижными. Не было потери времени и сил на механическую работу. Каждый контакт означал букву. Поскольку клавиши были неподвижны, они могли быть распложены близко друг к другу, отделены друг от друга тонким изолятором. Я оставлял так много свободного места, что, даже используя отдельные клавиши для заглавных букв и переключения шрифтов, получил клавиатуру меньше стандартного размера. Сама пишущая машинка оказалась очень упрощена, поскольку со всеми движущимися частями покончили кроме немногих простых, необходимых, чтобы повернуть колесо, которое содержало литеры на ободе. Моя машинка была столь компактной и настолько простой, что я решил продублировать буквы, чаще всего используемые. Например, есть пять «E» на моей клавиатуре в различных удобных местах, таким образом, всегда одна под рукой. Эта увеличило скорость так, что машинистка могла печатать под диктовку с такой же скоростью, как стенографистка. Конечно, используя электричество, было просто присоединить все пять клавиш к букве «E» на колесе таким способом, чтобы устанавливание контакта на любой из клавиш включало ток, заставляя литеру двигаться. Если я помещаю свой палец, покрытый металлической медью, на любом из этих пяти ключей, ток включен и буква «E» напечатана.

— Но, — возразила Пеп, — никакая девушка не захочет пачкать медью свои пальчики!

— Нет… Это был только первый вариант машины. Мое следующее усовершенствование должно было покончить разом со всем. Я хотел сделать пишущую машинку, которая могла бы работать с голоса. Простого произнесения звука должно было стать достаточно для печати соответствующей буквы.

— Разве такое возможно?

— Мне это полностью удалось. Моя первая модель состояла из ряда газовых горелок, устроенных так, что каждый язычок пламени вспыхивал, как только произносили тот или иной соответствующий звук. Это горение замыкало электрическую цепь, и буква была напечатана. Практически, однако, такая машина была слишком чувствительной для широкого круга использования. Трудность заключалась в том, чтобы держать газовые горелки, должным образом настроенными, несмотря на различия температуры. Но я наконец разработал машину, которая работала с фонографом. Когда говорили, вибрация диафрагмы включала надлежащий ток, чтобы напечатать букву.

— А заглавные буквы?

— При диктовке необходимо использовать специальное буквосочетание, если хотели, чтобы следующая буква была бы заглавной. Таким образом, если бы вы диктовали имя, к примеру. «Дикенс». Вам следовало бы сказать: «Кап Дикенс» и машина написал бы имя должным образом… Окрыленный успехом, я решил пойти далее и использовать слоги вместо букв. При использовании фонографа не было никакого предела числу различных ключей, которые я мог использовать, следовательно, у меня могли быть отдельные ключи для тысяч слогов.

— Как же вы управляли этим?

— Каждый ключ слога был устроен так, что он включал в свою очередь все буквы, которые входили в слог. Таким образом, то, когда я говорил слог «ма», ключ, настроенный, чтобы работать, когда этот звук был произнесен, получал электрический сигнал и включал ток для букв «м» и «а». Человек мог диктовать машинке так же, как стенографистке.

— А как быть со слогами, которые кажутся подобными, но пишутся по-разному?

— Ах, это и в самом деле стало камнем преткновения. Чтобы избежать этого, я сделал свою первую машину, чтобы использовать итальянский язык, поскольку на этом языке слова пишутся так же, как произносятся. Но я нашел, что даже на английском языке не так уж много слогов, которые кажутся похожими при звучании, но пишутся по-разному, и я понял, что будет очень легко объявлять их немного по-разному. Человек мог изучить надлежащее произношение за час, и машинка тогда запишет все должным образом.

— Вы преуспели в этом?

— А как же! Моя первая машина должна была быть настроена на конкретный голос, но скоро мне удалось создать машинку для любого голоса. Попробуйте и увидите, как она работает. Не кричите, только говорите спокойно в микрофон, так же, как вы говорили бы по телефону.

Пеп взяла микрофон и произнесла несколько предложений, с некоторыми подсказками доктора относительно надлежащего произношения, она была рада видеть, что машина напечатала ее диктовку без единственной ошибки.

— Замечательно! — воскликнула Пеп.

— Я тоже был настолько рад своему успеху, что решил не останавливаться на этом. Это было простым вопросом, сделать запись, которая повторит текст автоматически так часто, как требуется, и таким образом сделает тысячу машинописных копий, если нужно… Но даже это не удовлетворяло меня. Я решил идти на шаг далее и построить пишущую машинку, которая переведет мою диктовку автоматически на несколько различных языков. Я диктовал на английском языке, и машина печатала копии на английском и французском языке, немецком языке и любом ином, сообразно моему желанию.

— Но, — возразила Пеп. — Это невозможно! Вы же не можете заставить машину думать! Вы не можете перевести, не думая, а никакие стальные пружины или электрические токи не смогут… думать!

Доктор Хэкенсоу засмеялся.

— Это не первая невозможная вещь, которую я сделал возможной, Пеп, — хвастливо заявил он. — Фактически это просто в теории, хотя есть практические сложности. Если бы было достаточно перевести дословно, то проблема легко решалась бы. Скажем, возьмем сто тысяч слов на английском языке. Тогда все, что необходимо, иметь сто тысяч ключей, чтобы записать соответствующее слово на иностранном языке. Это было бы не сложнее, чем создать пишущую машинку-диктофон, хотя тут потребуется больше ключей… Но проблема намного сложнее. Слова, записанные одинаково, как существительное и глагол, должны были бы быть переведены по-разному на немецкий или французский язык. Поэтому необходимо сделать подобные слова различными при диктовке. Я достигаю этого, добавляя числа согласно значению слова, которое я использую. Конечно, это означает, что пользователь должен провести месяцы в изучении правил диктовки, но я должен знать только английский язык, а мое письмо будет автоматически переведено на любой желательный язык.

— А как же идиомы, специальные фразы, пословицы и так далее?

— У каждой идиомы должен, конечно, быть собственный ключ. Это увеличивает число ключей. Все ключи, которые вы видите в этой комнате, являются частями моей машины, для того чтобы переводить на французский язык. Мои ключи «инверсии» дадут вам некоторое представление о многих проблемах, которые я должен был решить. На французском языке каждое существительное или мужского или женского рода и его прилагательные должны согласовываться с существительным по роду. Например: стол мужского рода, а лошадь — женского, потому хороший стол и хорошая лошадь переведутся по-разному… Все эти трудности, однако, я преодолеваю в соответствии с правилом: ни единого знака не печатается, пока законченное предложение не продиктовано. Автоматические ключи «инверсии» позволяют мне получить надлежащую форму слов и правильную стилистическую конструкцию[8].

— Я не понимаю вас…

— Объясню. «Черное» — прилагательное, на французском языке может быть или noir, noire, noirs или noires, согласно роду и числу существительного, которое следует. Мой ключ для адъективного «черного» может написать любое из этих четырех слов. Если первый ключ существительного, который следует, является мужским, множественным, он предоставлен ключом, который переворачивает ключевого «черного», чтобы написать слово noirs. Поскольку адъективный «черный» должен всегда следовать за существительным, ключевому «черному» также предоставляют устройство инверсии, которое препятствует тому, чтобы оно печатало свое слово до существительного, которое следует; оно печатается, так, чтобы, если я диктую словосочетание «черные лошади», машина напишет автоматически «chevaux noirs».

— Это ужасно сложно!

— Да, но не столь сложно, как кажется. Однако, эта машина, которую вы видите здесь, полезна только в коммерческих целях. Все мои французские деловые письма я диктую на английском языке, и французские переводы, которые машинка делает, чудесно хороши. Однажды, когда у меня будет время, я построю машину перевода, которая сможет делать настоящие литературные переводы, но пока мне не хватает на это терпения, времени и денег. Кроме того, не было бы особого спроса на такую машину. А коммерческие машины, однако, удовлетворяют реальную потребность. Каждый большой деловой центр нуждается в них. Словарь для деловых писем не сложен, фразы однотипны и используются постоянно одни и те же. Моя машина может перевести деловые письма и простые фразы, как, например: «Есть ли попугай у кузена вашей бабушки?» Но это предел литературных возможностей моей машины.

Пеп все ещё сомневалась.

— Ваша идея хороша, — наконец согласилась она. — Но эта машина слишком сложная. Разве вы не могли бы её немного упростить?

Доктор насмешливо фыркнул.

— Не говорите со мной об упрощении, Пеп, если только не хотите свести меня с ума, — попросил он. — Мне сама идея не нравится! А ведь существуют целые организации, которые только упрощениями и занимаются. Поймите меня, я верю в организацию. Организация необходима для всего — даже для студенческой пьянки. И я высоко чту эксперта по эффективности, который организовывает бизнес так, чтобы устроить производство максимально четко, без волокиты, беготни и неразберихи. Я также чту человека, который понижает стоимость товаров, не жертвуя качеством. Но эксперт по эффективности, который проводит время, стремясь сэкономить один винт в машине, или кнопку, или стежок на предмете одежды, является угрозой обществу. В создании любой машины инженеры учитывают то, что называют «коэффициентом безопасности». Они знают, что каждой машине время от времени придется выдержать неуместные напряжения или усилия, и они позволяют машине удовлетворять их необычным требованиям. Эксперт по эффективности, однако, проводит свое время, срезая этот коэффициент безопасности, исключая винт здесь, гвоздь там, в итоге получая изделие, которое подведет в самый неподходящий момент, создав убыток в миллион стоимостей сэкономленного болта или подшипника. Такие эксперты отравляют моё существование. Только однажды в моей жизни был случай, за который я могу благословить эксперта по эффективности.

— Когда и как это было?

— Тогда я был молодым человеком, Пеп, я влюбился в симпатичную девушку и купил новый костюм в тот самый день, когда решил предложить ей руку и сердце. Но портной, у которого я купил этот шедевр, был экспертом по эффективности. Он нашел способ экономии трех стежков на каждой паре брюк, которую делал, и таким образом увеличил прибыль на одну десятую цента с каждой пары. Последствие было то, что, когда я встал на колени, чтобы предложить брак идолу моего сердца, мои брюки с адским треском разошлись по швам и я остался без штанов. Я умчался оттуда, как ужаленный и впредь стал избегать этого портного.

— Теперь я понимаю, почему вам не нравятся эксперты по эффективности!

— Вот-вот! В то время я испытывал желание удушить умельца, но впоследствии я сделаю что-нибудь для него. Девушка вышла замуж за другого человека, и я оставался свободным всю мою жизнь!

Пеп рассмеялась, и доктор Хэкенсоу продолжал:

— Есть лишь одна область, где эксперты по эффективности могли бы сделать что-то полезное. Я имею в виду стандартизацию частей различных машин. В наши дни у нас есть стандартные размеры винтов, гвоздей, болтов и так далее, и эта стандартизация доказала большую полезность, однако, было бы возможно расширить её, охватив много других частей машин. Определенные части одного автомобиля, например, должны подходить к другим машинам или к самолетам. Очень небольшие изменения в образцах часто делали бы это возможным и понижали бы стоимость производства, в то время как в то же самое время это облегчило бы ремонт.

— А это что за машина? — спросила Пеп.

— Это — простое небольшое устройство, чтобы предотвратить угон автомобилей. Когда вы оставляете свой автомобиль, нажмите скрытый выключатель. Грабитель приходит, заводит автомобиль и уезжает. Но как только автомобиль начинает перемещаться, сзади появляется надпись:

ЭТОТ АВТОМОБИЛЬ УКРАДЕН!

Надпись исчезает, как только автомобиль останавливается. Но у вас не будет никакой сложности в том чтобы отследить свой автомобиль, поскольку, увидев подобную надпись, соберется толпа, и водитель, увидев сколько внимания, он привлекает, воспользуется первой возможностью, чтобы убежать. Все же он не будет знать то, что вызвало волнение, поскольку надпись уже исчезла… Рядом с этой машиной другая, для консервирования хлеба.

— Консервировать хлеб! — сильно удивившись, эхом отозвалась Пеп.

— Да. Путешествуя за границу, я часто находил, что очень трудно достать свежий батон, а взятый с собой хлеб имеет подлую привычку черстветь. Путешественники в дикой местности вынуждены таскать муку и печь собственный хлеб или иначе согласиться жить на галетах и крекерах. Они охотно заплатили бы маленькую дополнительную сумму за консервированные батоны или консервированные бутерброды. Если запаять батон в банку с азотом без кислорода, он сохранит свежесть годами. Тогда батон должным образом стерилизуется и достаточно свеж, когда упакован, он будет как новый.

— И что это за очень специфическая машина рядом с машиной для консервирования бутербродов? — спросила Пеп.

— Это является одним из моих величайших триумфов в изобретательстве, — ответил доктор Хэкенсоу гордо. — Это — Автоматический Судья. Наши суды теперь все переполнены исками. Эта машина будет автоматически слушать доводы спорящих сторон и выносить справедливое решение. Фактически я гарантирую, что решения машины будут справедливыми в 999 случаях из тысячи, что является лучшей пропорцией, чем любой судья, о котором я когда-либо слышал…

— Как смешно! — парировала Пеп. — Кто бы ни услышал о Автоматическом Судье, он посмеется! Почему такая вещь невозможна! Машина не может думать… или принимать решения!

Доктор Хэкенсоу захихикал.

— Казалось бы, всё так и есть, Пеп, — вздохнул он. — Но я уверяю вас, что я совершенно серьезен, когда скажу, что машина сделает то, что требуется. Это кажется невозможным, но как в случае машины перевода, это — только одна из многих «невозможных» вещей, сделанных возможными.

— Но как это работает?

— Я скажу вам, поскольку основной принцип чрезвычайно прост. У меня было много опыта в судах, и я заметил, что тот, кто не прав, всегда обеспечивает лучшего адвоката. Человек, который знает, что он прав, будет удовлетворен бедным адвокатом, доверяя правосудию. Его противник, однако, знает, что его единственная надежда состоит в том, чтобы обеспечить лучшего адвоката, чем его противник, и приложит все усилия или расходы, чтобы нанять его. Следовательно, если бы я был судьей, то я позволил бы обоим адвокатам говорить пять минут каждому, и затем вынес бы решение по делу в пользу более бедного адвоката.

— Но тогда зачем нужна машина?

— Машина полезна, чтобы выяснить, какой адвокат лучше. Она регистрирует их мозговую активность, их уровень интеллекта, их энергию и так далее.

— Но, — возразила Пеп, — мне кажется, что люди скоро изучили бы вашу систему и затем обе стороны попытались нанять самых бедных адвокатов, которых смогут найти.

— Точно! Поэтому я держал мой метод в секрете. Моя машина делает реальную оценку. Но я должен нанять дешевого адвоката и иметь надежного и неподкупного судью, чтобы спокойно рассмотреть случай, и в конце они тайно воспользовались бы выводом машины, которая вынесет свой вердикт. И, как я говорил, я гарантирую справедливое решение в 999 случаях из тысячи.

— А что это за небольшой инструмент, который похож на коробку? — спросила Пеп.

— Это — гинекметр, инструмент, измеряющий возраст женщины.

— Гинекметр!

— Да, в переводе с греческого «мера возраста женщины.»

— Черт побери! Как работает этот пробор?

— Я заимствовал идею у автора, который писал под псевдонимом Диоген Табб… Лет сорок лет назад он написал историю изобретателя господина П. О. Джонса, в которой описал инструмент, предназначенный для того, чтобы установить возраст женщины. Тогда, приблизительно в 1885 году, дамы носили длинные юбки. Этот господин П. О. Джонс был философом. Как-то в ненастный день, стоя на углу, на перекрестке он заметил, что дамы, переходя дорогу, всегда поднимают свои юбки, чтобы уберечь их от грязи.

— Но в этом нет ничего очень экстраординарного.

— Нет, но господин Джонс заметил замечательный факт, что высота, до которой была поднята юбка, менялась в зависимости от возраста женщины. Фактически он обнаружил, что высота приоткрытой ножки прямо пропорциональна возрасту женщины — чем старше женщина, тем выше она поднимает свои юбки. Это был случай закона компенсации в количестве для того, что недоставало по качеству. Джонс использовал этот факт, как основание для создания инструмента, который он назвал «гинекметром» и который он использовал для того, чтобы измерить возраст дам, которых он встречал. В этой коробке на столе подобный инструмент. Вы видите мое усовершенствованное устройство на основе идеи господина Джонса — очень простое средство для того, чтобы установить возраст вашей тещи или ваших подруг. Как вы видите, мое устройство очень простое. Оно состоит просто из дисков, на которых есть неподвижная игла и подвижная игла. В грязный день вы могли стоять точно на расстоянии в десять футов от ограничения и поместить инструмент, таким образом, чтобы неподвижная игла была установлена совершенно горизонтально на высоте три фута от основания. Тогда вы ждете даму, переходящую дорогу, и когда она поднимает свою юбку, вы перемещаете подвижную иглу, пока она не указывает непосредственно на самую высокую видимую часть ее ног, и сразу же читаете ее точный возраст на дисках в годах, месяцах и днях.

— Боже! Но такой прибор не станет работать в настоящее время, когда все мы носим короткие юбки!

— Ну, когда мода изменилась, я был обязан изменить и свой инструмент. Поскольку артерии человека укрепляются с возрастом, я попытался сделать прибор, работа которого будет основана на степени твердости стенок артерий, но потерпел неудачу. Я преуспел, сделав гинекметр, работавший на электричестве. Каждый человек — электрическая машина, непрерывно производящая электрические токи. Осторожное исследование показало мне, что эти потоки меняются в зависимости от возраста. При помощи аудиона[9] я смог усилить эти потоки, и я построил сложную машину, которую вы видите здесь, которая позволяет мне сказать точный возраст леди немедленно… Я ожидал зарабатывать состояние от моего устройства, но можете поверить, это изобретение принесло мне только неприятности. Как и господин Джонс, я потерял всех своих подруг и разругался с родственницами, потому что я утверждал, что знал их возраст лучше, чем они сами… Нет, Пеп, есть некоторые вещи, за которые глупо ждать благодарности. Одна из них — шум циркулярной пилы. Другая — указание женщине на ее возраст!

Примечания

1

Бакелит (по имени бельгийского химика и изобретателя Лео Бакеланда), полиоксибензилметиленгликольангидрид — продукт поликонденсации фенола с формальдегидом в присутствии щелочного катализатора, резол (из группы фенолформальдегидных смол), термореактопласт. Образуется на начальном этапе синтеза фенолформальдегидной смолы. Вязкая жидкость или твёрдый растворимый легкоплавкий продукт от светло-жёлтого до чёрного цвета. Используется в качестве связующего в производстве абразивных изделий холодного и горячего прессования и вальцевания, а также для других технических целей. Бакелит растворим в спирте, при длительном нагревании переходит в нерастворимую и неплавкую форму. Это свойство бакелита используется при изготовлении пластических масс. Спиртовые растворы бакелита применяют как лаки. Ноготь на бакелите черты не оставляет. Бакелит плохой проводник тепла, хорошо сопротивляется давлению, трению, толчкам и ударам. По эластичности приближается к целлулоиду. Хорошо поддаётся обработке на токарном станке. Хороший изолятор, его диэлектрическая проницаемость — от 5,6 до 8,85, то есть выше, чем у гуттаперчи, и так же велика, как у слюды. Вода, разведённые щелочи и кислоты на бакелит не действуют, лишь горячие концентрированные азотная и серная кислоты его разлагают. Бакелит устойчив до +300 °C, при более высокой температуре происходит обугливание, но полного сгорания не происходит.

2

Джаггерна́ут, иногда ошибочно — яггернаут — термин, который используется для описания проявления слепой непреклонной силы; для указания на кого-то, кто неудержимо идёт напролом, не обращая внимания на любые препятствия. Происходит от санскритского слова Джаганнатха, которое в переводе означает «владыка Вселенной» и является одним из имён Кришны в индуизме. Придание этому имени такого значения связано с ритуалом Ратха-ятры, в ходе которого около 4000 человек тянут огромную колесницу со статуей божества Джаганнатхи. В прошлом индусы часто бросались под колёса колесниц, так как считается, что тот, кто погибает таким образом получает освобождение и возвращается в духовный мир.

3

Архиме́д (287 до н. э. — 212 до н. э.) — древнегреческий математик, физик и инженер из Сиракуз. Уже при жизни Архимеда вокруг его имени создавались легенды, поводом для которых служили его поразительные изобретения, производившие ошеломляющее действие на современников. Легенда рассказывает, что построенный Гиероном в подарок египетскому царю Птолемею тяжёлый многопалубный корабль «Сиракузия» никак не удавалось спустить на воду. Архимед соорудил систему блоков, с помощью которой он смог проделать эту работу одним движением руки. По легенде, Архимед заявил при этом: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир».

4

Десятая заповедь. Полный текст гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего».

5

Зейдлиц-прошок — популярное средство для создания шипучих напитков. В начале XX века продавалось во всех аптеках (Прим. ред.).

6

Сэр Оливер Джозеф Лодж (1851–1940) — английский физик и изобретатель, один из изобретателей радио.

Гулье́льмо Марко́ни (1874–1937) — маркиз, итальянский радиотехник и предприниматель, лауреат Нобелевской премии по физике за 1909 год.

7

«Хендрик Хадсон» — шхуна, 1859 года постройки, переделанная в винтовой пароход, захвачена Союзом военно-морского флота во время американской гражданской войны. Она была использована в качестве канонерки и принимала участие в блокаде портов Конфедерации Штатов Америки.

8

Тут читателю нужно помнить, что в английском нет падежных окончаний, а речь изначально идет о переводе с английского на другие языки (Прим. ред.).

9

Аудион (от лат. audire слышать, слушать):

1) одноламповый радиоприёмник, в котором электронная лампа использовалась как детектор;

2) ламповый детектор без обратной связи.

Content

Удивительные истории
(Сборник)

Человек из атома (начало)

Человек из атома (окончание)

Человек, который спас Землю

Видения бесконечности

Пришествие льдов

Мистер Фосдик изобретает Зейдлицмобиль

Шепчущий эфир

Сбежавший небоскреб

Эксперимент в гирошляпах

Мерзкая тварь

Секреты доктора Хэкенсоу: маленькие изобретения

Примечания