Брене Браун

Вопреки. Как оставаться собой, когда всё против тебя

© 2017 by Brénе Brown

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2019

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2019

© Серия «Сам себе психолог», 2019

© Перевод с английского языка, Трускова Е., 2019

* * *

Моему отцу: ты всегда поощрял меня смело высказываться и отстаивать свою точку зрения, даже когда был совершенно не согласен.

Спасибо!

Первая глава

Человек из ниоткуда, родом отовсюду

Я начинаю новую книгу, и меня накрывает привычный страх, ведь результаты долгих исследований и личные выводы зачастую противоречат общепринятым убеждениям и устоявшимся обычаям. В голову лезут малодушные мысли: «Да кто я такая, чтобы опровергать мнения большинства? Буду продолжать в том же духе – настрою всех против себя».

Чувствуя неуверенность и уязвимость, я ищу поддержки у первопроходцев и революционеров – их смелость так ярка и заразительна! Я пересматриваю записи их выступлений, читаю книги, ищу любую информацию: интервью, заметки, лекции – все что угодно. В минуты отчаяния и смятения я мысленно обращаюсь к ним за помощью. И вот великие смельчаки словно садятся рядом со мной и подбадривают. К тому же я не смею кривить душой и выражаться туманно, чувствуя, что они заглядывают через плечо.

Конечно, так было не всегда. Работая над первой книгой, я шла совершенно другим путем: думала о критиках и скептиках. Усевшись за письменный стол, я вспоминала назойливых и неприятных коллег, вредных профессоров, строгих критиков и злобных онлайн-троллей. «Напишу так, чтобы даже им не к чему было придраться, – и дело в шляпе!» – думала я. Ничего хорошего из этого не выходило: пытаясь всем угодить, я вяло и пространно описывала будни ученого-социолога – это скорее походило на путевые заметки позапрошлогодней давности. Читатель скучал, мои научные выводы казались несвежими (ну разумеется, ведь я надежно маскировала их безликими фразами, чтобы никому не противоречить).

Со временем я поувольняла всех скептиков и паникеров с должности внутреннего критика и стала вдохновляться опытом людей, меняющих мир своей искренностью, яркостью и даже дерзостью. Эти творческие бунтари сами могли при случае «уесть» кого угодно. Например, Джоан Роулинг, автор обожаемых мной книг о Гарри Поттере, буквально спасает меня, когда нужно рассказать, что, проводя научные исследования, я получила ключ, открывающий ворота в удивительный новый мир, полный необычных идей. Я прямо-таки слышу, как Джоан говорит: «Новые миры важны, но их нельзя описывать монотонно. Расскажи истории, из которых состоят твои миры. Неважно, чем они отличаются от реальности – в этих историях каждый сможет увидеть себя».

Писательница и активистка белл хукс[62] приходит на помощь в пылу острых споров при обсуждении расовых, гендерных и классовых вопросов. Благодаря ей я знаю: преподавание сродни священнодействию, и дискомфорт в процессе обучения чрезвычайно важен. Когда я что-то рассказываю, у меня за спиной стоят Эд Кэтмелл, Шонда Раймс и Кен Бернс[63]. Они шепчут на ухо подсказки, замечают, когда я нервничаю, тороплюсь и перескакиваю с темы на тему, пропуская важные детали и диалоги. «Пригласи нас в свою историю», – настойчиво просят они. На моей стороне многие музыканты и художники и, конечно же, Опра[64]. Со стены рабочего кабинета на меня смотрит ее совет: «Проявлять смелость в жизни и в работе и никого при этом не разочаровать – невыполнимо!»

Но самая верная и постоянная из всех моих вдохновителей, пожалуй, Майя Энджелоу. Я узнала о ней, изучая поэзию в колледже, и за последние тридцать два года перечитала все ее произведения. Первое же стихотворение Still I Rise[1] («Я поднимаюсь») перевернуло мой мир – столько в нем было мощи и красоты! Я искала книги, тексты, интервью Майи – все, что могла раздобыть, – и все это оказывалось близким. Ее строки, такие радостные и беспощадные, исцеляли, поддерживали, направляли, воодушевляли.

Но с одной цитатой Майи я была не согласна до глубины души. Я случайно услышала ее рассуждения о принадлежности и причастности, готовясь к курсу лекций о расовых и классовых вопросах в Хьюстонском университете.

В 1973 году доктор Энджелоу сказала Биллу Мойерсу в телевизионном интервью[2]:

«Свобода начинается с осознания того, что ты – человек из ниоткуда. Ты часть каждого уголка земли и в то же время не принадлежишь ни одному конкретному месту. Цена свободы высока. Награда велика».

Услышав это впервые, я возмутилась: «Что за ерунда? Какой жестокий мир рисует Майя – в нем ни у кого нет своего места! Что это за кучка одиноких и несчастных людей? Вряд ли Майя понимает важность причастности – врожденной человеческой потребности чувствовать себя частью чего-то большего».

Двадцать лет я злилась на Майю. Всякий раз, когда эта цитата попадалась мне на глаза, я чувствовала прилив ярости: «Зачем она так говорит? Это же неправда. Причастность – естественная человеческая потребность. Как можно жить, ни к кому и ни к чему не привязываясь?»

Мой гнев не угасал по двум причинам. Во-первых, Майя Энджелоу стала мне настолько близка, что я с трудом выносила разногласия в чем-то настолько принципиальном. А во-вторых, я всю жизнь отчаянно старалась вписаться и очень страдала, если ничего не получалось. Мне претила мысль о том, что свобода – это отсутствие причастности, ведь я постоянно чувствовала себя неприкаянной, и никакой свободы это чувство мне не приносило.

Поиски причастности начались с раннего детства: мне постоянно казалось, что я нахожусь не на своем месте. В 1969 году я пошла в детский сад в Новом Орлеане. Этот изумительный город в то время был буквально поражен расизмом (сегрегация в школах была отменена как раз в 1969-м). Я не очень понимала, что происходит, но видела яростный протест моей матери: она часто высказывалась публично и даже написала в местную газету Times-Picayune, обличая то, что сейчас мы назвали бы расовой дискриминацией. Я видела ее увлеченную борьбу, но не вникала. В то время мама была для меня лишь желанной гостьей в детской да замечательной портнихой: помню, как она сшила себе, мне и моей кукле Барби одинаковые ярко-желтые платья в клеточку.

Переезд из Техаса в Новый Орлеан дался мне непросто. Я ужасно скучала по бабушке и надеялась завести новых друзей в школе и в нашем многоквартирном доме. Но это оказалось совсем непросто. Все крутилось вокруг пофамильного списка учеников – от учета посещений уроков до выбора гостей на день рождения! Однажды мама моей одноклассницы помахала этим списком перед носом моей мамы: «Смотри-ка, всех черных девочек в классе зовут Кассандра!»

«Хм, – подумала мама. – Может быть, поэтому белые одноклассницы не зовут Кассандр на дни рождения…» Дело в том, что наше с мамой первое имя – Кассандра, хотя обычно нас знают по вторым именам. И в списке учеников я значилась как Кассандра Брене Браун.

В детстве меня не звали на некоторые дни рождения по той же причине, по которой недавно группа афроамериканских студенток в конце семестра подарила мне открытку с подписью: «Ладно, мы поняли, вы и правда Брене Браун». Они записались на мой курс о правах женщин – и чуть не упали со стульев, увидев меня у доски. Кто-то в зале спросил: «Неужели вы Кассандра Брене Браун?» Вообще-то да. Как-то раз в Сан-Антонио я пришла на собеседование – хотела устроиться секретарем по совместительству в частную клинику. Меня снова поприветствовали словами:

«Надо же, вы – Брене Браун! Какой приятный сюрприз!» Конечно же, я развернулась и ушла, не дождавшись начала встречи. Меня тепло принимали афроамериканские семьи школьных друзей, но было заметно, как непривычно им видеть в гостях белого человека. Для кого-то я была первой белой, вошедшей в дом. Это сложно осмыслить, когда тебе четыре и ты пришла к другу, чтобы поиграть и съесть кусок именинного пирога. Кажется, что чувствовать себя своей в детском саду легко, но уже тогда я оказалась чужой среди своих.

Через год мы переехали в Гарден Дистрикт – другой район Нового Орлеана. Оттуда отцу было ближе ездить на работу в университет. Меня перевели в католическую школу, в которой я оказалась единственной некатоличкой. Я снова не вписывалась! Год или два я терпела насмешки, меня часто одергивали, со мной не хотели играть. Как-то раз меня вызвали к директору. Я подумала, что меня ожидает сам Господь Бог! Но это был всего лишь священник. Он протянул мне отпечатанную вручную копию никейского Символа веры[3]. С его помощью я прочитала всю молитву вслух, строчку за строчкой. После этого он отпустил меня, написав родителям записку: «Теперь Брене – католичка». Следующе несколько лет в Новом Орлеане прошли безоблачно: я ко всему привыкла и даже стала наслаждаться жизнью – ведь у меня появилась самая лучшая на свете подруга Элеонор!

А потом наша семья снова переехала.

В четвертом классе – в Хьюстон. В шестом – в Вашингтон. В восьмом – обратно в Хьюстон. Подростку и так живется непросто, а мне снова и снова приходилось быть новенькой в классе.

Моим единственным приютом была семья. Менялись школы, лица соседей, одноклассников и учителей, но дома меня всегда ждали мама и папа. Их крепкий союз и наша близость благополучно компенсировали неспособность найти свою компанию. По крайней мере, дома я всегда чувствовала себя на своем месте.

А потом что-то сломалось. Когда мы вернулись в Хьюстон, брак родителей затрещал по швам. Это происходило медленно и мучительно для всех нас. В довершение ко всему прочему в восьмом классе я решила податься в чирлидеры.

Мы приехали в самом конце учебного года, и я вполне успевала пройти отбор в команду чирлидеров. Мне безумно хотелось стать одной из девушек в яркой форме, танцующих в перерывах футбольных игр. К тому времени родители уже постоянно ругались, и хотя стены заглушали то, что они говорили друг другу, интонации не оставляли сомнений в том, что происходит очередной скандал. Группа чирлидеров казалась мне спасением. Вообразите: стайка девушек в бело-синих топах, коротких юбках, светлых сапогах, одинаковых париках, маленьких белых ковбойских шляпах и с ярко-красной помадой на губах маршируют в перерыве матча под аплодисменты толпы футбольных болельщиков, не покидающих свои места, чтобы посмотреть тщательно отрепетированное представление. Вот он, выход – безупречное, идеально организованное убежище.

У меня за плечами были восемь лет балетной практики. Казалось, этого вполне достаточно, чтобы разучить чирлидерский танец, а после двух недель на жидкой диете (все претендентки сидели на овощном супе и воде) я просто не могла не пройти контрольное взвешивание. Сейчас я бы ни за что не позволила двенадцатилетней девочке сесть на жесткую диету, но тогда это никого не удивляло.

Пожалуй, никогда в жизни я ничего не хотела так сильно, как стать чирлидером в том году. Идеальная точность движений, синхронность, яркие костюмы – я была уверена, что идеально впишусь в команду. У меня появится своя старшая сестренка: она придумает, как украсить мой школьный шкафчик для личных вещей, мы станем ночевать в гостях друг у друга и ходить на свидания с футболистами. Я посмотрела фильм «Бриолин» как минимум сорок пять раз, и вот наконец у меня тоже должна была начаться яркая жизнь старшеклассницы с эффектными музыкальными номерами и жаркими танцевальными вечерами!

А самое главное, я смогу стать частью тесной группы, слитой настолько прочно, что все ее части двигаются как единый механизм. Именно этого мне так страстно хотелось – чувствовать себя полностью своей.

В Хьюстоне у меня не было подруг, поэтому пришлось готовить танец в одиночку. Он оказался простым – джазовый номер под оркестровую версию популярной песни Swanee. Танец сочетал плавное скольжение, особые жесты руками – задорные «джазовые ладошки» – и высокие взмахи ногами. Я могла поднять ногу выше всех девочек, ну разве что кроме Ли-Энн. Чтобы не сбиться от волнения в день просмотра, я зазубрила номер так, что могла танцевать даже во сне. Я и сейчас помню его кусочки.

Конечно, в день выступления я страшно нервничала. Голова кружилась с самого утра – то ли от нервов, то ли от жидкой диеты. Мама отвезла меня в школу и оставила во дворе одну. Я до сих пор с грустью вспоминаю, как заходила в здание в одиночестве, а остальные девочки встречали подруг, вылезавших из родительских машин, и радостно бежали к школе, держась за руки. Правда, в тот день у меня нашлась проблема посерьезнее.

В раздевалке я с ужасом поняла, что не так одета: у меня еще не было костюма правильных цветов, которые носили в новой школе. А все остальные девочки уложили волосы, ярко накрасились и облачились в атласные синие шорты или короткие белые юбки и нарядные золотистые блузки и топики. Даже их бантики представляли собой всевозможные сочетания белого, синего и золотого. У меня же не было ни макияжа, ни костюма – я переоделась в серые хлопковые шорты и черный спортивный купальник. Все сияли, а я выглядела как унылая жертва родительского развода.

Мой вес оказался на целых три килограмма меньше. Стоило бы радоваться, но я видела, как некоторые девочки спрыгивали с весов и в слезах убегали в раздевалку, и меня это ужасно огорчало.

Нам раздали номерки, мы их прикрепили на одежду английскими булавками. Выходили в группах по пять или шесть человек. Голова кружилась, но танец я знала прекрасно. Мне казалось, что я отлично выступила и место у меня в кармане. Мама забрала меня домой, осталось дождаться объявления результатов: их обещали вывесить на школьной доске ближе к вечеру. Время тянулось как резина.

Наконец наступил вечер, и мы подъехали на парковку моей новой школы. Вся семья – мама, папа, брат и сестры – остались ждать в машине. Потом родители собирались отвезти нас в Сан-Антонио к бабушке с дедушкой.

Я вошла в школу и направилась к информационной доске у спортивного зала. Рядом шла девочка, с которой мы танцевали в одной группе, – яркая, эффектная, да еще и звали ее Крис (унисекс-имена тогда были в моде, и я ей, конечно, завидовала).

Я принялась искать свой номер на листке с результатами. Если он был в списке – тебя взяли. Если не было – все пропало. Я танцевала под номером 62, поэтому впилась глазами в колонку шестого десятка: 59, 61, 64, 65. Я перепроверила. Меня в списке не было. Я прожигала взглядом проклятую доску, но от этого мой номер, увы, в списке не появился. Тут Крис завопила от радости и принялась прыгать. Ее отец выскочил из машины, подбежал, поднял ее и закружил, как в кино. Позже я подслушала на переменке, что танцевала-то я хорошо, но для чирлидера мне кое-чего не хватало. Бантика. Лоска. Подруг. Костюма и макияжа. Причастности к группе.

Меня снова отвергли. Едва ли я когда-нибудь чувствовала себя более скверно.

Я вышла из школы и села в машину. Родители не задали ни одного вопроса и не произнесли ни слова. Это молчание – как нож в сердце. Мало того, что я не смогла влиться в группу чирлидеров – я не вписывалась даже в собственную семью! Отец в школе был капитаном футбольной команды, мама – капитаном чирлидеров. А я была никем. Они стыдились меня и стыдились за меня. Мои родители высоко ценили умение выглядеть круто и быть своим в тусовке. Я не была крутой. Тусовка меня отвергла.

А теперь и семья тоже.

Многие тут пожмут плечами: к чему вспоминать ерундовую детскую неудачу, с которой уже давно пора бы справиться и забыть (так и вижу хэштег #проблемыпервогомира). Но позвольте рассказать, что эта история значила лично для меня. Было ли так на самом деле или мне только показалось, но в тот момент я почувствовала, что перестала быть частью семьи – первичной и важнейшей социальной группы. Если бы родители утешили меня, сказали, что гордятся моей смелостью (ведь я попробовала) или встали бы на мою сторону и подтвердили, что это ужасно несправедливо и я больше всех заслуживаю места в команде (чего я на самом деле хотела), эта история не повлияла бы так сильно на мою жизнь и не определила бы мою профессию!

Писать об этом оказалось труднее, чем я ожидала. Пришлось найти в iTunes песню, под которую я танцевала в тот день. Когда она заиграла, я разревелась. Я не горюю из-за того, что не стала чирлидером. Я плачу о девочке, которую не смогли утешить в день отказа, которая не понимала, что с ней происходит и почему все складывается именно так. О родителях, не сумевших помочь мне пережить боль и уязвимость, потому что они и сами не умели их переживать. О родителях, не умевших стоять на стороне собеседника, утешать или хотя бы говорить о случившемся, предлагать другой выход – создавать другую историю взамен той, в которой социально значимые группы раз за разом отвергают меня. К счастью, мои папа и мама не привили нам уверенность в том, что родительская забота прекращается, когда дети покидают отчий дом, – мы вместе учились говорить о смелости, уязвимости и истинной причастности. Это настоящее чудо!

Отвержение семьей жалит больнее всего, с этим не сравнятся даже крайняя бедность или жестокое обращение. Оно разбивает сердце, ранит душу, лишает чувства самоценности. Когда наше сердце разбито, душа стонет от боли, а чувство самоценности растоптано, есть только три варианта развития событий. Я их постоянно наблюдаю как в собственной жизни, так и в ответах участников моих исследований.

Первый: продолжать жить в боли, глушить ее на время разнообразными зависимостями и вовлекать в свои страдания окружающих.

Второй: отрицать боль, украдкой подсовывать ее окружающим, передавать детям по наследству.

Третий: найти смелость признать свою боль и выйти на новый уровень сострадания и эмпатии, позволяющий сопереживать себе и другим, замечать, когда кому-то тоже плохо.

Много лет я была адептом первых двух эмоциональных реакций – к счастью, у меня хватило сил встать на третий путь.

После той истории в моей семье все стало только хуже. Родители часто сцеплялись не на жизнь, а на смерть. Говорить по-другому они разучились. У меня складывалось впечатление, что все семьи нормальные, и только мои мама и папа находится на грани развода – я очень стыдилась их проблем. Брат и сестры приводили домой друзей, и те звали наших родителей мистер и миссис Би, как будто между ними царила полная идиллия. Но я-то знала, как они ругались, и понимала: мы совсем не похожи на благополучные семьи, которые показывают по телевизору.

Конечно, когда ты видишь только проблемы своей семьи, тебе кажется, что у всех других все не так плохо. Мне неоткуда было узнать, что многие семьи неидеальны, а родители – просто люди, которые пытаются справиться с жизненными трудностями, не наломав слишком много дров. Я не могла правильно оценить ситуацию, а родители не объяснили, что семейные неурядицы – вполне обыденная история. В то время я в полной уверенности считала себя единственным человек в городе, а может, и во всем мире, попавшем в такую передрягу (и это несмотря на то, что наша школа была одной из первых по количеству самоубийств среди учеников, о ней даже говорили в новостях). Только много лет спустя, когда мир изменился и люди начали говорить на сложные темы, я осознала, как часто внешне идеальные родители расставались, разводились, попадали в больницы или вообще умирали.

Возможно, тишина – самое страшное испытание для ребенка. Если в это время никто не поделится опытом переживания чего-то похожего, его верными спутниками становятся лишь придумывание одиноких историй и ощущение никчемности. Так получилось у меня. Вместо того чтобы синхронно танцевать в перерыве футбольного матча, я прятала травку в кресле и дружила с хулиганами, пытаясь стать частью хоть какой-нибудь тусовки. Я больше никогда не пробовала проходить отбор. Вместо этого я упорно старалась вписаться, как бы трудно мне это ни давалось. Мне было необходимо перестать чувствовать себя чужой и уметь становиться своей где угодно.

Когда родители ругались, брат и сестры приходили ко мне в комнату, и мы вместе ждали окончания ссоры. Как старшая сестра, в попытке защитить себя и младших, я решила использовать новоприобретенные навыки «своего человека». Если я научусь понимать, что послужило причиной очередного скандала, я смогу совершить чудо: починить родительский брак и спасти нашу семью. Когда мне удавалось погасить ссору, пользуясь своими наблюдениями и выводами, я чувствовала себя супергероем. Если ничего не выходило – винила себя в невнимательности и принималась изучать факты еще более тщательно. Именно тогда я стала увлеченно собирать и анализировать данные, прячась от уязвимости в этом кропотливом занятии. Я словно решила не жить, а наблюдать за жизнью глазами равнодушного исследователя.

Моя карьера строилась на навыках, которыми в детстве я отгородилась от боли. Наверное, если бы меня взяли в чирлидеры и родители жили мирно, все бы сложилось иначе. Но все пошло так, как пошло. Я настолько привыкла наблюдать, записывать, сверять и анализировать, что с готовностью занялась исследованиями профессионально. Я была уверена, что наблюдение за паттернами поведения приведут меня к глубокому осмыслению человеческих чувств и отношений и к пониманию того, как следует поступать мне, чтобы вписаться в очередную группу. Я увлеченно вычисляла, чего хотят другие, о чем они думают, почему они что-то делают – и ликовала, когда мои выводы работали. Я стала экспертом в подстройке под других, настоящим хамелеоном… и утратила контакт с собой.

Благодаря исследовательским навыкам я познакомилась с кучей замечательных людей – можно сказать, что в процессе глубинных интервью я узнала их лучше, чем они знали себя. Но сфокусировавшись на окружающих, я совершенно потеряла себя. К двадцати одному году я поступила в колледж, ушла из него, пережила развод родителей, полгода автостопила по Европе и вовлекалась во все опасные и дурацкие затеи, кроме, разве что, тяжелых наркотиков. Я стала уставать. Энн Ламотт в своей заметке[4] упоминает фразу, брошенную одним из ее друзей-трезвенников. Эти слова точно описывают и мою попытку побега: «В конце концов, я деградировала быстрее, чем снижались мои притязания».

В 1987 году я познакомилась со Стивом. Неизвестно почему, но рядом с ним я могла чувствовать себя собой – я помнила это ощущение из детства, когда дружила с Элеонор. Стив меня разглядел. И хотя в то время я все еще занималась саморазрушением, он увидел и принял настоящую, живую меня. У него тоже была семейная травма, наша боль оказалась похожей – впервые каждый из нас нашел того, с кем можно было об этом поговорить. Мы раскрывались друг другу, висели на телефоне по десять часов. Вспоминали родительские ссоры, говорили об одиночестве, с которым сражались, делились горечью от непринадлежности к «своей стае».

Все началось с дружбы, но она быстро уступила место романтике, и мы начали встречаться. Меня сшибало с ног понимание, что меня видят. Иногда любовь Стива казалась дорогим подарком. Иногда я его ненавидела. Он открывал мне меня, и смотреть на это было невыносимо больно. Я горевала по девочке, которая не вписывалась ни в одну компанию. Я с горечью понимала: пора разобраться в том, кто я такая, что мне нравится, во что я верю и куда хочу идти. Стив очень меня поддерживал.

Так что нет, Майя Энджелоу, нет ничего хорошего в том, чтобы ничему не принадлежать! Я все еще не понимала, о чем она говорила.

Через семь лет мы поженились. Стив закончил медицинский и устроился на работу, а я занялась написанием диссертации. В 1996 году, сразу после защиты, я решила расквитаться со своими зависимостями. Я бросила и пить, и курить. Любопытно, что мой первый куратор из общества анонимных алкоголиков сомневался, не лучше ли мне сходить на собрание созависимых. Куратор общества созависимых отправил меня обратно к анонимным алкоголикам. Как вариант, предложил сходить на встречу людей, страдающих от компульсивного переедания, поскольку я «не совсем похожа на алкоголика». Представляете? Даже анонимные алкоголики не приняли меня в группу!

Еще один куратор предположила, что у меня целый букет зависимостей – проще говоря, что было поблизости, в то я и вцеплялась, лишь бы не страдать от уязвимости. Она посоветовала пойти на ту встречу, где я почувствую себя уютно – и неважно, что там обсуждают, если в результате мне удастся бросить пить, курить, душить других заботой и переедать. «А-а-а, ну понятно!»

Первые годы наш брак штормило. Работа и учеба отнимали последние деньги, заодно выматывая нервы и истощая нас со Стивом интеллектуально. Никогда не забуду слова университетского психолога: я жаловалась, а она вдруг ответила: «Да вы вообще можете скоро развестись. Он тебя любит сильнее, чем ты его».

Мой путь от попыток вписаться в группу к настоящей причастности начался лет в двадцать и занял пару десятков лет. К тридцати годам я отказывалась от одного саморазрушительного хобби за другим: даже перестала биться за перфекционизм! Мне все еще трудно дается озвучивать непопулярное мнение – даже в работе, – но кое-что точно поменялось. Теперь я реагирую по-другому, когда не нахожу на доске своего номера. Вместо того чтобы молчать и долго сгорать от стыда, я начала говорить о своих чувствах, страхах и боли, задавать вопросы о том, что для меня важно и почему для меня важно именно это. Готова ли я пожертвовать всем остальным ради того, чтобы в моей жизни царил идеальный порядок? Нет! Когда не приняли тему моей диссертации по качественным методам исследования, я все равно ее написала. Меня убеждали не изучать чувство стыда – я не послушала. Сказали, что я не смогу стать преподавателем или писать книги, которые будут интересны людям, – но я все равно это сделала.

Меня шатало из крайности в крайность: сначала я страстно хотела войти в тусовку, потом решила во что бы то ни стало отличаться, противостоять, бунтовать. Но это две стороны одной медали. Мне до сих пор важно ощущать себя частью группы, и если благодаря своим решениям я не вписываюсь в рамки своей профессии, мне становится страшно и неуютно. Это не идеальный расклад. Но я знаю: цена отказа от непопулярного мнения и согласия с тем, с чем я на самом деле не согласна, будет слишком высокой – здоровье, брак, трезвость. Даже если мне важно быть частью команды, эти три пункта еще важнее.

В 2013 году серия неожиданных событий привела меня к одному из важнейших моментов жизни. Я получила приглашение от Опры Уинфри на обожаемое мною шоу Super Soul Sunday.

За день до этого я отправилась поужинать с моим менеджером Мердоком, колоритным шотландцем, всю жизнь живущим в районе Вест-Виллидж. Из ресторана мы пешком направились в отель. Мердок остановился и тихонько спросил: «Где ты сейчас, Брене?»

Я проворчала: «На перекрестке улиц Мичиган и Чикаго» (чувствуя, что вредничаю от дискомфорта и уязвимости). Он не отставал: «Весь ужин ты где-то витала. Вежливо и дружелюбно поддерживаешь беседу, но совершенно не вовлечена. Что с тобой?»

Я выдохнула и ответила честно: «Завтра Super Soul Sunday. Мне страшно. А когда я боюсь, то как будто выхожу из тела – поднимаюсь над собой и просто наблюдаю вместо того, чтобы самой все проживать».

Мердок кивнул: «Ага. Знаешь, это настолько важное событие, что ты расстроишься, не прожив его целиком. Попробуй вернуться. Будь собой, если сможешь».

Наутро, пока я одевалась на встречу с Опрой, пришло сообщение от дочери. Она спрашивала, отдала ли я в школу записку с разрешением поехать на экскурсию? Я ответила утвердительно. И чуть не заплакала: это мне себе надо написать записку с разрешением перестать бояться и почувствовать радость сегодняшнего события! Так все и началось.

Я воровато оглянулась и убедилась, что в гостиничном номере на меня никто не смотрит (ведь я решила сделать что-то очень странное). Затем подошла к столу, села, достала из сумки для ноутбука пачку стикеров и написала на верхнем:

«Разрешение веселиться, быть вне себя от радости и вести себя смешно».

Эта бумажка стала первым из сотен стикеров с разрешениями, которые я регулярно сочиняю до сих пор. Да я готова прочитать короткую лекцию об их пользе каждому, кто уделит мне пять минут внимания! Это отличный способ установки намерения. Но помните, тут все, как с запиской в школу: вы разрешаете ребенку пойти в зоопарк, но, чтобы в него попасть, надо обязательно поехать на автобусе. Зафиксируйте намерение, а затем идите к нему! В тот день я все-таки села в свой «автобус».

Та записка была моей попыткой наконец-то принадлежать себе – и никому больше. Съемка с Опрой началась очень мило. Сначала мы обе разволновались перед камерой, увидев друг друга впервые, но уже через пару минут мы смеялись и весело перебивали друг друга. Она оказалась именно такой, какой я ожидала. Доброй и неистово горячей. Нежной и уверенной. Интервью промчалось незаметно. Когда время вышло, Опра посмотрела на меня и сказала: «Часа оказалось мало. Надо снять еще один эпизод». Я неуверенно огляделась по сторонам, как будто ожидала, что кто-то начнет ругаться, услышав ее предложение.

«Вы серьезно?» – спросила я.

Опра улыбнулась в ответ: «Серьезно. У нас осталось много тем для разговора». Прищурившись, я вглядывалась в темноту студии, гадая, где находится будка продюсера, и переспросила: «Думаете, это стоит предложить?»

Опра опять улыбнулась: «Кому предложить-то?» Она не вредничала. Думаю, ее правда повеселил мой вопрос.

«Ох, действительно. Простите, пожалуйста. Я согласна. Но ведь нужно сменить одежду, чтобы не получилось, что я два эпизода выгляжу одинаково. Черт, а я не привезла ничего, кроме блузки, джинсов и ковбойских сапог».

«Сапоги с джинсами – не беда. А блузку я одолжу».

Опра встала с кресла, чтобы переодеться, но задержалась на минутку, что-то вспомнив: «Знаете, сегодня в студию пришла Майя Энджелоу. Хотите повидаться с ней?»

Я застыла. В ушах зазвенело, слало трудно дышать. Да такого просто не может быть!

«Брене? Вы меня слышите? Хотите повидаться с Майей?» Я еле сидела.

Опра не отставала: «Вам интересно?»

Я вышла из оцепенения и прямо подпрыгнула: «О боже мой, ну конечно же, да!!!»

Опра взяла меня за руку и провела в гримерку рядом с той, где я готовилась к съемкам. Мы вошли, и первое, что бросилось мне в глаза, – большой телевизор у противоположной стены. На экране были видны два пустых стула – студия, из которой мы только что вышли.

Майя Энджелоу посмотрела мне на меня. «Добрый день, доктор Браун», – сказала она. – «Я смотрела ваш эпизод».

Я подошла, пожала протянутую руку и ответила: «Для меня большая честь познакомиться с вами. Вы и ваши произведения – огромная часть моей жизни».

Она с теплотой задержала мою руку в своей: «Ваш труд очень важен! Продолжайте – с той искренностью, на которую только способны. Говорите о своих исследованиях. Не позволяйте никому сбить вас с толку». Я рассказала Майе, что иногда в университете выключаю свет в аудитории и ставлю студентам старую аудиокассету, где она читает стихотворение Our Grandmothers («Наши бабушки»)[5]. Я добавила, что иногда перематываю и включаю несколько раз подряд одну и ту же строчку:

«Я не сдвинусь».

Майя посмотрела мне в глаза и низким, глубоким голосом пропела: «Как дерево на берегу реки! Я не сдвинусь». Снова сжала мою руку и прибавила: «Не сдвигайся, Брене!» В этот момент я почувствовала, что получила самый важный подарок на свете: Майя подсказала мне способ обращаться к смелости. Мы редко понимаем, что вот этот миг отпечатается в памяти и даже станет частью идентичности, но тут мне было предельно ясно, что происходило именно это. Что делать, если ты всю жизнь старалась вписаться, подстроиться, стать своей в любой группе – и вдруг сама Майя Энджелоу поет тебе и говорит: «Не сдвигайся, Брене»? Черт возьми, ты не сдвигаешься! Ты находишь силы и способы твердо стоять на месте! Ты сгибаешься, растягиваешься, растешь, но выполняешь обещание оставаться собой. Как дерево на берегу реки.

Через полгода я снова сидела в гримерке. На этот раз в Чикаго. Меня позвали на одну из крупнейших мировых лидерских конференций. Предупредили, что одеться надо в деловом стиле, и я угрюмо смотрела на свой похоронный наряд: черные брюки и туфли-лодочки… кто это? Точно не та Брене, которую я знаю.

Рядом со мной в гримерке ждала своего выхода на сцену другая участница конференции (потом мы с ней подружились). Она спросила, все ли в порядке. Я призналась, что чувствую себя участником карнавала – из-за сомнительного наряда, отвечающего строгому дресс-коду. Она вежливо ответила, что я выгляжу прекрасно, но на ее лице было написано совсем другое: «Я понимаю. Кому нужны эти глупые правила! Но что уж тут поделать?»

Я вскочила, схватила чемодан с полки и убежала в туалет. Вышла в синей блузе, темных джинсах и любимых туфлях-сабо. Женщина взглянула на меня и улыбнулась: «Вот это да. Вы смелая!»

Я не знала, всерьез она или иронизирует, но рассмеялась. «Не особо. Это вынужденная мера. Но как говорить об искренности в одежде с чужого плеча? И как расскажешь о храбрости, если боишься одеваться по-своему? В конце концов, я пришла сюда не прятаться за ролью выступающего, обращаясь к ролям слушателей. Я хочу говорить от всего сердца, обращаясь к сердцам зрителей. А настоящая я выгляжу вот так».

В тот момент я снова увидела (и не упустила) возможность принадлежать себе.

Через пару недель меня позвали выступать в другое место. Сформулировали приглашение так: «Нам очень понравилось ваше выступление на конференции в прошлом году. Очень ждем вас снова! В прошлый раз вы говорили о том, как важно исследовать свои ценности – мудрая мысль. Правда, вы упоминали, что одной из ваших основных ценностей является вера. Это не очень уместно для бизнес-аудитории. Могли бы вы пропустить этот кусок? Второй основной ценностью вы называли храбрость, было бы здорово сконцентрироваться на ней».

Мой живот крутило, пока я читала это письмо. Лицо горело от гнева. Кстати, за неделю до этого пришло прямо противоположное по содержанию, но совершенно такое же по смыслу письмо: другие организаторы сообщили, что они «ценят прямой, искренний подход», но просят не ругаться со сцены, потому что часть аудитории – «люди религиозные», не готовые к «такой лексике».

«Какой бред! Может быть, мне вообще больше не выступать? – злобно подумала я. – Сколько можно подстраиваться и сдвигаться?» Всю карьеру исследователя я слушала рассказы о сложных и болезненных моментах (ведь я изучаю эмоциональные реакции стыда, храбрости и уязвимости). За пятнадцать лет такой работы я точно знаю: искренних историй о важном или горьком опыте не бывает без крепкого словца или молитвы. Причем иногда – одновременно.

Я перечитала приглашение, надела кроссовки и вышла на улицу. Обойдя квартал, я приняла окончательное решение: если вы считаете, что я предоставлю вам отредактированную версию правды или отполированный до блеска человеческий опыт, вы ошибаетесь. Я, конечно, не герой Джо Пеши из «Славных парней» Мартина Скорсезе, но, если вы не выносите бранных слов или предпочитаете не слышать, что для меня важна вера, – значит, я не ваш спикер. Найдите человека, который не говорит о религии и обходится без крепких выражений. А я больше не готова отказываться от себя.

Я не сдвинусь.

Стив пришел с работы, и я рассказала об этом решении. Села рядом и положила голову ему на плечо. «Трудно! – пожаловалась я. – Трудно не принадлежать ни одному месту. Куда бы я ни пошла, я всюду нарушаю какие-то правила. У меня нет команды. А самое противное, что это происходит всю мою жизнь!»

Стив не пытался меня приободрить. Он ответил, что я действительно часто не вписываюсь. Но одна команда у меня точно есть! Это он, Эллен и Чарли. В ней вполне можно и молиться, и сквернословить (конечно, если у меня есть наличка, чтобы положить монетку в «матерную банку» Чарли – штраф за ругательства).

Я рассмеялась, но плакать не перестала. «Ведь я всюду оказываюсь чужой! – пожаловалась я Стиву. – Ужасно. Иногда я не чувствую себя одинокой только дома. Какой-то у меня непонятный путь – больше никто по нему не идет, не подбадривает меня, не напоминает, что есть много других преподавателей-исследователей-сто-рителлеров-лидеров-религиозных-матершинников, не предлагает проверенный план, по которому предстоит двигаться дальше».

Стив взял меня за руку и ответил: «И правда, очень трудный у тебя путь. Понимаю, что ты чувствуешь себя одиноко. Ты и правда странная – необычная во многих смыслах. Вспомни: на той большой лидерской конференции было больше двадцати спикеров, а по результатам опроса именно твое выступление оказалось самым интересным. Именно тогда ты, между прочим, нарушила дресс-код и вышла на сцену в джинсах и сабо. Если твое выступление назвали лучшим большинство зрителей, разве можно считать, что кто-то принадлежит этой конференции больше тебя? И потом, ты всегда будешь своей в любом месте, куда приходишь с открытым сердцем, чтобы искренне говорить о себе и своей работе».

«Точно!» – в тот момент я поняла, что имела в виду Майя. Поцеловала Стива, побежала в кабинет, схватила ноутбук и нашла цитату. Вернулась к дивану и зачитала мужу:

«Свобода начинается с осознания того, что ты – человек из ниоткуда. Ты часть каждого уголка земли и в то же время не принадлежишь ни одному конкретному месту. Цена свободы высока. Награда велика».

Наконец я отказалась от привычной истории, которую рассказывала себе – истории о маленькой, одинокой, незаметной, отверженной девочке, тщетно искавшей свой номер на доске у спортзала. Я добиваюсь успеха в работе. У меня отличный партнер и замечательные дети. Но та старая история до сих пор отзывалась во мне ощущением одиночества и отверженности миром и семьей.

Стив чувствовал, что во мне что-то меняется. Он добавил: «Цена и правда высока. Но ведь награда в том, что ты искренне делишься результатами своего труда с миром, оправдывая доверие участников исследований, выслушивая их трогательные и страшные истории».

Я уточнила, понимает ли он странную дихотомию: и быть одной, и быть по-настоящему причастной к чему-то. Стив подтвердил: «Да. Я согласен. Это одиночество, в котором живет сила. Часто родители злятся, когда я отказываюсь выписывать антибиотики для ребенка. Первое, что я слышу от них: «Все педиатры их выписывают. Я просто пойду к другому врачу». Мне нелегко, но я говорю себе: «Они имеют право не соглашаться со мной. Но я верю, что для их ребенка лучше именно так. Точка».

Голова буквально взрывалась от мыслей. Я объяснила Стиву: «Мне понятна необходимость оставаться уязвимой и быть на своей стороне, когда никто со мной не согласен. И все равно трудно перестать хотеть быть частью группы. Мне плохо без отряда». Он ответил: «У тебя ведь уже есть отряд. Маленький и порой друг с другом не согласный, но будем честны: ты ненавидишь отряды, где все друг с другом соглашаются». Я чувствовала, что Стив прав, но чего-то не хватало.

Я встала и сказала, что мне нужно покопаться в своих архивах, посвященных причастности, раз уж я вернулась к цитате Майи. Вспоминаю ответ мужа и смеюсь: «Понятно. Я уже такое слышал. Пожалуй, ужин возьму на себя. Закину немного еды в кроличью нору исследователя. Когда ты в прошлый раз собиралась в чем-то покопаться, ты оттуда пару лет носа не высовывала».

Позже я нашла полную расшифровку записи[6] того самого интервью Билла Мойерса с Майей Энджелоу. Она заканчивается диалогом:

Билл:

– Вы чувствуете принадлежность к какому-то одному месту?

Майя:

– Пока что такого не случалось.

Билл:

– Вы принадлежите кому-то?

Майя:

– Да. Себе. Сильнее и сильнее с каждым днем. И очень этим горда! Для меня очень важно, какими глазами я смотрю на Майю. Майя очень много значит для меня. Мне нравится ее настроение, смелость… И если Майя ведет себя неподобающе, мне приходится с этим что-то делать.

Прочитав это впервые, я подумала: «Майя принадлежит Майе. Я принадлежу себе. Не могу сказать, что я разобралась до конца, но хотя бы это я поняла».

На этот раз кроличья нора исследователя оказалась глубиной в четыре года. Я вернулась к старым данным, собрала новые – и сформировала теорию настоящей причастности.

Выяснилось, что все, что я думала о причастности до этого, было либо неточным, либо и вовсе полной ерундой.

Вторая глава

В поисках настоящей причастности

Настоящая причастность.

В этих словах есть что-то ободряющее. Я читаю их вслух и чувствую: они символизируют что-то очень важное. То, к чему мы тянемся всю жизнь. То, по чему мы тоскуем. Каждому хочется стать частью чего-то большого – мы хотим испытывать настоящую причастность: безусловную, неподдельную, которую нельзя оспорить. Вот только где ее взять?

В 2010 году в книге «Дары несовершенства»[7] я сформулировала определение причастности так:

«Быть причастным к чему-то большему – естественное человеческое стремление. Оно так сильно захватывает нас, что мы спешим подстроиться, получить одобрение, стать своими – что, увы, не помогает и даже отвлекает от причастности. Настоящая причастность доступна нам в те моменты, когда мы раскрываем наши живые, неидеальные души, – она основана на принятии себя такими, какие мы есть».

Это определение выдержало проверку временем, но сейчас оно выглядит неполным. Я узнала, что настоящая причастность требует кое-чего еще. Необходимость оставаться собой – и принимать себя – может привести к одиночеству, неопределенности, отсутствию поддержки.

Работая над «Дарами несовершенства», я рассматривала причастность как внешнюю оценку – когда кто-то нас поддержит, признает, одобрит, поскольку мы отважно раскрылись и стали уязвимыми. Но сейчас, закопавшись глубже в результаты исследований, я понимаю: она не приходит снаружи. Мы не можем ощутить настоящую причастность в группе. Мы носим ее внутри. В сердце. Она основана на принадлежности себе и вере в себя.

Готовность принадлежать себе – это вызов, отвечать на который нам придется самостоятельно: покорять дикие джунгли критики, уязвимости, неуверенности. В современном мире, расчерченном на идеологические зоны политических дрязг и военных действий, это задача со звездочкой. Мы начали забывать, что даже несмотря на особенности каждого из нас в отдельности, мы неминуемо связаны друг с другом чем-то более основательным, чем идеология, политика или членство в группе – нас объединяют любовь и общечеловеческое единство. Как бы нас ни разделяли верования или другие разногласия, каждый из нас – человек, и все мы увлечены схожими духовными поисками.

Определение настоящей причастности

Я – исследователь, опирающийся на качественные обоснования теории. Качественное исследование (в отличие от количественного – статистики) не подтверждает и не опровергает существующие теории, а собирает и формулирует общие места в ходе подробных разговоров с людьми об их личной жизни (глубинных интервью). Мы задаем тему, а затем разбираемся, в чем участники согласны друг с другом. Когда речь зашла о причастности, мои первые вопросы были общими: «К чему вы стремитесь в отношении причастности?», «О чем беспокоитесь, думая о ней?»

Ответы были удивительно разнообразными. Люди хотят быть частью чего-то большего, испытывать подлинную связь с другими, но не готовы ради этого поступаться подлинностью, свободой или силой. Мне жаловались на подход «или с нами или против нас», популярный в современном обществе – он приносит ощущение нравственной разобщенности.

Я попросила подробнее углубиться в рассказ о «нравственной разобщенности», и участники заговорили о важном ощущении общечеловеческого единства, которое не выдерживает разделения на «с нами или против нас». Каждый по-своему говорил об одном и том же: кажется, нас стали объединять страхи и отвращение к одним и тем же темам, а не человечность, доверие, любовь или уважение. Со мной говорили о страхе озвучить непопулярное мнение, спорить с друзьями, коллегами, родственниками – такие дискуссии очень быстро перерастают в ожесточенные разборки, редко оставаясь вежливыми и толерантными.

Раздираемые выбором между лояльностью группе и верностью себе, тоскующие по общечеловеческому единству, участники моего исследования отлично видят, как на них давит стремление вписаться и чувствовать себя своими. В противоположность замкнутости группы, объединенной идеологически верным мнением, ощущение общности с человечеством переживается как свобода. Связь с другими людьми через общий опыт, принципы, ценности позволяет самовыражаться без страха быть отвергнутым. Люди хотят слышать: «Да, мы во многом разные, но где-то глубоко между нами есть прочная связь».

Выискивая общие места теории причастности в результатах исследования, я вернулась к определению духовности, выведенному в 2010 году из данных прошлого исследования, о котором я писала в «Дарах несовершенства»:

«Духовность – это узнавание и празднование неразрывной, объединяющей нас мощной силы. Это согласие с тем, что наша связь друг с другом – посредством этой силы – основана на любви и сопереживании».

Я перечитываю слова «неразрывная объединяющая нас мощная сила» снова и снова. Похоже, мы с вами уничтожили то, что нельзя было разорвать. В следующей главе я покажу, почему это случилось и как нам это удалось. А вся остальная книга посвящена тому, как обратиться к этой силе, – я покажу, как находить путь друг к другу.

Основным предметом количественного исследования, в результате которого появилась эта книга, стала настоящая причастность. Учитывая определение, которое я привела выше, и полученные данные, нет сомнений, что поиски настоящей причастности связаны с духовностью. Я говорю не о религиозных догмах и формулировках, а об отважной попытке остаться человечными (и беречь друг друга) в циничном современном мире, разделенном на противоборствующие сектора.

Разобравшись в определении настоящей причастности, я продолжила изучать истории участников исследования, задавая себе следующие вопросы:

1. Какие процессы, практика или подход объединяют людей, научившихся обращаться к настоящей причастности?

2. Как прийти к тому, чтобы не принадлежать ни одному месту и в то же время принадлежать любому месту? Как добиться того, чтобы причастность исходила из наших сердец, а не ожидалась снаружи как награда за то, что мы подстроились, совершенствуемся, делаем вид или доказали, что достойны? Как сделать так, чтобы причастность нельзя было отобрать, чтобы никто, кроме нас самих, не решал, причастны мы или нет?

3. Если мы готовы покорять дикие условия внешнего мира – оставаться собой, когда все против нас, – понадобится ли нам по-прежнему чувствовать себя причастными к группам?

4. Влияет ли современная культура, разделяющая нас по идеологическим лагерям, на доступность настоящей причастности? Если да, то как?

Из ответов участников у меня получилось четыре элемента настоящей причастности. Их можно найти повсюду – это не теоретические установки, а конкретные физические действия. Теории, возникающие в процессе качественного исследования, всегда сотканы из подходов людей, живущих вместе с нами в реалиях современной культуры. Невозможно получить теорию настоящей причастности, игнорируя жуткие события, творящиеся в наших домах и городах. Я не стремилась рассказывать об идеологическом или политическом хаосе. Но, похоже, в нынешних условиях без этого не обойтись. Моя работа – не переврать то, что я выяснила, и представить данные без искажений.

Четыре элемента, составляющие причастность, можно исследовать на практике ежедневно. А еще каждый из пунктов – это парадокс. Они бросают вызов:

1. Вблизи человека трудно ненавидеть. Сближайся!

2. Отвечай правдой на брехню. Корректно!

3. Держись за руку – за руку незнакомцев.

4. Гордая осанка. Мягкий взгляд. Дикое сердце.

Дикие джунгли бытия

Наблюдая за тем, как в процессе исследования прорисовывается понятие настоящей причастности, я приняла как факт: иногда действительно приходится отстаивать себя в одиночестве, несмотря на страх критики и отвержения.

У меня в голове замелькали картины дикой, непокоренной природы. Теологи, писатели, поэты, музыканты в американской культуре давно обращаются к этому образу, описывая бескрайние пространства, полные опасностей, сулящие суровые испытания, а также прекрасные, манящие прохладой оазисы, куда мы ускользаем от всего в поисках покоя и созерцания. Метафора диких условий подходит ощущению одиночества и уязвимости, а также цели: эмоциональному, духовному или физическому поиску.

Принадлежать себе настолько, чтобы оставаться наедине с собой – вот что такое настоящие дикие условия. Неприрученные, непредсказуемые обстоятельства одиночества и личного исследования. Время и места, по которым потом скучаешь – и вспоминаешь со страхом. Время и места, где было опасно и одновременно захватывало дух. Дикие условия могут оказываться невыносимыми, поскольку их нельзя контролировать (так же, как нельзя контролировать, что подумают другие, если мы решимся или не решимся шагнуть в эту пропасть). Но именно в них живет настоящая причастность. Именно там у нас есть шанс проявить максимальную смелость и прочувствовать священность внутреннего испытания. Храбрость, благодаря которой мы выбираем настоящую причастность, приходит к тем, кто не только покоряет дикие джунгли бытия, а сам становится этими дикими условиями. Это значит разрушать стены, возведенные между людьми, выходить из тесных идеологических бункеров – и чувствовать биение дикого, непокоренного сердца, а не застарелую боль.

Странно было бы ожидать, что путь по девственным местам, где не ступала нога человека, был заботливо проложен кем-то до нас. Я поделюсь тем, что узнала, проводя исследование, но у каждого своя дорога через дебри жизни. И если мы с вами хоть немножко похожи, вам вряд ли понравятся некоторые ее участки.

Нам придется согласиться и захотеть, а точнее почувствовать, необходимость соприкосновения с теми, кто отличается от нас. Мы решимся подойти ближе и сядем за общий стол. Мы будем учиться слушать, вступать в сложные разговоры, займемся поисками радости, разделим боль и будем скорее проявлять любопытство, чем защищаться, – в поиске моментов единства.

Настоящая причастность не пассивна. Она не приходит с членским билетом, выданным группой. Она не будет результатом встраивания в тусовку, решения стать незаметной, продаться и прикрыться в поисках безопасности. Эта практика требует проявлять уязвимость, переживать дискомфорт и учиться быть внимательными рядом с другими, не принося в жертву то, кем мы являемся.

Мы хотим настоящей причастности, но нам потребуется невероятная смелость, чтобы знать, на что мы идем, и продолжать двигаться.

Дерзай!

BRAVING – семь элементов доверия

В дикие условия не выходят без подготовки. Оставаться наедине с собой в окружении строгих критиков и противостоять давлению можно, только если вы умеете доверять. Чтобы покорять дикость и обнаруживать ее в себе, мы должны учиться доверять себе и другим.

Лучше всего к результатам моего исследования подошло определение доверия, сформулированное Чарльзом Фельтманом. Он описывает доверие как «выбор пойти на риск и проявить уязвимость, открыть другому доступ к чему-то ценному для меня»[8], а недоверие – как решение: «то, что важно для меня, находится в небезопасности рядом с этим человеком».

Описать доверие словами очень сложно. А фраза «Я тебе не доверяю» редко приводит к продуктивной беседе. Поэтому я стала копать: о чем мы говорим, когда говорим о доверии?

Семь элементов доверия, выделенных мной из данных исследования[9], подходят и к доверию другим, и к доверию себе. Я собрала их в аббревиатуру BRAVING[65], в ней как раз семь букв.

Я обожаю пользоваться аббревиатурой BRAVING как чек-листом для исследования своих диких условий. Она постоянно напоминает: доверять себе или другим – путь уязвимости и смелости. Я уже писала об этом в книге «Стать сильнее» и хочу написать снова, поскольку доверие (что неудивительно) раз за разом всплывало в исследовании настоящей причастности.

ДОВЕРЯТЬ ДРУГИМ

Границы. Ты уважаешь мои границы, и когда тебе непонятно, как со мной можно и как нельзя поступать, – ты задаешь вопрос. Ты можешь сказать «нет».

Надежность. Ты делаешь то, что обещаешь. В работе ты учитываешь собственные ограничения и компетенции, чтобы не обещать больше того, что ты в состоянии выполнить, а также всегда доводишь дело до конца и разбираешься в приоритетах.

Ответственность. Ты признаешь свои ошибки, извиняешься, а если нужно – исправляешь то, что пошло не так.

Тайна. Ты не делишься информацией и опытом, если у тебя нет на это разрешения. Мне нужно знать, что ты хранишь мои секреты и не раскрываешь мне чужих.

Цельность. Ты выбираешь действие, а не покой. Ты предпочтешь то, что считаешь правильным, тому, что весело, легко и достижимо. Ты выполняешь обещанное.

Отказ от оценки. Я могу просить о том, что нужно мне, а ты можешь просить о том, что нужно тебе. Мы не будем оценивать того, кто просит, как слабого, а того, кто дает, как сильного.

Благородство. Ты постараешься наиболее щедро истолковать мои намерения, слова и действия. Ты веришь, что каждый делает лучшее из того, на что способен.

Но самое важное в диких условиях бытия – доверие себе. Страх уведет нас с нужного пути, а самонадеянность поставит под удар то, что для нас важно. Поменяйте обращение, и получится оценка уровня доверия себе.

ДОВЕРЯТЬ СЕБЕ

Границы. Отстаиваю ли я свои границы? Говорю ли о том, как можно и как нельзя со мной поступать?

Надежность. Соблюдаю ли я договоренности? Обещаю ли то, что смогу выполнить?

Ответственность. Признаю ли я, что это моя вина, когда она действительно моя? Отвечаю ли я за свои поступки?

Тайна. Уважаю ли я чужие секреты? Делюсь ли только тем, чем имею право делиться?

Цельность. Совпадают ли мои слова с моими делами? Действую ли я, когда чувствую, что это важно?

Отказ от оценки. Прошу ли я о том, что мне нужно? Оцениваю ли я того, кто попросил о помощи?

Благородство. Благородно ли я поступаю с собой? Истолковываю ли я свои поступки, намерения и слова с добрым сердцем?

Парадокс и поиск

Хоть я и большая любительница карт, потеряться на местности мне так же легко, как и любой другой путешественнице. Так и с исследованиями: даже если наши карты совпадают, у каждого получится индивидуальный путь. Джозеф Кэмпбелл[57] пишет: «Если вы продумали свой путь заранее, имейте в виду: он не ваш. Вы создаете настоящий путь с каждым сделанным шагом – так он и становится вашим».

Поиск настоящей причастности тоже начинается со своеобразной карты – определения, выведенного мной после долгих исследований. С его помощью мы отделим причастность от того, что ею не является:

Настоящая причастность – это духовная практика веры в себя и принадлежности себе. Это значит раскрыть миру наиболее настоящего «себя» и чувствовать себя частью чего-то большего как в обществе, так и наедине с собой в диких условиях. Настоящая причастность не заставляет нас меняться, наоборот: она требует, чтобы мы оставались собой.

В поиске причастности нам придется научиться выдерживать давление парадоксов. Вот самый главный из них: одинаково важно уметь быть с кем-то и быть в одиночестве. Этимология слова «парадокс» как раз призывает выйти из идеологических бункеров, держаться своего – и покорять дикие условия бытия. Греческое слово «парадокс» состоит из двух частей: para (противоположно) и dokein (мнение). На латыни paradoxum означает «звучит абсурдно, но по смыслу верно».

Настоящую причастность не получить извне – мы носим ее в сердце. Это священнодействие, намерение стать частью чего-то большего и покорять дикие условия в одиночестве. Достигая этого состояния даже на долю секунды, мы чувствуем, что принадлежим всему и одновременно не принадлежим ничему. Звучит абсурдно, но по смыслу верно!

Карл Юнг утверждал, что парадокс – один из самых ценных духовных инструментов, великий свидетель истины. Логично, что с духовным кризисом разобщенности приходится бороться с помощью наиболее ценного духовного инструмента. Быть свидетелем истины – непростая задача, особенно когда оказываешься в диких условиях в одиночестве.

Но, как сказала Майя Энджелоу, «Цена свободы высока.

Награда велика».

Третья глава

Пронзительная нота одиночества: духовный кризис

Поговаривают, что блюграсс-музыкант[66] Билл Монро в детстве прятался в тех лесах штата Кентукки рядом с железной дорогой, о которых позже сложили знаменитую песню[58]. Маленький Билл наблюдал за ветеранами Первой мировой, возвращавшимися по шпалам с войны. Измученные солдаты устало брели домой. Их долгие, пронзительно-тонкие стоны разрезали воздух, подобно полицейской сирене, – вопли боли и свободы, от которых кровь стыла в жилах.

По крайней мере, так рассказывает Джон Хартфорд, еще один известнейший блюграсс-музыкант. Закончив историю, он берет пронзительно высокую ноту. Слышишь этот протяжный крик-стон, и картинка становится объемной. Ах, вот о чем он говорит! Это не ободряющий возглас и не болезненный вопль – скорее что-то среднее. В стоне Джона (и Билла) отчаяние перемешано с искуплением, да так густо, что ложка стоит. Звук из другого времени и другого места.

Билл Монро вырос и основал новое музыкальное направление – блюграсс. Он будет часто вспоминать тот самый стон, с которого все началось. Сейчас мы называем его пронзительной нотой одиночества[67]. Высокое пронзительное звучание – визитная карточка блюграсса. Эта традиция возвращает нас к Биллу Монро, Роско Холкомбу – и мятликовому штату Кентукки. Музыка заставляет остановиться и прислушаться. Но сделать это трудно: она наполнена болью.

От песни Роско I’m a Man of Constant Sorrow («Я человек бесконечной тоски»)[10], которую он поет а капелла, стрелой пронзая голосом воздух, у меня волосы встают дыбом. А от песни I’m Blue, I’m Lonesome («Мне грустно и одиноко»)[59] Билла по мне стайками бегают мурашки. От этой протяжной блюграсс-ноты, заглушающей банджо и мандолины, становится ясно, что пережили солдаты, – и, если прислушаться, можно даже уловить отдаленный свист приближающегося поезда.

Искусство может превратить отчаяние в удивительное переживание, раскрыть другим опыт одиночества, осветить безвыходную ситуацию надеждой. Только искусство могло преобразовать стон измотанного солдата в глубокий опыт, объединяющий людей. Музыка, как и любое искусство, позволяет услышать мучительные эмоции, придать им форму, показать, позволить другим разделить их. Волшебство высокой ноты, в которой звучит одиночество, как и магия любого искусства, помогает нам признать свою боль и одновременно уносит нас от нее.

Когда мы слышим, как в чужой песне поется о превратностях любви или невыносимом горе, мы мгновенно перестаем чувствовать одиночество. Мы слышим: автор этой песни понимает, что творится с нами по эту сторону звука. Власть искусства – в этой трансформирующей силе, в умении устанавливать связь между автором и зрителем. Без этого не будет освобождения, потому что чужие переживания окажутся всего лишь информацией о том, что кому-то плохо. Искусство умеет преодолевать межличностные границы. Объединяющая его сила шепчет: «Ты не одинок». Во всем мире сейчас звучит этот высокий и одинокий стон. Наши сердца разбиты. Мы выбрали разные фракции на основании своих политических и прочих идеологических убеждений. Мы отвернулись друг от друга. Наши глаза налиты яростью, мы стремимся найти виноватых. Мы безгранично одиноки. И нам страшно. Дико страшно! Мы больше не собираемся, чтобы делиться пережитым под звуки песни или рассказ историй. Мы ругаемся, распаляясь все сильнее, кричим все громче, отходим дальше еще и еще на шаг. Вместо того чтобы танцевать и молиться бок о бок, мы сбегаем. Вместо того чтобы выдумывать безумные новые способы, чтобы все изменить, мы молчим, запершись каждый в своем бункере, а высказываемся только в замкнутом мирке, где все заведомо согласны друг с другом.

Когда я смотрю на данные, собранные нашей командой исследователей – а это больше двухсот тысяч интервью, – мне становится очевидно: наш мир находится в глубоком духовном кризисе.

Давайте вспомним определение духовности из «Даров несовершенства»:

«Духовность – это узнавание и празднование неразрывной, объединяющей нас мощной силы. Это согласие с тем, что наша связь друг с другом – посредством этой силы – основана на любви и сопереживании».

Прямо сейчас мы не узнаем и не принимаем с радостью неразрывную, объединяющую нас мощную силу. Мы отделились от других практически в каждом аспекте жизни. Мы не поддерживаем друг друга, опираясь на внутреннюю связь. Цинизм и недоверие свили гнезда в наших сердцах. Вместо того чтобы двигаться к будущему, в котором власть делится между людьми, мы как общество совершаем обратный кувырок к ситуации, в которой власть диктаторов нависает над людьми.

Называть такой кризис своими словами – неслыханная смелость. Большинство из нас выбирают либо уйти от конфликта, уязвимости и дискомфорта в молчание, либо твердо выбрать и отстаивать одну из сторон в бесконечном конфликте, парадоксально превращаясь в тех, с кем вообще-то собирались бороться. В любом случае наши способы защиты своих принципов (и себя) оборачиваются потерей связей с другими людьми, страхом и одиночеством. Мало кто выбирает поговорить с «ними», в основном разговоры ведутся между «нами».

В то же время поиск любви и настоящей причастности может привести к удивительным выводам. Я надеюсь, результаты моего исследования прольют свет на причину, по которой на пути к настоящей причастности требуется осмелиться на покорение диких условий.

Давайте рассмотрим, на чем основан нынешний кризис. В первую очередь – это линия, разделяющая «наших» и «чужих».

Рассортированные

Билл Бишоп пишет в книге «Большая сортировка»:

«Люди выбирают себе социальные установки. Люди выбирают, в какой группе они чувствуют себя уютнее всего. Нация делится на части, исходя из политических принципов. Тем временем польза от наличия множества разных вариантов теряется в обостренном чувстве собственной правоты, присущем однородным группам. Мы видим результат дележки: раздробленные сообщества, каждое из которых считает соседей невыносимыми; растущее непринятие политических разногласий, из-за которого невозможно найти общее решение для целой страны; политическая борьба раскалилась до такой степени, что Конгресс заходит в тупик, а выборы представляют собой не путь к дальнейшему развитию, а горькое состязание между стилями жизни[11]».

Книга Билла вышла в 2009 году. А потом наступили выборы 2016 года. Возможно, Биллу пора написать сиквел:

«САМАЯ большая сортировка».

Бишоп рассказывает, как мы пришли к делению по географическому, политическому и духовному принципам и в чем проблема такого подхода. Ограничивая свой круг единомышленниками, мы становимся более радикальными и отрезанными от всего остального мира. Слушая исключительно то, с чем уже согласны, мы видим только факты, поддерживающие нашу точку зрения. Нам легко игнорировать собственную неправоту.

Билл пишет[12]: «Мы выстроили себе идеальный замкнутый круг: слушаем мнения, с которыми согласны, смотрим телешоу и читаем книги, с которыми согласны, покупаем газеты и подписываемся на блоги, с которыми согласны, живем в районах, где наши соседи согласны с нами».

Такая сортировка обеспечивает нас предположениями, а они приводят к разобщенности. Недавно один неблизкий знакомый посоветовал почитать книгу Джо Бажанта «Охота на оленей с Иисусом»[13]. Когда я спросила, почему он ее посоветовал, тот раздраженно ответил: «Чтобы получше разобраться в той Америке, которую вы, преподаватели университета, никогда не видели и никогда не поймете». Я подумала: «Да ведь ты ничего не знаешь обо мне и о том, где я выросла».

Мы так быстро сортируем себя сами, что не замечаем, как нас сортируют окружающие (чтобы понять, можно ли нам доверять, а если нет, то почему). Мой знакомый надеялся, что книга поможет мне лучше понять его Америку. Но тут выяснилось, что эту Америку я как раз отлично знаю. В ней живут люди, которых я очень люблю. Предположение знакомого оказалось ошибочным – ему и в голову не пришло, что эта Америка и моя тоже.

Подобные предположения часто посещают всех нас, ведь мир не так прост. В основном потому что люди не так просты. Я преподаватель в университете, а мой дедушка был водителем погрузчика на пивоваренном заводе. Мой муж – педиатр, а его бабушка, иммигрантка из Мексики, шила платья на фабрике в Сан-Антонио.

Мы сортируем себя и других постоянно и неосознанно. В лучшем случае – непредумышленно и рефлексивно. В худшем – стереотипно, предполагая то, чего мы не знаем, ставя одних людей выше других. Парадокс в том, что нам всем очень нравится иметь под рукой стройную систему, в которую можно поместить каждого нового знакомого, но мы яростно сопротивляемся, когда ярлыки навешивают на нас.

После американских выборов 2016 года и январской инаугурации на меня посыпался поток писем с вопросами. Тысячи участников онлайн-сообщества спрашивали: «Как общаться с близкими, которые придерживаются противоположных политических позиций?» Об одном и том же писали с обеих сторон баррикад. Проблема охватила всю страну. Некоторые не разговаривают с семьей месяцами, а один социально-политический довод может привести к размышлениям о разводе.

Перед Днем благодарения ходила такая шутка: подавайте к индейке пластиковые приборы, чтобы обойтись без человеческих жертв. Я вспоминаю роман Вероники Рот «Дивергент», в котором люди присоединялись к определенной фракции, исходя из особенностей характера. Лозунг был такой: «Фракции превыше крови. В первую очередь мы члены фракции, во вторую мы члены семьи». Звучит пугающе. Но что еще страшнее, мы в реальности приближаемся к тому, что у Вероники было гротескной утопией.

Теневая сторона сортировки – в отдалении от людей, которых мы хорошо знаем. Общаясь только с идеологически верными незнакомцами, которым мы не очень доверяем и кого мы точно не любим, которые вряд ли отвезут нас на химиотерапию или принесут ужин, когда заболеют дети, мы теряем другие прочные связи. Семья – это люди, с которыми каждый из нас много раз попробует договориться, прежде чем примет решение вычеркнуть их из своей жизни. Политические и общественные волнения последних лет высветили значительные разногласия в ценностях, на которые мы опираемся, и все равно мы изо всех сил пытаемся найти компромисс с близкими. Мы разрываем связь с ними только после нескольких совершенно провалившихся попыток затевать в семье сложные и уязвимые разговоры, выстраивать границы и выслушивать истории об опыте, которого мы не пережили на собственной шкуре.

Я двадцать лет преподаю в Хьюстонском университете (чем очень горжусь). Это самое расово и этнически разнообразное научно-образовательное учреждение в Соединенных Штатах. Несколько семестров назад я задала вопрос шестидесяти выпускникам – группе, представляющей собой удивительное разнообразие рас и культур, сексуальной ориентации и идентичности. Я спросила, совпадают ли их политические и социально-культурные убеждения со взглядами их дедушек и бабушек. Примерно 15 % ответили: совпадают или почти совпадают, 85 % назвали широкий спектр ощущений от мягкой неловкости до острого стыда, когда доходит дело до обсуждений политических пристрастий родственников. Один студент-афроамериканец рассказал, как сходился во взглядах с бабушкой и дедушкой практически во всем, кроме самого важного. Он не мог рассказать дедушке о своей ориентации несмотря на то, что вся остальная семья знала, что он гей. Его дедушка вышел на пенсию после того, как всю жизнь служил священником, поэтому разговаривать о гомосексуальности с ним не получалось. Он и слушать не хотел о жизненном опыте внука, отличавшемся от того, во что верил он сам. Белая студентка рассказала о привычке отца обращаться к официантам в мексиканских ресторанах фразой «Ола, Панчо!». У нее был бойфренд-латиноамериканец, и она считала обращение отца унизительным.

Но когда я спросила, готовы ли выпускники разорвать отношения с семьей ради своих убеждений, все ответили отрицательно. Разумеется, мир гораздо сложнее.

Можно было бы предположить, что сортировка по идеологическим и политическим вопросам приведет к тому, что мы станем чаще общаться. Но привела ли на самом деле изоляция от людей с другими мнениями к тому, что мы будем окружены друзьями и людьми, с которыми мы чувствуем глубокую связь? Разве не должен был вопрос «с нами или против нас» приводить к более тесным и близким связям? Ответ – громкое и неожиданное «нет».

Как и сортировка, одиночество бьет рекорды.

Бишоп сообщает, что в 1976 году менее 25 % американцев жили в городах и селениях, где в результате президентских выборов побеждал кто-то один со значительным перевесом. Другими словами, мы жили бок о бок с людьми других убеждений. Мы ходили с ними в школу и церковь по воскресеньям. Наши идеологические соображения были географически равномерно распределены. Сравните с 2016 годом: 80 % регионов страны отдали большинство голосов либо Дональду Трампу, либо Хиллари Клинтон. Многие из нас теперь живут в окружении людей со схожими политическими и социальными взглядами.

А вот что параллельно происходит с одиночеством. В 1980 году примерно 20 % американцев чувствовали себя одинокими. Сейчас эти цифры выросли более чем вдвое. Проблема касается не только нашей страны – процент людей, ощущающих себя болезненно одинокими, растет по всему миру.

Очевидно, отбор единомышленников в соседи и сознательное бегство от людей с другими убеждениями не приносит глубокого чувства причастности, к которому мы неумолимо стремимся. Давайте разберемся, что значит чувствовать себя одиноким и как эпидемия одиночества влияет на наши отношения.

Заглянуть в себя

Создатель социальной нейронауки Джон Качиоппо из Чикагского университета исследует одиночество более двадцати лет. Он описывает чувство одиночества как «ощущаемую социальную изоляцию»[14]. Мы чувствуем себя всеми покинутыми, когда не включены в ценную для нас группу, когда нам не хватает настоящей причастности. По сути, одиночество – это отсутствие значимых социальных взаимодействий: дружеских, семейных, интимных, даже рабочих или волонтерских. Важно отметить, что быть одному и страдать от одиночества – не одно и то же. Добровольное уединение помогает и придает сил. Я интроверт и люблю побыть одна, а рядом с людьми на меня вполне может накатить одиночество. Мы с мужем и детьми называем это тоскливое чувство одиноким настроением. Сколько раз я звонила Стиву из поездок пожаловаться, что меня опять накрыло одинокое настроение! Иногда помогает поболтать с ним или с детьми. А бывает, что работает такой совет мужа: «Может, тебе стоит пойти в номер отеля и немного побыть наедине с собой?» Такое уединение излечивает – и нет ничего страшнее одиночества в компании неприятных людей.

Одинокое настроение может появиться где угодно. Эллен или Чарли могут сказать: «Мне не нравится этот ресторан. В нем какое-то одинокое настроение» или «Можно, моя подруга останется переночевать? Она сидит дома в одиноком настроении».

Как-то раз мы вчетвером устроили семейный совет и попробовали разобраться, когда именно наступает одинокое настроение. Мы пришли к тому, что чаще всего оно появляется в местах, где нет ощущения настоящей соединенности с другими, где происходят встречи, которым недостает глубины и близости. В местах, пропитанных ощущением одиночества, невозможно представить разговор по душам с важными и дорогими людьми.

Я вижу подтверждение так называемой теории появления одинокого настроения как в своих исследованиях, так и в работах Качиоппо. Но только глубоко погрузившись в его материалы, я всерьез поняла, насколько важную роль в нашей жизни играет одиночество. Качиоппо пишет, что человек – это социальный вид. Мы получаем энергию не из закаленного индивидуализма, а из работы в группе: планирования, коммуникации, доведения важных дел до желаемого результата. Наше нейронное, гормональное и генетическое устройство поддерживает взаимозависимость, а не независимость.

Качиоппо объясняет: «Взросление социальных видов, включая человеческий, заключается не в том, чтобы стать автономным и одиноким, а в том, чтобы стать тем, на кого могут опереться другие. Знаем мы об этом или нет, но наш мозг и наше устройство ожидают такого результата»[15]. Конечно, человек – это социальный вид. Поэтому нам так важна связь с другими. Поэтому же стыд разоружает и переживается настолько болезненно. Мы созданы для принадлежности и причастности.

Качиоппо напоминает о том, что биологическое устройство человеческого мозга ожидаемо встает на дыбы, если благополучие и процветание его владельца оказываются под угрозой. Голод – предупреждение о том, что сахар в крови снизился и нужно его восстановить. Жажда – сигнал об обезвоживании. Боль указывает на возможное повреждение тканей. А одиночество говорит о необходимости установления социальных связей – такого же важного топлива для здоровья и жизни, как вода или еда. Качиоппо пишет: «Отрицать одиночество так же бессмысленно, как отрицать голод»[16].

Но, несмотря ни на что, мы его отрицаем. Исследуя чувство стыда, я снова попадаю на хорошо изученную территорию. Мы стыдимся признаться в ощущении одиночества – как будто оно означает, что с нами что-то не так. Нам стыдно, даже если у одиночества есть определенная причина: горе, потеря или разбитое сердце. Согласно Качиоппо, стигматизация одиночества начинается с того, как мы его описываем: скажем, «тягостное хроническое заболевание без надежды на выздоровление»[17]. Одиночество приравнивают к болезненной застенчивости, депрессии, отшельничеству и выпадению из общества, неумению общаться. Отличный пример у Качиоппо: описывая опасного человека с преступными намерениями, он использует слово «одиночка».

Качиоппо убежден в том, что переживание одиночества – не просто печальное, а по-настоящему опасное состояние. Эволюция научила человеческий мозг считывать ощущение близости к социальному периметру. Выходя за его пределы (если при этом все остаются внутри), мы запускаем режим самосохранения. Переживая изоляцию, разобщенность и одиночество, мы обороняемся. И отчаянная самозащита берет верх над любой попыткой найти связь с другими людьми. Чем меньше эмпатии, тем крепче оборона. Чем чаще заглушаются эмоции, тем меньше здорового сна. В книге «Стать сильнее»[18] я писала о том, как режим самосохранения влияет на истории, которые мы рассказываем самим себе: мы нагнетаем, подозреваем, становимся мнительными, раздуваем свои личные страхи и чувствуем себя неуверенно. Одиночество, которого мы даже не замечаем, владеет нами. Из-за него мы держимся подальше от других и боимся, что нас отвергнут.

Чтобы бороться с одиночеством, нужно научиться распознавать его и видеть в нем предупреждение. Ответом на одиночество может быть намерение установить значимые связи с другими. Что, кстати, необязательно значит присоединиться к куче групп или найти сотню друзей. Множество исследований подтверждают, что «дело не в количестве знакомств, а в качестве штучных значимых связей»[19].

Если мы с вами хотя бы немного похожи, то сравнение одиночества с голодом вам тоже могло показаться несерьезным. Хочу поделиться данными исследования, убедившими меня в том, что все так и есть. Джулианна Холт-Ланстэд, Тимоти Б. Смит и Дж. Брэдли Лэйтон провели метаанализ исследований одиночества[20]. Оказывается, можно сравнить влияние разных факторов на смертность. Загрязнение воздуха повышает раннюю смертность на 5 %. Ожирение – на 20 %. Регулярное потребление больших порций алкоголя – на 30 %. А одиночество повышает раннюю смертность на 45 %!

Нас привел сюда страх

Откуда же взялись рассортированность и одиночество? Мы не можем взять и предположить, что именно рассортированность стала причиной одиночества. Исследователи так не рассуждают. Нельзя придумать вывод самостоятельно. Мы можем лишь признать, что наше общество встретилось со множеством проблем, которые могут быть взаимосвязаны, и нужно попробовать разобраться во всем многообразии факторов, чтобы суметь что-нибудь изменить в нынешнем положении дел.

Всякий ответ на вопрос «Как мы сюда попали?» окажется длинным и запутанным. Но если бы мне пришлось выделить одну существенную переменную, подпитывающую нашу страсть делиться на фракции, усиливающую ее и в то же время отрезающую нас от настоящей связи с живыми людьми, я бы назвала страх. Страх почувствовать боль. Боязнь уязвимости. Страх быть отвергнутым. Боязнь конфликтов. Страх не соответствовать. Боязнь критики и неудач. Страх.

Мое исследование началось до трагедии 11 сентября, и я уже не раз писала, что смогла увидеть, как страх менял американскую нацию. Семьи, сообщества, компании – все пошатнулось. Общенациональные дискуссии подняли два вопроса: «Чего стоит бояться?» и «Кто в этом виноват?».

Я не эксперт по терроризму. Зато я изучала страх больше пятнадцати лет. Вот что я думаю: терроризм – это страх с часовым механизмом. Конечная цель и мирового, и местного терроризма – внедрить страх в сердце сообщества так глубоко, чтобы он стал стилем жизни. Этот бессознательный спутник исторгает столько ярости, столько праведного гнева, столько стремления найти виноватого, что люди бросаются друг на друга, как голодные звери. Терроризм достигает цели, когда страх становится частью социальной культуры. После этого неминуемо происходит деление на фракции, расселение по изолированным бункерам, кристаллизация ощущения постоянной недостаточности. Сортировка и культивация одиночества начались еще до 11 сентября, но данные подтверждают, что за последние 15 лет эти процессы ускорились и усугубились.

Дело в том, что общая травма и свидетельства жестокости крепко спаивают людей на некоторое время. И если в момент единства мы будем говорить об общем горе и страхе, раскроем друг другу раненые, но любящие сердца и обнажим уязвимость, настаивая на справедливости и правосудии, то может начаться исцеление. Но если нас объединяют лишь общая ненависть и сдавленный страх, о котором нельзя говорить, – мы обречены. Если политические и общественные лидеры стараются побыстрее выбрать идеологического врага, на которого можно натравить толпу, а не методично разбираются, в чем на самом деле проблема, и не исправляют ее – земля уходит у нас из-под ног, распадаются семьи, разобщаются группы.

Флаги развеваются с каждого крыльца, социальные сети пестрят репостами мемов – а тем временем страх накапливается внутри и метастазирует. Мы митингуем в едином порыве, стараясь не признаваться в том, как нам страшно, помогая страху путешествовать по стране и просачиваться в углубляющиеся трещины общественного разлома. Он расширяется и усиливается, защитные барьеры превращаются в неприступные стены. Страх находит способы пробраться в самые укромные местечки, расшатывая основы наших сообществ, уже ослабленные предыдущими потрясениями.

И терроризм – лишь одна личина страха. Насилие, свободная продажа оружия, системные нападки на группы людей, агрессия в социальных сетях – все это наполняет наши сообщества страхом, словно горячей лавой, просачиваясь в каждую щель, разрушая что-то изначально хрупкое, а местами уже и вовсе не целое.

Если говорить о Соединенных Штатах, я вижу три трещины в обществе (появившиеся и укрепившиеся благодаря методичному уходу от открытого обсуждения и общей нехватке смелости): раса, гендер и класс. Страх и неуверенность, вытекающие из наших общих травм, растравили три эти раны до яростных противоречий и неминуемой необходимости их снова и снова обсуждать.

Да, разговоры неминуемы – нам нужно ощутить этот дискомфорт. Придется признать, что мы совершенно не готовы вести сложные и уязвляющие дискуссии. Отказ от диалога привел пока что исключительно к самосортировке и разъединению.

Можно ли отыскать дорогу к себе и друг к другу, продолжая бороться за важные вещи? И да и нет. Нет, потому что не все смогут совместить одно с другим, если единственный способ защитить свои принципы – это отказаться их обсуждать, нападать на собеседника, отрицая его гуманность. Но так мы никогда не выберемся из бункеров. С другой стороны, я верю, что уязвимость может разрушить стены, конечно, если мы сами позволим им упасть. К счастью, чтобы все изменилось, потребуется лишь достаточно многочисленная группа людей, верящих в любовь и открытость. А если мы даже не готовы попробовать, имейте в виду: ценность того, за что мы бьемся, значительно упадет.

Данные, полученные мной во время исследования настоящей причастности, могут помочь соединить точки в размышлениях о том, почему мы рассортированы и одиноки, а может быть, даже пролить свет на способы возвращения к истинным ценностям и взаимной поддержке. В настоящей причастности нет бункеров. Чтобы двинуться к ней, придется выйти из-за баррикад инстинкта самосохранения и отправиться покорять дикие условия бытия. Сидя в бункере, не нужно волноваться об уязвимости, смелости или доверии. Нужно всего лишь держаться подальше от «них». Однако это никуда не приводит. Идеологические бункеры уберегут от всего, кроме ощущения одиночества и разобщенности. Другими словами, наши сердца все равно окажутся разбитыми.

В оставшейся части книги мы поговорим о том, как возвращать душевные связи и настоящую причастность в пылу сортировки и отчуждения. Нам нужно искать дорогу друг к другу – иначе страх победит. И если вы уже читали мои книги, вы знаете: я не обещаю легкого пути. Как и все важные путешествия, это потребует от нас готовности обнажить уязвимость и решимости выбирать действие, а не покой. Нам предстоит покорять дикие джунгли современности – или, вернее, нам предстоит самим стать сосредоточием буйной природной силы.

Пронзительная нота одиночества может звучать как гимн, если мы решимся признать свою боль и поделиться ею, вместо того чтобы перекладывать ее на других. Мы изменимся, когда решимся глубоко чувствовать, а не распространять боль. Я верю, что искусство и возможность им делиться помогут нам найти дорогу друг к другу. Тогда мы обретем смелость соприкоснуться друг с другом и перестанем трусливо кричать в спину, отказываясь поддержать чужие интересы.

В одной из моих любимых песен If I Needed You («Если я соскучусь по тебе»)[21] Таунс Ван Зандт пронзительно пел о лекарстве от одиночества:

Я приду к тебе,

Я пересеку моря

И разделю твою боль.

Четвертая глава

Человека трудно ненавидеть вблизи. Сближайся!

Одна из причин, по которой люди упрямо продолжают ненавидеть, в том, что они чувствуют: стоит отпустить ненависть, и придется разбираться с болью.

Джеймс Болдуин[22]

В современном мире круглосуточных новостей, политических скандалов и соцсетей порой все, что попадается нам на глаза, – это общая ненависть. Демонстрация намерений, навешивание ярлыков, обмен унизительными репликами, на чьей бы стороне люди ни выступали. Мы видим, как политики сочиняют законы, которым они не обязаны следовать сами, как их решения отнимают у нас работу, семью и человеческое достоинство. Мнения в соцсетях не сопровождаются ответственностью за сказанное, факты далеки от правды, и хуже всего – эти высказывания анонимны.

Но если присмотреться к жизни отдельных людей, все будет иначе. Вместо отстраненности, ярости и ненависти мы чувствуем боль и любовь, надеемся на лучшее и преодолеваем трудности, восхищаемся красотой и переживаем травмы. В бытовом смысле у нас нет привилегий, мы не можем позволить себе роскошь анонимности. Мы стараемся жить полной и насыщенной жизнью, собирая и отвозя детей в школу, приходя на работу и стараясь украсить каждый день радостью.

Порой большой мир кажется местом, в котором не хватает нравственных рамок и продуктивной коммуникации. В ходе исследований я много говорила с людьми, которым удается находить себя в шуме современных мегаполисов, – с людьми, которым знакома настоящая причастность.

Они вовсе не игнорируют происходящее вокруг, но не перестают защищать то, во что верят. Они принимают решения и формируют мнения, исходя из конкретного жизненного опыта. Так можно избежать ловушки, в которую угодили многие из нас: «Я ненавижу большую группу незнакомцев, а представители этой группы, которых я лично знаю и люблю, – редкие исключения».

Давайте посмотрим на три конкретных примера.

Мнение:

«Демократы – просто неудачники».

Ваш опыт: поскольку вы всю жизнь были консерватором, звучит это вполне убедительно.

А как насчет вашей близкой подруги и коллеги? Именно она привезла вас с больницу, когда вашего мужа забрали из тренажерного зала на скорой с сердечным приступом. Она сидела рядом, пока вы ждали новостей из реанимации, а потом забрала ваших детей из школы и отвезла к себе домой. Позже она помогла спланировать похороны и взяла на себя часть задач на работе, пока вы разбирались с делами. Она вовсе не неудачница. Вы ее любите. И она – демократ.

Мнение:

Республиканцы – эгоистичные зануды.

Ваш опыт: вы согласны! Но партнер вашего сына так любит его, они чудесная пара, и вы знаете, как ему с ним повезло. Какое счастье, что он попал именно в вашу семью. Ведь этот человек (а не ваш сын) присылает вам с женой их семейные фотографии. Он не эгоист и не зануда. Однако он – республиканец.

Мнение:

Активисты движения против абортов – лицемеры и узколобые консерваторы.

Ваш опыт: как феминистка и активистка вы совершенно согласны. Но… у вас была чудесная учительница в католической школе. Она поддерживала ваше право высказываться, даже когда мнения расходились. Собственно, она и научила вас тому, что значит быть активисткой. Она не узколобая лицемерка. И она выступает против абортов.

Что, если мы будем опираться не на стереотипы и ненависть к группе иных, а на личное знакомство с живыми людьми? Что, если мнения с экрана телевизора и анонимов в соцсетях – это огульные обобщения в борьбе за внимание и власть? Живого человека трудно ненавидеть. А когда нам больно и страшно, ярость и ненависть всегда где-то поблизости. Почти все, у кого я брала интервью и с кем знакома, скажут: злиться куда проще, чем чувствовать страх или боль.

Я иногда представляю себе, как засовываю окружающий мир в текстовый документ и запускаю команду «Найти и заменить». Все слова и действия, основанные на ненависти, я заменяю на слова и действия, основанные на боли. Если бы я могла заменить ненависть тех, кто отрицает массовое убийство в школе «Сэнди-Хук», на их боль! Если бы я могла заменить ненависть к теориям заговора на душевную боль о мире, в котором люди способны на убийство в начальной школе! Какой разговор тогда мы смогли бы затеять? Получилось бы услышать друг друга? Смогли бы сторонники превосходства белой расы поговорить о боли, которой напитана их ненависть, провоцирующая столько боли и страха в ответ?

Иногда я готова признаться: мне тоже не хочется глубоко копать. Во время этого исследования я несколько раз хотела крикнуть: «Ну и оставьте при себе эту настоящую причастность! А я продолжу ненавидеть!» Однажды дочь показала мне книгу «Готовимся к школе». Первые три главы посвящались тому, как уберечься от изнасилования. Хочу ли я присматриваться к боли, заставляющей нетрезвых, агрессивных ублюдков таскаться по школьной территории так часто, что школьниц учат, как себя с ними вести? Нет! Пусть идут куда подальше вместе со своей болью, а я останусь преисполненной праведным гневом!

Ну и что? Игнорирование собственной и чужой боли ни к чему конструктивному не ведет. Сколько мы еще будем тянуть друг друга на дно вместо того, чтобы добраться до истока и разобраться в причинах? Как отказаться от праведного гнева и разбираться с болью вместе, не атакуя друг друга из-за баррикад?

Боль безжалостна. Мы не можем ее игнорировать. Сколько бы мы ни топили ее в зависимостях, физически уничтожали друг друга, душили успехом или нарочитой роскошью, давили ненавистью – боль напоминает о себе.

Боль отпустит, только когда мы признаем ее и разберемся с ее причинами. Обращение к боли с любовью и состраданием требует меньших запасов энергии, чем борьба с ней, – но приближаться к боли, разумеется, очень страшно. Нас не учили распознавать боль и честно называть ее своим именем. Наши семьи и общество верили, что уязвимость, необходимая для восприятия боли, – это слабость. Нас учили раздражению, ярости и отрицанию. Но нужно помнить: если мы отрицаем эмоции, они владеют нами. И только когда мы признаем чувства, в наших руках – сила. Мы можем пересмотреть ситуацию, в которой находимся, и разыскать свою дорогу сквозь боль.

Порой признание боли и свидетельствование жизненных трудностей приводит к тому, что мы злимся. Отрицая свое право на злость, мы отказываемся от права и на боль. Когда люди жалуются на то, что мы злимся слишком сильно, нас пытаются застыдить, чтобы получить над нами контроль. «Откуда столько злости?», «Не нужно впадать в истерику», «Что это ты так недовольна?» и «Не принимай так близко к сердцу» – это зашифрованные послания. Нам предлагают заткнуться и сидеть тихо. Жалуются на то, что наши эмоции слишком трудно выносить.

Правильный ответ на эти послания такой: «Разозлись и продолжай злиться!» У каждого из нас есть право и необходимость чувствовать и признавать свою злость. Это важный эмоциональный опыт. Кроме того, поддерживать высокий уровень ярости, гнева, презрения (сладкой смеси раздражения с отвращением) долго просто не получится.

Гнев – это катализатор. Долго кипеть не выйдет – ярость со временем лишает сил. Укрощение гнева отбирает у нас радость и душевность, а выплескивание его наружу мешает планомерно работать над переменами и устанавливать связи. Гнев может трансформироваться во что-то созидательное: отвагу, любовь, перемены, сострадание, правосудие. Возможно, за гневом прячется какая-то сложносоставная эмоция вроде горя, сожаления или стыда – нам нужны силы, чтобы разобраться, что мы на самом деле чувствуем. Гнев – мощный катализатор, но этот компаньон обессиливает.

Я не могу представить себе лучшего примера, чем фраза «Вы не дождетесь моей ненависти». В ноябре 2015 года террористы убили в парижском театре «Батаклан» Элен, жену Антуана Лейриса, вместе с восьмьюдесятью восемью другими жертвами. Через два дня Антуан вывесил на Фейсбуке открытое письмо террористам[23]:

«Вечером в пятницу вы отняли жизнь у одной удивительной и важной для меня женщины, любви моей жизни, матери моего сына – но вы не дождетесь моей ненависти.

Если Бог, кому вы слепо приносите кровавые жертвы, создавал нас по своему образу и подобию, каждая пуля в теле моей жены стала раной в его сердце.

Я не позволю вам удовлетвориться – я отказываюсь ненавидеть. Ваша цель именно в этом. Гнев в ответ на ненависть – это повторение вашей ошибки.

Вы хотите напугать меня, внушить страх к согражданам, принести свободу в жертву безопасности? Вы проиграли. Я не собираюсь меняться».

Лейрис продолжает:

«Мы с сыном остались вдвоем – и мы сильнее всех армий на свете. Не могу больше тратить на вас время, потому что Мелвил просыпается.

Ему год и пять месяцев. Сегодня я покормлю его завтраком, и мы будем привычно играть. Обычная жизнь этого маленького мальчика – счастливая и свободная жизнь – будет бросать вам вызов. Вы не дождетесь ни моей, ни его ненависти».

Смелость выковывается болью – но не всякой. Боль, которую мы отрицаем или запрещаем себе ощущать, превращается в страх и ненависть. Гнев, в который вы не всмотрелись, который не прожили, кристаллизуется негодованием и ожесточенностью.

Мне очень нравится, как лауреат Нобелевской премии мира Кайлаш Сатьяртхи сказал в выступлении на конференции TED в 2015 году:

«Гнев живет внутри каждого из нас. Вот секрет, которым я поделюсь за несколько секунд: когда мы заточены в узкой ракушке эго, в ловушке превознесения себя над другими, – наш гнев становится враждой, насилием, расплатой, разрушением. Но если выйти из плена, гнев может стать источником великой силы. Мы избавляемся от ограничивающих нас убеждений, используя внутренние силы: сострадание и единство с окружающим миром в стремлении сделать его лучше. Один и тот же гнев может приводить к очень разным последствиям»[24].

Мы платим за гнев нашими жизнями, и это слишком высокая цена.

Границы есть всегда. Даже в диких условиях

Решаясь сближаться с людьми, мы оказываемся с ними лицом к лицу и порой неминуемо ввязываемся в конфликты. За обедом, на работе, в очереди в магазине – переживать конфликты всякий раз сложно и некомфортно. Чего уж говорить о семейных ссорах! Если ваша семья хоть чуть-чуть похожа на мою, вас приучали оставаться вежливыми и любящими, пока на остальных накатывают разнообразные эмоции – от расстройства до ярости.

Оставаться собой в разгар семейного спора, в конфликте с незнакомцем или с приятелем – это и есть неприрученные, дикие условия. Иногда я думаю: «Пошло оно куда подальше! Это слишком трудно». И тогда в моей голове раздаются слова Майи Энджелоу: «Цена свободы высока. Награда велика».

Разбирая результаты исследования, я задумалась:

✓ Бывает ли в диких условиях граница, дальше которой не стоит заходить?

✓ Как отличить достойный диалог от разговора, в котором на меня нападают?

✓ Награда, может, и велика, но обязана ли я выслушивать соображения о том, что таких, как я, надо уничтожить, а лучше бы меня изначально не было на этом свете?

✓ В какой момент пора перестать вести сложные беседы и начинать заботиться о себе, отдаляясь от агрессора?

Ответ на первый вопрос однозначен: да.

Участники моего исследования, для которых настоящая причастность – повседневная практика, много говорят о психологических границах. Снова и снова подтверждается моя давнишняя находка: чем прозрачнее и яснее границы, тем выше уровень эмпатии и сопереживания. Меньше четких границ – меньше открытости. Трудно оставаться добрым, когда чувствуешь, что люди пользуются тобой или что от них исходит угроза. Погрузившись в данные, я нашла две важные границы, за которыми открытость вредит: во-первых, это физическая безопасность, а во-вторых – эмоциональная. С физической безопасностью все понятно. Уязвимости без нее не бывает. Мы не можем позволить себе открытость, если чувствуем себя незащищенными.

С эмоциональной безопасностью труднее. Иногда ею называют страусиный подход: «Я не собираюсь слушать ничего, что может повлиять на мое мнение, что меня расстроит, что кажется мне неправильным, что не подпадает под мои стандарты и может выглядеть неполиткорректным». Но он не вписывался в собранные мной данные.

Я попросила участников дать примеры эмоциональной безопасности и ее отсутствия. Так появилась четкая закономерность. Участники не говорили о том, что их чувства нельзя задевать, они не отказывались выслушивать мнения, отличные от собственных. Они говорили только о потере человеческого лица – о дегуманизации (в поведении или словах). Я сразу поняла, о чем идет речь. Я изучала дегуманизацию больше десятилетия и хорошо знакома с этим понятием.

Дэвид Смит, философ и автор книги «Недочеловек: почему мы унижаем, берем в рабство и уничтожаем других», утверждает, что дегуманизация – это реакция на конфликт принципов.

Когда мы собираемся нанести вред группе людей, возникает следующая сложность: ранить, убивать, пытать, уничтожать другого человека кажется нашему мозгу чудовищным деянием. Смит объясняет, что это наша врожденная особенность – воспринимать другого человека как существо, чья жизнь и чье здоровье ценны (а не как зверей, хищников или добычу). Смит пишет: «Дегуманизация служит способом преодоления этих убеждений»[60].

Дегуманизация – это процесс. Я согласна с определением Мишель Майезе, главы философского факультета колледжа Эммануэль в Кембриджском университете. Мишель определяет дегуманизацию как «психологический процесс демонизации врага, помогающий представить его недочеловеком, недостойным человеческого отношения»[25]. Когда мы занимаем противоположные стороны в идеологической борьбе, мы не только укрепляемся в идее того, кем является наш враг, но и теряем способность прислушиваться, обсуждать и проявлять хоть чуточку эмпатии.

Как только мы убеждаем себя, что «они» по другую сторону баррикад аморальны и опасны, конфликт превращается в эпическую битву между добром и злом. Мишель пишет: «Когда стороны конфликта определились, за что они борются, – их позиции начинают затвердевать. Это ограничивает дальнейшее развитие ситуации до двух вариантов: победа одной стороны и проигрыш другой – или наоборот. С каждой стороны формулируется намерение наказать или уничтожить противника, иногда с привлечением военных сил»[26].

Дегуманизация ответственна за бесчисленные акты жестокости, нарушения прав человека, военные преступления, геноциды. Она позволяет существовать рабству, пыткам, торговле людьми. Дегуманизация – процесс, оправдывающий насилие над человеческой природой и духом (для многих из нас насилие противоречит основам религии). Как это происходит? Майезе объясняет, что большинство из нас верит: основные человеческие права нельзя нарушать, то есть преступления вроде убийства, изнасилования, пыток противозаконны. Успешная дегуманизация помогает создать нравственное исключение из правил. Группы, объединенные идентичностью, будь то гендер, идеология, цвет кожи, расовая принадлежность, религия, возраст, нарекают недостаточно хорошими по сравнению с остальными, или преступниками, или даже дьявольским отродьем. В таком случае эта группа выпадает из списка защищенных нравственными нормами. Дегуманизация устраивает и оправдывает нравственное исключение.

Дегуманизация начинается со слов и поддерживается образами. Можно проследить ее путь в истории. Во время холокоста нацисты называли евреев Untermenschen – недочеловек. А еще их называли крысами и рисовали грызуна – распространителя заразы везде, от пропагандистских буклетов до детских книг. При геноциде в Руанде хуту называли тутси тараканами. Аборигенов часто называли варварами, что помогало истреблять их и захватывать новые земли. Сербы называли боснийцев инопланетянами. Рабов называли животными, что позволяло спокойно пользоваться их трудом.

Я знаю, трудно поверить, что мы с вами тоже могли бы поместить живых людей в нечеловеческие условия, но таково уж человеческое устройство: мы связываем то, что видим, со словами, которые произносим. Будет неправдой утверждение, что каждый участник или наблюдатель перечисленных выше зверств был отъявленным психопатом. Это безумное предположение отвлекает от основной проблемы. Мы все уязвимы перед медленной и вероломной дегуманизацией, поэтому мы все отвечаем за то, чтобы распознать и остановить ее.

Смелое принятие человечности

Поскольку власти предержащие в наше время продолжают выводить группы людей за рамки того, что мы считаем человеческим, много предстоящей нам работы лежит в противоположном процессе – регуманизации. Начинается она с того же: со слов и образов. Мы видим мир, в котором идеологические и политические дискурсы соревнуются в том, кого бы дегуманизировать в первую очередь. В соцсетях действуют те же принципы. Что в Твиттере, что на Фейсбуке – мы с легкостью выталкиваем людей, с которыми не хотим соглашаться, за черту нравственного исключения (часто с удобных анонимных позиций).

Вот во что я верю:

1. Если вас оскорбляет и задевает, когда Хиллари Клинтон или Максин Уотерс обзывают сукой и другими грубыми словами, вам стоит до такой же степени оскорбиться, когда подобные слова летят вслед Иванке Трамп, Келлиэнн Конуэй или Терезе Мэй.

2. Если вас унижает, когда Хиллари отправляет половину сторонников Дональда «в ведро отбросов», – следует видеть в равной степени унижающей фразу Эрика Трампа «демократы вообще не принадлежат к роду человеческому».

3. Когда президент Соединенных Штатов называет женщин собаками или говорит о том, чтобы хватать их за половые органы, кровь у нас должна застывать в жилах. Когда люди называют президента Соединенных Штатов свиньей, мы должны отвергнуть такой подход несмотря на свои политические убеждения – никакие идеологические распри не оправдывают нечеловеческого отношения к людям.

4. Когда мы слышим, как группу людей называют животными или инопланетянами, мы можем отреагировать примерно так: «Правильно ли я понимаю, что подобная попытка дегуманизации позволяет отказать этой группе в основных правах человека?»

5. Если вас оскорбляет мем, для которого Трампа фотошопят в образ Гитлера, вам не стоит фотошопить Обаму в Джокера и постить это в соцсетях.

Здесь есть граница. Она проходит по чувству собственного достоинства. Эту границу ежедневно по миллиону раз пересекают и левые, и правые. Мы не должны терпеть дегуманизацию. Это любимый инструмент насилия любого геноцида в человеческой истории.

Вовлекаясь в унизительные перепалки, распространяя изображения, попирающие человеческое достоинство, мы теряем свою человечность. Приравнивая мусульманина к террористу, мексиканца к незаконному иммигранту, полицейского к свинье, мы говорим не о людях, на которых нападаем, а о себе. О том, насколько цельно мы действуем (подсказка: не очень).

Дегуманизация отменяет обязанность отвечать за сказанное: какая ответственность может быть перед недочеловеком? Унижение и дегуманизация не приближают нас к справедливости, в лучшем случае они позволяют выпустить пар, в худшем приветствуют эмоциональное самолюбование. Если наша вера предлагает видеть Бога в каждом, кого мы встречаем, то в число этих людей должны быть включены политики, журналисты и незнакомые нам пользователи Твиттера, с которыми мы расходимся в убеждениях. Оскверняя их божественную природу, мы оскверняем и себя – и предаем веру.

Бросить вызов стандартам, по которым мы живем, и не опускаться ниже того, на что мы согласны, это значит постоянно быть начеку и сверяться с этими стандартами. Нас до такой степени задевают чужие слова и картинки в Интернете, что мы уже готовы считать нравственные исключения допустимыми. Вкупе с вниманием и сверкой с принципами нам необходима отвага. Дегуманизация работает, потому что непопулярные высказывания и выступления против неравенства провоцируют жесткие последствия.

Важный пример – дебаты о лозунгах «Черные жизни ценны», «Синие жизни ценны» и «Все жизни ценны». Возможно ли верить, что черные жизни ценны, и в то же время беспокоиться о благополучии белого полицейского? Конечно. Можно ли волноваться о благополучии полицейского и в то же время быть неравнодушными к злоупотреблениям должностными полномочиями, к систематическим проявлениям расизма в силовых структурах и системе уголовного правосудия? Да. У меня есть родственники, работающие полицейскими, – я не могу передать, как мне важно, чтобы с ними все было хорошо. Почти вся моя волонтерская работа связана с армией и полицией – и мне есть дело до того, как справляются с уязвимостью и стыдом люди в этих структурах. А когда нам есть дело, мы требуем от систем, чтобы они наилучшим образом отражали честь и совесть людей, которые служат им.

Но в таком случае, вероятно, стоит пользоваться лозунгом «Все жизни ценны»? Нет. Потому что моим черным согражданам отказывают в человеческом подходе так, как не отказывают никому. Чтобы узаконить рабство, нужно было совершенно дегуманизировать рабов. Участвовали ли мы в этом процессе или просто живем в культуре, в которой такое было приемлемо, – это влияет на наше восприятие. Мы не можем сделать вид, что история рабства окончательно стерлась за пару поколений. Я верю, что «Черные жизни ценны» – это движение регуманизации черных граждан. Все жизни ценны, но не все жизни нужно подвергнуть процедуре, обратной нравственному исключению. Не всех людей вовлекали в психологические процессы демонизации и расчеловечивания для того, чтобы остальные граждане могли убедить себя, что рабство законно.

Поддерживать одновременно и полицию, и активистов трудно. Тем, кто выбирает такой подход, не избежать душевного напряжения и уязвимости. А то! Это и есть дикие условия. Критика приходит в основном от тех, кто стремится насадить ложные черно-белые стандарты «ты или с нами, или против нас» и застыдить нас по той причине, что мы, видите ли, отказываемся ненавидеть правильную группу людей. Выбирать точку зрения, в которой есть нюансы, гораздо сложнее, но это критически важно для настоящей причастности.

Один из участников моего исследования, бывший атлет из Университета штата Пенсильвания, рассказал на своем примере, как можно одновременно и любить систему, и называть ответственных в ее сбоях. Это необходимо для обуздания неминуемо возникающего напряжения, сопровождающего точку зрения, в которой есть нюансы. Участник исследования решил встать на сторону жертв Джерри Сандаски (и прикрывавшего его Джо Патерно)[27], в результате чего столкнулся с волной гнева со стороны друзей, которых знал лет по тридцать. И тем не менее он остался стоять на своем: «Когда ты любишь свой университет так, как мы, ты борешься за то, чтобы он стал лучше. Ты признаешь проблемы и стараешься их исправить. Ты не делаешь вид, что все в порядке. Прятать голову в песок – не лояльность, а страх».

Когда культура любой организации утверждает, что защищать репутацию самой системы и тех, кто находится на вершине власти, важнее, чем охранять чувство собственного достоинства тех, кто работает на систему, или тех, кем управляет система, можно с большой вероятностью утверждать, что в этой системе царит культура стыда, этикой управляют деньги, а ответственность несут случайные люди. Это верно для корпораций, школ, некоммерческих организаций, университетов, правительств, религиозных сообществ, школ, семей и спортивных учреждений. Если вы припомните любой из скандалов, который кто-то прикрывал, вы увидите ту же самую закономерность. Возмещение убытков и расследование прикрытия почти всегда происходит в диких условиях – когда один человек выходит из бункера и смело говорит правду.

Наблюдая за своим паломничеством от попыток вписаться к вхождению в дикие условия настоящей причастности, мы поймем и узнаем границы уважения физической безопасности всех участников, откажемся от участия в опыте или сообществах, где требуются дегуманизирующий язык или поведение. Думаю, называть вторую часть «эмоциональной безопасностью» не вполне корректно. Мы говорим не о задетых чувствах, мы говорим о фундаменте, на котором утверждается физическое насилие.

Трансформация конфликта

В дополнение к смелости быть уязвимыми и готовности практиковать навыки, входящие в список BRAVING, необходимость сближения с другими означает готовность к конфликту. Для этого нужно обладать навыками для управления конфликтом, который наверняка случится. Я попросила о помощи доктора Мишель Бак[61], мою подругу и коллегу. Мишель – преподаватель лидерства в Школе менеджмента им. Келлога Северо-Западного университета. Она провела последние двадцать лет за изучением трансформации конфликта. Подход Мишель способен изменить то, как мы ведем себя в конфликте. Ниже – мое интервью с ней. Я оставила его именно в таком формате, потому что хочу, чтобы вы услышали слова Мишель. Это очень сильные слова.

– Иногда, когда я чувствую себя обескураженной, мне хочется сказать собеседнику: «Давай признаем, что у нас по этому поводу разные мнения», и выйти из конфликта. Как ты относишься к такой реакции?

– Люди часто уходят в «давай признаем, что у нас разные мнения» и отказываются исследовать, в чем же они на самом деле разные, – в попытке защитить отношения и сохранить связи. Но избегая определенных разговоров и никогда не выясняя до конца, как другой чувствует конкретные проблемы, мы остаемся один на один лишь с предположениями. Нами движут домыслы, наши действия могут усугублять непонимание и возмущение. Возможно, такие результаты менее предпочтительны, чем так называемый конфликт. Ключ в том, чтобы научиться вступать в конфликт или выражать отличное мнение, углубляясь в общее понимание вопроса, даже если вы все еще не согласны друг с другом. Представь, что после серьезного и внимательного разговора двое глубже разобрали вопрос, укрепили связь и взаимное уважение, но все еще не достигли согласия. Это совсем не то, что отказаться разговаривать на сложную тему и узнать больше о мнении другой стороны.

– Допустим, мы решаем быть смелыми и продолжать диалог. Как пробиться сквозь уязвимость и вести разговор корректно?

– Один из главных советов, который я даю студентам и корпоративным клиентам, – открыто называть намерения, скрывающиеся под общими словами. О чем этот разговор? А о чем этот разговор на самом деле? Звучит так, как будто это просто, но все наоборот. Истинные намерения показывают истинную важность обсуждаемой темы. Мы должны понять, что по-настоящему имеет значение для нас в разговоре, и разобраться, почему эта тема важна для собеседника. Например, два родственника не согласны в вопросе планирования семейного праздника. Один из них (или оба) могут в глубине души хотеть просто чаще собираться за общим столом, но при этом использовать совершенно другие аргументы. Называть намерение, конечно, не волшебная палочка.

Не факт, что мы внезапно выясним, что намерения у нас общие. Тем не менее такой подход помогает двигаться в конфликте без агрессии, оставаясь верными себе, понимая интересы и мотивы собеседника, сохраняя и укрепляя связи.

– Одна из моих плохих защитных тактик в конфликте, когда мне страшно или беспокойно, – подлавливать на несостыковках. Я превращаюсь во вредного юриста и расспрашиваю под присягой, а не слушаю. «На прошлой неделе ты говорил вот это. А теперь – совершенно другое. Когда же ты говорил правду?» Эта тактика не работает, но помогает мне чувствовать свою правоту. В чем выход?

– Это распространенный подход. Но если ты хочешь преобразовать конфликт в возможность укрепить связь с собеседником, нужно разделять прошлое, настоящее и будущее. Когда речь идет о прошлом, легко провалиться в бесконечный водоворот «а он тебе? а ты ему?». Разбор того, что случилось или не случилось в прошлом, или что привело к сегодняшней ситуации, обычно нагнетает напряжение и понижает шансы договориться. Критичный первый шаг – сфокусироваться на том, где мы находимся сейчас, а важнейшая переломная точка вообще лежит в будущем. Чего мы надеемся достичь? К чему мы хотим привести наши отношения? Что нужно для этого сделать, даже если мы продолжаем расходиться во мнениях? Как создать счастливое будущее? Каким мы хотим его видеть для нашей семьи, для нашей команды, для нашей религиозной общины, для нашей сферы деятельности? Смена фокуса не значит, что мы согласны. Она помогает говорить о том, в чем мы согласны, – об общем будущем, которое мы хотим создавать вместе.

– Мне нравится, что ты говоришь о трансформации конфликта, а не о его разрешении. Звучит так, как будто это скорее про связи между людьми. В чем для тебя эта разница?

– Я фокусируюсь именно на трансформации, а не на разрешении конфликта. Для меня последнее – это ощутимый шаг назад, а еще намек на то, что кто-то выйдет победителем, а кто-то проиграет. Как будет разрешено несогласие? Чей вариант будет выбран как «правильный»? На контрасте с этим подходом трансформация конфликта предлагает творческое движение по разговорному ландшафту разных убеждений и мнений. В таком случае есть возможность создать что-то новое вместе. Как минимум мы лучше друг друга узнаем. В идеале мы можем обнаружить возможности, о которых и не догадывались поодиночке. Трансформация конфликта помогает достичь глубокого понимания. Мы видим не только наши точки зрения, но и перспективу, открывающуюся из них. В результате – укрепляем нашу связь, даже если сохраняются разногласия.

– Последний вопрос! В споре я часто ловлю себя на том, что вместо выслушивания другой стороны я, пока молчу, формулирую, что скажу в ответ. Готовлюсь парировать. В то же время меня бесит, когда так делает собеседник! Я же вижу, когда он не слушает. Отвратительное ощущение! Как притормозить в разгар конфликта, чтобы вести себя иначе?

– Основной и, возможно, самый смелый шаг к трансформации конфликта – не только оставаться открытым, но и слушать с намерением расширить свое понимание ситуации. Я верю, и я учу этому своих студентов, самый смелый ответ в трудном разговоре звучит так: «Расскажи подробнее, пожалуйста». И в тот момент, когда мы уже готовы выйти из разговора, сменить тему, парировать, как ты говоришь, – мы могли бы также задать вопрос и выслушать собеседника. «Помоги мне понять, почему это для тебя так важно» или «помоги мне понять, почему ты не согласен с конкретной мыслью». И слушать. Слушать всерьез. Слушать, чтобы понять, а не затем, чтобы согласиться или не согласиться. Мы должны слушать, чтобы понять, так же внимательно, как хотели бы, чтобы выслушали нас.

Отвага и сила, приходящие с болью: интервью с Виолой Дэвис

Я хочу закончить главу моим интервью с Виолой Дэвис. Вы могли видеть ее в фильме «Прислуга», сериале «Как избежать наказания за убийство» или в фильме «Ограды», за который она получила «Оскар» в номинации «Лучшая женская роль второго плана». Виола была первой черной актрисой, собравшей все три престижные премии («Эмми», «Тони» и «Оскар») в актерских номинациях. В 2017-м журнал Time включил ее в сотню самых влиятельных людей в мире.

История Виолы – пример того, как смелость, сопровождающая боль, уязвимость и страх, а также решимость жить с открытым сердцем и любить, приводят к настоящей причастности.

Я попросила Виолу рассказать о том, как все начиналось.

– Я провела три четверти жизни, чувствуя себя белой вороной. Я не вписывалась физически. Я выросла на Род-Айленде среди ирландских католиков, а это белые девочки с длинными светлыми волосами. У меня же была копна жестких кудряшек, темная кожа и другой выговор. Я не была симпатичной. Детство было непростым: жили мы на копейки, как нищие, родитель-алкоголик бил меня.

Я мочилась в кровать до двенадцати или тринадцати лет. Я плохо пахла. Учителя жаловались на этот запах и отправляли меня к медсестре. Со мной все было не так.

С этого все и началось.

Мои поиски принадлежности были попыткой выживания: смогу ли я принять горячий душ? Будет ли сегодня дома еда? Убьет ли отец мою маму? Увижу ли я опять на кухне крыс?

Я понятия не имела, что с этим делать: травмированность, страх, беспокойство, неумение защитить себя во взрослой жизни. Все это происходило и от стыда. Я тратила все силы на сокрытие секрета о том, насколько ущербным было мое детство. Я тащила эту историю за собой годами, но не могла открыто говорить о ней.

Я попросила Виолу рассказать о первых шагах в поисках диких условий.

– Я всегда знала, что боюсь конфликтов. Но пока не открыла для себя психотерапию – не подозревала, почему мне было так страшно вступать в конфронтацию. Один раз мне нужно было защитить себя от агрессии другого человека. В тот момент я почувствовала, как возвращаюсь в себя четырнадцатилетнюю. Я держала на руках свою сестру-младенца и смотрела на то, как отец раз за разом пытается вонзить карандаш в шею матери. Я не выдержала и крикнула: «Прекрати сейчас же! Отдай мне карандаш!» – и отец послушался. Ребенок был вынужден резко одернуть взрослого. Я попала во властную позицию до того, как должна была, – и до того, как оказалась к этому готова. За это я заплатила страхом.

Виола прошла путь от боязни диких условий через их освоение к тому, чтобы самой стать воплощением непокоренной силы. Мне хотелось узнать, как это произошло.

– В тридцать восемь лет все изменилось. Конечно, я не проснулась одним прекрасным утром и не увидела, что все стало идеальным. Я всегда знала о своей силе, но мне хотелось фаст-фудной радости – быстрой и простой. Я искала лайфхаки и простые решения. Временами я преисполнялась чувством недостаточности – недостаточно красива, недостаточно стройна, недостаточно хороша. Однажды психотерапевт спросил: «А что, если ничего не изменится – ни ваш внешний вид, ни ваш вес, ни степень вашей успешности – вы сможете с этим жить?» Это был чрезвычайно важный вопрос. Впервые в жизни я подумала: «Знаете что? Да, я смогу. Правда смогу».

В этот момент я поняла, что не позволю прошлому определять мою судьбу.

Я вышла замуж за удивительного человека, который смог меня разглядеть. Наверное, это подарок за годы работы над собой. Он был ко мне добр, а я наконец открылась и позволила себе быть уязвимой.

Когда вы принадлежите себе, обязательно кто-нибудь захочет критиковать ваш выбор и ваше мнение. Я спросила Виолу, как она справляется с этим.

– Актерская жизнь непроста. Обратная связь может выглядеть как критика: «Недостаточно привлекательна. Слишком старая. Кожа слишком темная. Недостаточно худая». Тебе советуют не принимать это близко к сердцу. О чем они умалчивают – что тогда перестаешь принимать близко к сердцу и все остальное. Любовь, близость, уязвимость.

Я не хочу так жить – не принимая близко к сердцу. Я хочу быть прозрачной и пропускать свет. Поэтому я не собираюсь верить чужим недостаткам и критике. Я не буду вдумываться в то, что вы думаете обо мне. Это ваше дело. Не знаю, есть ли более яркий пример жизни, в которой человек смог признать свою боль, принять свою историю и написать новое окончание к ней, преобразовывая боль в сострадание к другим.

– Я держала отца за руку, когда он умирал, – рассказала мне Виола. – Он умер от рака поджелудочной железы. Мы восстановили отношения и обрели любовь. Когда мы с сестрой решились выслушать его, мы узнали, что он всю жизнь ненавидел работу. Десятилетиями он ухаживал за лошадьми на ипподроме, а мы и не подозревали, как он был несчастен! Он ушел из школы после второго класса. Подрабатывал уборщиком. В детстве мы и представить не могли, как плохо ему приходилось, – было так страшно осознать, сколько боли он накопил за всю жизнь.

Считается, что важны только те истории, что оказываются в учебниках. Это неправда. Каждая история важна. История моего отца важна. Каждый из нас вправе рассказать свои истории. Каждый из нас вправе быть услышанным. Потребность быть увиденными и уважаемыми так же важна, как потребность дышать.

Виола Дэвис не просто освоила дикие условия – они стали ее частью.

Я спросила, считает ли Виола настоящую причастность ежедневной практикой. Она ответила:

– Да. У меня есть четыре простых правила:

1. Я делаю лучшее из того, на что я способна.

2. Я разрешаю себе быть увиденной.

3. Ко всем сферам жизни я применяю совет тренера по актерскому мастерству: двигайся вперед. Не бойся. Выкладывайся на полную. Ничего не держи в себе.

4. Я не хочу быть загадкой для своей дочери. Она узнает меня настоящую, я буду делиться с ней моими историями – историями падений, стыда и достижений. Она будет знать, что не одинока в диких условиях повседневности.

Вот кто я такая.

Вот моя история.

Вот мой хаос.

Вот что для меня значит принадлежать себе.

Пятая глава

Отвечай правдой на брехню. Корректно

Тот, кто лжет, и тот, кто говорит правду, играют за противоположные команды, если можно так выразиться. Каждый реагирует на факты, исходя из собственного понимания, однако одного защищает авторитет правды, а второй не собирается этому авторитету подчиняться и противостоит ему. Однако существует и третий – брехун. Он игнорирует существование правды, не уделяя ей никакого внимания.

Так что брехня опаснее лжи[28].

Гарри Франкфурт

Я благодарна Карлу Юнгу за напоминание о том, что парадокс – один из самых ценных духовных инструментов. Вероятнее всего, без него я бы просто злилась на практику настоящей причастности. Мне нравится идея отвечать правдой на брехню – и я верю в то, что это можно сделать корректно. Но меня бесит необходимость совмещать и то и другое.

В этой главе мы посмотрим на причины, по которым брехня поселилась на таких глобальных угодьях, и выясним, как оставаться вежливым и уважительным в противостоянии ей.

Брехня

Гарри Франкфурт – преподаватель философии в Принстонском университете, сейчас вышел на пенсию. Он работал в Йельском университете, Рокфеллеровском университете и Университете штата Огайо. В 2005 году вышла его маленькая книга «О брехне» – о том, чем брехня отличается от лжи и почему мы все временами ее предпочитаем.

В книге Гарри меня зацепили три вывода. Особенно приятно, что они совпадают с результатами моего исследования. Его участники говорили о том, как трудно оставаться верным своим принципам и быть цельным, когда тебя втягивают в эмоциональные дебаты и обсуждения, где нельзя оперировать фактами.

Первое различие между ложью и брехней: на мой взгляд, полезно видеть ложь противодействием правде, а брехню – полным отрицанием этой правды. Второе наблюдение Гарри заключается в том, что к брехне легко перейти в качестве аргументов, когда с нами говорят о том, чего мы не совсем понимаем. Гарри объясняет суть этой проблемы: нам кажется, что современный человек обязан иметь четкое мнение по каждому, даже незначительному, поводу. В результате, вместо того чтобы признаться в своем незнании, мы начинаем лепить что попало. Безумие – считать, что каждому из нас необходимо заиметь мнение по всем вопросам международной политики: от новостей из Судана и Вьетнама до результатов климатических перемен в Голландии или иммиграционного законодательства в Калифорнии.

Я поступаю так же. Трудно вспомнить, чтобы за последний год кто-нибудь спросил меня о чем-то, а я ответила, что у меня нет по этому поводу мнения. Даже если я ничего не знала, я вовлекалась в идеологические дебаты с той стороны, с какой бы выступило (как мне кажется) «мое сообщество». Точно так же я не могу вспомнить, чтобы в прошлом году я задала кому-то вопрос и получила ответ вроде «я не очень хорошо в этом разбираюсь, расскажи мне побольше».

Мы так редко проявляем любопытство! Ведь кто-то из «наших» имеет по этому поводу четкое мнение, и мы хотим помочь его отстоять. В культуре подстройки под других – дома, на работе, в более многочисленных социальных группах – любопытство видят слабостью, а если мы задаем вопросы, могут подумать, что мы ставим общепринятое мнение под вопрос (а не пытаемся разобраться получше).

Дальше Гарри рассказывает о том, что современная популярность брехни держится на нашем с вами скептицизме. Отрицая, что в принципе возможно узнать правду о том, как устроен мир, мы отказываемся от веры в конкретную четкую правду, которую можно узнать и распространить, а потому теряем шанс объективного подхода. Как будто мы все одновременно пожимаем плечами и говорим: «Какая разница? До правды докопаться так трудно, что я просто назову свое мнение верным, и дело с концом».

Слова Гарри выглядят пророчеством, которое сбывается в 2017 году. Он говорит, что как только мы решаем, что правду невозможно обнаружить, мы оставляем попытки быть честными и правдивыми с самим собой. Для меня это источник самой большой проблемы, к которой привела брехня в наше время: аргумента «ты с нами или против нас».

Кто не со мной, тот против меня

Как я говорила выше, одна из крупнейших причин сортировки – убеждение «ты с нами или против нас». Этот эмоциональный посыл слышен отовсюду. Все, от политиков до героев мультфильмов, регулярно просят нас занять какую-нибудь сторону. Это один из самых эффективных способов политической сортировки: в 95 % случаев мы выбираем сторону на основе эмоций и брехни, какие бы благие намерения за ними ни стояли.

Муссолини во многом опирался на фразу «Ты или с нами, или против нас» (O con noi o contro di noi). После 11 сентября Джордж Буш и Хиллари Клинтон обращались ко всему миру с той же формулой: или вы с нами в борьбе против терроризма, или вы против нас. Буш пошел дальше и выразился так: «Каждый народ должен решить: с нами он или с террористами»[29]. То же самое мы видим в любимых нами историях. В третьем эпизоде «Звездных войн» («Месть ситхов») Дарт Вейдер говорит Оби-Вану Кеноби: «Если ты не со мной, ты мой враг».

Мы приходим к соображению «с нами или против нас» в эмоционально трудные времена. Возможно, у нас даже нет цели манипулировать собеседником – мы пытаемся прояснить тот факт, что в этой ситуации сохранять нейтралитет опасно. Я согласна, что и такое случается. Одна из моих любимых цитат Эли Визеля: «Мы всегда должны выбирать, на чьей мы стороне. Нейтралитет поддерживает притеснителя, а не жертву. Молчание помогает мучителю, а вовсе не истязаемому»[30]. Но проблема в том, что эмоциональный призыв не всегда основан на фактах, и если нет, то он обращен к страху быть отвергнутым группой или считаться частью проблемы. Нам нужно разобраться, каким образом были выбраны стороны. Действительно ли это два единственных варианта? Разумно ли поставлен выбор, или это брехня?

В философии выбор «с нами или против нас» называется ложной дихотомией, или ложной дилеммой, – призывом игнорировать другие варианты, кроме некоторых двух рассматриваемых. Когда мы принуждаем людей выбирать одну из двух сторон, мы намеренно игнорируем другие возможности. А ведь если они существуют, бинарный вопрос «с нами или против нас» оказывается ложным. Но поздно: он уже эмоционально вовлек нас в некоторую вооруженную причастность: чтобы считаться своим, нужно выбрать правильную сторону. Вот только выигрываем не мы, а тот, кто бросил нам перчатку и предложил два тщательно сфабрикованных варианта. Критическое мышление помогает выйти за пределы формулировок «или-или». Но отказ участвовать в том, что подается как праведный гнев, требует смелости. Любопытство и право задавать вопросы (вместо того чтобы раз и навсегда решить) требует выхода из бункера уверенности в своей правоте. Даже если мы понимаем, что формулировка «или-или» – это слишком упрощенный подход, гораздо проще и безопаснее выбрать-таки одну сторону. Проблема представлена таким образом, как будто выход всего один. И если мы промолчим, нас автоматически демонизируют как «чужих».

Единственный правильный ответ – отказаться принимать условия игры и поставить под сомнение формулировку проблемы. Но не сомневайтесь: это выход в дикие условия. Почему? Ведь проблему подают так, чтобы замалчивать инакомыслие, очерчивая границы таким образом, чтобы дебаты, обсуждения и вопросы захлебнулись, отвергая все известные нам способы эффективного решения проблем.

Наше молчание дорого обойдется каждому из нас и обществу в целом. Люди расплачиваются цельностью. Общество платит разделенностью и тем, что мы разучиваемся решать проблемы сообща. Поданные эмоционально, но не основанные на фактах ответы редко опираются на эффективные и стратегические решения сложных вопросов. Люди не так часто обращаются к ложным дилеммам специально: реакция «или-или» обычно приходит в качестве защиты в ситуации, полной страха, кипящих эмоций, недостатка знаний. К сожалению, эти же условия – страх, кипящие эмоции и недостаток знаний – легко приводят к некорректной, скандальной дискуссии. Так можно войти в вечный цикл: брехня – грубый ответ – еще больше брехни.

Корректность

Гораздо проще оставаться корректными в борьбе с ложью – противодействие брехне быстро выносит нас за рамки учтивости. Брехня начинается не с правды и не опирается на нее. Поэтому спорить с ней трудно. Очень хочется тоже перейти на брехню: «Правда неинтересна, а важно только то, что думаю я». Здесь мне хочется вспомнить принцип асимметрии брехни Альберто Брандолини: «Для борьбы с брехней всегда нужно больше сил, чем для ее сочинения»[31].

Иногда брехня – это не страшно. Например, все понимают, что в слишком вежливом комплименте достоинства человека явно переоценены. Рассказываемые в моей техасской семье истории о том, как люди ходили в школу пешком по снегу вверх по горе, – очевидная небылица. Но когда ставки высоки, приходится отвечать на брехню правдой. Вот какие подходы могут быть в этом полезны.

Во-первых, отнестись к собеседнику со всей возможной доброжелательностью и щедростью. Постараться удержаться от предположения, что человек хотел навредить или увести внимание от важного. В горячих дискуссиях с нами случается всякое. Можно остро почувствовать стыд из-за того, что четкого мнения по вопросу нет, и это ощущение недостаточности подскажет какую-нибудь брехню. Можно искренне считать, что мнение основано на фактах, и не подозревать, что на самом деле это совсем не так. Кроме того, мы можем настолько застрять в боли и страхе, что правда и факты отойдут на второй план, а основное место на сцене займет эмоциональный призыв к пониманию или согласию. Щедрость, эмпатия и здоровое любопытство («Где ты об этом прочел? Откуда ты это узнал?») помогают прояснить источник информации и степень осведомленности собеседника.

Во-вторых, не забывайте о корректности. Институт цивилизованного подхода в государственных органах предлагает определение корректности очень близкое тому, что я обнаружила в ответах участников моего исследования. Основатели этой организации Кассандра Данке и Томас Спат пишут:

«Разговор корректный – значит бережный к личности, нуждам и верованиям собеседника. В таком разговоре не чувствуется унижения. Говорить корректно – это оставаться несогласным без неуважения, стараться находить точки соприкосновения при разногласиях, выслушивать собеседника достаточно долго, чтобы он преодолел свои предрассудки, показывать хороший пример. Корректный разговор – тяжкий труд истинного присутствия, особенно если разговариваем мы с тем, с кем во многом сильно и болезненно расходимся. Он важен политически, поскольку предвещает гражданские действия. Он важен еще и как возможность беседовать о властных структурах так, чтобы каждый голос был слышен и никто не был проигнорирован»[32].

Держа в голове все, что мы узнали о брехне, ложных дилеммах и корректности, послушайте две истории. В первой я расскажу о том, как столкнулась с подходом «с нами или против нас» в одной щекотливой ситуации. Вторая – о том, как я, не желая того, пропала в собственной брехне (как оно обычно и случается), и втянула свою команду в установку «с нами или против нас». Обе истории изменили меня, поэтому я хочу ими поделиться.

Носки на батарейках

Когда подошел мой четырнадцатый день рождения, я точно знала, что попрошу в подарок. Не надо мне свитеров Bobbie Brooks, лизунов, постеров Лейфа Гарретта и носков с пальцами. Я хотела серьезных, полезных подарков и составила список:

– бигуди Clairol (в удобном пластиковом контейнере с ручкой),

– альбом Rolling Stones ‘Some Girls’ (который я как-то одолжила подруге, а ее старший брат обменял его на пиво),

– джинсы Gloria Vanderbilt,

– сабо на каблуках Candie’s (их носили все крутые девчонки).

Мне подарили бигуди, джинсы Lee и замену альбому Rolling Stones. Родители предложили мне найти работу, чтобы позволить себе люксовые бренды Gloria Vanderbilt или Jordache, и найти других родителей, которые согласятся, чтобы я надела туфли Candie’s до того, как мне стукнет двадцать. Но перед тем как удалиться в свою комнату и погрузиться в песню Beast of Burden («Вьючное животное»), мне пришлось принять еще один подарок. По коробке было понятно, что он не из моего списка, но протягивая ее мне, отец еле сдерживал радость, и я сделала вывод, что там находится что-то ценное.

В коробке оказались носки на батарейках. Серые шерстяные самоподогревающиеся носки большого размера. Я, должно быть, выглядела растерянной, поскольку папа ободряюще сказал: «Да ладно тебе, малышка! Для охоты на оленя! Ноги не будут мерзнуть, пока в засаде сидим».

Я не почувствовала ни капли радости, получив этот бесполезный подарок. Я ни разу не подстрелила оленя во время предыдущих вылазок, но не была готова расстроить отца признанием, что больше не хочу охотиться. Ну допустим, я могла еще разок подстрелить куропатку или голубя, но уж точно не оленя. Охотничьи поездки были для меня лишь долгими днями торчания на одном месте в кустах с опаской отморозить все потроха и неуютными холодными ночами в спальных мешках с многочисленными двоюродными братьями и сестрами.

Я больше не ездила на охоту, носки не пригодились. А сейчас я с удивлением понимаю, какой большой частью моего детства была охота. Дом ходил ходуном, когда объявляли начало очередного сезона (даже если я решала не ехать). Моя семья жила в ритме этих сезонов – радостные семейные сборища, друзья в гостях, смех и вкусная еда.

Отец серьезно относился к охоте и учил нас тому же. Подстрелить можно только того зверя или птицу, на которых есть лицензия (и только в сезон). Убивать можно было только то, что потом подадут к столу. Эти твердые правила были для нас сродни заповедям на каменных скрижалях. Отец не одобрял тех, кто охотился ради трофеев или просто потому, что любил убивать. Мы готовили все, с чем вернулись охотники. В ресторане Бабба Гамп, например, круглый год угощают креветками, а мы постоянно ели дичь и оленину: стейки, сосиски, рагу, бургеры, солонину… Ничего не было лучше тех дней, когда охотники возвращались. Набивались по двадцать-тридцать человек в нашем доме или в доме тети и начинали свежевать мясо, готовить тамале, травить байки и смеяться. У моего отца было пять братьев и сестер, у меня – двадцать четыре двоюродных брата и сестры. Охота и рыбалка были и добычей провианта, и весельем для большинства из нас.

Все в семье владели оружием. В детстве у меня появилась пневматика, к пятому классу – охотничья винтовка. К этому возрасту большинство из нас начинали ходить на охоту. С оружием в нашей семье не шутили: нам не разрешали стрелять из того, что мы не умели разобрать, почистить и снова собрать.

Когда растешь в семье охотника, то знаешь, что пуля – это серьезно. Ты стреляешь, чувствуешь отдачу, знаешь, что произойдет, если попадешь в цель. Это не видеоигра. У моего отца и его товарищей по охоте отношение к автоматическому оружию всегда было простым: «Хочешь автоматику? Иди в армию».

Сейчас как родитель я оглядываюсь и вижу, до чего загадочно все было устроено в нашей семье: ты стрелял с детства, но по телевизору никаких жестокостей смотреть не позволялось. Фильмов, которые нельзя смотреть без родителей, я не видела до пятнадцати лет. Мы совершенно не считали стрельбу чем-то романтическим. Тогда не существовало видеоигр, но я хорошо представляю, как бы отнесся к ним отец.

Я гордилась семьей и нашими традициями. Как любой ребенок, я была уверена, что другие люди живут так же – скажем, им разрешено стрелять только на охоте, только по лицензии, только в сезон, только если они могут собрать и разобрать ствол. Со временем выяснилось, что все иначе. Законы о владении оружием приобретают все более очевидный политический подтекст и двусмысленность. Я теряю доверие к лоббистам, выступающим за свободное владение оружием. Национальная стрелковая организация (НСО) за последние годы резко изменила позицию. Когда-то она ратовала за безопасность. Сейчас она продолжает утверждать, что представляет интересы семей вроде моей, однако не поддерживает никакие разумные ограничения, ведущие к ответственному владению оружием.

Несмотря на мое отношение к политике НСО, мои родственники остаются на ее стороне, а многие друзья и коллеги резко выступают против любого владения оружием. Быстро стало понятно, что у меня нет крупной группы, к которой я была бы готова примкнуть, идеологически целиком и полностью ее поддерживая. В чем-то я согласна с одними, в чем-то – с другими. У меня не сразу сложился образ диких условий, чтобы описать, как одиноко мне было со своими убеждениями. Но это были (и есть) те самые дикие условия.

В прошлом году после выступления я беседовала со слушателями и упомянула радость, с которой мы с отцом готовимся учить моего сына стрелять по тарелкам. Одна слушательница с отвращением перебила меня: «Вот это да! Никогда бы не подумала, что вы любительница пистолетов и НСО-шница». Если вы считываете в этой фразе агрессию, неодобрение и презрение, то вы правы. Лицо ее было перекошено от недовольства.

Я постаралась ответить спокойно: «Я не уверена, что понимаю, что вы вкладываете в выражение “НСО-шница” и что вы подразумеваете, называя меня любительницей пистолетов». Она выпрямилась и строго сказала: «Если вы собираетесь учить ребенка стрелять, какие тут варианты? Значит, вы одобряете владение любым оружием и занимаете сторону НСО».

Вот оно. Ложная дилемма!

Если я учу сына стрелять по тарелочкам, то поддерживаю НСО? Ну уж нет.

Из всех организаций-лоббистов, исследованных мною за последние двадцать лет, НСО – лидер по использованию ложных дилемм и страха. Эта компания бросается словами «мы» и «они», разделяет людей на категории и рассказывает, кто прав и кто виноват. «Позволь другим покупать оружие – и они вломятся в твой дом, отнимут твои ружья, растопчут твою свободу, убьют всех, кого ты любишь, и покончат с американской мечтой. Они следят за нами. Они близко», – это чистая брехня. Точно такая же, как: «Если у тебя дома стоит ружье – любое ружье, – ты всегда можешь оказаться тем, кто стреляет в толпу. Мы видели это по телевизору». Нет и нет.

Я глубоко вдохнула, улыбнулась и ответила: «Ваше предположение ложно. Я поддерживаю право на ответственное хранение и использование оружия. Я принципиально не поддерживаю НСО, потому что я поддерживаю ответственное использование оружия».

Она злобно и растерянно посмотрела на меня: «Вы смотрите новости? Все эти массовые расстрелы в школах! Я не понимаю, почему вы не согласны, что у них нужно просто отобрать оружие».

Я сказала себе: «Давай еще разок!»

«Я не поддерживаю нынешнее законодательство по оружию. Я верю в проверку личности покупателя и периоды ожидания. Я не считаю, что закон должен разрешать продавать автоматическое оружие, большие патронташи и разрывные пули. Я не поддерживаю внос оружия в образовательные учреждения. Я…»

Она практически плюнула в меня: «Нечего рассусоливать. Вы или за, или против оружия – вот и весь разговор». Поскольку я уже начала писать эту книгу, мне удалось ответить так, как я всегда хотела отвечать в такие моменты, но раньше не хватало смелости. Я набралась сил и сравнительно спокойно сказала: «Я согласна, что это сложная и болезненная проблема, но кажется, вы меня не хотите услышать. Я не собираюсь участвовать в разговоре, где варианты урезаны до “за” и “против”. Этот вопрос слишком важен для меня. Если вы готовы поговорить детальнее, я согласна. И знаете, я не удивлюсь, если в процессе окажется, что нас с вами бесят и пугают одни и те же вещи».

Она извинилась, встала и вышла – больше я ее не видела. Вероятно, она теперь ненавидит меня. Люди, стоявшие в тот момент рядом, возможно, тоже меня ненавидят. Может, и вы ненавидите меня. Откуда мне знать? Это не хэппи-энд из кино, но мне нравится эта концовка, потому что она живая.

А еще я знаю: можно было бы сказать что-нибудь другое – успокаивающее, этичное. Можно было предать себя, уловить настроение группы и сказать то, что точно всем понравится, отреагировать как душа компании. Можно было слиться и не вступать в диалог в принципе. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что все в той группе были против оружия или как минимум против сложных разговоров об оружии. Наконец, я могла бы промолчать. Или впасть в истерику. Но вместо этого всего я выбрала принадлежать себе. Я сделала все, что могла, чтобы отказаться поддерживать разговор в формате «или-или». Я осталась в диких условиях, покинув безопасный идеологический бункер, которым в тот момент стала комната. И я говорила корректно, с уважением к собеседнице и к себе.

В диких условиях той ситуации мне было одиноко, но я справилась. Может быть, мне не понравилось то, как все повернулось. Может быть, это было не лучшим воспоминанием того дня. Но я оставалась цельной: мои слова соответствовали моим действиям. Пусть даже группа почувствовала, что я в чем-то ее предала, пустившись в трудные разговоры и отвечая подробно, но самое важное – я не предала себя. Знать, что в диких условиях возможно оставаться в живых – это знать, что можно придерживаться своих убеждений, доверять себе и преодолевать испытания эмоциональных джунглей. Это и есть настоящая причастность.

Глава администрации

Многих удивляет, что я не только преподаю и занимаюсь исследованиями, но еще и руковожу четырьмя компаниями, в которых работают двадцать пять человек.

Четыре мои компании называются «Смелые лидеры», «Путь отважных», магазин «Банка стеклянных шариков» и зонтичный бренд, управляющий остальными, – «Научно-исследовательский и учебный центр Брене Браун». Мои сотрудники присматривают за интернет-магазином, планируют мои выступления, следят за бесплатными волонтерскими проектами, разрабатывают мой авторский курс обучения, наблюдают за программой интернатуры социальных работников, поддерживают обратную связь с читателями и клиентами, анализируют вместе со мной большие объемы данных, производят и публикуют цифровой контент и проверяют, совпадают ли все эти конкретные дела с нашей миссией и учитываются ли в документах.

Общая миссия моих компаний – «делать мир отважнее с помощью любимой работы с людьми, о которых мы заботимся, так, чтобы наши действия совпадали с нашими ценностями». Каждый раз, входя в офис, я чувствую себя счастливой, потому что все эти прекрасные люди решили работать на меня. Больше всего времени я провожу с командой топ-менеджеров, состоящей из трех человек: Мердок (управляющий директор), Чарльз (финансовый директор) и Сюзанна (президент компании и исполнительный директор). Год назад я так закрутилась в потоке дел (работа над текстами, поездки и выступления, преподавание, исследования, ежедневное управление компаниями – тогда это тоже было на мне), что команда топ-менеджеров потребовала собрать срочное совещание в Гальвестоне, чтобы разобраться, как вывести меня из непродуктивного состояния. Мне становилось все хуже и хуже. Стив взял на работе выходной и присоединился к нам – он знает, как мне трудно делегировать и отпускать, и хотел убедиться, что на этот раз что-то изменится. Казалось, из «автора книги и блогера» я слишком быстро перевоплотилась в «генерального директора четырех компаний». Я получила слишком много разом и не успела перестроиться.

Мы собрались вдвенадцатером, включая троих топ-менеджеров. В повестке стояло три пункта:

1. Составить исчерпывающий список моих занятий, чтобы вычислить, что можно передать другим.

2. Выработать стратегию, с помощью которой я смогу держаться на плаву.

3. Переписать все идеи, планы и стратегии, роящиеся у меня в голове, на бумагу, чтобы всем вместе расставить приоритеты.

Мы начали обсуждать, и через два часа кто-то предложил гениальное решение сразу всех вопросов: назначить кого-нибудь на должность «главы администрации». Я засмеялась, потому что вспомнила Лео Макгерри, главу администрации президента Бартлета в сериале «Западное крыло»[33]. Но остальные не смеялись – все были крайне серьезны. Мне показалось, что это решение гарантирует успех нашему экстренному совещанию. А когда через полчаса обсуждений один из участников согласился перейти на эту позицию, я почувствовала себя очень легко и радостно, чего не случалось уже как минимум год. Я расчувствовалась – даже слезы навернулись на глаза! Идея с главой администрации казалась все более и более заманчивой, а когда я чем-то увлекаюсь, это заметно невооруженным глазом.

Я натура чувствительная и впечатлительная. Да, я люблю хохотать над отличной шуткой до слез, но в то же время большинство друзей считают меня серьезным человеком. Когда я впервые услышала об этом, то даже обиделась. Я-то всегда считала себя бодрой и взбалмошной, как героиня Мег Райан в фильме «Французский поцелуй»[34]. Проконсультировавшись со Стивом, я получила такой ответ: «Добрая и смешная? Да. Бодрая и взбалмошная?

Нет. Серьезная? Почти всегда».

Команда уже давно подметила, что иногда под наплывом чувств я фокусируюсь (и даже фиксируюсь) на какой-то мыли или идее – они называют это «Брене в аэродинамической трубе». Говорят, в такие моменты со мой трудно даже устоять рядом, не то что противоречить. И вот я снова зафиксировалась! Глава администрации. Управляющий аэродинамической трубой. Посмотрела на коллег и сказала: «Эта позиция может стать решающим фактором успеха. Давайте изберем главу прямо сейчас.

Здесь и сейчас!»

Топ-менеджеры бросали неодобрительные взгляды. Но я упивалась свободой после долгого отчаяния и отказывалась их замечать. Глубоко вдохнув, я сказала: «Если мы не начнем сейчас, завтра ничего не поменяется. Мы же этого не хотим, правда?»

Мои сотрудники замолчали. Я открыла чистый лист в рабочем блокноте и написала крупными буквами: ГА. Ниже я пронумеровала пункты списка, чтобы записать одна за другой все обязанности главы моей администрации. Как только я все это передам, у меня снова будет ощущение, что я живу своей жизнью. Ужасно заманчиво.

Все притихли. Я оторвалась от своего списка и увидела, что Сюзанна подняла руку. Она хотела что-то спросить.

У нее было красноватое лицо.

Я улыбалась, потому что это выглядело забавно: почему бы ей просто не сказать, зачем нужна рука? Я посмотрела на нее и сказала: «Да, Сюзанна?»

Лицо у Сюзанны горело, но говорила она уверенно. Она смотрела мне в глаза и медленно произнесла: «Я хочу напомнить всем присутствующим, особенно топ-менеджерам, что мы принимали решение не нанимать людей и не переводить их на другие позиции во время крупных совещаний. Мы договаривались не бежать вперед, а проговаривать все не спеша в маленьких командах до того, как мы примем решение вроде такого».

Я почувствовала, как из меня выходит воздух. Позже Стив сказал, что я даже внешне сдулась, как шарик. Легкость, радость и надежда оставили меня. Я недовольно смотрела на Сюзанну. Разочарование быстро превращалось в гнев. Но не успела я сказать ни слова, как Сюзанна продолжила: «Я не согласна, что у нас всего два варианта: или начнем сейчас, или завтра ничего не поменяется. Мы будем работать над этой задачей до того момента, пока все не поменяется. Но мы вообще-то договаривались не принимать решений в таких условиях, и я не согласна нарушать это правило».

Объявили перерыв. Я убежала в туалет и разрыдалась. Мне было так тяжело! Я чувствовала себя совершенно изможденной. Я нуждалась в помощи и поддержке. В итоге я прорыдала минут пять и почувствовала глубокую благодарность Сюзанне. Она была совершенно права. Невыносимо трудно отказываться от волшебной таблетки, даже несмотря на то, что под ее облаткой – брехня.

Отчаянные моменты требуют отчаянных решений, а последние часто замешаны на брехне. Сюзанна ждала меня снаружи. Я вышла и поблагодарила ее за отвагу. Она ответила, что хорошо знает, как ужасно я себя чувствую из-за рабочей нагрузки и как важно решить эту проблему. Она обещала, что вместе мы найдем решение, и попросила не торопиться.

По сей день Сюзанна описывает этот момент как один из самых сложных в нашей совместной работе. Возразив начальнице, она ступила в самые настоящие дикие условия. Все остальные молчали. Она чувствовала себя незащищенно и одиноко, ей было страшно. С того дня мне стало понятно, что я могу доверить Сюзанне что угодно. В итоге чуть позже именно она стала президентом «Группы исследований и образования Брене Браун», а я делегировала ей принятие ежедневных решений. Она отлично справляется.

После того случая вся команда поняла, насколько важно поддерживать в наших компаниях обстановку, в которой возможна настоящая причастность. Если руководитель ждет от сотрудников риска, мнений, обратной связи, искренности, инноваций – нужны условия, в которых можно не бояться все это проявлять. Нужны руководители, которые поддержат решение профессионала выйти в дикие условия, принадлежать себе и отвечать правдой на брехню.

Корректность тоже очень важна. Новые исследования говорят о том, как грубость и небрежность в общении до основания разрушают команды и организации. Кристин Порат, преподаватель менеджмента в Джорджтаунском университете, пишет: «Некорректное поведение плохо сказывается на командной работе, мешает сотрудничеству, подрывает психологическую безопасность, снижает общую эффективность группы. Унижающие или дискредитирующие комментарии, оскорбления и другие проявления грубости разрушают уверенность в себе, ставят под удар доверие и уничтожают искреннее желание помочь даже у тех, кто не был мишенью таких проявлений»[35]. Она обращается к своему исследованию и прочим данным, чтобы показать: корректное и уважительное поведение внутри группы повышает отдачу от работы и укрепляет связи.

Мне удалось взять интервью у тренера Национальной футбольной лиги Пита Кэрролла[36] – он тренирует «Сиэтлских Морских Ястребов». Вот что он рассказал о настоящей причастности и смелом лидерстве:

«Безусловно, гораздо проще руководить в культуре с жесткими правилами и стандартами – пусть все подстраиваются. Тех, кто подчиняется, можно ставить в пример, тех, кто сопротивляется – затыкать. Но таким образом можно много чего упустить – например, возможность помочь членам команды разобраться в своих талантах и умениях. В «культуре подстраивания» упущена возможность понять, что происходит внутри каждого игрока, чего ищет их душа. Руководитель, стремящийся к настоящей причастности, обеспечивает условия, в которых уникальность будет не подавлена, а отпразднована. Такому лидеру нужны игроки, готовые проявлять все лучшее, что у них есть. Моя работа тренера – распознавание личного вклада каждого. Сильный руководитель поможет игроку поверить в себя».

Слово – это оружие

Иногда корректность выглядит как уважение и щедрость. Недавно я провела онлайн-урок с Харриет Лернер о том, как искренне и душевно извиняться, и о том, как принять извинение, когда вы его выслушиваете. Это было круто и очень сложно. Мне кажется, этот урок можно транслировать по какому-нибудь Оруэлловскому телеканалу на всю страну – такие навыки пригодятся каждому!

Харриет рассказала о практике выслушивания, о том, как просить прощения без предупреждений или исключений. Я поняла, что в защитной стойке невозможно быть открытой и вкладываться в те отношения, что для меня важны. Конечно же, мне гораздо приятнее чувствовать свою правоту. Я хочу выигрывать. Но настоящей причастности так не получить. Необходимость чувствовать себя правыми возрастает, когда мы попадаем на незнакомую и враждебную территорию, где нас атакуют. Например, политкорректность. История этой концепции так безумна и невыносима, как и дискуссии о ней, к которым мы пришли. В наши дни это настолько затасканное слово, что я предлагаю вместо нее говорить об инклюзивном языке.

Вспоминая все, что говорилось выше о дегуманизации, я настаиваю на ценности инклюзивного языка. Он критически важен, стоит абсолютно всех приложенных усилий и делает дискуссию корректнее. Мы любим занимать правильную сторону, когда речь идет о крупных политических делах, и не любим уделять внимание ежедневным вопросам, которые могут быть до такой же степени унизительными.

Допустим, вам диагностировали тревожное расстройство, а вашему ребенку – дефицит внимания. Что бы вы почувствовали, услышав, как врач говорит: «Тревожность записана на два часа, потом придет дефицит внимания, и можно расходиться»? Инклюзивный язык предполагает, что вы не тревожное расстройство, вы – человек с тревожным расстройством. Это важно для всех. Никто не хочет быть уравненным с болезнью или любой другой характеристикой.

Но есть одна сложность, я не раз сталкивалась с ней, анализируя результаты исследования. Даже инструменты корректного общения можно использовать для унижения группы людей. С инклюзивным языком происходит то же самое. Я приведу примеры.

Один участник лет тридцати рассказал, как ему пришлось поехать на машине к родителям из Лос-Анджелеса в Ньюпорт-Бич. Все утро в дороге он говорил себе, что хочет быть более вежливым и толерантным к проявлениям своего отца. Ссоры стали для них привычным способом общения, и сын хотел что-то изменить.

К обеду он добрался до пункта назначения. Заводя вежливый разговор на кухне, он спросил отца, что за люди недавно поселились по соседству.

Отец ответил: «Отличные соседи! Мы их приглашали на ужин пару раз и подружились. На следующей неделе пойдем к ним в гости. Они с Востока. Готовят особенные пельмени, которые очень хочет попробовать твоя мама». Сын рассказал, что в этот момент он резко оборвал отца:

«С Востока? Боже, пап, ты серьезно? Это же расизм!»

Отец не успел ничего возразить, а сын продолжал: «Говорить про людей “они с Востока” – это ужасно! Ты хотя бы знаешь, откуда они конкретно? Нет такой страны – Восток. Какой стыд!»

Отец отвернулся. Когда он наконец посмотрел на сына, в его глазах стояли слезы: «Прости, сынок. Я не знаю, чем так разозлил тебя. Все, что я говорю или делаю, недостаточно хорошо для тебя».

Тишина.

Отец добавил: «Я бы остался и послушал, какая я невежливая задница, но мне нужно отвезти соседку, которую я предположительно ненавижу, к врачу – ее мужу прооперировали катаракту. Она не водит машину и утром вызывала такси».

Во время нашего интервью сын сказал, что не знал, что ответить или как поступить, поэтому вышел из кухни, не дожидаясь, пока удалится отец.

Вторая история случилась со мной. Я вела короткий курс на полдня по сопротивлению стыду (ирония!) для двухсот участников. В середине курса мы устроили перерыв. Я копалась в своих записках – ко мне подошла женщина и сказала: «Вы даже не представляете, как задели меня утром».

Я оцепенела. Время замерло, в ушах привычно зазвенело, все поплыло перед глазами – типичная реакция на стыд. Я не успела и слова сказать, как она продолжила: «Ваша работа поменяла мой взгляд на жизнь. Благодаря вам я сохранила брак и воспитала детей. Сегодня я здесь, потому что вы – важный учитель в моей жизни. Но через пятнадцать минут после начала вашего курса я узнала, что вы поддерживаете дискриминацию. Я доверяла вам, а вы оказались фальшивкой».

Волна стыда накрыла меня. Деваться от нее было некуда. Все, что я смогла, – пробормотать: «Я не понимаю». Она ответила: «Вы употребили слово «выцыганить».

Я снова буркнула, что не понимаю.

Она прикрикнула: «Выцыганить! ВЫЦЫГАНИТЬ! Как произносится это слово по буквам?»

Вопрос был странный, но меня слишком далеко унесло в кроличью нору стыда, чтобы ответить что-нибудь полезное вроде: «Я вижу, что вы рассержены, давайте поговорим». Я прикинула, каким проверочным словом можно проверить написание. В голову лезла только цинга (конечно). «Хм-м-м… В-Ы-Ц-А-Г-А-Н-И-Т-Ь?»

Она завопила: «Нет! Нет такого слова! В-Ы-Ц-Ы-Г-А-Н-ИТ-Ь! Как «цыган»! Это расистское словечко, оно унижает цыган!»

Я задумалась. Может быть, я подсознательно ненавижу цыган и в ходе моего выступления незаметно выдала себя? Мог ли под маской приветливого социального работника скрываться цыганоненавистник?

Нет. Я понятия не имела, что это слово прозвучит обидно для цыган и моей слушательницы.

Вероятно, мое удивленное выражение лица дало ей понять, что я не вру. Она сказала: «О боже. Вы не знали.

Вы не специально так сказали, правда же?»

К этому моменту я расплакалась. «Извините, пожалуйста. Я понятия не имела, как это звучит. Я прошу прощения», – сказала я. Она обняла меня, и мы поговорили еще несколько минут. Когда группа вернулась с перерыва, я объяснила, что произошло, и принесла извинения группе за использование этого слова. Но если честно, я так и не пришла в себя в тот день.

Мужчина, навещавший отца, мог бы легко сказать: «Знаешь, пап, люди сейчас не говорят «с Востока», это может прозвучать грубо. Язык быстро меняется – думаю, тебе стоит знать, что общепринятый тон этого выражения сменился». Если бы он хотел проявить эмпатию, можно было бы добавить: «Я тоже каждый день узнаю что-нибудь новое».

Если моя работа действительно повлияла на ту женщину так сильно, она могла бы проявить душевную щедрость. Например, предположить, что я не хотела никого задеть. Она могла бы сказать: «Я не знаю, в курсе ли вы, но “выцыганить” – унизительное слово, основанное на болезненном для цыган стереотипе». Я почувствовала бы благодарность, а не всепоглощающий стыд.

Не знаю, как для вас, а мне важно знать, говорю ли я что-то настолько обидное. Я хочу, чтобы мои слова звучали по-доброму, потому что хорошо знаю, насколько это важно. Будет ли этот разговор неловким? Да. Сложно ли корректно рассказывать другому, как его слова тебя задели? Да. Необходимо ли при этом выходить в дикие условия? Да. Но для того, чтобы нас услышали, а не ушли в защиту, придется быть уязвимыми – это сложно сделать, когда мы превращаем слова в оружие.

BRAVING

Отвечая правдой на брехню и практикуясь в корректности, нужно для начала заглянуть в себя. Изучить свои реакции, провоцирующие на брехню или мешающие корректному общению.

Вернемся к семи элементам доверия. Вот какие ситуации требуют пристального внимания:

Границы. Как со мной можно разговаривать и как нельзя? Как я поступаю с границами, когда увязаю по колено в брехне?

Надежность. Брехня – это отказ от уверенности. Трудно доверять или быть тем, кому доверяют, когда в диалоге проскальзывает брехня.

Ответственность. Как я доношу до себя и других приоритет искренности над брехней? Что помогает реже ударяться в эмоции и оставаться корректной?

Тайна. Корректность предполагает конфиденциальность. Брехня игнорирует правду и нарушает договоренности.

Цельность. Что необходимо, чтобы оставаться верным себе перед лицом брехни? Как остановиться в пылу эмоций и сказать: «Знаешь, кажется, этот разговор перестал быть продуктивным»? Как сказать: «Мне нужно получше разобраться в вопросе, прежде чем говорить об этом»?

Отказ от оценки. Как удержаться и не считать себя проигравшим, когда правильно будет сказать: «Я плохо в этом разбираюсь. Расскажи, пожалуйста, как ты смотришь на этот вопрос и почему он для тебя важен»? Как увидеть возможность установить связь с кем-то в словах: «Я ничего об этом не знаю»?

Благородство. Какое самое доброжелательное и щедрое предположение я могу сделать об окружающих? Какие границы помогут мне быть добрее и терпимее?

Я знаю, что практика корректного ответа правдой на брехню может казаться парадоксом, но это – основа настоящей причастности. Карл Юнг писал, что «только парадокс достаточно сложен, чтобы передать полноту жизни»[37]. Мы – сложно устроенные существа, которые утром просыпаются и вступают в борьбу против ярлыков, унижения, стереотипов и характеристик, не отражающих нас во всей полноте. Если мы не рискуем высказываться и быть на своей стороне, когда соглашаемся на выданные нам категории, в которые не хотим вписываться, нас поглощают разобщенность и тягостное чувство одиночества. Рискуя выйти в дикие условия (или более того – превратиться в них), мы получаем доступ к глубокой связи с собой и чем-то самым важным.

Шестая глава

Держись за руку – за руку незнакомцев

Во времена духовного кризиса курс на настоящую причастность опирается на деятельное укрепление веры в неразрывную, объединяющую нас мощную силу. Эту духовную связь между нами не уничтожить. Зато наша вера в нее регулярно подтачивается и вполне может нас покинуть. Когда мы перестаем верить, что нас объединяет что-то большее, чем мы сами, связанное с любовью и сопереживанием, мы возвращаемся в идеологические бункеры. Там можно ненавидеть «иных», отвечать брехней на брехню, дегуманизировать и держаться на безопасном расстоянии от диких условий бытия.

Удивительно, но факт: вера в общечеловеческое единство придает нам храбрости в диких условиях. Я отстаиваю то, во что верю, пока знаю: несмотря на критику и скептицизм, я неразрывно связана с другими людьми – да так, что эту связь невозможно уничтожить. Но если я не верю в то, что мы связаны, изоляция в диких условиях может стать невыносимой, и я предпочту оставаться со своей фракцией, высказываясь только там, где со мной заведомо все согласны.

Как бы ни была напряжена обстановка в мире прямо сейчас, не только жизнь под лозунгом «С нами или против нас» ослабляет веру в общечеловеческое единство. Подливает масла в огонь ежедневное общение с людьми. Они прекрасны и одновременно могут быть невыносимыми.

Мой любимый комикс про Снупи – тот, в котором Лайнус стонет: «Я люблю человечество! Но не выношу конкретных людей»[38]. Выносить рутинное общение может быть невероятно сложно. Самое печальное, что довести вас до ручки гораздо проще близким людям. Давайте поговорим о том, как с этим справляться.

Мягкий покров

Я очень люблю короткое видео Пемы Чодрон под названием Lousy World («Дурацкий мир»)[39]. В нем Пема рассказывает о совете буддийского монаха Шантидевы в ответ на аналогию о расстроенном и разочарованном состоянии человека. Я выписала текст из этого видео и отредактировала его. Обнимемся! Проблема болезненная и до той степени знакомая, что делается неуютно.

«Дурацкий мир, дурацкие люди, дурацкое правительство, все дурацкое! Дурацкая погода… Я в бешенстве. Слишком жарко. Слишком холодно. Мне не нравится этот запах. Передо мной стоит слишком высокий человек, а рядом сидит слишком толстый. А вот этот облился духами, на которые у меня, между прочим, аллергия! Фуууу…

Как прогулка босиком по обжигающему песку (или битому стеклу, или полю с колючками). Твои ступни ничем не защищены, и ты говоришь: „Это уже слишком. Мне больно, я плохо себя чувствую, они режутся, ногам неприятно, к тому же слишком жарко!” Тебе приходит в голову гениальная идея: покрыть дорогу мягкой телячьей кожей. И ногам полегчает. Раскладывать перед собой покров, чтобы сделать следующий шаг, – это примерно как говорить: „Я избавлюсь от нее, я избавлюсь от него. Я установлю комфортную для себя температуру, я запрещу производство духов, и больше ничего меня не будет беспокоить. Я уничтожу комаров и все остальное, что меня беспокоит, во всем мире – и наконец стану счастливым человеком».

(Пема молчит.)

«Вы смеетесь, но мы поступаем именно так. Наш привычный подход – прикрыть и запретить. Мы считаем, что боль отступит, если мы избавимся от всего, застелим все плотным покровом из кожи. И тогда ничто не будет резать босые ступни. Но в результате не останется ничего. Шантидева говорит: „Просто оберни ноги кожей”. Другими словами, если надеть обувь, можно ходить и по обжигающему песку, и по битому стеклу, и по шипам – ступни уберегутся от порезов и ожогов. По аналогии можно поработать со своим сознанием, а не пытаться переделать мир, – тогда ты остынешь и поймешь, что все достижимо и мир не так уж ужасен».

Скажем, мы любим человечество в целом, но нас достали конкретные люди. Мы не можем накрыть все, что не нравится. Как в таком случае восстановить и укрепить веру в человеческое единство? Общий ответ, родившийся в моем исследовании, удивил меня. Приходить, чтобы праздновать или горевать вместе. Те, кто верит в объединяющую силу, решаются присоединиться к общей радости или печали, даже если вокруг незнакомцы, чтобы испытать драгоценное чувство общности. Видя, как люди воссоединяются вновь и вновь, мы и сами обретаем веру в ту самую глубокую взаимосвязь.

Я не сразу поняла, о чем говорят участники исследования, но было интересно углубиться в эту мысль. А потом я разобралась, и стало понятно, почему мне всегда нравилось присоединяться к общему переживанию. Приходя в церковь, чтобы помолиться вместе с другими прихожанами, я чувствую общность и с теми, у кого другие взгляды, и с теми, кого мне часто хочется по-дружески ударить в плечо.

Почему я плакала, когда привела детей на концерт моей любимой группы U2? Почему они обняли меня и держали за руку, когда звучали дорогие моему сердцу песни? Почему я каждый раз гордо встаю/расправляю плечи, когда играет гимн Техасского университета? Почему я учу своих детей важности похорон: если ты можешь прийти, это нужно сделать? Ты принимаешь участие. Поешь каждую песню. Читаешь каждую молитву, даже если язык непонятен и у тебя другая религия.

Я всегда чувствовала, что такие моменты невероятно важны. Я подозревала, что они связаны с духовным благополучием и позволяют чувствовать связь с человечеством, даже по уши погрузившись в сложные исследования. Но у меня не было этому объяснения. А теперь есть. Давайте рассмотрим, что за смысл лежит в коллективном опыте переживания радости и горя.

Ты никогда не останешься один

Несколько лет назад я увидела твит Криса Андерсона[40], владельца и куратора конференций TED[56]:

«Когда футбол – это религия. Мурашки по спине: австралийские болельщики поют You’ll Never Walk Alone на стадионе».

Дальше стояла ссылка на YouTube. По ней – видео, на котором девяносто пять тысяч австралийских фанатов Ливерпульского футбольного клуба на трибунах стадиона в Мельбурне раскачиваются в унисон, держат красные шарфы и со слезами на глазах поют хором гимн своей команды[55].

Я удивилась, почувствовав, как и у меня навернулись слезы. Поскольку видео посмотрели почти восемь миллионов человек, вероятно, это почувствовала не только я! Не только футбольные фанаты и не только любители спорта ощутили мурашки, о которых написал Крис. Первый комментарий под видео вообще был от фаната противоборствующей команды – Манчестера – и состоял из одного слова: РЕСПЕКТ.

Даже если мы не принадлежим к группе людей, переживающих момент единства, мы чувствуем накал эмоций, понимаем, что происходит, можем присоединиться к переживанию.

После этого видео я договорилась со Стивом почаще выделять время, чтобы всей семьей смотреть футбольные матчи, ходить на концерты и спектакли. Пристрастившись к YouTube, я начала забывать, как важны такие моменты. Переживать вместе живые эмоции – совсем другое дело!

По волнам нашей памяти

Если ты, читатель, мой ровесник (плюс-минус 10 лет) и вырос в Техасе, при упоминании кантри-певцов Джорджа Стрейта и Гарта Брукса ты наверняка испытываешь приятную ностальгию.

Когда мы с сестрами Эшли и Барретт вспоминаем подростковые годы – мальчиков, с которыми мы встречались, минуты счастья и печали, джинсы, узкие до такой степени, что приходилось пользоваться плоскогубцами, чтобы застегнуть молнию, и умопомрачительно высокие начесы, – Гарт Брукс и Джордж Стрейт отвечают за саундтрек к нашим воспоминаниям. У каждой истории из детства есть песня, и к каждой песне найдется история.

В прошлом году мы с родными (я, Стив, мои сестры, а также Фрэнки, муж моей сестры Барретт) отправились в Сан-Антонио на концерт Гарта Брукса и Триши Йервуд. Там нас встретили друзья – Рондал и Майлз. Рондал много лет работал с Гартом, поэтому сбылась наша давняя мечта – нас пустили в гримерку. Как я и надеялась, Гарт и Триша оказались теплыми и простыми в общении. Сам концерт тоже был замечательным. Мы знали наизусть слова ко всем песням. Все, кто бывал на выступлениях Гарта, в курсе, какой он весельчак. Но лучше всего он спел нашу любимую песню Callin' Baton Rouge («Я снова звоню в Батон-Руж»). Мы и не подозревали тогда, что Рондал все время снимал нашу тусовку на камеру, и теперь я не могу сдержать слез, пересматривая запись.

Три или четыре месяца спустя мы с сестрами и племянницами ехали куда-то на машине. Я повернулась к Барретт и предложила: «Послушаем Baton Rouge?»

Габи, шестилетняя дочка Барретт, не согласилась: «Нет!

Я хочу песню номер один! Мы всегда под нее поем».

Барретт засмеялась: «Это и есть наша песня номер один». Оказалось, что мы с сестрами по отдельности после того концерта слушаем ее на повторе. У каждой из нас до концерта был компакт-диск, но только после того момента единения и радости мы начали слушать Callin' Baton Rouge по три раза в день. Песня возвращала нас к счастливым воспоминаниям. Если посмотреть видео Рондала, видно, что это чистая любовь: к музыке, к общему детству, друг к другу.

Мы с сестрами держимся за руки, обнимаемся и кричим что есть силы знакомые с детства строчки, в которых влюбленный снова и снова просит телефонистку соединить его с городком Батон-Руж:

Operator, won’t you put me on through?

I gotta send my love down to Baton Rouge.

Да будет свет!

Я большая фанатка Гарри Поттера. Моя дочь Эллен выросла на саге Джоан Роулинг про мальчика-волшебника, мы с ней всегда стояли первыми в очереди на фильм или в кассу книжного магазина в первый день продажи очередной части книги.

В 2009 году мы пришли на премьеру фильма «Гарри Поттер и Принц-полукровка». Зрители надели шарфы Гриф-финдора (факультета Гарри), нарисовали на лбах шрамы Гарри, запаслись футболками Keep calm and carry a wand («Сохраняйте спокойствие и берите с собой волшебную палочку»).

К сожалению, в конце фильма умирает Дамблдор, мудрый наставник Гарри, духовный лидер и директор Хогвартса – школы чародейства и волшебства. Гарри бросается к его телу в слезах. Дамблдор для Гарри был старшим товарищем, почти родителем. Смысл сцены ясен, даже если вы не знакомы с сюжетом: молодой герой теряет своего защитника. Это важный эпизод путешествия героя, об универсальности которого подробно рассказывает Джозеф Кэмпбелл[41].

Вокруг тела профессора Дамблдора собираются школьники и преподаватели. В небе загорается злобное лицо Волан-де-Морта, виновного в смерти директора школы. Гарри кладет руку на грудь Дамблдора и плачет. Профессор Макгонагалл, великолепно сыгранная Мэгги Смит, поднимает свою волшебную палочку. С ее кончика льется свет. Школьники и учителя по одному поднимают свои палочки к небу – и свет постепенно заполняет все пространство.

Тут я вспомнила, что нахожусь не в Хогвартсе, а в кинотеатре города Хьюстона. Я оглянулась по сторонам. И увидела, как двести незнакомых друг с другом заплаканных зрителей поднимали руки вверх, словно держали в них волшебные палочки. Почему? Мы – люди, мы верим в свет. Пусть Гарри Поттера не существует, но общечеловеческое единство вполне себе реально. Наш общий свет силен. Перед лицом жестокости, лжи, предательства и темных деяний мы объединяемся и стоим рядом, плечом к плечу.

Люди с шоссе FM 1960

Я точно знаю, как я провела 28 января 1986 года. Я ехала на машине по четырехполосному шоссе FM 1960, неподалеку от местечка Кляйн, пригорода Хьюстона, в котором я жила в школьные годы. Проезжая перекресток, я заметила что-то странное. Машины одна за другой выезжали на обочину и останавливались. Некоторые глохли прямо посередине дороги. Сперва я подумала, что сзади едет скорая или пожарная машина, поэтому ее стараются пропустить. Но ни в боковых зеркалах, ни в зеркале заднего вида не было видно мигалок.

Медленно обгоняя пикап, припаркованный на обочине, я заглянула в его кабину. Мужчина схватился за голову и облокотился на руль. Я подумала: «Неужели началась война?» – остановилась сразу за ним и включила радио, чтобы услышать: «Повторяю: космический корабль „Челленджер” потерпел катастрофу и взорвался».

Нет. Нет. Нет. Нет. Я заплакала. Машины на шоссе останавливались, люди выходили из машин. Как будто каждому было важно разделить только что услышанную ужасную новость и почувствовать, что он не одинок в своей печали.

Для жителей Хьюстона НАСА – это не только драгоценный маяк, указывающий путь в космос. Там работают наши друзья и соседи. Это наши люди! Криста Маколифф, погибшая в «Челленджере», должна была стать первой учительницей, полетевшей в космос. Да и вообще учителя по всему миру – наши люди.

Через пять или десять минут люди на шоссе собрались с силами, разошлись по машинам и продолжили движение. Возвращаясь в дорожный поток, каждый включил фары. Об этом не просили по радио. Каким-то образом каждый из нас решил, что так будет уместно выразить горе и сопереживание. Я не знала никого из тех, с кем провела несколько долгих минут на шоссе FM 1960, но если вы спросите, где я была, когда «Челленджер» взорвался, я отвечу: «Среди своих – среди людей с шоссе FM 1960».

Мы выбираем любовь

В том самом году наши дети пошли в школу. Их дети тоже были первоклашками. Наши боль, страх, ужас, сопереживание были безграничны. Мы собрались низачем – просто чтобы побыть вместе. Мы не стремились разобраться, что именно стало причиной трагедии в далекой школе другого американского штата, – мы не хотели, чтобы такие причины вообще существовали.

Мы сидели вместе и тихо плакали: группа родителей, соседей, друзей и незнакомцев, которым была необходима компания, чтобы пережить страшные новости. 15 декабря 2012 года. За день до этого двенадцатилетний Адам Лэнза застрелил двенадцать школьников в возрасте от шести до семи лет и шесть учителей в начальной школе «Сэнди-Хук» города Ньютаун в штате Коннектикут, а потом покончил с собой.

Я подумала тогда: «Если бы все матери мира встали на колени рядом с родителями школьников, погибших в Ньютауне, возможно, мы смогли бы разделить их боль. Я согласна подставить плечо, чтобы хоть как-то облегчить их ношу, пусть даже моя собственная жизнь станет от этого немного тяжелее».

В тот день мы не ударились в активизм. Мы не организовывали фонды для семей погибших. Мы не требовали от директора наших школ повысить уровень безопасности. Мы не обращались за помощью к местным властям и не постили ничего на Фейсбуке. Мы были готовы заняться всем этим завтра. Но в день, последовавший за массовым убийством, мы сели рядом и плакали в тишине. Мы делились друг с другом безграничной болью и страхом.

И знаете, каким-то образом это нас успокаивало.

Оставаться наедине с бесконечными новостями об общенациональной трагедии, читать бесчисленные статьи в Интернете – это замкнутый круг, кратчайший путь ко «вторичной травме» – переживанию, похожему на посттравматический синдром у социальных работников, медсестер и родственников пострадавших. На следующий день после массового убийства в начальной школе я выбрала сидеть и плакать со своими соседями и друзьями. Затем я отправилась в церковь, чтобы плакать с незнакомцами.

Тогда мне бы и в голову не пришло, что в 2017 году я буду выступать на благотворительном мероприятии Центра Стойкости Ньютауна перед родителями погибших детей и другими зрителями. Благодаря своим исследованиям я знаю: очень немногие из нас согласны и способны сидеть рядом с теми, кому плохо. Что еще хуже – дискомфорт, с которым мы не умеем справляться, задевает тех, кому сейчас плохо, и укрепляет нашу изоляцию. Я начинаю думать, что решение плакать с незнакомцами может спасти мир.

Въезжая в Ньютаун, я вижу дорожный баннер: «Мы – Сэнди-хук. Мы выбираем любовь». В тот самый день, когда я сидела в комнате с другими матерями из соседних домов и плакала, я не понимала, что происходит и почему мы плачем вместе. Теперь я знаю: просто мы тоже выбрали любовь.

Неразрывная объединяющая сила

Совместные радование и горевание – священный опыт. Он настолько глубоко человечен по своей природе, что способен преодолеть все наши различия. Массовые эмоциональные переживания дают возможность увидеть, что такое человеческий дух, и прикоснуться к истине. Нам нужны моменты общности с незнакомцами, чтобы вспомнить: мы неразрывно связаны со всеми людьми, как бы сильно нас ни злили отдельные комментарии на Фейсбуке или нежеланные личные встречи. Общие переживания необязательно должны быть серьезными – мы можем вспомнить о неразрывной связи между людьми, проговорив пару часов со случайным соседом в самолете.

Проблема в том, что мы не хотим переживать этот опыт – хотя, очевидно, нуждаемся в его терапевтическом эффекте. Присоединение к общей радости или горю – большая уязвимость. Мы стоим на концерте, держа руки в карманах. Мы закатываем глаза, видя, как кто-то танцует на улице. Мы надеваем наушники, чтобы сосед по купе не начинал разговор.

Зачем отваживаться и переживать минуты единения? Это время так ценно, потому что единение происходит отнюдь не всегда. Только представьте, что начнется, если вы выйдете на поле стадиона в Мельбурне и спросите мнение болельщиков о выходе Великобритании из Евросоюза. Или включите свет в кинотеатре и попросите родителей фанатов Гарри Поттера назвать плюсы и минусы частных школ в сравнении с общеобразовательными или домашним обучением. Да Волан-де-Морт покажется добряком!

Соберите всех мужчин и женщин с шоссе FM 1960, не упоминая о трагедии с «Челленджером», и уточните, во что следует инвестировать правительству США: в военные расходы, социальное обеспечение, освоение космоса? Неужели вы ждете, что люди начнут обниматься и хлопать друг друга по спине? Проведите на концерте Гарта Брукса опрос о политических предпочтениях, и люди взвоют. Все эти сценарии прямиком ведут к разобщению и форсированию предположения о том, что мы все разные и ничего общего между нами нет.

Но готовность раскрываться в моменты общей радости и собираться для совместного переживания горя – вживую, лицом к лицу, не в Сети – сильно усложняет отрицание общечеловеческой связи. Она есть даже с теми, с кем мы не разделяем жизненные ценности. Переживание объединяющих эмоций напоминает нам о том, на что способны отношения между людьми и как силен человеческий дух.

Мы рождены для общности. Но чтобы растворить двери наших бункеров, эта общность должна быть подлинной.

Ощущение священнодействия

В книге «Элементарные формы религиозной жизни»[42] 1912 года французский социолог Эмиль Дюркгейм предложил термин «коллективное вскипание». На религиозных церемониях он наблюдал необычные переживания, которые затем исследовал. Коллективное вскипание, по Дюркгейму, – это опыт переживания тесной связи друг с другом, разделения общих эмоций, ощущение священнодействия, случающиеся, когда мы становимся частью чего-то большего. Он предположил, что в таких ситуациях фокус присутствующих перемещается с себя на группу.

Исследовательницы Шира Габриэль, Дженнифер Валенти, Кристин Нарагон-Гейни и Ариана Янг выработали инструмент, позволяющий измерить, как на нас влияет переживание «коллективного присутствия» (они предложили такой термин). Они выяснили, что такие ощущения привносят «чувство осмысленности бытия, улучшают настроение, усиливают переживание близости к другим людям и ослабляют чувство одиночества – все, что нужно для счастливой и здоровой жизни»[43].

Они писали в статье 2017 года: «Коллективное присутствие – больше, чем просто люди, собравшиеся посмотреть игру, концерт или спектакль. Это возможность почувствовать себя связанным с чем-то большим, чем мы сами. Приглашение ощутить радость, близость к другим, покой и смысл жизни. Коллективное присутствие всегда было частью человеческого опыта. Наша работа рассказывает о его качественном влиянии на психологические аспекты жизни»[44]. Влияние этого феномена значительно – эффект распространяется не только на сами события, но и на жизнь после них.

Я порадовалась, узнав, что ведущая исследовательница группы, Шира Габриэль, пришла к работе над коллективным присутствием через собственный жизненный опыт. Она в студенческие годы увлекалась музыкальной группой Phish, как и мой младший брат, поэтому я сразу почувствовала, что понимаю, о чем она говорит. Группа исследовательниц во главе с Широй начали работу с изучения вопроса о том, почему обычаи, паломничество и дни праздников играют такую важную роль в каждой религии и почему мы ходим на митинги, спортивные соревнования и концерты. Все дело в том, что нам хочется, чтобы в наших жизнях было больше смысла и чувства объединенности.

Участники моего исследования называют музыку одним из самых мощных объединяющих элементов, будь то коллективное переживание радости или горя. Она сопровождает духовные собрания, праздники, похороны и марши протеста. В 2012 году на одной конференции в Портленде я предложила тысяче зрителей спеть вместе – и больше не сомневалась в том, какой мощной силой обладает музыка. Недавно я прочитала в письме одного из участников того события наблюдение, с которыми наверняка были согласны все присутствовавшие тогда в зале: «Я пробую найти слова, чтобы описать свои переживания, но подходящих слов не существует. Это волшебство».

Министерство присутствия

Все, что может привлечь внимание людей сейчас, – это святость. А святость не связана ни с идеальностью, ни с добротой. Она связана только с причастностью, с ощущением присутствия, и благодаря качеству этой причастности в присутствие вовлекаются другие. Святость не приводит к укреплению связи с отдаленным Богом. Она помогает понять, что мы уже с Ним.

Джон О’Донохью[45]

Совсем недавно я оказалась в переполненной церкви маленького техасского городка. На похоронах отца моей подруги Лауры не было ни пианино, ни хористов. Только несколько сотен человек, сидящих на раскладных стульях и читающих некрологи, выведенные на стену с помощью компьютера и проектора. Позже нас попросили встать и спеть один из любимых гимнов отца Лауры (мне тоже он очень нравится) – «Великий Бог». Я засомневалась: как двести малознакомых людей смогут спеть в один голос старый гимн без аккомпанемента? Но мы справились – и пережили тот самый момент святости.

Отец Лауры был героем своего маленького городка. Он не выезжал за его пределы и был знаком только с местными жителями. Я подумала: «Ему бы понравилось, как нестройно мы поем, как мы поем всем сердцем». Невролог Оливер Сакс называет музыку уникальным видом искусства, одновременно и совершенно абстрактным, и глубоко эмоциональным. Музыка, говорит Сакс, пронизывает сердца насквозь и не требует помощников[46].

Похороны – один из ярчайших примеров того, как горе облегчается благодаря коллективному присутствию. Участники моего исследования про доверие часто называли их в числе трех способов, которыми друзья, коллеги и родные могут повысить уровень близости. Присутствие на похоронах имеет важное значение. Не только для ближайших родственников, а для всех, кто пришел. Процесс общего горевания (а порой и радости), в который мы погружаемся, отмечая, что один из нас закончил земную жизнь, – один из самых ярких опытов переживания неразрывной связи между нами. Смерть, потеря и горе – великие усилители ощущений.

Пока я работала над этой книгой, умерла моя тетя Бетти. Я вспоминаю ее и думаю о смехе, походах, плавании в реке Нуэсес, поездках на ее ранчо в Хондо, а также о нашем молчаливом уговоре не обсуждать политику. Когда мне было семь, я умоляла ее пустить меня в «карточную комнату», где родители вместе с бабушками, дедушками и детьми постарше вопили, смеялись, ругались, курили и играли в «христианский покер». Детская комната по сравнению с карточной казалась ужасно скучной. Тетя ласково трепала меня по щекам и отвечала: «Тебе туда нельзя. Кроме того, ничего интересного там не происходит, уж поверь мне».

Вместо поминок тетя Бетти попросила нас собраться на барбекю на заднем дворе дома моего двоюродного брата Дэнни, чтобы мы встретились и повеселились. Дэнни прочитал молитву, мы вспоминали смешные истории, Нейтан подыграл на гитаре, Диана спела «Аве Марию». В Техасе стояла привычная жара, слова и музыку заглушало звонкое скворчание цикад. Весь тот день я думала: «Вот что значит быть человеком».

Общечеловеческое единство разбивает все наши различия. В 2017 году Шерил Сэндберг и Адам Грант опубликовали совместную книгу «План Б»[47]. В ней Шерил делится чудовищно сложной историей об общем горе. Однажды во время отпуска неожиданно умер ее муж Дэйв. Их дети тогда учились во втором и четвертом классах.

Шерил пишет: «Когда мы приехали на кладбище, дети вышли из машины, рухнули на землю и заплакали, не в состоянии сделать ни шагу. Я тоже опустилась на траву и стала обнимать их. Подошли их кузены и тоже легли рядом. Так мы и лежали вместе, всхлипывая, а взрослые столпились вокруг, тщетно пытаясь хоть как-то успокоить детей».

Шерил сказала детям: «Это второй самый страшный момент в нашей жизни. Мы пережили первый и обязательно переживем и этот. Дальше все будет только лучше». После этого она начала петь песню, которую помнила с детства, – «Осе шалом», молитву о мире. Шерил вспоминает: «Я не помню, как я решила запеть и почему выбрала именно эту песню. Только потом я узнала, что это последние строки «Кадиш», еврейской поминальной молитвы. Наверное, именно поэтому она полилась из моего сердца. Вскоре все взрослые присоединились к нам, за ними и дети, и рыдания прекратились».

Опыт переживания боли вместе с другими не освобождает от горевания или грусти. Это так называемое «министерство присутствия». Такие моменты напоминают: мы не одиноки в кромешной тьме. Наши разбитые сердца соединены с каждым сердцем в мире, знавшим боль, с самого начала времен.

Против общего врага

Помню, как пришла в гости к подруге и увидела у нее на диване подушку, на которой было написано: «Если не собираешься говорить ничего приятного – садись сюда»[48].

Я, конечно, исследовательница и стараюсь жить хорошо и правильно. Но я еще и человек. Существует ли более простой и быстрый способ подружиться с незнакомцем, чем сплетни об общем знакомом? Есть ли что-то заманчивее, чем упасть рядом с кем-нибудь на диван и перемыть кому-нибудь косточки? А еще заманчивее – поосуждать. Конечно, потом мы почувствуем себя паршиво – зато как приятно в процессе! Это отличный способ поближе познакомиться с кем-нибудь. А еще – крайне интересное времяпрепровождение.

Но у той подушки есть и вторая сторона. Связь, которую мы укрепляем осуждением и насмешками над другими – это не настоящая, искренняя, доверительная объединяющая сила. А вот боль, которую такие обсуждения могут причинить, вполне реальна. Близость, замешанная на сарказме, вовсе не близость!

Многие участники моего исследования чувства стыда говорили о том, как больно бывает подслушать сплетни о себе. Мне было так неприятно это услышать, что я начала отказываться от сплетен. Как же это оказалось сложно! Мне стало ужасно одиноко. Но в то же время это решение принесло большую пользу: через пару недель выяснилось, что нескольких моих приятелей и приятельниц на самом деле интересовали исключительно разговоры о других людях. Когда я перестала вовлекаться в сплетни, нам оказалось просто не о чем поговорить. А я-то думала, что мы дружим.

Если посмотреть на политически разобщенный мир, в котором мы живем сегодня, похоже, что партнерами для совместного сарказма становятся вовсе не те люди, с которыми мы чувствуем себя уютно или кто нас поддерживает. Скорее это те, кто ненавидит тех же людей, что и мы. Это не неразрывная объединяющая сила. Это тот самый, хорошо известный нам подход «с нами или против нас». Дружба против общего врага.

Я плохо тебя знаю и не очень хочу вкладываться в наши отношения, но мне импонирует тот факт, что нас бесят одни и те же люди.

Дружба против общего врага – это фальшивая объединяющая сила, совершенно противоположная настоящей причастности. Если все, что нас объединяет, – это раздражение, наше чувство взаимопонимания может быть чрезвычайно сладким, быстро приходящим и поддерживающим в моменты боли и гнева. Но оно так же быстро проходит. Выгорает, оставляя на донышке ядовитые эмоции. И если мы внимательно прислушаемся к своему состоянию, то ощутим что-то вроде эмоционального похмелья.

Я действительно в это влезла? Куда это меня продвинуло, что дало? Не занимаюсь ли я тем же, что так осуждаю в других?

Я знаю, что времена сейчас трудные. Мне тоже частенько хочется приблизиться к кому-нибудь идеологически подходящему и выстроить карточный домик иллюзорной причастности. Но она ненастоящая. Даже если в моем бункере политической или общественной праведности куча народу – в нем все равно будет чертовски одиноко. Те, кто сплетничает о других, постоянно держит ухо востро: а не сплетничают ли о них самих? Мы теряем силы, беспокоясь о том, что о нас подумают или скажут. И больше не можем высказать свежие мысли и рождать ценные идеи. Для того, кто сконцентрирован на том, во что он верит (а не на том, кем он является), смена мнения или идеологии – большой риск. И мы перестаем прислушиваться к себе.

Группа или сообщество, не допускающие разности мнений, блокируют неразрывную, объединяющую нас мощную силу. Вместо настоящей причастности – молчаливое согласие ненавидеть одних и тех же людей. Истинная разобщенность.

Некоторые общие переживания сильно влияют на нас, но не приводят к ощущению единства. Если объединение достигается ценой осуждения других, оно не способно исцелять духовный кризис и бороться с чувством одиночества. Наоборот, оно их подкармливает. Не бывает искренней радости ценой насмешки над другими – она никогда не будет ощущаться настоящей. Когда футбольные фанаты скандируют расистские шутки, ни настоящей причастности, ни объединяющей силы между ними нет. Собирая мнения участников моего исследования, я задала вопрос о митингах. Становятся ли марши протеста источником вдохновляющей радости или боли? Они отвечали так же, как и на вопрос о посещении церкви: «Когда как». Я задала уточняющие вопросы, и проявились знакомые границы. Дегуманизация и объективизация высушивают радость и затыкают боль.

Сорокапятилетняя женщина рассказала: «Бывает, что я приду в церковь, а там настоящая благодать. Я чувствую духовную связь со всеми прихожанами, а себя – частью чего-то большего. А в другой раз прихожу и обнаруживаю, что священник продает пастве политического кандидата. Причем второе случается чаще и чаще. Когда-нибудь я просто перестану туда ходить». В 2017 году мы с дочерью решили принять участие в вашингтонском марше женщин. В какие-то моменты я ощущала глубокое единение, в какие-то его совсем не было. День начался с того, что водитель такси по ошибке высадил нас в сомнительном, опасном районе. Мы увидели конец демонстрации. Полиция нервничала, прохожие в трамповских бейсболках вопили непристойности участницам марша в футболках с надписью «феминистка».

Ощущение было не очень.

Мы прошли квартал и увидели, что политические экстремисты (с любого края) ближе друг к другу, чем к более мягким своим сторонникам. Они нападают на идеологических противников, чтобы отвлечься от своей боли, от ощущений незначительности и бессилия. Результат таких выступлений токсичен и опасен.

Большинство выступавших на марше тронули наши сердца, но некоторые из них использовали подходы, против которых мы и собрались на эту демонстрацию (включая дегуманизацию представителей другой политической партии). Было любопытно ощущать, как энергия толпы меняется с «вот что мы можем и во что верим» на «вот кого и что мы ненавидим» – и обратно.

Коллективное присутствие отвечает базовой человеческой потребности получать значимый социальный опыт. Однако нам нужно учиться замечать, не эксплуатируют ли эту потребность, не манипулируют ли нами те, кто рулит мероприятием. Есть ли у события и другие цели, кроме объединения? Какие?

Коллективное присутствие может исцелять раны больного сообщества… или растравлять эти раны. Делясь радостью, надеждой и болью, мы растапливаем вездесущий цинизм, отвлекающий от природного стремления становиться лучше. А вот объединяясь под флагом дружбы против общего врага, мы раскармливаем цинизм и растаптываем наши общие ценности.

Социальные сети

Можно ли в социальных сетях прикоснуться к общей радости и общему горю? Или это вотчина хейтеров и фотографий с котиками? Помогают ли соцсети настоящей причастности или отвлекают от нее? Думаю, каждый из нас сталкивается с этими вопросами.

Временами я обожаю социальные сети – их неумолимую справедливость и бесконечный поток фотографий вкуснейших капкейков. В другие дни я убеждена, что Фейсбук, Твиттер и Инстаграм лишь раздражают, вводят в уныние, напоминают о недостатках и кормят эго троллей.

Я вывела для себя такое сравнение: соцсети – как огонь. Можно пользоваться огнем, чтобы согреться и приготовить еду, а можно спалить сарай. Все зависит от ваших намерений, ожиданий и контакта с реальностью.

В разговорах с участниками моего исследования выяснилось, что личная встреча лицом к лицу обязательна для практики настоящей причастности. Это подтверждают исследования по всему миру. Соцсети несут ощущение поддержки, только когда на их базе создается настоящее сообщество – со структурой, целью, смыслом и личными встречами.

Одна из наиболее уважаемых исследователей в этой области – Сьюзан Пинкер. В книге «Эффект деревни: как общение лицом к лицу несет нам здоровье и счастье» она пишет так:

«Приматы, от которых произошли люди, по-прежнему живут в группе и считывают каждый жест и намерение соседа. Но люди за короткий срок превратились в разъединенных отшельников, занятых каждый собственным экраном»[49].

Сьюзан утверждает, что ничто не заменит живое личное общение. Оно укрепляет иммунитет, синтезирует гормоны радости и отправляет их по кровеносным сосудам к мозгу, позволяя нам жить дольше. Сьюзан называет этот процесс «постройкой деревни»[50], вопросом жизни и смерти.

И она не шутит, когда говорит о жизни и смерти. Выкладки Сьюзан подтверждают все, что мы узнаем об одиночестве. Человеческое общение лицом к лицу позволяет жить дольше и оставаться здоровее. Сьюзан пишет: «Отказ от контакта с важными людьми так же опасен для здоровья, как пачка сигарет в день, повышенное давление или ожирение».

Хорошие новости: этот контакт необязательно должен быть долгим и глубоким. Посмотреть в глаза, пожать руку, дать пять другу – все это понижает уровень кортизола и выпускает в кровь дофамин, снижая стресс естественным химическим образом. Сьюзан пишет: «Судя по результатам исследований, игра с друзьями в карты раз в неделю или встречи в Старбаксе по средам удлиняют жизнь настолько же, как прием бета-блокаторов или решение бросить курить».

Соцсети помогают построить сообщество, но за настоящей причастностью, настоящим единением, настоящей эмпатией приходится выходить в офлайн. Приведу свой пример.

Настоящая дружба и Фейсбук

Помните, в первой главе я упомянула Элеонор, мою лучшую подругу из Нового Орлеана? Мы познакомились, когда нам было по пять лет. Первая лучшая подруга – это так же незабываемо, как первая любовь. Мы были не разлей вода. Каждый день мы отправлялись на велосипедах в школу, а после уроков ели мороженое или заходили выпить газировки в маленькую студенческую кафешку.

Мы придумали свой танец под песню Band on the Run Пола Маккартни и группы Wings. Мы сбегали с мессы и гордились, что этого никто не замечал. Однажды мы забрались в хипповскую церковь через заднюю дверь и съели облатки, предназначенные для причастия. Мы понимали, что попадем за это в ад, но ведь там мы бы оказались вместе! Мы с Элеонор выросли в больших семьях, поэтому больше всего прочего любили сбегать из дома и отправляться на великах навстречу приключениям.

Как я уже писала, когда я училась в четвертом классе, отца перевели в Хьюстон. Наши с Элеонор сердца были разбиты. Мы заключили пакт о том, чтобы навещать друг друга, когда только сможем.

В преддверии переезда родители забрали меня из школы и отвезли вместе с братом и сестрами к бабушке в Сан-Антонио, чтобы они смогли спокойно выбрать в Хьюстоне новый дом. Мне было девять, Джейсону – пять, а близнецам всего по году.

Мы прожили у бабушки всего день – близнецы сразу же чем-то отравились. Потом заболела я. Потом брат. Бабушка убедила родителей, что она со всем справится и возвращаться не нужно. Через два дня на курином бульоне все, кроме меня, пришли в себя. Мне стало хуже. Через сутки меня увезли на скорой с перитонитом. Бабушка, разумеется, не могла догадаться, что со мной, ведь симптомы у всех нас были одинаковые. Проблемы продолжались: хирург в ночном отделении скорой помощи был нетрезв, у меня начались осложнения после операции. В итоге родители, невзирая на несогласие персонала, выкатили меня на коляске и перевезли в другую больницу, где я восстанавливалась две недели. После этого я осталась в Техасе у бабушки, пока родители занимались переездом.

Я так и не увиделась с Элеонор.

Но в 2009 году я нашла ее на Фейсбуке. Отправила запрос – и через несколько минут мы снова весело болтали (хвала Фейсбуку!). Теперь наши семьи часто проводят время вместе. Я обожаю ее детей, она – моих, наши мужья приятельствуют. Это был один из самых приятных сюрпризов в моей жизни – снова сдружиться с Элеонор! Когда мы снова увиделись, несколько часов ушло на то, чтобы обсудить все, что происходило в наших жизнях все эти годы, – от горя и потерь до самых ярких моментов счастья. Этому разговору не подошел бы формат онлайн.

Нам были совершенно необходимы диван, середина ночи, чай и пижамы.

Радость дружбы с Элеонор не заключается в том, что мы добавились на Фейсбуке. Она опирается на долгие прогулки, семейные турниры по пинг-понгу, игру в мяч и совместный просмотр фильмов. Фейсбук был лишь катализатором нашего общения, а человеческая связь проживается вне Сети.

Радость и храбрость

Когда я рассказываю студентам о концепции уязвимости, дело не обходится без видеороликов с флешмобами и другими примерами общего веселья. На них хорошо заметно, что дети школьного возраста с легкостью присоединяются к толпе, взрослые – по ситуации, а подростки практически никогда. Вместо этого они сгорают со стыда. Радование и горевание – эмоциональный опыт, делающий человека крайне уязвимым даже наедине с собой, а уж с незнакомцами-то и подавно.

В основе храбрости лежит уязвимость, наша способность переживать неуверенность, риск и эмоциональную открытость. Чтобы публично вовлекаться в переживание радости, нужна большая отвага. Я писала в прошлых книгах о том, что переживая радость, мы становимся как никогда ранимы. Нам страшно радоваться. Кажется, только реши мы, что все хорошо – все тут же испортится. Многие из нас перескакивают к мыслям о чудовищных возможных последствиях, не успев по-настоящему проникнуться счастьем.

Наш ребенок едет на выпускной – мы репетируем трагедию: вдруг что-то случится? Нам хочется в отпуск – начинаются дурные предчувствия о каком-нибудь урагане. Вместо того чтобы прожить момент радости, мы представляем худшее из того, что может случиться, или вообще суеверно стараемся не чувствовать ничего, чтобы не накликать беды. Я называю такой способ защиты предчувствием беды в моменты радости.

Единственное, что спасает в такие моменты, – ощущение благодарности. Много лет я исследую вопрос уязвимости: мужчин и женщин, которые умеют наиболее полно переживать радость, объединяет их способность быть благодарными. В минуты уязвимости и большой радости, наедине с собой или публично, нам нужно учиться чувствовать благодарность.

Для переживания боли тоже требуются уязвимость и храбрость. Когда нам плохо, гораздо легче причинить боль кому-нибудь другому, чем пережить свою. Мы разносим боль, не пуская ее вовнутрь.

В данных, собранных в ходе моих исследований – а это больше двухсот тысяч интервью, – нет ни одного примера храбрости без уязвимости. А вы можете найти такой пример в своей жизни? Момент храбрости без риска, неуверенности, эмоциональной открытости? Я все-таки думаю, что ответ будет отрицательным, ведь я столько раз обсуждала этот вопрос с разными людьми (включая военных, участвовавших в спецоперациях). Нет уязвимости – нет храбрости. Нужно открываться, быть заметными. Когда кто-то начинает петь и нам хочется танцевать, как минимум мы будем подпевать и притоптывать ногой! Когда на глаза наворачиваются слезы, потому что с нами поделились чем-то тягостным, – мы выслушиваем и остаемся рядом с человеком в его боли, сопереживая ему.

Как бы мы ни хотели справляться с проблемами самостоятельно, как бы ни было одиноко в группе, объединившейся на идее фальшивой общности, где-то глубоко в сердце нам хочется верить, что несмотря на различия, несмотря на необходимость выхода в дикие условия, нам не все и не всегда нужно делать в одиночку.

Седьмая глава

Гордая осанка. Мягкий взгляд. Дикое сердце

Как часто наша так называемая сила опирается на страх, а не на любовь!

Так часто вместо опоры на себя мы прикрываемся щитом. Другими словами, мы прикрываем защитными действиями недостаток уверенности в себе. Ведь гордо выпрямляясь, мы пытаемся скрыть свою мягкость и беззащитность.

Как заботиться о других и открываться чужой заботе, расправив плечи и позволяя себе быть нежными и уязвимыми? Я верю, что это приходит с готовностью видеть мир таким, каким он есть, и позволять ему увидеть нас.

Роши Джоан Халифакс[51]

Джоан Халифакс рассказала мне о подходе «гордая осанка, мягкий взгляд», когда мы встретились перед мероприятием в моем любимом институте «Омега» в Нью-Йорке. Признаюсь, что я стеснялась: Джоан – буддийский наставник и гуру дзен-буддизма, антрополог, активистка, автор нескольких книг по буддизму. Мы увиделись впервые на репетиции вечерней беседы. Волновалась я, кстати, зря: Джоан оказалась живой, простой в общении и ужасно смешной. Когда репетиция закончилась, я сказала: «Как же я устала! Но, наверное, надо идти к гостям. Они уже начали подтягиваться, было бы вежливо со всеми познакомиться».

Джоан ответила: «Лично я собираюсь пойти в номер и отдохнуть перед выступлением. Вы тоже можете так поступить».

Я сказала, что идея выглядит заманчиво, но мне стыдно сбегать от гостей, даже если я чувствую себя уставшей. Джоан ответила, и я никогда не забуду ее слов:

«Вдох сменяется выдохом. Сегодня мы будем выдыхать и делиться знаниями со сцены. А сейчас время вдохнуть. Легко поверить, что кто-то способен выдыхать постоянно, не вдыхая. Но одно подразумевает другое. Выдохнуть нечего, если ты не вдохнул».

Бом! Как будто кто-то ударил в колокол!

Вечером Джоан объясняла зрителям буддийский подход «гордая осанка, мягкий взгляд». Пока я работала над книгой, этот образ постоянно возвращался ко мне. Для настоящей причастности нужны гордые спины и мягкие взгляды. Нам пригодятся и отвага, и уязвимость, когда мы покинем уверенные и безопасные воды наших идеологических гаваней и отправимся в дикие условия.

Настоящая причастность, конечно, гораздо большее, чем гордо выпрямленная спина и мягкий взгляд. Найдя смелость для того, чтобы стоять на своем, говорить о том, во что мы верим, несмотря на критику и страхи, мы можем возвращаться из диких условий в обычную жизнь, но дикие условия остаются в наших сердцах. Это не значит, что возвращаться туда становится легче, – это значит, что у нас есть опыт жизни там, и теперь мы хорошо понимаем, из чего можно выбирать. Мы можем предавать себя и подстраиваться под других, лишь бы только не оставаться в одиночестве. Но теперь мы знаем, что можно также выйти вперед и отстоять себя.

Наша планка поднимается все выше. Наши дикие сердца отказываются подстраиваться и оплакивают предательство.

Гордая осанка

Всем нам предстоит и выпрямлять спину, и смягчать взгляд, и прислушиваться к голосу наших диких сердец. Однако для некоторых из нас особенно трудным оказывается первая часть, которая касается гордой осанки – ведь нами часто управляет то, что о нас думают. Уверенно расправить плечи нам могут помешать такие привычки: доводить все до идеала, радовать и восхищать всех и всегда, доказывать, что мы достаточно хороши, притворяться, что с нами все в порядке.

Один из способов укрепления внутренней осанки зашифрован в аббревиатуре BRAVING:

Границы. Учиться устанавливать, удерживать и уважать границы. Вызов – в отказе от того, чтобы всем нравиться, и в преодолении страха разочаровать кого-нибудь.

Надежность. Учиться говорить то, что имеете в виду, и подразумевать именно то, что говорите. Вызов – не обещать того, с чем не сможете справиться, лишь бы кого-нибудь порадовать обещанием.

Ответственность. Учиться отвечать за свой выбор, брать на себя ответственность, извиняться и исправлять испорченное. Вызов – отказаться от обвинений и не культивировать стыд.

Тайна. Учиться ни с кем не делиться той информацией, которая нам не принадлежит. Вызов – отказаться от сплетен, прекратить дружить против общего врага, разучиться раскрывать лишнюю информацию в надежде на близость.

Цельность. Учиться отстаивать ценности, даже когда это неприятно и трудно. Вызов – в выборе действий вместо комфорта.

Отказ от оценки. Учиться просить о помощи и учиться помогать, только если просят. Вызов – отказаться спасать всех и каждого, отклеить этот навык от идентичности и не связывать с самоценностью.

Благородство. Учиться устанавливать границы, позволяющие максимально проявлять душевную щедрость. Вызов в том, чтобы честно и ясно говорить, как со мной можно поступать и как нельзя.

Майя Энджелоу говорила Биллу Мойерсу: «Я принадлежу себе. И очень этим горда! Для меня очень важно, какими глазами я смотрю на Майю. Майя очень много значит для меня». Наш вызов – прийти к тому, чтобы мы себе нравились, чтобы мы замечали, когда одергиваем себя без причины или разрешаем кому-то затыкать нам рот. Дикие условия требуют высокого уровня любви и уважения к себе.

Хороший пример гордой осанки – моя подруга Джен Хэтмейкер: писательница, духовный наставник, филантроп, духовный и общественный лидер. В прошлом году я наблюдала ее выход в дикие условия: она сделала это с изяществом и болью, гордо распрямив спину[52]. Джен довольно известна в умеренно-консервативных христианских кругах. Она поддержала права ЛГБТ-сообщества – и получила жесткую реакцию от религиозной общины. Я спросила Джен, как выглядели и ощущались ею дикие условия. Она ответила:

«Подслащивать пилюлю не буду: кровь стынет в жилах, когда только выглядываешь в дикие условия. Необходимость ощущать принадлежность настолько фундаментальна, что угроза потерять связь со своей стаей и выйти вперед в одиночестве сковывает по рукам и ногам, не дает даже посмотреть в сторону диких условий. Одобрение социальным кругом – один из наших драгоценных идолов. Ради него мы изо всех сил стараемся оставаться удобными для своего круга, чем бы ни приходилось жертвовать.

Дискомфорт – большая преграда, мешающая нашему поколению развиваться. В то же время защита статуса-кво, не совпадающего с нашими внутренними ощущениями, доступна не всем – маргиналам без привилегий ничего не остается, кроме как выходить в дикие условия каждый день. Это требует невероятной отваги. Ведь даже от первого шага захватывает дух.

Властные структуры решают, кого впускать, а кого оставлять за дверьми. Бросить им вызов не только смело, но и опасно. Такой поступок может лишить ощущения причастности. Потому в диких условиях весьма одиноко. Потому же они ощущаются как наказание, что, опять же, сдерживает наше развитие.

Самые одинокие – первые шаги; пока новая территория не изучена, дорога кажется пустой, а в зеркале заднего вида все еще отражаются знакомые места. Но довольно скоро, делая шаг за шагом, мы находим массу попутчиков – людей, которые исследуют свои дороги, танцуют, создают то, чего еще не было, празднуют, ощущают себя причастными. Это не пустошь. Это не дикие джунгли. Это не место, куда не ступала нога человека. Дикие условия – место творчества, пророчества, риска, поиска альтернативных путей, и они всегда были здесь. Это плодородные земли. Ходить по ним трудно, но тут и происходит настоящая жизнь.

Дикие условия стали моим домом. Эта нелегкая мысль наполняет меня радостью. Когда я только начинала свой путь в диких условиях, озвучив разногласия в интерпретациях священного текста, близкий друг прислал мне сообщение о тридцать второй главе Ветхого Завета. В ней Иаков всю ночь борется с Богом в самых настоящих диких условиях, не сдаваясь: „Не отпущу тебя, пока не благословишь меня”. Бог касается бедра Иакова и повреждает его навсегда, оставляя напоминание о той битве – убежденному, упрямому, неотступному человеку достался впечатляющий и чрезмерный подарок. Тогда и там Бог назвал Иакова Израилем.

Сообщение моего друга звучало так: „Ты как Иаков – отказываешься отпустить Бога, пока он не благословит тебя. Так он и поступит. Ты отыщешь свою землю обетованную – но за это будешь прихрамывать”. Я выбираю дикие условия, потому что здесь я могу нести свою правду и отважно проповедовать – и травма всегда будет напоминать о том, какую цену я заплатила за эту свободу, что оставила позади, и почему мне грустно, когда ноют эти раны.

Стоило ли оно того? Определенно да. Мои ушибы расскажут соседям по диким условиям, что я на короткой ноге с болью – из этой битвы не выйдешь невредимым.

Дорогие мои изгои! Я надеюсь, наши многочисленные травмы не помешают устроить танцевальный вечер в диких условиях».

Танцы в диких условиях? Я за!

Мягкий взгляд

История о том, как Джен справлялась с дикими условиями своего бытия, приводит меня к двум выводам:

Во-первых, гордая осанка – это постоянный процесс, а не разовая смелость.

Во-вторых, чертовски трудно сохранять мягкость взгляда, когда на тебя нападают.

Как и Джен, я высказывала не всегда популярные мнения, и мне тоже прилетало от моего сообщества, да так, что дух захватывало. Комментарии были разными, от «завали хлебало» до жестоких и детальных угроз моей семье. Мой первый рефлекторный ответ: «Распрямить спину, обнажить клинок». Но так жить невозможно! Уязвимость лежит в основе всего, что дает нам смысл, – без нее немыслимы любовь, радость, доверие, близость, отвага. Клинок поможет атаковать, но в конечном счете мы тоже выходим из этой битвы израненными. Когда мы позволяем кому-то отнимать у нас уязвимость или наполнять нас ненавистью – мы отказываемся от своей жизни.

Многие из нас с детства узнают, что лучшая защита – нападение. Вырастая, мы замечаем, что защитные рвы ограждают нас не только от боли, но и вообще от жизни. Готовы ли мы отказаться от права исследовать себя и полностью раскрыться? Мышцу храбрости можно накачать, отказавшись от потребности стремиться к идеальности и быть удобным человеком за счет собственных интересов. А мышцу уязвимости – позволяя себе оставаться мягким и внимательным вместо защиты или атаки. Нам нужно учиться оставаться уязвимыми, чтобы жить в полную силу.

Чаще всего мы атакуем по двум причинам:

1. Когда накатывают эмоции, остаться уязвимым означает для нас проявить слабость.

2. Травматический опыт прошлого подсказывает, что уязвимость опасна. Жестокость и угнетение утверждают, что мягкий взгляд – это потенциальная опасность, дыра в нашей броне. Мы можем раскрываться только в эмоционально и физически безопасных местах – и мы ищем их изо всех сил.

Но ведь уязвимость означает неуверенность, риск и эмоциональную открытость, а не слабость. Уязвимость – необходимое условие для отваги.

Если нас сдерживает отсутствие веры в уязвимость, готовы ли мы отстаивать то, что для нас важно, не имея власти над результатом?

Если нас сдерживает небезопасность, готовы ли мы создавать пространства, где можно проявлять себя и оказываться увиденными?

Мягкий взгляд и открытость – это не слабость. Это отвага. Это умение самому превратиться в дикие условия.

Дикое сердце

Вот бы существовал клуб «Дикое сердце» с каким-нибудь тайным приветствием! Люблю такие штуки. Вот бы все, кто выходил в дикие условия, узнавали секретный ритуал или получали символ, подтверждающий:

«Мой дом – клуб диких сердец. Я знаю, что такое оставаться наедине с собой и бороться с критикой, страхом и болью. Я знаю свободу непринадлежности ни к чему и одновременно принадлежности ко всему. Награда велика, но, когда Майя Энджелоу говорила, что “цена высока” – она не шутила. Пройдя этот квест, мы на память получаем шрамы».

Но в диких условиях не выдают членских билетов. Дикое сердце – не то, с чем можно поддерживать контакт постоянно (и все-таки это одна из самых важных духовных ценностей – помните, что Карл Юнг говорил о парадоксе[53]?) Трудности поиска своего пути с учетом напряжения четырех элементов причастности – отличный способ прочувствовать полноту жизни и крайне важная реакция на современный духовный кризис.

Мы встречаем парадоксы нашей жизни дикими сердцами. Они способны быть сильными и нежными, воодушевленными и напуганными, смелыми и осторожными одновременно. Мы стоим на своем, уязвимые и отважные, радостные и беспощадные.

Дикое сердце бьется за правосудие и мир, оставаясь способным переживать радость. Я знаю, что многие (включая меня) в приятные моменты испытывают чувство вины. Как у меня хватает совести играть с детьми на пляже, когда кому-то сейчас нечего есть? Как у меня руки поднимаются украшать праздничный торт для сына миньонами из мультфильма «Гадкий я», когда сирийские беженцы умирают с голода? Какой в этом вообще смысл? Смысл – в радости.

Мы с вами помогаем так, как можем. Кто-то живет активистской работой, кто-то помогает в мечети по выходным, кто-то разливает суп для бездомных после работы – каждый из нас вкладывает то, что может, чтобы у других была еда и чтобы их права не нарушались. Но точно так же важно проживать то, что приносит в жизнь радость: любовь, причастность, удовольствие. Это базовые, неотъемлемые вещи. Кроме того, мы не можем делиться тем, чего у нас нет, – как нести радость другим, если мы отказываемся от нее сами?

Выход в том, чтобы учиться быть благодарными. Я разговаривала с людьми, пережившими жестокие травмы, от потери ребенка до ужасов геноцида. Все пятнадцать лет работы над этой темой я слышу в их историях одно и то же: «Если вы благодарны за то, что у вас есть, вы понимаете, чего я лишился».

Другой важный момент – когда мы обесцениваем свою собственную боль (например, сравнивая наш опыт с тем, что пережили другие), мы теряем возможность проявлять эмпатию к чужим историям. Отворачиваясь от собственной радости, чтобы быть ближе к тем, кому сейчас хуже, или чтобы отомстить себе чувством вины, или чтобы выглядеть более сфокусированными, мы отказываем себе в полноте жизни и не ставим амбициозных целей.

И наоборот: если мы отрицаем страдания других, наслаждаясь своим счастьем, изолируя себя от мира, делая вид, что не в силах никому помочь, то мы по своей воле отказываемся от объединяющей нас силы. Вообще говоря, право отказаться от страдания и несправедливости или притвориться, что все в мире в порядке, – это привилегированная позиция. «Сегодня я решаю не признавать, что вокруг происходит что-то страшное, потому что это слишком трудно». Цель – прийти к мысли «Я знаю, что происходит, я до какой-то степени могу это изменить, что не означает необходимости отказаться от радостей жизни».

Дикое сердце чувствует боль во всем мире, не обесценивая свою. Дикое сердце бьется в благодарности и делится чистым восторгом, не отрицая мировых сложностей. Мы удерживаем этот баланс благодаря опыту выхода в дикие условия. Это не всегда просто или удобно – иногда мы шатаемся под тяжкой ношей, и нам помогают гордо выпрямленная спина и мягкий взгляд, наполненный любовью.

Возвращаясь к определению настоящей причастности, мы увидим, что оно построено на балансе парадоксов.

Настоящая причастность – это духовная практика веры в себя и принадлежности себе. Это значит раскрыть миру наиболее настоящего себя – и как чувствовать себя частью чего-то большего, так и оставаться наедине с собой в диких условиях. Настоящая причастность не заставляет нас меняться, наоборот: она требует, чтобы мы оставались собой.

Напряжение усиливается в каждом из элементов, составляющих причастность:

✓ Вблизи человека трудно ненавидеть. Сближайся.

✓ Отвечай правдой на брехню. Корректно.

✓ Держись за руку – за руку незнакомцев.

✓ Гордая осанка. Мягкий взгляд. Дикое сердце.

Диким сердце становится только в диких условиях, но есть и ежедневные практики, ведущие к настоящей причастности. Одна из них помогла мне изменить подход к родительству, проявлению себя в жизни и лидерству в работе:

Перестань искать подтверждения тому, что ты не принадлежишь к той или иной группе. Живя с таким настроем, ты непременно их найдешь. Хватит искать на лицах окружающих подтверждение тому, что тебя недостаточно. Если ты выберешь такую цель, она обязательно будет достигнута. Настоящая причастность и самоценность не товары – мы не торгуемся. Правда о том, кто мы такие, живет у нас внутри. Храбрость защищает дикие сердца от сравнения и оценок, особенно от наших собственных. Да, и еще: никто не принадлежит этому миру сильнее, чем ты.

Перестать сравнивать, отказываться от практики искать подтверждение, что нас недостаточно, ужасно трудно. Как минимум у многих из нас это вошло в привычку – а порой это первая и самая мощная реакция. Когда в ходе исследования сформировалось описание настоящей причастности, я начала пробовать пускать ее в свою жизнь. Попробовала перестать искать подтверждение тому, что я недостаточно умна, приходя на рабочее совещание. Отказалась от предположения о том, что меня не считают своей на родительском собрании в школе сына. Мощь этого настроя не описать словами! Я рассказала о нем Чарли и Эллен, и они тоже попробовали практиковать его, делясь со мной существенными изменениями в общении с друзьями и в учебе.

Опираясь на личный опыт и материалы исследований, основой родительского воспитания я вижу любовь и причастность. Я думала так: если мои дети знают, что они любимы и достойны любви, если они умеют любить и дома их всегда ждут – остальное как-нибудь устроится. Но они стали взрослеть, заводить друзей, вступать в сообщества, и я заметила, как легко скатываюсь в подстройку под других. Мой личный страх стреляет вопросом: «А что остальные носят?» или «Почему тебя не позвали в гости, что случилось?». Мне нужно постоянно удерживать себя в этой практике и не поддаваться страху, когда начинаются сложности.

Важность гостеприимного родительского дома раскрылась, когда несколько лет назад я брала интервью у группы школьников. Восьмиклассники разбились на малые группы и сформулировали отличия между необходимостью вписываться и чувствовать себя причастными. Результаты этого исследования вошли в книгу «Великие дерзания» – кратко приведу их здесь.

✓ Причастность – быть там, где ты хочешь оказаться и где тебя ждут. Вписываться – это быть там, куда ты хочешь попасть, но тебе там не рады или им все равно.

✓ Причастность – это когда тебя принимают таким, какой ты есть. Вписываться – это притворяться кем-то другим, чтобы тебя взяли.

✓ Если я могу оставаться собой, я чувствую причастность. Если я должен стараться быть похожим на остальных, я вписываюсь.

Дети отлично разъяснили, в чем отличия. Неважно, в каком штате я проводила опросы и сколько лет было отвечавшим – и подростки, и малыши знают, о чем речь. Они понятно объясняют, что творится внутри, когда ты не чувствуешь причастности дома. Один восьмиклассник написал: «Не чувствовать причастность в школе трудно. Но это цветочки по сравнению с необходимостью вписываться дома».

Я попросила привести примеры, и вот что мне ответили:

✓ не полностью оправдывать ожидания родителей;

✓ не смочь стать достаточно крутым и популярным для родителей;

✓ не справляться с предметами, которые легко давались родителям;

✓ встречаться с неловкостью родителей из-за того, что ты не звезда класса, не завел кучу друзей, не бьешь рекорды в спорте или тебя не взяли в чирлидеры;

✓ родители не одобряют тебя или то, что тебе нравится делать;

✓ родителям не очень интересно, что происходит в твоей жизни.

С новыми данными исследования настоящей причастности я понимаю: моя работа еще и в том, чтобы поддержать моих детей, верить в них и помогать им оставаться на своей стороне. Да, бывает много других проблем: сложности с друзьями, поиски места в коллективе, но самая важная задача родителей – в защите нежных диких сердец. Мы должны суметь остановиться и не выходить в дикие условия вслед за нашими детьми, не упрощать им жизненные задачи, с помощью которых они развиваются. Каждой клеточкой наших тел мы стремимся защитить их от боли, сопровождающей необходимость стоять на своем. Нельзя отнимать у них возможность научиться не сдвигаться и танцевать в лунном свете с другими смельчаками, хотя именно к этому нас толкают страхи и дискомфорт. Сердца наших детей должны познать дикость самостоятельно.

Как руководитель я хочу поддерживать культуру настоящей причастности в сотрудниках. Я не хочу подстраиваться – у меня нет на это ни времени, ни сил. В интервью с Питом Кэрроллом, тренером «Сиэтлских Морских Ястребов», я снова задала вопрос о переживаниях о выходе в дикие условия. Он ответил: «Ох, да. Я знаю, о чем вы говорите. Случалось мне бывать в диких условиях. Я знаю, чего люди ожидают от тренера Национальной футбольной лиги. Но иногда нужно действовать на свой страх и риск. Правда, в диких условиях я становлюсь настолько внимателен к мелочам, что и сопротивление выходит на какой-то новый уровень. Но этот опыт награждает твердой верой в себя и обостренным умением понимать, когда слова расходятся с делами»[54].

Сопротивление из-за внимания к мелочам и обостренное умение понимать, когда слова расходятся с делами, – отличительные особенности диких сердец. Представьте организацию, в которой большинство сотрудников прислушиваются к своим диким сердцам, а не действуют по правилам, уединяются в бункерах и выбирают безопасные, давно проложенные пути. Было бы неплохо, да? Нам нужна революция диких сердец.

На сайте brenebrown.com вы найдете дополнительные материалы по воспитанию детей и управлению сотрудниками. По моему личному опыту, ничего не изменится, пока мы не начнем применять то, что узнали, на практике – в семье, с друзьями и на работе. Только тогда мы узнаем, что такое дикие условия.

Каждый раз, работая над книгой, я бросаю себе вызов – проживаю то, о чем пишу. Мне пришлось разбираться с собственным перфекционизмом, когда я писала «Дары несовершенства. Как полюбить себя таким, какой ты есть». Я набиралась смелости встречаться с критикой и менять мнение о ней, когда работала над книгой «Великие дерзания. Как победа над страхом показаться слабым и смешным влияет на то, как мы живем, любим, воспитываем детей и работаем». Я бросила вызов историям, которые защищали меня от себя самой, когда писала «Стать сильнее. Осмыслить реальность. Преодолеть себя.

Все изменить».

Жизнь с черновиком этой книги оказалась жизнью в диких условиях на протяжении нескольких месяцев! Я предлагала Бену, моему редактору, оставить рабочее название «Как потерять друзей и взбесить всех до единого». Если у вас есть четкие политические убеждения, что-то в этой книге наверняка и до вас добралось. Я понимаю, что во многом читатели не станут со мной соглашаться и захотят говорить о своих сомнениях. Я рассчитываю на это. Я рассчитываю на то, что мы сможем вести страстную дискуссию и быть добры друг к другу.

Это не значит, что нужно перестать отстаивать права, сопротивляться или выступать за правое дело. Я буду продолжать. Надеюсь, вы тоже. Миру нужно, чтобы мы отвечали за свои слова и отстаивали то, во что мы верим. Я верю, что мы сможем делать это корректно и с уважением. Забывая о нашей человечности (даже в ответ на бесчеловечные выпады), мы разбиваем наши дикие сердца.

Из всех призывов к храбрости, о которых я пишу книги последние десять лет, выход в дикие условия – самый сложный. Он приносит больше всего боли. Но, как напоминает нам Майя Энджелоу, это единственный путь к свободе.

«Свобода начинается с осознания того, что ты – человек из ниоткуда. Ты часть каждого уголка земли и в то же время не принадлежишь ни одному конкретному месту. Цена свободы высока. Награда велика».

Будут моменты, когда оставаться на своей стороне слишком трудно, слишком страшно, и мы засомневаемся в способности продираться через неуверенность. Кто-нибудь обязательно скажет: «Остановись. Это не для тебя. Ты не выдержишь в диких условиях жестокого мира». Обратитесь к своему дикому сердцу и помните: дикие условия – это вы сами.

Благодарности

Команде Научно-исследовательского и учебного центра Брене Браун

Я глубоко благодарна этим отважным людям:

Сюзанне Барралл, Куки Бокер, Ронде Диринг, Оливии Дарр, Лорену Эммерсону, Барретту Гильену, Саре Маргарет Хамман, Джессике Кент, Чарльзу Кили, Ханне Кимброу, Брайану Лонгория, Мердок Макиннон, Сьюзан Манн, Ма-шон Никс, Джулии Поллак, Тати Резник, Диэнн Роджерс, Эшли Руиз, Терезе Сэмпл, Сараю Санкару, Кэтрин Шульц, Энн Штобер, Джинии Уильямс и Джессике Зунига.

#bravertogether

Команде издательства Random House

От всего сердца благодарю моего редактора Бена Гринберга (в следующий раз в мексиканском ресторане угощаю я!). И всю команду моего издательства, даже не так – дома, где рождаются мои книги. Благодарю за то, что вы приняли вызов и отлично поработали! Спасибо, Джина Центрелло, Энди Ворд, Тереза Зоро, Мария Брекель, Люси Силаг, Кристин Микитишин, Ли Марчант, Мелисса Сэнфорд, Саню Диллог, Джессика Боне, Лорен Новек и Келли Чиан.

Команде агентства WILLIAM MORRIS ENDEAVOR

Моему агенту Дженнифер Рудольф Уолш и всей команде William Morris Endeavor, особенно Трейси Фишер и Эрику Зону. Спасибо, что идете со мной в ногу.

Команде агентства DESIGNHAUS

Венди Хаузер, Майк Хаузер, Джейсон Кортни, Дэниел Стюарт, Кристен Харрельсон, Джули Сивернз, Кристин Эниарт, Анника Андерсон, Кайл Кеннеди – спасибо вам, мои творческие хулиганы, за яркие идеи.

Команде THE NEWMAN AND NEWMAN

Спасибо Келли Ньюман, Линде Тобар, Курту Лангу, Раулю Касаресу, Бойдерик Мэйзу, Вану Уильямсу, Митчеллу Эрли, Джону Лансу и Тому Фрэнсису.

Родным и близким

Я от души благодарю моих дорогих и любимых людей: Диэнн Роджерс и Дэвида Робинсона, Молли Мэй и Чака Брауна, Джакобину Элли, Корки и Джека Крисци, Эшли и Амайу Руиз, Барретта, Фрэнки и Габи Гильен, Джейсона и Лайлу Браун, Джен, Дэвида, Ларкина и Пирса Элли, Шифа Берхану, Негаш Берхану, Трея Борна, Маргариту Флорес, Сару Маргарет Хамман, Полли Коч, Элеонор Голтни Шарп.

Мое дикое сердце принадлежит вам, Стив, Эллен и Чарли – вы мой дом. Вместе с Дэйзи, Люси и Стики.

Об авторе

Брене Браун – доктор философии, исследователь и преподаватель Хьюстонского университета. Последние шестнадцать лет глубоко изучает человеческие качества и эмоциональные реакции: отвагу, уязвимость, стыд и эмпатию. Автор трех бестселлеров New York Times: «Дары несовершенства», «Великие дерзания», «Стать сильнее». Ее выступление «Сила уязвимости» на конференции TED стало одним из самых популярных во всем мире – оно набрало больше тридцати миллионов просмотров. Брене живет в Хьюстоне, штат Техас, вместе с мужем Стивом и детьми Эллен и Чарли.

BreneBrown.com

Facebook.com/BreneBrown

Twitter: @BreneBrown

Сноски

1

Maya Angelou, And Still I Rise: A Book of Poems (New York: Random House, 1978).

2

Интервью с Биллом Мойерсом, впервые показано в эфире 21 ноября, 1973 г. Bill Moyers, A Conversation with Maya Angelou, Bill Moyers Journal, original series, Public Broadcasting System.

3

Никейский Символ веры – молитва, в которой содержатся все основные положения и догматы католической церкви.

4

Пост Энн Ламотт (англ. Anne Lamott) на Фейсбуке от 7 июля 2015 года начинается со слов: «On July 7, 1986, 29 years ago, I woke up sick, shamed, hungover, and in deep animal confusion».

5

Maya Angelou, I Shall Not Be Moved (New York: Random House, 1990).

6

Bill Moyers, Conversation with Maya Angelou. Интервью и полную расшифровку беседы можно найти на странице billmoyers.com/content/conversation-maya-angelou

7

Брене Браун, Дары несовершенства. Как полюбить себя таким, какой ты есть. – М.: Альпина нон-фикшн, 2015.

8

Charles Feltman, The Thin Book of Trust: An Essential Primer for Building Trust at Work (Bend, OR: Thin Book Publishing, 2009), p. 7.

9

Брене Браун, Стать сильнее. Осмыслить реальность. Преодолеть себя. Все изменить. – М.: Азбука, 2016.

10

Песня Роско Холкомба ‘Man of Constant Sorrow’ из альбома An Untamed Sense of Control (Washington, DC: Smithsonian Folkways Recordings, 2003). Эта традиционная американская фолк-песня (автор и композитор неизвестны) была впервые записана Диком Барнеттом для сборника The Farewell Song примерно в 1913 году.

11

Bill Bishop, The Big Sort: Why the Clustering of Like-Minded America Is Tearing Us Apart (New York: Houghton Miflfin, 2008), p. 14.

12

Там же. С. 39.

13

Joe Bageant, Deer Hunting with Jesus: Dispatches from America’s Class War (New York: Crown, 2007).

14

John T. Cacioppo and William Patrick, Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection (New York: Norton, 2008).

15

Выступление Джона Качиоппо на конференции TEDx-DesMoines 9 сентября 2013 года под названием The Lethality of Loneliness, опубликовано в статье: singju-post.com/john-cacioppo-on-the-lethality-of-loneliness-full-transcript/ от 7 марта 2016 года.

16

Качиоппо цитируют в статье Researchers Confront an Epidemic of Loneliness в газете New York Times от 5 сентября 2016 года: nytimes.com/2016/09/06/health/lonliness-aging-health-effects.html.

17

R. S. Weiss, Loneliness: The Experience of Emotional and Social Isolation (Cambridge, MA: MIT Press, 1973).

18

Брене Браун, Стать сильнее. Осмыслить реальность. Преодолеть себя. Все изменить. – М.: Азбука, 2016.

19

Susan Pinker, The Village Effect: How Face-to-Face Contact Can Make Us Healthier and Happier (New York: Spiegel and Grau, 2014).

20

J. Holt-Lunstad, M. Baker, T. Harris, D. Stephenson, T. B. Smith, Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review, Perspectives on Psychological Science 10(2), 2015, 227–37, doi:10.1177/1745691614568352.

21

Песня Таунса Вана Зандта (англ. Townes Van Zandt), ‘If I Needed You’ из альбома The Late Great Townes Van Zandt (New York: Tomato Records, 1972).

22

Статья Джеймса Болдуина (англ. James A. Baldwin) Me and My House в журнале Harper’s Magazine, ноябрь, 1955, С. 54–61.

23

Пост на Фейсбуке Антуана Лейриса (англ. Antoine Leiris) 16 ноября 2015: facebook.com/antoine.leiris/posts/10154457849999947

24

Из выступления Кайлаша Сартьяртхи (англ. Kailash Satyarthi), март 2015 года: ted.com/talks/kailash_saty-arthi_how_to_make_peace_get_angry?language=en

25

Michelle Maiese, Dehumanization, Beyond Intractability, edited by Guy Burgess and Heidi Burgess, Conflict Information Consortium, University of Colorado, Boulder, July 2003; beyondintractability.org/essay/dehumanization.

26

Там же.

27

G. Wojciechowski, Paterno Empowered a Predator, ESPN, July 12, 2012, espn.com/college-football/story/_/id/8160430/college-football-joe-paterno-enabled-jerry-sandusky-lying-remaining-silent

28

Книга Гарри Франкфурта (англ. Harry G. Frankfurt) On Bullshit (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005),p. 60.

29

George W. Bush, President Bush Addresses the Nation, Washington Post, September 20, 2001, washingtonpost.com/wp-srv/nation/specials/attacked/transcripts/bush-address_092001.html

30

Речь Эли Визеля (англ. Elie Wiesel) на вручении Нобелевской премии 10 декабря 1986 года: nobelprize.org/nobel_prizes/peace/laureates/1986/wiesel-acceptance_en.html.

31

Твит Альберто Брандолини (англ. Alberto Brandolini) от 10 января 2013 года: twitter.com/ziobrando/status/289635060758507521?lang=en

32

Tomas Spath and Cassandra Dahnke, What Is Civility?: instituteforcivility.org/who-we-are/what-is-civility.

33

Сериал «Западное крыло» (англ. The West Wing), спродюсированный Аароном Соркиным (Burbank, CA: John Wells Productions & Warner Bros. Television, 1999–2006).

34

Фильм «Французский поцелуй» режиссера Лоуренса Кэздана (United States & United Kingdom: 20th Century Fox, 1995).

35

C. Porath, How Rudeness Stops People from Working Together, Harvard Business Review, January 20, 2017, hbr.org/2017/01/how-rudeness-stops-people-from-working-together

36

Мы говорили с Питом 10 мая 2017 года.

37

C. G. Jung, Psychology and Alchemy (1953), in H. Read, M. Fordham, and G. Adler (eds.) and R.F.C. Hull (trans.), C. G. Jung: The Collected Works, 2nd ed., vol. 4 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1969), p. 19.

38

Gocomics.com/peanuts/1959/11/12

39

Youtube.com/watch?v=bursK_ZkvA

40

Твит от 24 июля 2013 года: twitter.com/TEDchris/status/360066989420584960

41

Joseph Campbell and Bill Moyers, The Power of Myth (New York: Anchor Books, 1991).

42

Émile Durkheim, The Elementary Forms of the Religious Life (1912), translated by J. W. Swain (1915), CreateSpaceIndependent Publishing Platform, 2016.

43

S. Gabriel, J. Valenti, K. Naragon-Gainey, and A. F. Young, The Psychological Importance of Collective Assembly: Development and Validation of the Tendency for Effervescent Assembly Measure (TEAM), Psychological Assessment 2017,doi:10.1037/pas0000434.

44

Там же.

45

John O’Donohue, Before the Dawn I Begot You: Reflections on Priestly Identity. The Furrow, 57:9 (September 2006),p. 471.

46

Oliver Sacks, Musicophilia: Tales of Music and the Brain, revised and expanded edition (New York: Random House, 2007), p. 329.

47

Шерил Сэндберг, Адам Грант, План Б. Как пережить несчастье, собраться с силами и начать жить снова. – М.: Альпина Паблишер, 2018.

48

Эта цитата в разных формулировках обычно приписывается Алисе Рузвельт Лонгуорт, например: investigator.com/category/alice-roosevelt-longworth

49

Susan Pinker, The Village Effect: How Face-to-Face Contact Can Make Us Healthier and Happier (New York: Spiegel and Grau, 2014), p. 180.

50

Сьюзан Пинкер, цитата в статье С. Итковица, Prioritizing These Three Things Will Improve Your Life – And Maybe Even Save It, Washington Post, April 28, 2017, washington-post.com/news/inspired-life/wp/2017/04/28/prioritizing-these-three-things-will-improve-your-life-and-maybe-even-save-it/?utm_term=.07f8037a95da

51

Joan Halifax, Being with Dying: Cultivating Compassion and Fearlessness in the Presence of Death (Boston: Shambhala Publications, Inc., 2008), p. 17.

52

Пост Джен (англ. Jen Hatmaker) на Фейсбуке 31 октября 2016 года, который начинается так: “Hi, everyone. A couple of quick thoughts on all these tender things”: face-book.com/jenhatmaker/posts/1083375421761452

53

«Парадокс – очень ценное духовное приобретение» – The paradox is one of our most valuable spiritual possessions: Jung, Psychology and Alchemy (Collected Works of C. G. Jung Vol. 12), 2nd ed. (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980), p. 15.

54

Интервью Брене Браун с Питом Кэрроллом от 10 мая 2017 года.

55

Видео 95,000 Liverpool Fans от 24 июля 2013: youtube.com/watch?v=F_PydJHicUk

56

На сайте TED можно посмотреть два выступления Брене Браун: https://www.ted.com/speakers/brene_brown

57

Источник цитаты неизвестен, но ее обычно приписывают Джозефу Кэмпбеллу.

58

Имеется в виду песня Джона Хартфорда и группы JohnHartford Stringband ‘The Cross-eyed Child’ из альбома Good Old Boys (Nashville: Rounder Records, 1999).

59

Песня Хэнка Уильямса и Уильяма С. Монро (1951) ‘I’m Blue, I’m Lonesome’ записана Биллом Монро для альбома Bill Monroe: The Collection ’36–’59 (Место неизвестно. Ideal Music Group, 2014).

60

Книга Дэвида Смита (David L. Smith) Less than Human: Why We Demean, Enslave, and Exterminate Others (NewYork: St. Martin’s Press, 2012), p. 264.

61

Мы говорили с Мишель 20 июня 2017 года. Подробнее узнать о докторе Бак и ее исследовании можно на сайте kellogg.northwestern.edu/faculty/directory/buck_michelle_l.aspx#biography

62

Глория Джин Уоткинс настаивает на том, чтобы ее псевдоним «белл хукс» писался со строчной буквы. – Примеч. перев.

63

Эд Кэтмелл (англ. Ed Catmull – руководитель студии Pixar, Шонда Раймс (англ. Shonda Rhimes) – сценарист, режиссер и продюсер, создательница «Анатомии страсти», Кен Бернс (англ. Ken Burns) – кинорежиссер и продюсер. – Примеч. перев.

64

Опра Гейл Уинфри (англ. Oprah Gail Winfrey) – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель. – Примеч. перев.

65

BRAVING: boundaries (границы), reliability (надежность), accountability (ответственность), vault (тайна), integrity (цельность), nonjudgment (отказ от оценки), generosity (благородство).

66

Блюграсс (англ. Bluegrass) – направление музыки кантри, происходящее, в первую очередь, из штата Кентукки («штат мятлика»), которому оно и обязано своим названием (bluegrass – мятлик). – Примеч. перев.

67

Англ. high lonesome sound.

Content

Брене Браун
Вопреки. Как оставаться собой, когда всё против тебя

Первая глава Человек из ниоткуда, родом отовсюду

Вторая глава В поисках настоящей причастности

Определение настоящей причастности

Дикие джунгли бытия

Дерзай! BRAVING – семь элементов доверия

Парадокс и поиск

Третья глава Пронзительная нота одиночества: духовный кризис

Рассортированные

Заглянуть в себя

Нас привел сюда страх

Четвертая глава Человека трудно ненавидеть вблизи. Сближайся!

Границы есть всегда. Даже в диких условиях

Смелое принятие человечности

Трансформация конфликта

Отвага и сила, приходящие с болью: интервью с Виолой Дэвис

Пятая глава Отвечай правдой на брехню. Корректно

Брехня

Кто не со мной, тот против меня

Корректность

BRAVING

Шестая глава Держись за руку – за руку незнакомцев

Мягкий покров

Ты никогда не останешься один

По волнам нашей памяти

Да будет свет!

Люди с шоссе FM 1960

Мы выбираем любовь

Неразрывная объединяющая сила

Ощущение священнодействия

Министерство присутствия

Против общего врага

Социальные сети

Настоящая дружба и Фейсбук

Радость и храбрость

Седьмая глава Гордая осанка. Мягкий взгляд. Дикое сердце

Гордая осанка

Мягкий взгляд

Дикое сердце

Благодарности

Об авторе

Сноски