Виктор Литовкин

УДЕРЖАТЬ ВЫСОТУ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ОТПУСКА

Начало мая 1940 года выдалось в Ленинграде солнечным и теплым. Лейтенант Петр Шутов стоял спиной к восьмиколонному портику Смольного, подставив солнцу лицо и зажмурившись от яркого света. Чувствовал он себя слегка оглушенным от нежданно свалившегося на него счастья. Ему казалось, что все это — непривычная, волнующая тяжесть Золотой Звезды на груди гимнастерки, безудержная игра солнечных лучей, ликующий в половодье весны и тепла старинный парк, напоенный свежестью воздух и тишина, не томительно длинная, гнетущая, как на передовой перед боем, а праздничная, торжествующая, — ему только приснилось. Что стоит открыть глаза, разлепить сомкнутые, отяжелевшие веки — и все пропадет. Исчезнет. Как по-детски наивная мечта о чуде.

Он взмахнул ресницами, оглянулся вокруг — все было по-прежнему: игра солнечного света, награда на груди.

Шутов скосил на нее взгляд, будто проверяя, не обманулся ли в своих ощущениях. И опять так хорошо стало на душе, что захотелось петь, прыгать, как мальчишке. Но лейтенантские кубики в петлицах, привычка сдерживать себя, владеть своими чувствами не позволили ему расслабиться, выйти за рамки установленных для себя правил.

Открылись двери Смольного, из них вышла группа награжденных. Один из них, лейтенант Василий Музыкин, подошел, обнял за плечи:

— Ну, что, Петро? Берем извозчика и вместе с ребятами махнем кататься по Ленинграду — на Дворцовую, к Исаакию, Медному всаднику — твоему тезке… Мы ведь с тобой еще и не видели толком город, за который сражались.

Шутов улыбнулся:

— Конечно, поезжай, если хочешь. А я, извини, на вокзал. Домой нужно, в Коломну. Тося, наверное, заждалась. Анатолию исполняется год, а отца, поди, и не узнает. И потом — только десять суток отпуска. Тебе, холостяку, и не понять, какая это малость.

— Вот-вот, как раз мне их и не хватит, — подхватил Музыкин. — Тебе, женатику, что, у тебя уже все на мази. Есть очаровательная супруга. Можно сказать, друг и товарищ на всю оставшуюся жизнь. Сын-богатырь растет. А у меня? Ничего подобного. К тому же попробуй найди любимую и единственную за время такого коротенького отпуска, сумей понравиться ей, уговорить выйти замуж.

Их обступили товарищи, весело поддержали разговор.

— Не прибедняйся, Василий. За такого, как ты, красивого, да еще и Героя, любая пойдет.

— Этого и боюсь, что пойдет за Героя, а не за меня.

— А ты звездочку-то спрячь до поры, — со смехом посоветовал кто-то, — наденешь только на свадьбу.

Шутки, смех сыпались со всех сторон. На них никто не обижался. У каждого сейчас было поистине весеннее настроение. И это понятно. Только месяц, как вышли из боя. Через что прошли — не высказать словами. Но все выдержали. Все преодолели. Сорокаградусные морозы и стальные метели. Гибель боевых друзей и горячий, до кровавых мозолей, до изнеможения суровый солдатский труд. И победили. Родина высоко оценила их подвиг. Подняла на такую вершину, о которой они и не мечтали. Буквально полчаса назад секретарь ЦК, Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А. А. Жданов вручил им государственные награды. В ушах у Шутова до сих пор стоит его негромкий голос:

— Поздравляем вас, Петр Васильевич, от имени Политбюро и Советского правительства. Желаем вам всю дальнейшую жизнь удерживать набранную высоту…

Шутов простился с товарищами и пошел по залитым солнцем, прямым, как стрела, улицам Ленинграда. От площади Пролетарской диктатуры — на Суворовский проспект, затем — на Старо-Невский.

Мимо текла обычная городская жизнь. Неспешно катили по мостовой конные повозки, развозя по магазинам бидоны с молоком, мешки с мукой и крупами, ящики с карамелью, печеньем, тортами. Блестели свежевымытыми стеклами витрины. То тут, то там продавцы вывешивали над ними выстиранные до белизны и накрахмаленные козырьки полотняных навесов. О чем-то судачили между собой вышедшие за покупками хозяйки. Увидев его, на мгновенье умолкли, с уважением поглядывая на редкую награду.

Петр машинально ответил на приветствие постового, взявшего при его приближении под козырек, и повернул на площадь Восстания. Мыслями он снова был там, в актовом зале Смольного, в строю награжденных за мужество и отвагу, «проявленные при выполнении боевых заданий командования на фронтах борьбы с финской белогвардейщиной» — так говорилось в грамоте Верховного Совета СССР, подписанной всесоюзным старостой М. И. Калининым.

«Удержать высоту!» Что хотел сказать этими словами секретарь ЦК?

Лейтенант Шутов вышел к украшенному колоннами шумному зданию Московского вокзала, взял билет на уходившую в тот же вечер в столицу «Красную стрелу» и, пока оставалось время, свернул на Невский, к Пассажу, Гостиному двору — хотелось что-нибудь купить жене и сыну: не мог же он вернуться домой после почти полугодового отсутствия с пустыми руками.

А слова секретаря ЦК все вертелись у него в голове, не давали покоя, возвращая мыслями то в бревенчатый родительский дом в рабочем поселке на берегу речки Арзенки, то в бригаду плотников, где он работал на строительстве Горьковского автозавода; переносили на механико-машиностроительный рабфак, где учился до призыва в армию, в Московскую военную школу имени ВЦИК, которую окончил два года назад, получив назначение командиром взвода в 108-й артиллерийский полк Московской Пролетарской стрелковой дивизии. Полк располагался в милой его сердцу, утопающей в зелени яблоневых садов Коломне. Из этого города, где они с Антониной жили в девятиметровой комнатке в квартире на две семьи, память вновь отправляла его в Ленинград, в штаб Северо-Западного фронта, оттуда — в бревенчатую землянку на высоте 65,5, на огневую позицию под Сипрола, в морозную февральскую ночь, под свист осколков и грохот разрывов. Вся его жизнь была подъемом с высоты на высоту, как у многих его сверстников, родившихся перед революцией, выросших в первые, самые трудные годы Советской власти, отдана любимой стране, строящей светлое будущее и защищающей его от врагов. С нею, социалистической отчизной, с ленинской партией, членом которой он стал на фронте, он и будет идти дальше, пока хватит сил.

Так, наверное, и нужно было сказать при вручении награды, но волнение помешало ему собраться с мыслями, и он ответил по-уставному, как учили:

— Служу трудовому народу!

И в этой фразе, понимал он сейчас, полнее всего выразились те мысли и чувства, что владели им, лейтенантом Шутовым.

Петр не торопясь поднялся по лестнице на второй этаж галереи Гостиного двора, прошелся вдоль прилавков и вдруг на одном из них в отделе музыкальных инструментов увидел изогнутую, как лебединая шея, блестевшую никелем трубку патефона. Светловолосая продавщица с косой, заплетенной голубой лентой, бережно опустила иглу с полушарием звукоснимателя на крутящуюся на диске черную пластинку, и под сводами зала грянул задорный марш:

Мы — кузнецы, и дух наш молод.

Куем мы счастия ключи…

Он подошел поближе к прилавку, протиснулся через толпу любопытных. Черные, обтянутые дерматином ящички, высящиеся один над другим у стены, были теми самыми коломенскими патефонами, которые они с Тосей так давно искали. Только вот купить аппарат им никак не удавалось. Желающих оказывалось намного больше, чем патефонов. Даже в городе, где их выпускали. А здесь такой случай. Бери — не хочу.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он у девушки, боясь спугнуть удачу, — патефоны продаются или это собственность магазина, так сказать, для рекламы?

— Продаются, — приветливо улыбнулась ему блондинка.

— А много их?

— Не очень, — с сожалением пожала она плечами, но, бросив мимолетный и многозначительный взгляд на его звезду, поспешила успокоить: — Впрочем, вам без очереди. Не волнуйтесь. Идите в кассу и платите деньги.

Он смутился:

— Спасибо, у меня есть время. Я постою.

— Нет, нет, — зашумели в очереди. — Вы заслужили это право. Покупайте. Мы подождем.

Петр повернулся к покупателям. В очереди стояла молодая женщина с ребенком на руках, пожилой мужчина в чесучовой рубашке, перехваченной у пояса тонким ремешком, невысокий паренек в полосатой футболке, за ним комбриг с ромбом в синей петлице гимнастерки. Дальше трудно было разглядеть людей. Но все они приветливо улыбались ему, предлагая сделать покупку.

Он еще раз поблагодарил их и, сделав вид, что направляется к кассе, стремительно зашагал к выходу. Щеки у него пылали. Да, он знал о своем праве делать без очереди покупки, ездить бесплатно на городском транспорте, платить меньшую, чем все, квартплату. Однако пользоваться своими правами вот так, походя, он не торопился. Тем более при покупке дефицитного патефона.

«Нет, не для того проливали мы на фронте кровь, — думал он, — чтобы опередить кого-то у прилавка. Пусть страна вручила тебе такое право в знак уважения перед высоким званием, которого ты удостоен, но вот как пользоваться преимуществами — это уже дело твоей совести».

Петр почти бежал по Невскому, разговаривая с самим собой. Мимо скверов, соборов, каналов, магазинов. По проспекту шуршали шинами редкие автомобили, звенели трамваи. Прогуливались люди. Особенно много их было в саду у театра, возле памятника Екатерине, где зеленели кустики распускающихся цветов.

Он остановился, пристроился в очередь, купил стаканчик мороженого и, повернувшись спиной к гуляющей публике, ковырнул его деревянной ложечкой.

«Да-а, — подумал он с улыбкой. — С такой застенчивостью ты, Петр Васильевич, приедешь домой без гостинцев. А может, как советовали ребята Музыкину, пока спрятать звездочку?»

«Еще чего! — в нем все возмутилось. — Ты ее украл, что ли? Заслужил. И носи с гордостью и достоинством. Просто не делай из каждой мелочи проблему».

На сердце сразу стало легко и спокойно, как после хорошо обдуманного, раз и навсегда принятого решения. Петр не спеша доел мороженое, бросил смятый стаканчик в ажурную корзинку и, расправив гимнастерку, зашагал назад, к Гостиному двору.

На втором этаже уже не гремела мелодия марша. Прилавок, где еще несколько минут назад громоздились черные ящики патефонов, был пуст. Только балалайки, мандолины, домры висели на гвоздиках над ним, да стояли, переливаясь перламутровыми планками, гармони и баяны. Продавщица сразу узнала его.

— Где же вы пропадали? — Карие глубокие глаза ее смотрели на него с легкой укоризной. — Разве можно отлучаться так надолго?

— Бегал за деньгами, — слукавил он, — я даже не подумал, что опоздаю, хотя пластинки уже купил. — Он поднял над прилавком картонную коробку, перевязанную ленточкой. — Тут и Вяльцева, и Русланова, и Шульженко. Купил Бунчикова и Нечаева. Даже Утесова достал. А как слушать их теперь, не знаю.

— Ничего, — успокоила его девушка и колыхнула бантом. — Зайдете завтра-послезавтра, авось повезет…

— Мне уже не повезет, — с досадой развел руками Петр. — Я сегодня уезжаю. В ту самую Коломну, где делают эти патефоны и где их тоже не купить.

— Вы из Коломны? — подошла к ним еще одна продавщица, с любопытством взглянула на него.

— Да.

— Тогда к вам большая просьба. Зайдите на завод, передайте им наше возмущение. — Она пристукнула кулачком по прилавку. — Разве это по-комсомольски? Из двухсот проигрывателей один оказался с дефектом. Пружина заедает. Теперь составляй акт, отправляй аппарат на базу, оттуда — в ремонт. Сколько беспокойства из-за чьей-то халатности.

Он улыбнулся:

— А можно мне выручить земляков? Я куплю этот патефон. Сам повезу в Коломну. Сам отремонтирую.

Продавщицы неуверенно переглянулись.

— Ладно, — решилась блондинка. — Идите в кассу.

…«Красная стрела» летела через ночь. В полумраке купе белели, раскачиваясь в такт стучащим на стыках колесам, оконные занавески. Позвякивала в стакане ложечка. За окнами шел дождь. А он лежал на верхней полке, прикрыв глаза, и никак не мог уснуть. С улыбкой вспоминал минувший день, первый из десяти дней его краткосрочного отпуска после войны, прогулку по Ленинграду, историю с покупкой патефона и то, как потом выбирал для сына коня из папье-маше в отделе игрушек. С огненно-рыжей гривой и на качалке. Думал о том, как обрадуется его возвращению Тося. Как хорошо ему будет от ее счастливых, заплаканных глаз, от радости встречи с родными.

Но странное дело: чем дальше уносил его от Московского вокзала поезд, тем чаще мысли обращались к занесенной снегом высоте 65,5. И чудилось, что не колеса стучат по стыкам рельсов, а бьют и бьют, раскалывая надоевшим металлическим лязганьем и треском вьюжную зимнюю ночь, вражеские пулеметы…

ВЫСОТА 65,5

Найти наблюдательный пункт 7-й батареи оказалось не просто. И хотя их с командиром полка капитаном С. Д. Ниловским вел туда опытный разведчик красноармеец Булыгин и у самого лейтенанта Шутова НП-7 был помечен на карте четким черненьким треугольничком, ночь и метель скрадывали очертания предметов, делали местность неузнаваемой.

— Ох и поплутаем мы, лейтенант, — повернул к Петру обветренное лицо Сергей Ниловский. — Того и гляди, на позиции финнов угодим.

— Никак нет, товарищ капитан, — тихо возразил Петр. — Там у них надолбы, колючая проволока. Незаметно пройти невозможно.

— Вот это тебя и спасает, — шутливо проворчал офицер. — А то на рождество сделали бы врагу подарочек: командир тяжелого гаубичного полка и начальник штаба артиллерийского дивизиона прибыли в гости, так сказать, для личного знакомства…

Шутов не дослушал его. Прокатилась в ночи шальная пулеметная очередь. Раздались два-три винтовочных выстрела. И сразу же за ними послышался легкий посвист синицы — условный сигнал Булыгина. Петр махнул капитану рукавицей, приглашая следовать дальше, и свернул в чащу. Трое бойцов охраны, сопровождающих их с командиром полка на НП, серыми тенями растаяли в темноте.

В лесу у разведчиков сделаны были зарубки на деревьях. Лейтенант хорошо их помнил. Елка с обломанной верхушкой, которую они только что прошли, стояла как раз у подошвы высоты, заросшей можжевеловым кустарником. Да и профессионального карельского охотника Булыгина, уверен был Петр, никакая метель не закрутит. Дорогу тот найдет с закрытыми глазами. И точно. Идти стало чуточку труднее; лыжи пришлось развести пошире, носками врозь — лыжня повела в гору.

Капитан больше не ворчал. Он успокоился, когда увидел на краю высоты, у гранитного валуна, привалившуюся замшелым боком к корявой сосне, полузанесенную сугробом фигуру лейтенанта Николаева. Тот сидел, укутанный белым маскхалатом, и, слегка раскачиваясь взад-вперед, расставлял на снегу тоненькие еловые веточки, деревянные щепки, сучки, сосновую кору. Словно играл в солдатиков.

— Чем занимаетесь, Николаев? — строго спросил Ниловский.

Лейтенант начал подниматься из сугроба, но командир полка опустил руку ему на плечо, разрешая сидеть.

— Засекаю огневые точки, товарищ капитан, — пояснил Николаев, командир взвода разведки. — Веточка — это пулемет, щепа — автомат. Спаренные пулеметы отмечаю сучками, а винтовочные выстрелы — сосновой корой…

— И много целей вы обнаружили?

— Много. — Лейтенант тяжело вздохнул.

— У них тут каждый метр пристрелян. И не только автоматно-пулеметным огнем. Вчера перед рассветом бойцы 245-го стрелкового полка попробовали проходы в проволочном заграждении проделать, так такая кутерьма началась! И минометы и гаубицы по переднему краю лупили. Часа полтора, не меньше…

— А как ведут себя доты?

— Они молчат. Видимо, ждут серьезного дела. Не хотят раньше времени раскрывать свое вооружение, систему огня… Может, товарищ капитан, пойти им навстречу, устроить настоящую проверку? Боем. Атакой. С танками, с красноармейцами. Пусть раскроют себя…

Ниловский покачал головой:

— Нет, на это мы не пойдем. Людьми жертвовать не станем. — Он взглянул на Шутова: — Так что, товарищ начштаба дивизиона, принимаем твое предложение. Будем строить на высоте 65,5 долговременный наблюдательный пункт. С блиндажом, стереотрубой… Все как положено. Вплоть до печки-буржуйки. Только трубу надо вывести так, чтобы вас не заметили, не забросали снарядами, как лейтенанта Музыкина… Слышал, — наклонился капитан к Николаеву, — что с ним приключилось?

— Нет.

— Тогда послушай… Стодвадцатидвухмиллиметровый снаряд угодил в его блиндаж. Пробил три слоя перекрытия и остановился буквально в двадцати — тридцати сантиметрах от головы комбата. Не разорвался даже. В рубашке твой Музыкин родился, не иначе. Хотя воздушной волной его шарахнуло прилично, даже карман у полушубка оторвало, куда лейтенант как раз за папиросами полез… Вот что значит иметь вредную привычку — курить, — улыбнулся командир полка. — А то бы и полушубок остался цел, и лейтенант. Шутов мне докладывал, что оклемался он уже на чистом воздухе, карман на место пришил, но из блиндажа, где снаряд так и торчит до сих пор из бревен, все же не ушел. По теории вероятности, утверждает, два раза в одно и то же место попаданий не бывает.

— Так нас на занятиях по законам рассеивания снарядов учили, — согласно кивнул Петр.

— Вас-то учили, а снаряд — дурак. Он неученый. Этого не знает… — рассмеялся Ниловский. И уже серьезно добавил: — Я вас очень прошу, товарищи командиры, наблюдать за дотами во все глаза. Выяснить начертание узла сопротивления, который они прикрывают. Количество огневых точек и просто амбразур. Какое в них вооружение? Их систему огня, связи, боепитания, устройство. Словом, все тактико-технические характеристики. Особенно центральных дотов. Номер 006 и 0011. Они находятся на главном направлении наступления нашей стрелковой дивизии. От вашей работы будет зависеть успех прорыва.

— Задача ясна, — ответил за обоих лейтенант Шутов.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал Ниловский. — Какие есть ко мне вопросы, просьбы?

Шутов взглянул на Николаева. Тот молчал.

— Просьба у нас одна, — обратился Петр к командиру полка. — Необходимо замаскировать строительство НП.

— Согласен. Завтра ночью мы устроим перестрелку на фланге 255-го полка, отвлечем туда внимание противника. А вам в это время подбросим бревна, необходимый шанцевый инструмент. Пришлем отделение саперов. За сутки-двое, думаю, справитесь с постройкой НП.

Вскоре капитан Ниловский с группой бойцов исчез в темноте. Шутов уселся на снег рядом с Николаевым и, дав команду Булыгину продолжать вести наблюдение за противником, расстегнул полевую сумку, достал оттуда схему вражеской обороны.

— Давай, Юра, перенесем твои щепочки на бумагу. Так будет надежнее…

Опять затрещал, утопив в снежной круговерти шальные пулеметные очереди, дежурный расчет на финской стороне. Захлопали в ответ ему винтовочные выстрелы. Мигнули прожекторы, разбросав по лесу пятна мертвенно-зеленого света. И опять установилась тишина. Тягучая. Настороженная. До следующего всплеска беспорядочной стрельбы. Разведчики надежно укрылись от нее за гранитным щитом скалы. У них впереди были еще целые сутки. А до рассвета, когда огонь автоматчиков и пулеметчиков, «кукушек»-снайперов станет прицельно точным, разящим, оставалось еще несколько часов. Их нельзя было провести впустую.

Вечером следующего дня в нескольких километрах справа от НП хлопнули пушечные выстрелы. Это открыли обещанный Ниловским огонь советские батареи. В ответ им загрохотали частыми, массированными выстрелами гаубицы врага.

— Снарядов они не жалеют, — кивнул в сторону заграждений Николаев.

Петр не ответил. Сейчас очень важно было, внимательно вслушиваясь в грохот разрывов, вычленить из него выстрелы тяжелых орудий, понять их расположение, периодичность открытия огня, количество дежурных средств, расположенных по фронту стрелкового полка. По ним можно потом рассчитать приблизительно и всю артиллерию, что будет им противостоять в момент прорыва на этом участке.

В простуженный рокот гаубиц, пушек вплетался сухой лязг пулеметов и автоматов. По лесу гуляло раскатистое, басовитое эхо, прерываемое короткими паузами, во время которых небо прочерчивали желтые трассы осветительных ракет.

Задумка Ниловского удалась. Шутов с Николаевым даже не расслышали за грохотом, как через лес проехали полуторки и остановились, заглушив двигатели, у подножия высоты. Несколько бойцов в сопровождении Булыгина, загребая валенками снег, поднялись к ним, к гранитному валуну.

— Товарищ лейтенант, — доложил старший среди них, приложив ладонь к капюшону маскхалата, — прибыли в ваше распоряжение.

— Хорошо, — встал с колен Шутов, — можете затаскивать бревна наверх, да побыстрее, пока идет перестрелка и противник нас не обнаружил.

— Есть, — ответил боец.

Но не ушел, а, нерешительно потоптавшись перед ним, оглянулся на своих товарищей, потом опять посмотрел на Шутова и… ничего не сказал.

— Вы что-то хотели спросить?

— Да… Снег глубокий, товарищ лейтенант.

— И что?

— Бревна тонут в нем. Тащить их и трудно, и долго.

— А какой выход?

— На машинах бы их сюда подвезти, — предложил боец. И пока лейтенант с ходу не отверг его идею, быстро пояснил: — Маскировки мы не нарушим. Обмотаем моторы телогрейками, ни одна душа гула не расслышит. Раз-два и готово.

Шутову понравилось это предложение. Он любил прислушиваться к советам бойцов. Выдумки русскому человеку, знал Петр, не занимать. А у смекалистого солдата и рукавица граната, помнил он с детства отцовскую присказку. Почему не воспользоваться разумной инициативой, если она действительно намного упрощает и облегчает задачу, а главное — сокращает время на ее выполнение? Не будут же всю ночь грохотать для них, расстреливать свои боеприпасы соседи? Снаряды нужно беречь.

— Давайте, — махнул рукой Петр.

Обрадованные его решением, саперы заспешили к машинам.

Не прошло и часа, как четыре грузовика один за другим поднялись к гранитному валуну и через несколько минут ушли вниз, оставив уже распиленные, с выдолбленными пазами и проушинами, толстые сосновые бревна. Сложить из них землянку НП не представляло труда, хотя вырыть для нее фундамент, выдолбить в мерзлой, каменистой земле шурфы под несущие опоры было совсем не просто.

А сержант Петр Добрыдень, командир отделения саперов (это он предложил укутать ватниками двигатели машин), не терял уверенности в себе и в подчиненных. Вместе с ними быстро расчистил площадку на склоне, применив для этого несколько широких досок, поставленных на ребро. И тут же саперы взялись за ломы. Встав по периметру будущей землянки, они с размаху вонзали заостренную сталь в искрящуюся, спекшуюся, как скала, ледяную корку земли, кроша ее на мелкие комочки, которые тотчас выбирали лопатами и отбрасывали в сторону.

Работали они не спеша, без суеты, но сноровисто и ловко, по сантиметру, по два вгрызаясь в стылый грунт высоты. На снегу лежали их ушанки, шинели, ватники, рукавицы. Вскоре были сброшены гимнастерки, рубахи.

Над разгоряченными, потными телами даже в двадцатиградусный мороз клубился легкий парок. Булыгин с завистью оглянулся на саперов.

— Можно и мне погреться, товарищ лейтенант? — подошел он к Шутову. — Какой день мы тут с командиром взвода мерзнем.

— Нет, — отрезал Петр. — Каждый занимается своим делом. Вам, Булыгин, — усилить бдительность. Противник не прост, не может быть, чтобы он совсем ничего не заметил: ни машин, которые подъезжали к высоте, ни того, что на ней есть люди… Выставьте дополнительные посты, думаю, скоро нас начнут проверять.

— Есть, — обиженно козырнул разведчик и скрылся за валуном. А орудийная, ружейная перестрелка на правом фланге, в полосе, занятой 255-м полком, продолжалась. Она то затихала, ограничиваясь редким хлопком выстрела одиночного миномета, то разгоралась вновь, втягивая в свою орбиту пушки, гаубицы, пулеметы, автоматы, будто разожженная точным попаданием в самую слабую, беззащитную точку, то, исчерпав очередной приступ ярости, опять замирала на время. До следующей случайной очереди, случайной мины. Только доты, вросшие глубоко в землю перед высотой 65,5, не подавали никаких признаков жизни.

Редкие выстрелы проходили в стороне от них. И даже прожекторы, изредка вспыхивающие то тут, то там по всему черному горизонту, только задевали своими рассыпающимися лучами их грибовидные обводы, медленно ощупывая каждый камень, дерево, холм на нашей стороне.

Шутов заметил: уже несколько раз сноп света пришелся не по скатам их высоты, как обычно заливая белым молоком почти с полкилометра на подступах, а скользнул лишь по вершине сосны, по звездному небу, словно там, за ручками управления прожектором, вдруг оказался новичок и он никак не может выдержать заданный угол освещения. А может, не хочет?

— Добрыдень, — окликнул он командира отделения саперов. — Где ваше оружие?

Сержант опустил лопату, удивленно посмотрел на офицера.

— Так где ж ему быть? В шинель завернуто, товарищ лейтенант, чтобы смазка на морозе не загустела.

— Немедленно надеть винтовку на себя, быть готовым к бою, — строго скомандовал Шутов и подтянул поближе кобуру своего пистолета. — Передайте мое распоряжение своим бойцам.

— Понял, — согласно кивнул сержант. — Будет сделано.

И вскоре все саперы, продолжая рыть шурфы, вкапывая в них бревна, обшивая стены землянки заранее приготовленными досками, носили за плечами карабины. Они не мешали им работать, а на душе у лейтенанта стало поспокойнее. Он мог продолжать наблюдение за передним краем, абсолютно уверенный, что теперь их не застанут врасплох.

Предосторожность не была излишней. Перед рассветом Добрыдень послал двух своих бойцов вниз, к опушке леса нарезать можжевелового лапника, нарубить хвои, чтобы застелить им земляной пол наблюдательного пункта. Но красноармейцы не вернулись. Ни через полчаса, ни через час. Шутов направил по их следам Булыгина с разведчиками. Те обнаружили только полузанесенную снегом лыжню, пересекшую колею, оставленную полуторками, а на том месте, где они разворачивались, объезжая кусты, признаки недолгой и неравной борьбы да топор, потерянный кем-то из саперов.

— Лазутчики финнов, — доложил начальнику штаба дивизиона о результатах поиска Булыгин.

Шутов подумал об этом же.

Он немедленно доложил по рации о визите непрошеных гостей командиру дивизиона старшему лейтенанту Курбатову и на КП полка, Ниловскому, приказал сержанту Добрыдень установить на подступах к НП противопехотные мины, тщательно замаскировать их, а сам с Николаевым и Булыгиным склонился над картой. Нужно было очень точно определить, где могли проскочить мимо боевых порядков стрелковых полков вражеские лыжники.

— Вряд ли финны чего добьются от наших бойцов, — задумчиво потер Петр подбородок и добавил: — А раз так, то придут еще. Вынуждены будут это сделать. Устроим им, парни, ловушку.

Он посмотрел на Булыгина.

— Засаду расположите здесь и… — лейтенант провел карандашом по тропинкам, идущим от стыков между ротами, остановил грифель у лесной развилки, — и здесь.

Разведчик начал готовиться к выполнению боевого задания, а сам Петр Шутов, захватив с собой одного из бойцов с радиостанцией, короткими перебежками от дерева к дереву, в обход высоты 65,5, опустился к финской полосе заграждения. Участки открытой местности они переползали по-пластунски, извиваясь ужами между камней и валунов. Легкий ветерок гнал поземку, и дорожка за ними сразу запорошивалась снегом.

Вот и колючая проволока впереди гранитных надолб, острыми зубцами, словно гребенки, торчащая из сугробов. Лейтенант насчитал ее пять рядов перед дотом № 006. Она была на металлических, заделанных в бетон кольях высотой почти полметра.

Не меньше ее было перед другими дотами, которые, чувствовалось по всему, связаны между собой системой оружейного и пулеметного огня. На подступах к проволоке и надолбам наверняка, как это делалось и в других местах, минные поля.

«Да-а, — невесело подумал Петр, — прав командир полка: за здорово живешь такую полоску не проскочишь даже на танках. Тут и черт ногу сломит».

Но с другой стороны, надолбы сейчас надежно прикрывали его от снайперов. Шутов привалился спиной к валунам, расстегнул планшетку. Отсюда, как из-за бруствера, просматривались боковые грани дота с выросшими на нем сосенками. Впрочем, граней как таковых обнаружить не удавалось. Бетонный колпак опускался в снег под сорокапятиградусным углом, словно козырек, на котором ни зацепки, ни щелочки. Взять такой снарядом очень не просто, трудно найти такой угол атаки, чтобы вонзить снаряд в наклонную плоскость. Хотя нет. Есть одна тоненькая полоска, бегущая вдоль земли и вдруг пропадающая через каких-то полметра. Трещина?

Лейтенант пристально, до рези в глазах, всмотрелся в нее. Нет, это не трещина в бетоне, а броневой щит, плита, прикрывающая до времени бойницу. Вот и краска слегка облупилась на заклепках, да и кронштейны, на которых она висит, можно различить. Через метр еще бойница. Другая. Третья.

Он быстро набрасывал в блокноте, сжимая не гнущимися от стужи пальцами карандаш, очертания амбразур дота. Но, по правде говоря, мороза не чувствовал. Все его внимание было отдано «ядовитой черепахе», как называли красноармейцы этих мастодонтов — долговременные огневые точки врага, или «миллионники», как с восторгом кричала о них щюцкоровская пропаганда, расхваливая на все лады совершенство инженерных заграждений на «неприступной» линии Маннергейма. По ее словам, такой дот мог выдержать удары до миллиона гаубичных снарядов.

Чуть меньшие бетонные сооружения, знал Шутов по своему небольшому опыту, составлявшие скелет обороны, сердцевину узла сопротивления, растянувшегося на три-четыре километра по фронту и до двух в глубину, прорезанные траншеями, усиленные пулеметными гнездами с бронеколпаками и стрелковыми ячейками, — прикрытые огнем артиллерии и двумя-тремя батальонами пехоты, взять было сложно. Хотя они и разрушались после нескольких точных ударов и разрывов бетонобойных снарядов 152-мм гаубиц.

Как поведет себя этот № 006, он не представлял. Судя по выросшим над ним деревьям, по количеству надолб и проволоки на подходах, этот «гриб», как и № 0011, самый крупный. Толщина стен тут наверняка больше двух метров армированного железобетона. Если в обычном, в три-четыре этажа глубиной, находилось до ста человек с прекрасно оборудованной казармой, кухней, офицерскими комнатами, коридорами, машинным залом, электростанцией, складами боеприпасов, с несколькими артиллерийскими орудиями в бойницах и пулеметами, то что может оказаться здесь?

Пара небольших выступов на самой макушке дота, догадался он, не дымоходы и не вентиляционные лючки, а прикрытые сейчас от посторонних глаз места для стереотрубы или дальномера. А такой новейший оптический прибор не могли поставить на второразрядное оборонительное сооружение. Так что задачка им досталась не на четыре действия арифметики, и без высшей математики здесь, пожалуй, не обойтись. А точнее, не обойтись без тончайшего расчета и смекалки…

«Что, если попробовать врезать по доту из 203-мм гаубицы уже сейчас, — подумал он, — испытать этот бетон на прочность с закрытой огневой позиции? Не получится. Вытащить орудия на прямую наводку и бить из них только по амбразурам?»

«Но сейчас это вряд ли возможно, — возразил он сам себе. — Начать методичный обстрел дотов — значит раскрыть замысел главного удара. Противник сразу же смекнет, сосредоточит на участке прорыва много сил, и тогда потери, потери… Так не пойдет».

«А может, «сочинить» прямую наводку в самый канун прорыва, чтобы враг и опомниться не успел? — осенила его догадка. — Только вот сумеют ли огневики за время артиллерийской подготовки подавить эти доты, разбить их?» — вкрадывалось сомнение.

Но мысль о прямой наводке казалась ему настолько верной, что уступать ее каким-то опасениям, поддаваться им не имело смысла.

«Прямая наводка, и только», — чуть ли не пела его душа.

Шутов настолько увлекся своими размышлениями, что даже не заметил, как несколько раз по валуну, за которым он сидел, цвикнули пули. Подполз поближе красноармеец с радиостанцией за плечами, тронул его за валенок:

— Товарищ лейтенант, снайпер бьет!

Услышав голос красноармейца, Петр повернул к нему голову. В ту же секунду буквально в сантиметре от его лица просвистела очередная пуля. Она громко звякнула по граниту, высекая из него сноп колючих осколков, и со звоном отрикошетила в сторону. Камешки больно обожгли лейтенанту щеку.

Петр медленно сполз в снег и остался лежать, откинув блокнот и неестественно поджав под себя руку, притворился мертвым. Только глаза его, весело подмигнув испуганному бойцу, смеялись.

— Ничего не поделаешь, — придется оставаться так до вечера, — прошептал он красноармейцу. — И постараться не замерзнуть. А на НП передайте: пусть прикроют нас в случае чего…

Связист, зарывшись в снегу, нажал кнопку тангеиты. До сумерек оставалось не так уж и много времени. А с таким командиром, как лейтенант Шутов, он был уверен, с ними ничего не случится.

РАЗВЕДКА БОЕМ

Долежать до вечера им не дали.

Буквально через полчаса после выстрелов снайпера в какой-то сотне-другой метров от них, ближе к доту № 0011, колыхнулся белый покров снега, и из него, словно пловцы из волн, вынырнули головы семерых лазутчиков. Они огляделись по сторонам, сориентировались и, не поднимаясь высоко над поверхностью, поползли к артиллеристам.

«Так вот как они пробираются через заграждения, — понял лейтенант Шутов. — Из бетонных коридоров дотов проделаны выходы в снег, где в сугробах прорыты туннели. Кроты, да и только. Ничего не скажешь, придумано хитро».

А вражеская разведка быстро приближалась.

«Планшетка моя понадобилась, — догадался Петр, — радиостанция с установленной на ней частотой».

От этой догадки ему стало как-то сразу не по себе. Он не боялся рукопашной схватки с врагом. Просто двое против семерых — силы явно не равны. Конечно, без боя они не сдадутся. Но с пистолетом, винтовкой да парой гранат отбиться от целого отделения, тем более обученного на захват пленных, вряд ли удастся. А попадать в лапы врага с зарисовками дотов, их амбразур, с картой, где помечены НП на высоте 65,5, командный наблюдательный пункт полка, дивизии, огневые позиции батарей 203-мм гаубиц, окопы стрелковых полков, отдавать в руки противника рацию, которую можно будет потом использовать для подслушивания наших переговоров, — нельзя. Уничтожить же документы и станцию они уже не успеют. Значит, только бой.

Правда, на их стороне небольшое, совсем крохотное, но преимущество. Враг считает их мертвыми. А значит, слегка расслаблен, потерял бдительность, предосторожность — можно этим воспользоваться. Например, швырнуть в него гранату. Но пока будешь вытаскивать ее, выдергивать кольцо, лазутчики заметят, что «покойник» пошевелился, и больше никакой внезапности. А потом — снег слишком глубок, погасит разброс и убойную силу осколков, — граната большого эффекта не даст. Разве что напугает. Хотя и это пригодится в определенных обстоятельствах.

«Но что делать сейчас?» — лихорадочно думал лейтенант.

Времени оставалось все меньше.

— Гудзь! — тихо позвал Петр радиотелефониста. — Передайте на НП: атакован группой разведки. Прошу огня.

И пока боец, лежа глубоко в снегу, не двигаясь, входил в связь, передавал командиру взвода разведки лейтенанту Николаеву его распоряжение, он приготовился к броску, обдумал дальнейшие действия.

В ту же минуту с левого ската высоты 65,5 ударил пулемет, рассекая свинцовыми очередями снежную равнину как раз между лазутчиками и артиллеристами. Потом огненный веер пополз в сторону финнов, заплясал возле кротовых нор, серых капюшонов, впиваясь в сугробы, со свистом отлетая от гранитных валунов. В барабанной дроби очередей явственно различались и одиночные винтовочные выстрелы.

«Булыгин старается», — мелькнуло в голове у Шутова.

Разведчики от неожиданности опешили, поглубже зарылись в снег, но, почувствовав, что не найдут там спасения, разом бросились врассыпную, оставив лежать неподвижно одного из нападавших. Но отступать назад они и не подумали. Наоборот, поглубже ввинтившись в белую целину усыпанной камнями равнины, еще быстрее заспешили вперед, обходя Шутова и Гудзя с обеих сторон, захватывая их в кольцо. Тут же засвистели мины, взрывая черные колодцы воронок на высоте, с которой бил пулемет.

«Сейчас откроет огонь и наша артиллерия, — подумал Петр и скомандовал себе: — Давай, действуй, лейтенант!»

Он выхватил из-за пояса гранату и швырнул ее в наседавших врагов. Выстрелил в ближайшего из них из пистолета.

— Гудзь, отходим! — успел он крикнуть связисту и бросился, словно нырнул, в снег.

Шутов сумел краем глаза заметить, что точно так же поступил и его товарищ. Но не ушел в сторону, а неотступно следовал за ним, отстреливаясь из винтовки и прикрывая собой командира как раз с той стороны, откуда вели по ним огонь залегшие финны.

— Бросьте это, — сказал ему, едва переведя дыхание, Петр. — Ползите вперед!

— Нехорошо, — помолчав, ответил Гудзь.

— Что нехорошо? — не понял лейтенант.

— Нехорошо, если дивизион останется без начальника штаба.

Пуля финского снайпера впилась в плечо радиотелефониста. Боец замолчал. Шутов рванулся к товарищу, подхватил его на руки, перекинул радиостанцию себе на плечо и потащил Гудзя в сторону черневших у подножия высоты деревьев. Вслед за ними заплясали в снегу фонтанчики винтовочных выстрелов. Ползти стало очень трудно. Он словно барахтался на одном месте, не в силах выбраться из ватного плена сугроба. Поземка забивала дыхание, обжигала лицо морозной стужей.

Хорошо хоть ударила наша полевая артиллерия, отсекая от них преследователей, засыпая шрапнелью надолбы, колючую проволоку, лазутчиков, не давая снайперам поднять голову, вести по ним прицельную, более точную стрельбу.

— Оставьте меня, товарищ лейтенант, — прошептал Гудзь. — Я могу вести огонь из винтовки. Прикрою вас…

— Прекратить разговоры, — строго одернул его Шутов и, продвинувшись вперед на метр-другой, добавил уже спокойнее и мягче: — Ты, главное, Степан, держи связь с НП. Она нам сейчас ой как нужна будет.

Финны отстали. То ли потеряли много убитых, то ли не рискнули углубляться дальше в район обороны советских стрелковых частей, уходить с нейтральной полосы. Но это уже не интересовало Шутова. Едва добравшись до первых деревьев и быстро перевязав Гудзю рану, он вызвал на связь Николаева.

— «Бугор!», «Бугор!» — закричал в микрофон радиостанции лейтенант. — Сообщи на ОП-9: цель 006… Координаты… Один снаряд фугасным… Зарядить…

Он дождался, когда в наушниках голос командира взвода разведки прохрипел: «Готово!» — и взволнованно скомандовал:

— Огонь!

Где-то далеко за высотой 65,5, за сосновым лесом, занесенными снегом оврагами и валунами, до дна промерзшими ручьями и речушками, торфяными болотами и крохотными озерцами, глухо ухнуло тяжелое орудие и стопятидесятикилограммовый снаряд, выброшенный из гаубичного ствола чудовищной силой, словно комета, прочертил воздух. Шуршащий, будто шмель, звук его полета лейтенант мог отличить среди любых других.

Шутов впился глазами в прозрачные окуляры бинокля. И тут же в их голубоватом поле, разделенном черточками масштабных измерений, взвился в воздух перед дотом № 006, разбрасывая в стороны стальные колья с ошметками колючей проволоки, черно-белый фонтан снега, камней, земли. Он весь искрился багровым пламенем разрыва.

Эта мешанина грязных красок еще не успела осесть, а лейтенант уже кричал в микрофон:

— Прицел больше 3… Правее 0-05…

И второй снаряд, перегоняя эхо далекого выстрела, пролетел над ними. Теперь он упал за усеченным конусом серого дота, только слегка качнув выросшие на нем сосны и вывернув огромную черную воронку метрах в пятидесяти позади деревьев.

Есть вилка! Теперь нужно было только чуть-чуть уменьшить прицел, слегка довернуть ствол основного орудия влево и зарядить его бетонобойным снарядом.

— Прицел меньше 1… Левее 0-03… Бетонобойным… — вдавил Петр до упора тангеиту.

На вражеских позициях тоже сразу же поняли намек, который им сделали два вонзившихся в узел сопротивления тяжелых снаряда. Над лесом засвистели мины. Град осколков, словно топорами, рубил кроны елей и сосен, валил ветви, осыпал сучьями и иголками. Единственное, чего не мог понять враг, — где находится советский корректировщик. И поэтому бил наугад: и по лесу, и по высоте.

Одна из мин упала буквально рядом с Шутовым и Гудзем. Зашипел, словно на сковородке, плавясь, наст, и столб смертоносного металла со скрежетом впился в стволы окружавших их деревьев, изрешетив янтарную кору рваными отметинами сверкающей стали. Петр едва успел рухнуть вниз, прикрывая собой Степана. Несколько осколков сыпануло на них сверху, но уже на излете, отскочив от преграды, потеряв убойную силу, хотя удар их по спине был чувствителен даже через телогрейку и мохнатый мех полушубка. Едко запахло паленым.

— Вы не ранены? — всполошился Гудзь.

— Нет, — вскочил на ноги лейтенант. — Только одежду попортили. — Петр поднял к глазам бинокль, приказав бойцу переползти в воронку от мины, что осыпала их осколками.

— Два раза в одно и то же место не попадут, — улыбнулся он связисту.

А расчет его оказался верным. Третий снаряд угодил точно в бетонную шапку дота, рядом с нашлепкой стереотрубы или дальномера. Но только слегка колупнул поверхность. Закувыркался над землей, срикошетив и вывернув с корнями ближайшую сосну. Она рухнула вниз, прикрывая ветвями центральную амбразуру. Только на мгновение приоткрылась створка ее щита и тут же захлопнулась, намертво зажав образовавшуюся вдруг темную полоску щели.

— Ага! — возликовал Петр. — Не выдержали, сволочи. Сейчас мы вам…

— Стрелять батарее!.. — прокричал он в микрофон. — Цель 006. Три снаряда… Бронебойными… Беглым… Огонь!

В штабе 402-го отдельного тяжелого гаубичного полка, расположенного в просторной бревенчатой избе на краю поселка Сипрола, был полумрак. Окна дома, плотно занавешенные темными шторами, не пропускали не только лишнего взгляда, но и багряных на сорокаградусном морозе лучей вечерней зари. А четыре керосиновые лампы «летучая мышь», подвешенные над большим столом с расстеленной на нем картой одного из центральных участков Карельского перешейка, лишь слегка освещали лица сидевших на лавках командиров.

Основной свет капитан Ниловский приказал направить на приколотую к стене схему главного узла сопротивления врага, где по белому ватману бумаги разбежались опорные пункты с тщательно продуманной системой флангового, косоприцельного и фронтального огня, поднята была цветными карандашами сеть противопехотных и противотанковых заграждений по переднему краю и в глубине с огневым обеспечением подступов. На ней хорошо просматривались доты-миллионники, в том числе и важнейшие из них № 006 и № 0011, составлявшие основу узла сопротивления, прикрывавшие промежуточные долговременные точки, на тактически выгодных для врага рубежах между болотных и озерных дефиле.

Схема была очень подробной. На ней можно без труда отыскать каждый окоп, каждую огневую точку, вплоть до пулеметных гнезд и стрелковых ячеек на одного — трех солдат.

— Почти месяц непрерывных наблюдений за передним краем противника, — коротко прокомментировал схему командир полка и провел по ней деревянной указкой. — Работа наших разведчиков во главе с начальником штаба 3-го артиллерийского дивизиона лейтенантом Шутовым.

— Товарищ лейтенант, — отыскал он за столом глазами Петра. — Доложите офицерам дивизии результаты своих наблюдений за системой обороны врага и предложения на период артиллерийского обеспечения прорыва.

Шутов поднялся со своего места, одернул гимнастерку, расправив под ремнем складки, и шагнул к схеме, взял из рук командира указку.

— Противник силой до полутора стрелковых дивизий обороняет участок суши, проходящий по рубежам…

Он не успел договорить. Со скрипом отворилась дубовая дверь горницы, и в нее вошел, слегка пригнувшись под невысоким косяком, командующий 7-й армии Северо-Западного фронта К. А. Мерецков. Его широкое открытое лицо румянилось с мороза. Натянутая почти на самые уши серая каракулевая шапка, шинель с двумя красными ромбами в черных петлицах искрились от снежной пороши. Видно было, что командующий, как обычно, ехал на открытой машине даже в такую стужу.

— Товарищи офицеры, — скомандовал комдив. Иногда все поднялись, вытянувшись в струнку, зашагал навстречу командующему. — Товарищ командарм 2-го ранга, — громко доложил он. — Командиры частей и руководство дивизии собрано на совещание по подготовке прорыва глубокоэшелонированной, сильно укрепленной обороны врага. Свои предложения докладывает начальник штаба дивизиона лейтенант Шутов…

— Здравствуйте, прошу садиться, — проговорил командарм и, скинув шинель, повернулся к Шутову: — По схеме, что висит у вас на стене, ясен замысел командира дивизии, а ты мне главное скажи, артиллерист, как собираешься бить центральные доты? Они, я слышал, особой крепости и мощи.

— Прямой наводкой, товарищ командующий.

По комнате пронесся легкий гул недоумения. На лавках зашумели, задвигались, заговорили о чем-то вполголоса, заспорили. Мерецков строго оглянулся на офицеров, внимательно посмотрел на начальника артиллерии армии комдива Парсегова, встретился с ним глазами и опять перевел взгляд на Шутова. Только смотрел он на него сейчас особенно пристально, испытующе.

Лейтенант не отвел глаз.

— Прямой наводкой, говоришь? — командарм помолчал, затянул паузу, потом резко встал, шагнул к схеме узла сопротивления. И вдруг резко переменил тон разговора. — А вы представляете, товарищ лейтенант, что предложили? Знаете, какова плотность и интенсивность огня вражеской артиллерии перед передним краем, куда вы собираетесь вытащить свои тяжелые орудия?! Вы что думаете, у нас их десятки, сотни?! На одно разбитое сразу два новеньких подтянут?! На это и не надейтесь. А без них как прорывать линию Маннергейма?! Шапками ее не закидаешь. А подставлять танки, людей под пушки и пулеметы нам никто не позволит. Никто. Как не позволят и откладывать наступление. Даже на день. На час. Каждое промедление чревато затяжкой боевых действий, втягиванием в конфликт фашистской Германии, развязыванием войны на всем севере Европы. Вы отдаете себе отчет в этом?!

Голос командующего крепчал, набирал силу. Слова падали тяжело, как гаубичные снаряды, грозя не оставить и камня на камне от предложения лейтенанта. Шутов побледнел. Но молчал, не позволял себе вмешиваться в разгневанный монолог командующего, вымолвить хотя бы слово в свою защиту. Лишь поворачивал голову вслед расхаживающему взад-вперед вдоль стены командарму.

— На что вы рассчитывали, товарищ лейтенант, выдвинув такую, мягко говоря, неожиданную идею? — впился в него суровый взгляд Мерецкова.

— На смекалку и боевое мастерство, товарищ командующий.

— У тебя-то оно откуда? — вновь перешел на «ты» командарм. — Давно ли с училищной скамьи?

— Разрешите, товарищ командарм 2-го ранга? — поднялся со своего места капитан Ниловский. И, заметив утвердительный кивок Мерецкова, доложил: — Начальник штаба дивизиона лейтенант Шутов на фронте с первого дня. Участвовал в прорыве оперативной зоны заграждений. Характеризуется положительно. Представлен к ордену Красной Звезды. Не раз отличился в разведке переднего края противника. Под огнем добыл ценные сведения о дотах № 006 и № 0011. Вел себя как мужественный, отважный и хладнокровный офицер. Заменил выбывших из строя командиров 9-й и 8-й батарей — тяжелораненого лейтенанта Кузнецова и погибшего лейтенанта Булавского…

— Ладно, ладно, — остановил его Мерецков. Голос командующего слегка потеплел, но оставался все таким же резким, непреклонным. — Ты, капитан, акафисты своему подчиненному не пой. Не в церкви. Вижу, что человек он неробкого десятка. Лучше скажи: а сам-то как относишься к идее прямой наводки под носом у врага? Готов взять ответственность за нее на себя?

Ниловский на мгновенье задумался.

— Идея хорошая, хотя обмозговать ее в деталях не помешало бы. А если говорить об ответственности, — капитан вскинул подбородок и, не мигая, посмотрел в лицо командующему, — то я ее с себя не снимаю.

Мерецков хитро прищурил глаз:

— А кто будет командовать этой прямой наводкой? Ты?

Шутов испугался, что Ниловский сейчас ответит «Так точно!», и тогда вся тяжесть исполнения идеи, рожденной в снегу, у подножья высоты 65,5, возле гранитных надолб и колючей проволоки, защищающей подступы к доту № 006, весь смертельный риск встать под вражеские пули и снаряды и, может быть, погибнуть из-за чужого предложения, реализовать которое действительно не просто, ляжет на плечи командира полка. И хотя он не сомневался, что командир не подкачает, не подведет, спрятаться за его спину было бы верхом бесчестия и несправедливости.

— Разрешите мне? — нарушил он субординацию.

Взгляды офицеров опять сосредоточились на стоящем у стены с указкой в руках лейтенанте. Шутов повторил еще раз, стараясь придать своим словам солидность и весомость, без которой, понимал он, его просьба может выглядеть неубедительной.

— Разрешите мне командовать прямой наводкой, товарищ командарм 2-го ранга? Предложение мое — мне и отвечать за его осуществление.

Командующий повеселел:

— Этот вопрос не входит в мою компетенцию. Думаю, командиру полка виднее, кому поручить такое дело. Подменять его не будем. Но запомните, решение считается правильным, если доведено до конца…

Он сделал знак адъютанту. Тот быстро подал ему шинель и шапку. Помог Мерецкову одеться.

— Отчаянные у тебя хлопцы, Парсегов, — улыбнулся командарм начальнику артиллерии. — Если и в бою будут действовать так же смело, как на штабном совещании, в присутствии командующего, — не устоит Маннергейм… Ей богу, не устоит…

Отдал честь офицерам и направился к выходу.

— Товарищи офицеры, — прозвучал голос комдива и потонул в скрипе отодвигаемых лавок, стуке каблуков.

Захлопнулась дверь, впустив в комнату облако клубящегося морозного воздуха. И совещание продолжилось дальше.

ПРОРЫВ

…Ночь с 10-го на 11 февраля выдалась, как по заказу, морозной и темной. На небе, подернутом тонкой белесой пленкой тумана, ни звездочки. Даже луна, обычно по-зимнему яркая, светлая в эту студеную погоду, и то не показывалась из-за деревьев, спрятавшись, видимо, от сорокаградусной стужи в одном из прохладных и уютных уголков обжитого ею небосклона.

Непроницаемая чернота ночи была на руку артиллеристам, подтягивающим тяжелые 203-мм гаубицы поближе к переднему краю, на расстояние прямого выстрела. Огневые позиции, ориентиры они наметили заранее, поэтому найти дорогу в темноте не представляло труда. Тем более что саперы под руководством сержанта Петра Добрыдень прокатали, утрамбовали ее накануне толстыми сосновыми бревнами с прибитыми на торцах цепями. Смекалка командира отделения опять пришлась кстати. Трактора, многотонные орудия не вязли и не буксовали в глубоком и рыхлом, укрытом деревьями снегу. Да и площадки под гаубицы были тоже утоптаны, обнесены колючей проволокой.

— Ни один диверсантский комар не проскочит, — с гордостью доложил Шутову, вынырнув из темноты, сержант Добрыдень.

Петр поздоровался с командиром отделения саперов, как с добрым знакомым. Сердечно обнял его.

Комаров, конечно, в такую стужу опасаться не приходилось. А вот с диверсантами ухо держать востро нелишне. Встречался лейтенант с ними не раз. И не только у заграждений дота № 006. Целое отделение вражеских лыжников они обезвредили в боевых порядках 8-й батареи, когда Петр заменил погибшего лейтенанта Булавского. У старшего — финского офицера, прекрасно говорившего по-русски, оказались в сумке правила стрельбы из 203-мм гаубицы, на карте — координаты советских штабов, складов со снарядами. Со своей территории финны не могли до них достать, вот и решили обстрелять с наших огневых.

Недосмотри чуть-чуть, потеряй на мгновение бдительность, предосторожность — и беды не оберешься.

— Спасибо тебе за заботу, тезка, — Петр крепко пожал руку сержанту. — Твоя помощь нам очень пригодилась.

Перед ночным маршем Шутов приказал командиру 7-й батареи лейтенанту Василию Музыкину, выделенному вместе с ним на прямую наводку, распорядиться, чтобы двигатели тракторов красноармейцы обмотали ватниками, шинелями. И хотя слабое урчание натужно гудящих моторов все же пробивалось через вату и сукно, его можно было услышать в сотне-другой метров от батарей, как и скрипучий шорох медленно ползущих через лес тяжелых орудийных поездов, небольшой этот шум не демаскировал их, не разносился очень далеко, — и до подготовленных заранее огневых позиций они добрались беспрепятственно. К тому же на флангах стрелковых полков, да и по всему фронту опутанных колючей проволокой окопов, отвлекая от них внимание противника, то и дело гремели выстрелы, булькали, как закипающий самовар, минометы, лязгали сухим металлическим треском пулеметные очереди. Вспыхивали и гасли, прорезая на несколько минут шелестом распоротого полотна небесный свод, яркие, как вспышка молнии, осветительные ракеты.

Перестрелка, такая обыденная, привычная за последние зимние месяцы, не прерывалась даже по ночам. Она была на руку артиллеристам, замыслу Шутова.

— К бою! — скомандовал он.

И пока бойцы переводили гаубицы из походного положения в боевое, накатывали вперед со станин в орудийное ложе ствол, закрепляли его, монтировали кокор — корытообразный лоток для подачи к казеннику снарядов, устанавливали орудие на домкраты, быстро поднялся на высоту 65,5, у правого ската которой, на опушке леса, среди можжевеловых кустов, расположились огневые 7-й и 8-й батарей.

Лейтенант Николаев и красноармеец Булыгин встретили его у занесенных снегом дверей полуосыпавшегося НП с нескрываемой радостью.

— Начинается?!

В глазах командира взвода разведки застыл не то вопрос, не то ответ.

— Начинается, — подтвердил его догадку Петр. — Время «Ч» — 10.00. Но до этого мы должны разрушить доты № 006 и № 0011. До основания. Чтобы ни один выстрел, ни орудийный, ни пулеметный, из них не раздался.

— Понятно, — кивнул Николаев.

— Как там? — повернул Шутов голову в сторону амбразуры.

— Видимо, почувствовали свой конец, — нахмурился Юрий. — Бьют по высоте почем зря — снарядов не жалеют.

— Вижу, — оглянулся Петр на покосившиеся стены наблюдательного пункта, провел рукой по просевшим накатам. — Ничего, потерпи, недолго осталось. Давай лучше согласуем наши действия перед началом и во время артподготовки.

Он сделал паузу, а потом добавил, стараясь придать своим словам максимум убедительности.

— Нам нужны, Юра, осветительные снаряды для обеспечения стрельбы по амбразурам дотов прямой наводкой. С пяти утра освещать местность над узлом сопротивления непрерывно. — И перешел на официальный тон: — За это вы отвечаете с Булыгиным персонально.

— Есть, — ответил Николаев.

Офицеры склонились над таблицами стрельбы. Рядом стоял Булыгин, подсвечивая им маленьким фонариком. Шутов разъяснял разведчикам порядок работы в ходе подавления «миллионников», а то напряжение, которое овладело им на совещании в штабе полка, когда утвердили его предложение о прямой наводке, не проходило. Наоборот. Сейчас, после того как он привел на огневую, в зону самого плотного огня вражеских орудий и пулеметов, гаубицы дивизиона, когда даже через темноту зимней ночи, за деревьями и полотняными шатрами палаток, двигаясь по тылам армии к передовой, видел сконцентрированные, изготовившиеся для удара легкие крутолобые танки с тонкими стволами пушек, когда уступал дорогу спешащим на свои позиции конным упряжкам с полевыми орудиями сопровождения пехоты, когда проходил сквозь районы сосредоточения свежих стрелковых частей, где тысячи красноармейцев с лыжами и волокушами с пулеметами готовились к предстоящему бою, чистили оружие, набивали патронами магазины винтовок, — чувство ответственности за свое решение еще больше охватило его.

Нет, он не боялся вражеских снарядов и пуль. Не страшился смерти — даже не думал об этом, хотя и не считал себя вечным. Другое терзало душу — невозможность не выполнить задачу, которую взвалил он по своей воле себе на плечи. Можно быть раненым, даже убитым, стать на всю жизнь калекой, но только после того, как он разобьет, расколет, разнесет вдребезги эти проклятые доты, эти «миллионники», «ядовитые черепахи», угрожающие смертью, уничтожением его товарищам. Бойцам, что приготовились в эту ночь к броску.

Все предвидеть, предусмотреть, продумать и прикинуть варианты, даже немыслимые, — его командирская забота, его первейшая обязанность. А иначе — грош ему цена. Как артиллеристу. Как офицеру. Как человеку.

— Еще одна задача стоит перед вами, — сказал Шутов командиру взвода разведки. — Подавлять орудия и минометы, которые должны открыть огонь по нашим гаубицам.

— Данные по плановым участкам переданы на поддерживающие нас батареи, — доложил Николаев.

— Хорошо.

Петр помолчал, словно собирался с мыслями, проверяя, все ли успел сказать, уточнил:

— Телефонную связь дублируем по радио?

— Так точно.

— Ну, что же, — улыбнулся начальник штаба. — Осталось последнее — сверим часы.

У выхода из землянки он еще раз обернулся к Николаеву, добавил, словно ставя точку в разговоре:

— В 5.00 жду первый выстрел. Помнишь, Юра, как поется: «Это есть наш последний и решительный бой…»? Последний и решительный, — повторил Петр. — Ну, ни пуха…

— К черту! — рассмеялся Николаев.

Они обнялись, и Шутов стремительно покинул НП, поспешил к батареям. Ночь перед штурмом тянулась бесконечно долго.

…Осветительный возник словно бы из ничего. Вдруг в морозной тишине ночи, прерываемой время от времени хлопками случайных выстрелов и треском дежурных пулеметов, над застеленной снежной равниной и холмами дотов, горбиками броневых щитов, частоколом гранитных надолб и стальных кольев с накрученной на них колючей проволокой будто бы повисла крохотная двухсотваттная лампочка, окруженная поблескивающим нимбом бледно-голубого света, вырвав из темноты сосны на крыше 006-го, мертвенно-серую окраску бетонного колпака, темные щели бойниц, похожие сейчас на синяки под глазами. Они были так хорошо видны, словно нарисованы на макете.

Петр машинально взглянул на циферблат часов. Но и без того было ясно — наступила долгожданная минута. Пять часов. Наконец-то!

Гаубицы, заряженные стопятидесятикилограммовыми бронебойными снарядами, хмуро глазели жерлами стволов в сторону врага. Казалось, их массивные, громоздкие обводы тоже сейчас были устремлены вперед, в атаку. И будто торопили: скорее. Скорее же! Наводчики прильнули к панорамам.

Темнота еще не успела поглотить догорающий свет, а лейтенант Шутов уже скомандовал срывающимся от волнения громким шепотом:

— Цель 006… Прицел 8… Уровень 30–00… Правее 2-50… Один снаряд… Огонь!

Взлетели флажки в руках у сержантов. Оглушительный грохот расколол тишину, обдав артиллеристов горячей волной сгоревшего пороха, и четыре орудия, будто связанные единой нитью, качнулись взад-вперед, выбросив из своего стального чрева разящие молнии могучих снарядов. Два из них, выпущенные гаубицами 8-й батареи, вонзились в снег прямо под основание дота № 006. (Пристрелкой и подавлением 0011-го руководил командир 7-й батареи лейтенант Музыкин.)

Дот вздрогнул, будто многоэтажный дом, ошарашенный внезапным землетрясением, качнулись на нем сосны. Шутов представил на мгновение, что испытывает сейчас гарнизон «миллионника», но сочувствовать ему не приходилось. Нужно было торопиться, пока враг не пришел в себя.

— Уровень больше 0-02… Левее 0-04… — крикнул он, глотая распахнутым ртом студеный воздух, разрывая запекшиеся на морозе губы. — Зарядить!

Два бойца от ближайшего к нему орудия бросились к снарядным ящикам. Третий развернул балку крана, установленного на станинах, и, быстро вращая маховик лебедки, бережно потянул тяжелую болванку снаряда к кокору. Зазвенели досыльники, отправляя его в темный зев казенника. Вслед полетели картузы с порохом. Ударная трубка.

Орудийные номера действовали легко, ловко, споро, как на тренировках, не обращая внимания ни на мороз, ни на темноту.

— Пятое — готово!

— Шестое — готово! — доложили сержанты.

Опять повис над снежной равниной осветительный. И вновь, перекрывая грохот орудий, Шутов скомандовал:

— Огонь!

Первый снаряд смел деревья на верхушке дота. Второй вонзился в бетон совсем рядом с центральной амбразурой, вырвав из него серую бетонную глыбу, которая с шумом покатилась вниз. Бойница тотчас распахнулась, словно упал сорванный сотрясением и взрывной волной бронированный защитный лист, и в черном провале амбразуры показался короткий ствол орудия. Он плавно переместился в угол и вдруг полыхнул ослепительной красной вспышкой.

В ту же секунду метрах в двадцати от Шутова колыхнулась, поднимаясь на дыбы, земля, и черно-белый фонтан мерзлой глины, камней, обломков расщепленных стволов ограждения и проволоки, осколков металла рубанул по краю огневой, словно вихрем смел бойцов в снег, под защиту орудия.

Петр не заметил, как очутился на земле, инстинктивно прикрыв от осколков голову, но тут же вскочил на ноги, поднес к глазам бинокль.

— Шестому… Уровень меньше 0-03…

— Пятому… Правее 0-01… Один снаряд зарядить!

К снарядному ящику бросился командир шестого орудия. Помочь ему было некому. Вдруг из темноты возникла коренастая фигура командира отделения саперов сержанта Добрыдень с несколькими своими подчиненными. Шутов даже не успел удивиться этому.

— Двое на подноску снарядов… А ты, тезка, к кокору… — прохрипел он, словно с Петром Добрыдень все было обусловлено заранее.

— Есть, — весело, как показалось лейтенанту, ответил ему сержант и встал у балки крана.

Тяжелый снаряд закачался на тросах и медленно поплыл к казеннику.

А на огневых заплясали разрывы мин. Финны начали методичный обстрел со всех точек узла сопротивления. Рваные ошметки стали засвистели в воздухе, зазвенели, забарабанили по ящикам со снарядами. В их несмолкаемую какофонию вплелась гулкая дробь пулеметных очередей.

«Не медли, Николаев, не медли», — пронеслось в голове у Петра, словно командир взвода разведки мог сразу управлять огнем и орудий, освещающих им доты, и батарей, что отводились на подавление плановых целей врага, который открыл огонь по их гаубицам. Но главным для них сейчас было — свет над 006 и 0011. Только там. О защите позаботятся другие.

Шутов подбежал к радиотелефонисту:

— Передайте на НП: осветительные каждые 15 секунд. Высота разрыва — триста метров. Беглым!

И опять поднес к глазам бинокль.

— Пятое, — крикнул он. — Доложить установки!

От пятого не ответили. Его наводчик лежал, распластавшись на гусеницах, свесив к земле почерневшие безжизненные руки. К панораме бросился командир орудия.

Петр поднял к глазам бинокль. Для него перестало существовать все: грохот разрывов на огневой, свист пуль и выматывающий душу вой осколков, каждый из которых мог попасть в него, и выстуживающий горло мороз. Исчезло время. Еще мгновение назад оно колючими пульсирующими толчками стучало в висках, гнало кровь, рвало из груди сердца, торопило его: скорее, еще скорее. А сейчас оно пропало. Будто остановилось.

Казалось, он ничего сейчас не видит и не слышит. Только орудия, которые горячей, распаренной грудью, раскаленной выстрелами, тяжело дышали рядом с его наблюдательным пунктом. Каждой клеточкой своего тела, каждым нервом он ощущал их, слился с ними. Они стали продолжением его мыслей, глаз, рук.

Вспыхнула, повисла над дотом сияющая лампочка осветительного парашюта, и, пока не ослаб ее накал, Петр затаил дыхание, прижал к глазам бинокль, словно он сейчас сам встал у панорамы, мягко повел ее перекрестье на деление вверх, выгнал на середину уровень.

— Огонь, — глухо скомандовал Петр.

Его словно подбросило на бруствере НП, Шутов упал на мерзлую землю, со всей силы ударился лицом о бинокль. Закрутились перед глазами черные круги. Но даже через этот полумрак лейтенант увидел, как выпущенный гаубицей снаряд с грохотом влетел в темное нутро дота № 006 и разорвался там, сорвав с бетонного основания, как шляпку с гриба, тяжелую гранитную крышу. Поднял ее на несколько метров в воздух и, протащив в клубящем облаке взрыва, несколько раз перевернул, швырнул со скрежетом в сторону, опустив многотонную громадину на бронированный козырек пулеметного гнезда.

Прямо туда же, в распахнутые стены монолитного «миллионника», ломая двухметровый бетон, выворачивая с корнем его арматуру, круша броню орудий, плюхнулся полуторацентнеровый снаряд еще одной гаубицы. Дот № 006, надежда и опора центрального участка «неприступной» линии Маннергейма, перестал существовать.

Лейтенант Шутов приказал повернуть стволы ору-дни в сторону 0011-го. Но помощь его уже не понадобилась. Артиллеристы 7-й батареи добивали «ядовитую черепаху».

…В прорыв, сбросив с себя еловые шубы маскировок, ринулись краснозвездные танки. Они мчались по снежной равнине легко и красиво, подпрыгивая на небольших валунах, отбрасывая далеко в сторону с гусениц и катков белые буруны разметенных сугробов, словно стремительные катера летели по бурному морю наперекор бурлящей пеной упрямой волне. За ними с ликующим «ура!» с винтовками и пулеметами в руках, забросив за спину палки и вещмешки, спешили лыжники в белых маскхалатах, прихваченных у пояса ремнями с подсумками гранат и патронов…

От бывшей линии Маннергейма не раздавалось ни одного выстрела.

Лейтенант Петр Шутов сидел на разбитом снарядом ящике, привалившись спиной к гусеницам остывающей гаубицы. Рядом с ним опустился на снег сержант Добрыдень.

К ним подошел Музыкин, протянул Шутову пачку «пушек», предложил:

— Закуривайте, Петр Васильевич.

— Не курю.

— Я теперь тоже, — вздохнул Василий, и зубы его озорно блеснули на закопченном, потемневшем от гари и пота лице. — Командир полка запретил. Но сегодня, я думаю, можно по одной. Заслужили…

Петр протянул руку к пачке. Но никак не мог вытянуть папиросу. Пальцы дрожали, не слушались его. Он отвел ладонь.

— Не буду. Зачем изменять привычке?

Музыкин покрутил пачку в руках, потом размахнулся и швырнул ее под можжевеловый куст.

— Действительно, не будем изменять себе. Дал слово Ниловскому, что не буду курить, и не буду. Так, Петр Васильевич?

— Так, дорогой товарищ Вася, — улыбнулся Шутов.

…Они еще не знали, что буквально через неделю на стол командующего 7-й отдельной армией Северо-Западного фронта командарма 2-го ранга К. А. Мерецкова лягут документы на присвоение звания Героя Советского Союза. Кирилл Афанасьевич возьмет первую бумагу и прочтет:

«Наградной лист на начальника штаба 3-го артиллерийского дивизиона 402-го отдельного тяжелого гаубичного полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии лейтенанта Шутова Петра Васильевича».

— Шутов, Шутов… — начнет перебирать в памяти командарм. — Где я уже слышал эту фамилию?

Перед его глазами всплывет полутемный бревенчатый дом на окраине села Сипрола, штаб артиллерийского полка, совещание офицеров дивизии перед прорывом линии Маннергейма, схема узла сопротивления на его центральном участке. Вспомнит он и вопрос, который задал стоящему у стены молодому лейтенанту: «Как будешь бить доты, артиллерист?» — И офицер, глядя ему прямо в глаза, упрямо ответит: «Прямой наводкой, товарищ командующий!»

— Так вот кто ты, лейтенант Шутов! — мягко улыбнулся Мерецков и размашисто написал на листе представления: «Лейтенанта Шутова знаю лично. Один из самых храбрых командиров. Достоин присвоения звания Героя Советского Союза…»

В эти минуты он, конечно, не мог предположить, что еще не раз встретится с этим отважным артиллеристом — Петром Васильевичем Шутовым. Но уже на другой войне. Самой тяжелой в истории нашего отечества и самой героической. На Великой Отечественной.

ОГНЕННЫЕ СТРЕЛЫ

— Слушай, старшой, правду мои батарейцы говорят, что ты Герой, или сочиняют?

Капитан Бондарев был высок, худощав, а землянка тесна и неглубока, и потому сидел он на ящике из-под снарядов, согнувшись в три погибели, и его глаза из-под нахмуренных бровей впивались в старшего лейтенанта Шутова, как два буравчика. Петр отхлебнул горячего чаю, поставил кружку на колено, кивнул:

— Да, это действительно так.

— Чего же ты звездочку не носишь? — еще больше покраснел капитан. — Отступать с ней неловко? А может, к немцу боишься попасть с таким украшением?

— Отступать хоть как неинтересно, — тихо ответил Петр. — К фашистам в лапы попадать тоже. А что до звезды, то ты ведь слышал приказ: снять с себя все ордена и медали, чтоб не блестели на передовой, не привлекали внимание снайперов…

— Ну да, — скривил губы капитан. — Наконец-то поняли, что не на параде… Вчерашние заслуги сегодня мало что значат. С фашистами война совсем другая: тут шашками наголо, как в гражданскую, не помашешь, да и силища у врага совсем не та, что была в финскую и на Халхин-Голе…

— Причем тут заслуги? Важны не они, а опыт…

— Конечно, — не уступал хозяин землянки. — Когда нет танков, не хватает снарядов для орудий, можно говорить об опыте. Только опыт у нас с тобой, старшой, особый — как лучше ноги от врага уносить. Вон куда добежали, почти до Ленинграда, а другие, вроде нас, — аж до Москвы. Заманиваем гада…

Рыжий огонек свечи плыл в тусклом полумраке землянки крохотным коптящим огарком. Наверху наливался яблочным соком август, а здесь тянуло сыростью и прохладой.

Шутов думал о Москве. Почему-то вспомнился дом-утюг, возвышавшийся над выкрашенными охрой крышами двухэтажных зданий на Таганской площади, где поселились слушатели Академии имени Дзержинского, коммунальная квартира, которую отвели семьям первокурсников, Героев Советского Союза. Жили они дружно, часто по вечерам собирались вместе на просторной и светлой кухне, уставленной керосинками и примусами, отдыхали после напряженного дня.

Ребятишки видят десятый сон. А они сидят у распахнутого окна, любуются с высоты красавицей Москвой-рекой, голубыми куполами беленьких церквушек, утонувших в зелени садов Гончарной слободы и тихонечко поют:

Расцветали яблони и груши.

Поплыли туманы над рекой…

Хорошо, чисто выводит мелодию Надюша Шевенок, аж сердце замирает от удовольствия. Мягко подхватывают песню Шурочка Кшенская, его Тося. Задумчиво плывут баритоны Дмитрия Шевенка и Александра Кшенского, вплетается в голоса и его мягкий тенор. Как давно это было. Словно в чужой, придуманной кем-то жизни.

— И все-таки, — вывел его из задумчивости Бондарев, — я на месте командира не пускал бы тебя на передовую. Героев нужно беречь.

— Ага, — усмехнулся Петр, — под стеклянный колпак и — в музей.

— В музей не в музей, — продолжал капитан, — а с НП убрал бы. Это мне с пушечкой «прощай, Родина» на роду написано стоять здесь и умереть, а тебе с 122-мм гаубицами можно и подальше быть. Незачем под танки лезть, другие для этого офицеры найдутся, не Герои…

— А вот этого, товарищ капитан, — разозлился Петр, — у вас и не спросили. При чем тут Герой не Герой, когда фашист прет, как ошалелый, и остановить его нужно во что бы то ни стало. Сами говорите, до Ленинграда докатились…

Он замолчал, сдерживая обиду. Накопившиеся за последние месяцы злость и усталость требовали разрядки, выхода. Но не здесь же, в землянке, куда его позвал ужинать защищавший позицию на краю деревенского погоста командир противотанковой батареи капитан Бондарев. Пусть он трижды не прав, но раздражение свое нельзя срывать на товарище. Для этого есть фашисты. Надо бы извиниться перед соседом за свою несдержанность, только как?

Но капитан уже сам протягивал руку.

— Ты не сердись, старшой, за мои слова, — тихо промолвил он. — Из зависти, наверное, все это говорю. Чувствую, не устоять нам тут. А погибать вот так, безвестным, ох как не хочется. Ты вот Герой, а я кто? Комбат Бондарев, и все. Таких, как я, у России тысячи…

— Шутовых тоже хватает, — примирительно улыбнулся Петр. — А о смерти что раньше времени говорить? Бессмертных нет. Она придет, не спросит: кто Герой, а кто нет, ей все едино. Я думаю: биться будем до последнего. Не ты, я — кто-то другой завтра, послезавтра, но остановит фашистов… Не может быть, чтобы не остановил. Сила у нашей страны богатырская…

— Ну-ну, — кивнул Бондарев. — Как у Ильи Муромца… Только с печи мы слезаем непростительно долго…

Он не закончил фразы. В проеме дверей показалась коренастая фигура ординарца.

— Танки, товарищ капитан.

И в ту же минуту где-то рвануло. Зашатались, заходили ходуном бревенчатые стены, с потолка посыпалась земля, разом загасив свечу. Капитан схватил автомат и рванулся наверх, Петр за ним. В дверях они на мгновение остановились, обнялись.

— Ни пуха…

— К черту…

И разбежались в разные стороны. Капитан Бондарев — к батарее 76-мм пушек, выдвинутых на прямую наводку, старший лейтенант Шутов — к своему наблюдательному пункту, вырытому на краю кладбища в селе Славитине. Танковая атака была четвертой за этот день. И наверное, последней, ведь по ночам немцы не воюют. Режим.

Только бы сдержать их сейчас. Выстоять, удержать усыпанную кладбищенскими крестами высоту.

Гитлеровская танковая дивизия рвалась к Старой Руссе с остервенением хорошо отлаженной и заведенной на полные обороты бронированной машины. Ее солдат пьянила радость первых побед и упоительное сознание того, что им, бесстрашным львам фюрера, все удается. Пусть не так легко и просто, как на полях Западной Европы, но тем не менее удается.

Они уже здесь, у озера Ильмень, на реке Ловать, оседлали большак, что ведет прямиком к Новгороду. Их стальная рука почти дотянулась до горла Советской России. Еще чуть-чуть, еще напор, и могучие пальцы сомкнутся на нем. Прокатившиеся по десяткам столиц литые гусеницы их танков пройдут и по руинам древнего города, а за ней — прямая дорога к колыбели русской революции — Ленинграду, который рухнет, рассыплется в прах, как фетиш, от всесокрушающего удара германского меча. Потом исчезнет с лица земли, как повелел их вождь — Адольф Гитлер, и будут гулять над ним балтийские волны. И если на том месте останется только болото, то тоже прекрасно.

А стоит им повернуть башни на восток, развернуть стрелы на штабных картах, перенацелить стволы орудий — и там, за валдайскими холмами, откроется Москва, которую ожидает та же участь, что и Ленинград. Тогда наступит конец войне. Триумф победителей и безраздельное господство над миром, где все падут ниц перед могуществом тысячелетнего рейха, бесконечно благодарные уже только за то, что им позволено жить и работать на своих великих господ — чистокровных арийцев, цвет и славу германской нации.

Нет, не только властные приказы фашистских офицеров, обильные порции шнапса и упоение своей моторизованной силой бросало гитлеровцев на очередной штурм села. Славитино должно было стать только очередной ступенькой, крохотной, едва заметной, но все же ступенькой к их главной, все подчиняющей себе — душу, волю, энергию — величественной цели — стать властелинами земли.

Шутов влетел в свой окоп, огляделся. Молоденький, недавно прибывший из-под Рязани курносый паренек — радист батареи взволнованно бубнил в микрофон:

— «Сосна»! «Сосна»! Я — «Береза»! Как слышишь меня, «Сосна»?!

Петр положил ему руку на плечо.

— Спокойнее, Кравцов. Экономьте аккумуляторы. Да и голос поберегите, пригодится еще в бою.

— Как тут быть спокойным? — чуть не заплакал солдат. — «Сосна» не отзывается.

Старший лейтенант взял из его рук наушники, прислушался. В них действительно стояла абсолютная тишина. И только рев разворачивающихся в атаку фашистских танков становился все отчетливее, все оглушительнее. Петр взглянул на панель радиостанции. Так и есть. Острие переключателя смотрело на выбитую в металле надпись «Выкл.». Он резко повернул его, и в гарнитуре ожил, зашумел эфир.

— Все в порядке, — протянул комбат наушники Кравцову. — Вызывайте «Сосну».

Счастливый радист выхватил у него из рук гарнитуру, присел на дно окопа.

— Есть «Сосна», товарищ старший лейтенант!

— Тогда передай на батарею, Николай: «К бою! Участок 103. Пять снарядов… Зарядить!»

Как эхо отозвался сквозь гул танковых двигателей громкий голос солдата:

— За-ря-ди-ть!

Он поднял на комбата выжидающий взгляд, который словно молил: «Ну а теперь «Огонь!», товарищ старший лейтенант, «Огонь!». Ну, пожалуйста!»

Но Шутов не торопился. Вглядываясь в расчерченное делениями поле бинокля, терпеливо ждал, пока тупоносые, похожие на облепленные грязью спичечные коробки с крестами вместо красочных этикеток фашистские танки приблизятся к луговой пойме, втянутся в нее, как в воронку, сгрудятся в кучу, и тогда их можно накрыть одним, от силы двумя залпами. Правда, пойма лежала совсем близко от погоста, в каких-то трехстахпятидесяти метрах. Промахнуться, не остановить врага там — и уже надеяться не на что: через пяток минут гитлеровцы проутюжат и НП, и могилки с крестами, а значит, прорвутся на большак, за которым, кроме их батареи и роты стрелков, до самого озера — никого.

Вот уже слышен треск автоматных очередей, лающие звуки команд. Пехота идет за танками и между танками в полный рост, даже не стараясь прикрыться броней. Неужели предыдущий отпор ничему не научил? А может, закостенела их тактика, только лобовую атаку и признают? Или считают, что у нас уже не осталось, не должно остаться никаких сил?

Центральная машина выползла в пойму. Замедлили ход, прижимаясь к ней боками, две другие. Остановилась еще одна, пропуская вперед эту троицу, пристраиваясь за ней, за убегающими вперед автоматчиками.

— Цель 103-я, — прокричал Шутов. — Беглым… Пять снарядов… Огонь!

Грохот выстрелов раздался где-то вдалеке, за селом, и фонтаны разрывов один за другим взметнулись в горловине поймы, выворачивая комья земли, круша металл, поднимая в небо снопы огня и дыма.

Кравцов даже привстал со дна окопа, навалился грудью на бруствер и широко распахнутыми глазами смотрел на то, как зачадил, потеряв гусеницу, и закрутился на месте головной танк, как остальные, дернувшись нерешительно вперед-назад, расталкивая, давя заметавшуюся в дыму, оглохшую от взрывов пехоту, начали расползаться по сторонам, стремясь взобраться на крутолобые пригорки по бокам горловины.

— От основного… Вправо и влево 0-03, — скомандовал Шутов. — Беглым… Десять снарядов… Огонь!

И пока 122-мм, догоняя друг друга, торопились уничтожить замешкавшуюся, забуксовавшую фашистскую атаку с правого фланга, от окраины села звонко захлопали, посылая снаряды в разворачивающиеся, старающиеся обойти их танки, пушки-дивизионки батареи капитана Бондарева, они били прямой наводкой.

— Молодец, капитан, — шептал про себя Петр. — А ты говорил, мы только отступать умеем. Не только…

За грохотом боя, всплесками огня и криками раненых гитлеровцев он не заметил, как от солнца, садящегося в зеленую чашу далекого леса, вдруг понеслись на них шесть черных точек. Они приближались, росли, превращались в распластанных над деревьями стервятников с паучьими крестами на растопыренных крыльях. Шутов увидел их только тогда, когда те свалились в пике, расстреливая пулеметами погост, вываливая на него, как тяжелые камни, остроконечные бомбы, падающие вниз с противным воем и свистом.

Заходила ходуном земля, опрокинулась навзничь. И кладбищенские кресты, белые стволы берез, смоляной черноты глина вдруг взвились в воздух, чтобы тотчас обрушиться на людей всей своей тяжестью. Расплющить, раздавить.

— Ой, мамочка, — всплеснул руками радист и, обхватив голову, рухнул на дно окопа.

Какая-то неведомая сила подхватила Петра и с размаху швырнула вниз, на солдата. Он не успел сползти с него, как десятки килограммов земли, обломки досок, ветвей забарабанили по его спине, засыпав вмиг траншею, закрыв небо.

«Неужели все?» — мелькнула мысль, и сознание покинуло его.

Он не знал, сколько это продолжалось: минуту, две, десять. Пришел в себя от жалобных причитаний Кравцова.

— Тяжело же, товарищ старший лейтенант, — крутился тот, больно зацепив его плечом по лицу, — сколько можно вас так держать? Никаких сил не хватает…

Но Петр не слышал его. Голова кружилась. Рот был заполнен противной, кислой слюной, будто он откусил кусок взрывчатки и долго жевал его. На зубах скрипел песок. Грязью, песком забило уши, засыпало глаза. Он медленно привстал на колено, стараясь, словно из лисьей норы, выбраться из земляного плена, сбросить со спины его тяжелый груз. Потянул за руку связиста. А от горящей часовни, возле которой располагалась батарея капитана Бондарева, к ним бежали два солдата. Первый из них, сержант с обвислыми, как у запорожца, усами, что-то кричал. А Петру казалось, что тот беззвучно раскрывает рот.

Шутов помотал головой, вытряхивая из ушей грязь.

— Комбат ранен, — донесся до него тяжкий вздох сержанта. — Осталось едва два расчета. Остальные убиты и ранены. Что делать, товарищ старший лейтенант?

Петр повернулся к луговой пойме, где догорали, клубясь черным, чадящим дымом фашистские танки. «Юнкерсы» улетели, и от горизонта, от темнеющего вдали леса слышался несмолкаемый гул натужно урчащих танковых двигателей. Несмотря на надвигающуюся ночь, немцы не оставляли надежду на победу. «Будут брать Славитино сегодня же, — понял Шутов, но согласиться с планами врага не мог. — Нет, пока они еще живы, танкам здесь не пройти».

— Куда ранен капитан? — тихо спросил он у сержанта.

— Ногу оторвало чуть повыше колена. И крови много потерял. Не знаю, успеем ли до санбата донести.

Петр сжал кулаки. Если правду говорят, что человек может предчувствовать то, что с ним произойдет, то Бондарев точно чувствовал это. Вот почему был таким раздраженным, задиристым. Но и им наступающая ночь ничего хорошего не сулит, однако никакой горечи на душе нет. А может, это все от характера, темперамента зависит? Только вот думать над этим вопросом было некогда.

— Надо, чтобы донесли комбата, обязательно, — сурово вымолвил Шутов. — Раненых — тоже в тыл. А орудия, снаряды сюда, — указал он на окраину погоста. — И быстрее. Отходить нам приказа никто не давал.

— Есть, — повеселел сержант. Круто развернувшись, побежал вместе со своим напарником на огневую.

— Как со связью, Кравцов? — взглянул старший лейтенант на радиста.

— «Сосна» слышит нас.

— Отлично. Передайте ей: атака продолжается. Осколочно-фугасными… Зарядить!

Сержант с запорожскими усами привел с собой десятка полтора солдат. Многие из них были легко ранены: бинты белели у кого на руке или ноге, у кого на голове, но все они бодро двигались, делали свое обычное артиллерийское дело: прикатили пушку, развернули ее в указанное место, рядом поставили три ящика со снарядами. Раскрыли их, начали протирать тряпками.

«Восемь выстрелов, — подсчитал Петр. — Это уже кое-что». Какие-то теплые чувства к незнакомым артиллеристам охватили его. Ранены, а не ушли в тыл, хотя уйти имели полное право. Нельзя не положиться на таких людей в предстоящем бою. А вслух он произнес:

— Всем зарядить карабины. Примкнуть штыки. Снарядить гранаты. Быть готовыми к рукопашной.

Ждать пришлось недолго. Вскоре на расстоянии прямого выстрела появились фашистские танки. Вечерний туман, стелившийся по луговине, скрывал их гусеницы. И они катились медленно, развернутым строем, как на параде. И вновь между ними семенили, шагая в полный рост, с оружием наперевес, автоматчики. Молча. Без пальбы. Будто были бессмертны.

— Участок 101-й, — скомандовал Петр. — Залпом!.. Огонь! Бей по центральному, — крикнул он сержанту, — на предельной.

Грохнуло шесть разрывов, разбросав по земле фашистов, заставив танки расползтись пошире по лугу, начать стрельбу по погосту. А дивизионка, выпустив снаряд, послала его много выше атакующих. Еще выстрел. И опять мимо. «Сбит прицел», — понял Петр.

Гитлеровцы поднялись на ноги и побежали вперед, густо заполнив пространство между машинами, как саранча.

— Прицел меньше два, — прохрипел Шутов связисту. — Залпом… Огонь!

Кравцов передал его команду на огневую. Но выстрелов все не было. Хлопнул пушечный. И вновь мимо цели. А фашисты начали стрелять все точнее и точнее, разрывы их снарядов ложились совсем рядом с НП. Засекли.

— Где залп, Кравцов? — зашумел Петр на радиста.

Глаза солдата испуганно забегали:

— «Сосна» просит уточнить координаты: остался один залп. Последний.

«Последний!» — словно обожгло Петра. Этого следовало ожидать. Меньше боекомплекта на орудие приходилось уже тогда, когда они занимали оборону у Славитина. Но почему же так быстро, до обидного быстро кончились снаряды? Вспомнился на мгновение Смольный, слова: «Желаем Вам и в дальнейшем удерживать набранную высоту».

Нет, не получается у него удержать высоту.

Подбежал усатый сержант:

— Снарядов больше нет, товарищ старший лейтенант.

Шутов понимающе кивнул.

— Вытаскивайте затвор, — негромко произнес он, — и засыпьте в какой-нибудь воронке. Всех, кто может держать оружие, — ко мне, остальных — немедленно в тыл. — Кравцов, — строго взглянул он на радиста. — Передайте на батарею: стрелять по НП.

— Как по НП? — не понял Кравцов, и голос у него даже сел от испуга.

— Да, да, — еще тверже повторил офицер. — «Огонь!» я скомандую дополнительно.

Он расстегнул кобуру. Положил на бруствер гранаты. Первые фашистские танки уже прошли горловину поймы, мимо догорающих машин и начали взбираться на взгорок погоста. Петру хорошо были видны черные гусеницы с намотанной на них мокрой травой, комья земли, разлетающиеся в стороны. Латки на броне. Темные пятна смотровых щелей. Вонючий запах сгоревшего бензина забивался в ноздри.

А за первой линией пехоты и танков, чуть позади, катилась вторая, третья. Через весь луг, до самого леса. Будто гитлеровцы решили бросить на славитинское кладбище целый танковый полк.

— Ну, давай, сволочь, давай, — выбрал для себя старший лейтенант здоровенного ефрейтора, что бежал, пугливо прижимаясь к переднему катку головного танка, — поближе. Ну, ближе…

До их НП оставалось не больше десятка метров. Шутов уперся ногой в стенку окопа, чтобы удобнее было выскочить из него, повернул голову к усатому сержанту, залегшему со своими артиллеристами рядом с ним.

— За мной, за Родину, вперед! — громко скомандовал Петр. И, уже не оборачиваясь, спиной почувствовав, как приподнялись для броска, рванулись за ним солдаты, крикнул Кравцову:

— Огонь! Огонь!

Он не слышал залпа. Выстрелил в упор в «своего» ефрейтора и тут же упал в ноги бегущему следом за ним солдату, повалил его на траву, выбив каской из рук автомат, и со всей силой саданул тому гранатой по лицу. Немец дернулся, захрипел, забулькал кровью, но выстрел из пистолета заставил его затихнуть. А старший лейтенант уже скатился на спину, выбирая себе следующего противника и тут, похолодев, увидел наведенный на него автоматный ствол.

Выстрела не последовало. Над ним вдруг раскололось небо, и несколько молний, ослепительно белых, брызжущих огнем и невиданным светом, распороли вечерние сумерки и со страшным воем вонзились в землю, затопив ее оглушающим громом красно-рыжего пожара. «Так вот она какая бывает, смерть!» — без страха подумал Шутов и тут же с удивлением почувствовал, что все еще жив. Цел. И даже не ранен.

Рванулся в сторону, двинул замешкавшегося гитлеровца в пах сапогом и, увернувшись от падающего на него тела, чуть было не угодил под гусеницы разворачивающегося на месте танка. А небо опять раскололось грохотом ослепительных молний, вновь стало светло, как в полдень, на солнцепеке, и грохот разрывов, скрежет металла и свист осколков задрожали в его ушах, оглушая, разрывая воем перепонки.

Огненные стрелы не виданных никогда, испепеляющих все вокруг снарядов рвались во второй и третьей линии фашистской атаки, выворачивая наизнанку землю, раскалывая, словно колуном, остальные коробки танков. Гаубичный залп встал стеной перед первой. Но вражеские автоматчики, едва вступив врукопашную с горсткой отчаявшихся храбрецов, вдруг разом забыли о наступлении, растеряли всю свою спесь, невозмутимость и самоуверенность, испуганно замельтешили, сбились в кучки под прикрытие своей брони, но тут же, видимо оставив последнюю надежду, заверещали, завопили о чем-то и бросились в стороны, стремясь во что бы то ни стало выскочить, выбраться из этого пожирающего все и вся смертельного ада.

Все смешалось на поле боя. Бегущие врассыпную, ошалевшие от ужаса и паники гитлеровцы, встающие на дыбы лязгающие, пытающиеся вырваться из огненного кольца машины, полыхающий костер пожара, языки пламени на черных стволах деревьев, на зелено-серых мундирах трупов, покосившиеся кресты могил. Петр не мог понять, что случилось, откуда взялась эта свистопляска сверкающих молний? У их гаубиц не было таких снарядов, да и непохожи они на гаубичные. Как и ни на что другое, что он знал до сих пор. Кто придумал и послал на фашистов такую кару? Не господь же бог?

Единственное, о чем он догадался, в чем был непоколебимо уверен, — что прилетели они из-за Славитина, с нашей территории, а значит, были родными, советскими. А это уже что-то. И пока он жив, пока дышит, пока бьется в груди сердце, нужно сражаться, пробиваться к своим, навстречу этим загадочным стрелам.

Он подхватил брошенный у его ног фашистский автомат, еще мгновение назад нацеленный ему в грудь, резанул очередью по разбегающимся, пропадающим в сумерках, в дыму и пламени мышиным фигурам гитлеровцев и, стараясь перекричать грохот боя, скомандовал тем, кто еще был жив, кто мог слышать и понимать его:

— Ко мне!

СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ

Командир 773-го артиллерийского полка 245-й стрелковой дивизии говорил кратко. Ровным, спокойным голосом:

— Всех оставшихся от полка людей доставите в Подмосковье, на станцию Алабино. Доложите о своем прибытии представителю Главного артиллерийского управления. Орудия останутся здесь, снарядов для них все равно нет.

— Как же так? — поразился Петр. — Фашистские танки прут, как оголтелые, а мы вместо того, чтобы раздобыть снаряды и сражаться, опытных, побывавших в боях специалистов отправляем в тыл. Кто же будет останавливать врага?!

Голос майора не изменился. Разве что стал чуточку резче, суровее. Непреклоннее.

— Приказы, товарищ старший лейтенант, не обсуждают, их выполняют. Будете в ГАУ, там и зададите свой вопрос. А сейчас: кру-у-гом! Формируйте команду…

Шутов вспомнил этот разговор, поднимаясь по крутой лестнице бывших торговых рядов, выходящих стенами на Красную площадь к Покровскому собору. В здании бывших торговых рядов располагалось Главное артиллерийское управление. А два часа назад в Алабине он представился офицеру ГАУ, знакомому еще по довоенной Коломне, полковнику Толмачеву.

— Рад тебя видеть, Петро, здоровым и невредимым, — приветливо обнял его полковник. — Много привез с собой людей?

— Шестьдесят человек. Самых нужных сегодня под Старой Руссой.

Улыбка исчезла с лица офицера.

— Понимаю. Но таково распоряжение Генерального штаба, подписанное самим Верховным. Они, наверное, лучше нас с тобой знают, кто где нужнее. А потом…

Полковник многозначительно поднял палец вверх:

— Оттуда, думаю, видно не только Старую Руссу, как тебе, но и Ленинград, Москву, Киев, Харьков… Там кумекают не об одном сегодняшнем дне. Война, по всему чувствуется, затянется не на год и не на два. Так что, не обессудь, что вырвали тебя из боя. Без дела не останешься.

Он опять приветливо улыбнулся:

— Впрочем, говорить об этом пока рано. Лучше, Петро, расскажи, как воевал? Как настроение людей? Что из себя представляют твои бойцы? В каких переделках им выпало побывать?

В комнату вошел полковой комиссар Губарь, тоже знакомый Шутову по Коломне. Пожал руку. Стал внимательно слушать. И Петр, не скрывая ничего, рассказал о том, какие трудности выпали на их долю, о нехватке снарядов и мужестве артиллеристов, их готовности сражаться до конца — умереть, но не пропустить врага. Не умолчал и о залпах так поразившего их неизвестного оружия, которое солдаты тут же окрестили «адской машиной».

Комиссар переглянулся с полковником.

— А вы хотели бы командовать такой «адской машиной?»

Шутов не успел ответить.

— Сегодня с тобой будет беседовать в ГАУ военинженер 1-го ранга Аборенков, — добавил полковник. — Наверное, предложит новую должность. Какую, сказать не имею права, но советую не отказываться…

Петр постучал в затянутую черным дерматином дверь кабинета, обозначенного на его пропуске, и, распахнув ее, печатая шаг, подошел к широкому столу, за которым сидел немолодой военный инженер с бритой круглой головой. За сводчатым, убранным в тяжелую раму окном темнели красные стены Кремля.

— Хотим назначить вас командиром дивизиона гвардейских минометов, — без предисловия заявил Шутову хозяин кабинета. — Слышали о таком оружии?

— Нет.

— Ничего удивительного. Оно секретное. Есть не на всех фронтах, но силу его и мощь враг уже испытал на себе не раз.

Шутову вспомнился бой под Славитином, брызжущие огнем алые молнии, вонзающиеся в ряды наступавших гитлеровцев, панический ужас мечущихся по лугу, обезумевших фашистов. Но ничего не сказал. Не был уверен, о том ли оружии идет речь, а спросить не решился.

— Как думаете, справитесь? — спросил его военинженер.

— Постараюсь.

— Вот и отлично, — поднялся из-за стола Аборенков, дав понять, что беседа окончена. — Завтра в 6.00 прибыть за назначением. А пока — свободны.

Старший лейтенант сдал пропуск часовому, вышел из старинных ворот на улицу Разина.

Сентябрьская Москва была прекрасной, как всегда в эту пору. В переулках, двориках Китай-города, за решетчатой оградой Академии Дзержинского пламенели рыжими подпалинами первого осеннего золота клены и вязы. Плавно несла свои воды река, отражая в темном зеркале гранит набережной, ажурные фермы мостов. Улицы, проулки, по которым лежал его путь, сверкали чистотой. Хотя тех, кто убирал их, подметал, приводил в порядок, собирая листья, не видно. Конец дня — обычно в городе часы пик, а прохожих нет. Даже на таком вечно шумящем, кипящем людским водоворотом торговом пятачке, как Зарядье.

Только вооруженные патрули прошагают вдоль набережной да промчит полуторка с сумрачными солдатами или затянутыми брезентом ящиками.

На перекрестках то тут, то там — баррикады из мешков с песком и стальных ежей. Кремлевские башни затянуты масксетями. Над рекой перекинуты фанерные макеты мостов. Многие здания, в том числе и электростанции МОГЭС, тоже неузнаваемо изуродованы маскировкой. Да, война, близость фронта не красили город.

Но все равно. И такая, пустынная, тревожная, готовая к бою Москва была близка и любима ему, старшему лейтенанту Шутову. Дорога его сердцу, как и сердцам незнакомых с ней сотен тысяч солдат, что встали грудью сейчас на ее подступах, на недалеких рубежах обороны столицы.

Петр торопливо шагал по набережной. Миновал устье Яузы, поднялся на Швивую горку, к Таганке, Гончарному переулку. А вот и его дом с цифрой «7» под разбитой лампочкой. Видно, какой-то шалун угодил из рогатки, а может, специально ударили палкой для светомаскировки. Соблюдают ее в городе неукоснительно. В окнах, несмотря на сгущающиеся сумерки, не светилось ни одной лампочки.

Он взбежал на свой этаж и растерянно остановился перед дверью, увидев на замке белую полоску бумаги и размытую чернильную печать.

Все понятно. Семьи офицеров — слушателей академии эвакуированы. Об этом ему сказали еще на фронте, в полку. Но как-то не верилось, что своих он не застанет: ни Тони, ни сына. Куда их увезли? Говорили, в Чкаловскую область, в какое-то Абдулино. Адрес, наверное, есть у домоуправа или у коменданта академии. Он его обязательно узнает. Но сейчас идти почему-то никуда не хотелось.

Шутов присел на ступеньки лестницы, прислонился плечом к ограждению, прикрыл глаза. В подъезде тишина. Ни шороха, ни скрипа. Только там, в глубине коридора, вдруг послышалась легкая дробь тонких каблучков, мелодичное шуршание раскручивающегося патефонного диска, заливистый женский смех и волнующий голос певицы: «В далекий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят…» Он привстал.

Но за дверью было все так же тихо и безжизненно. Все это ему только почудилось. Померещилось из далекой-далекой довоенной жизни…

— Лейтенант Черевичный, начальник штаба дивизиона.

— Старший техник-лейтенант Долгополов, помощник командира по технической части.

— Лейтенант Млинарский, командир первой батареи.

— Лейтенант Карпенко, командир второй…

Старший лейтенант Шутов вместе с комиссаром дивизиона старшим политруком Николаем Калитиным обходили строй подчиненных, знакомились с ними.

Люди комдивизиона понравились сразу. Офицеры все как на подбор — молодые, недавние выпускники военных артиллерийских училищ, окончившие их еще по полному курсу до войны. Но уже с боевым опытом. Всех их, как и Шутова, отозвали с фронта, от пушек и гаубиц. У всех кипела в душе неостывающая ненависть к фашистским захватчикам, все рвались в схватку с врагом, а значит, были готовы день и ночь изучать новую технику, осваивать методы ее применения, чтобы бить проклятых гитлеровцев, гнать их до самого Берлина. А это не могло не радовать.

Личным составом дивизион укомплектовали за несколько дней. К тем шестидесяти, которых Шутов привел из-под Старой Руссы, добавили еще почти сотню бойцов. Создали партийную и комсомольскую организации. Развернули соревнование между батареями и расчетами за лучшее освоение новой специальности.

Настроение у бойцов было отличным. Занятия шли не только по теоретическим дисциплинам, но и по строевой, огневой подготовке, разведывательной. Все ждали, когда наконец получат технику и можно будет перейти к практическим тренировкам, осваивать материальную часть. Но пока прибыла только одна установка. Ее спрятали в специально построенном и тщательно охраняемом боксе, куда офицеров допускали только в сопровождении представителя особого отдела.

Наконец-то Шутов увидел новое оружие. Оно представляло собой автомобиль ЗИС-6, на котором вместо кузова стояло какое-то устройство, напоминающее что-то вроде водосточных желобов, только укороченных, с просверленными в них отверстиями, как на флейтах. «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейтах водосточных труб?» — пришла на память строчка Маяковского. Петр усмехнулся: «Тут попробуй сыграй».

Ряды труб соединялись кронштейнами. В кабине машины кроме обычных приборов и рычагов справа от водителя располагался зеленый металлический ящичек с рукояткой на пульте. Похожий на реостат вагоновожатого в трамвае, только поменьше.

— Знакомишься, командир? — окликнул Петра инженер-майор и представился: — Тельных, инструктор по обучению. Когда начнем занятия — сегодня или завтра?

— Немедленно.

Майор вскинул на старшего лейтенанта усталый взгляд. Но ни удивления, ни протеста не отразилось в его глазах.

— Это хорошо, что ты такой нетерпеливый, командир. Немедленно так немедленно.

Он взял Петра за руку, отвел чуточку в сторону, так, чтобы видна была вся машина сразу и предупредил:

— Тетрадок мы вести не будем. Так что запоминай. И тоном учителя младших классов, медленно и внятно, начал объяснять:

— 36-зарядная пусковая установка БМ на шасси автомобиля состоит…

Враг подходил к Москве. Советские войска после кровопролитных боев оставили Киев, Брянск, Смоленск. Незатихающие сражения шли под Осташковом, Селижаровом, Дорогобужем. Громовые раскаты артиллерийского огня, бомбежек докатывались и до полевого лагеря со стороны Можайска. Обстановка становилась все тягостнее, все напряженнее. Из черных дисков репродукторов реже стали звучать сводки Совинформбюро, и длинные паузы между ними, заполнявшиеся раньше песнями и маршами, теперь чаще и чаще прерывались сигналами воздушной тревоги.

Бойцы, с ненавистью глядя в небо, провожали взглядом самолеты, летящие бомбить столицу.

Но грозовая атмосфера не только не расхолаживала людей, а, наоборот, заставляла трудиться с утроенной энергией, не обращая внимания даже на затянувшиеся дожди и холод. Артиллеристы могли, казалось, сутками напролет не есть, не спать, лишь бы им дали возможность поработать, потренироваться на боевой машине — разворачивать ее к бою, ставить на сошники, привязывать к местности, заряжать, разряжать, производить условные пуски.

Офицерам оказалось проще. Принципы боевого применения установки — разведка, подготовка данных для стрельбы, построение параллельного веера — были едины как для ствольной, так и для реактивной артиллерии, хотя и дальности совсем разные. Наводка в цель тоже не представляла трудности. Применялась та же самая панорама, что и на орудии, тот же каллиматор, уровень, похожие поворотные и подъемные механизмы. А вот снаряды, их установка на направляющие, пуск, быстрая смена позиций, отработка нормативов — это отличалось разительно. Все требовало постоянных тренировок, приобретения твердых, отработанных до автоматизма навыков каждым орудийным номером.

Как достичь такого автоматизма, если на весь дивизион одна установка и один снаряд?

Командир второй батареи Яков Карпенко и политрук Сергей Бутенко предложили Шутову простой и надежный способ, который они уже отработали на практике. Приспособление, что придумали бойцы, состояло из фанерного желоба, установленного на высоте полутора метров. К нему они выстругали из березового бревна деревянную чушку реактивного снаряда, внутрь которой загнали несколько стальных ломов.

Тяжело и не очень удобно в обращении. Одному бойцу не развернуться. Длинноват снаряд. Но зато совсем как настоящий. Тренироваться с ним — в самый раз.

Командиру дивизиона самоделка понравилась с первого взгляда. Он распорядился построить такие макеты в каждом огневом взводе. И в тот же день солдаты, сменяя друг друга у импровизированного зарядного устройства, отрабатывали взаимодействие в расчетах, взаимозаменяемость.

— Мировая штука, — вытирал пот младший сержант Федор Есин. — Но так и хочется настоящую зарядить и — по фашисту.

— Будут вам и настоящие, — обещал Шутов. — Всему свой срок.

— Скорее бы…

В ночь на 16 октября 1941 года дивизион подняли по тревоге. Полковник Толмачев приказал Шутову прибыть с расчетами пусковых установок и быть готовым к дороге за первыми восьмью боевыми машинами.

Выехали они из Алабина затемно, а утром, едва развиднелось, уж стояли на заводском дворе. Поразили полупустые цеха без станков, оборудования, почти полное отсутствие людей. Встретил их пожилой мастер с темными от бессонницы кругами под глазами на худом, изможденном лице. В сером, застиранном ватнике.

— Извините, товарищи, — дрогнули его губы. — Митинга не будет. Завод практически эвакуирован. Оставшиеся рабочие не могут оставить станков. Очень много нужно сделать.

Он протянул Шутову приемо-сдаточную ведомость, показал, где расписаться, Петр послюнил химический карандаш, вывел свою фамилию. Старик неожиданно уткнулся ему в грудь головой. Затих на мгновение. Потом отстранился и еще раз крепко обнял офицера.

— Куда теперь, под Москву?

— Не знаю, отец, наверное.

— Успеха вам.

Он повернулся и зашагал, тяжело переставляя ноги в стоптанных сапогах, в сторону другой группы прибывших на завод военных. На дворе стояло еще десятка полтора затянутых в брезент боевых машин. А старший лейтенант Шутов, поставив задачу начальнику штаба лейтенанту Черевичному сосредоточить дивизион на территории Московского артиллерийского училища, готовиться к выходу на фронт, сам с опытными водителями выехал на Горьковский автозавод за транспортными машинами.

До вступления в бой, понимал он, остались уже не недели и сутки, а буквально часы. Время не ждет. Пора решительных действий настала.

Шутов оказался прав. Сразу же после возвращения из Горького, когда машины были доверху загружены боеприпасами и продовольствием, его и старшего политрука Николая Калитина вызвал к себе командующий гвардейскими минометными частями Красной Армии. Они поднялись на второй этаж, вошли в кабинет военного инженера 1-го ранга Аборенкова.

Аборенков поднялся им навстречу. Протянул деревянный ящичек с печатью и большой синий пакет, залитый сургучом.

— Поздравляю, товарищ Шутов. Вам присвоено очередное воинское звание «капитан», — положил он руку Петру на плечо. — С этой минуты вы — командир 9-го отдельного гвардейского минометного дивизиона. Можете сообщить своим подчиненным, пусть напишут родным ваш адрес: полевая почта 36 550… О назначении узнаете, вскрыв этот пакет.

Они приехали в артиллерийское училище. Построили на его плацу перед двумя десятками своих машин дивизион. Шутов, успевший по дороге с помощью Николая Калитина заменить в черных петлицах шинели три красных кубаря на вертикальную шпалу, а узенькие птички нашивок на обшлаге рукава на широкую, сломал сургуч.

Но в предписании им указывался не Западный фронт, а Волховский. Не Голицыне, Малоярославец или Наро-Фоминск, как они предполагали, а деревня Неболчи под Тихвином.

«Приказ есть приказ. Его не обсуждают, а выполняют», — вспомнил Петр своего командира полка под Славитином. Огорчаться было глупо. Наверняка судьба столицы решалась не только в Подмосковье, но и на других фронтах. Там, где кому выпадет сражаться. И упрекать судьбу в несправедливости не приходилось. Для него и его дивизиона полем боя станет до боли знакомая по горькому опыту начальных месяцев войны северо-западная земля. И возвращается он туда не затем, чтобы отдавать ее врагу. Нет, не затем.

— По машинам! — скомандовал Шутов и, усевшись рядом с водителем штабной машины, распорядился: — Выруливай, Марченко, на Ленинградское шоссе! Дальше я скажу, как ехать…

ОТВЛЕКАЮЩИЙ УДАР

Штаб 4-й армии, в подчинение которому был отдан 9-й отдельный гвардейский минометный дивизион, располагался в начале ноября в деревне Большой Двор, в пятидесяти километрах восточнее занятого фашистами Тихвина.

Зима выдалась ранняя, и дорога к штабу была занесена снегом. Сугробы окружали и деревянный пятистенок в центре села, рядом со стынущими на морозе вековыми соснами, разлапистыми северными елями. Казалось, что подъезжаешь не к недавнему сельсовету, а затерявшемуся в чаще бревенчатому дому хозяйственного, крепко стоящего на ногах лесника. Разве что радийные машины с поднятыми над крышей стальными стержнями антенн да закутанные в тулупы часовые с автоматами на изготовку, прохаживающиеся вдоль штакетника и стоящие у входа, недвусмысленно подчеркивали: тут не до будничных хлопот лесника, бери много выше — сюда сходятся все болевые точки очень ответственного участка фронта.

Шутов протянул порученцу командующего, высокому стройному капитану, свое предписание, снял по его знаку шинель, повесил ее в сенях на крючок и стал ждать вызова к К. А. Мерецкову. Не прошло и пяти минут, как его пригласили войти. Он шагнул в горницу:

— Товарищ генерал армии, командир 9-го отдельного гвардейского минометного дивизиона в ваше распоряжение прибыл.

За крестьянским дубовым столом, застеленным картами, сидел коренастый мужчина с пятью крупными звездами в малиновых петлицах. На кителе горела золотом Звезда Героя и алый значок депутата Верховного Совета СССР. Лицо командующего было волевым, открытым, строгим. Генерал бросил в тетрадку карандаш, протянул капитану руку:

— Проходите.

И вдруг неожиданно спросил:

— Погодите, погодите. Шутов. Знакомая фамилия. Мы с вами уже встречались?

— Так точно.

Мерецков сделал предостерегающий жест ладонью: не надо подсказывать, сейчас вспомню. И точно, мгновенно вспомнил.

— Карелия. Февраль сорокового. Деревня Сипрола. Совещание в штабе 402-го гаубичного полка. Лейтенант, который предложил бить по финским дотам прямой наводкой из 203-мм.

Петр улыбнулся:

— Так точно, товарищ генерал армии.

— Постой, Шутов. Но ведь ты — Герой Советского Союза. Я лично подписывал тебе представление. Почему же вы, товарищ капитан, позволяете себе являться для представления к командующему с грубым нарушением формы одежды?!

В голосе Мерецкова зазвучали суровые нотки.

Петр даже опешил.

— Был приказ «не сверкать наградами», товарищ генерал армии.

— Вредный приказ, — нахмурился командарм. — Я его уже отменил.

И, заметив, как Шутов тотчас полез в карман, доставая оттуда Золотую Звезду, прикрепил ее к гимнастерке, потеплел взглядом:

— Правильно, капитан. Гори звездой. Армии сегодня очень нужны люди с такими наградами. Солдат должен знать, кто ведет его в бой, какой командир. Пусть гордится им, верит в него. Нам этой уверенности как раз и не хватает, ох как не хватает!

Мерецков вышел из-за стола, обнял Шутова за плечи и как-то совсем по-домашнему подвел к столу, к карте оперативной обстановки.

— Ну, докладывай, что у тебя за оружие такое, невиданное? В чем его сила? Каковы возможности? Сколько пусков уже провели?

Командующий слушал внимательно, не перебивая, а Петр откровенно рассказал ему о том, как сформировался дивизион, как учились его солдаты и офицеры, как готовились к боевым действиям под Москвой и что пусков, к сожалению, у них пока еще не было.

— Ничего, — сказал Мерецков. — Проверите себя в бою на нашем участке фронта. Обстановка у нас сложная. Даже очень сложная.

Он помолчал и добавил, вводя командира дивизиона в курс положения на фронте и в войсках армии:

— Захватив Тихвин, немцы перерезали очень важную магистраль, по которой мы могли снабжать Ленинград боеприпасами и продовольствием. Сегодня связь с Питером только по воздуху и через Ладогу. Как понимаешь, этого крайне мало. В городе — голод, норма хлеба снизилась до 250 граммов в сутки на рабочего, на служащих и детей — до 150…

Голос командующего опять стал суровым, звенящим от ненависти к врагу.

— Фашисты стараются задушить город в тисках блокады. Они четко рассчитали: возьмут Ленинград, не устоять и Москве. Мы с тобой, капитан, этого никак не можем допустить. И не допустим. Твоя задача — наносить по врагу, по его живой силе и технике разящие, сокрушающие удары, сеять в его рядах ужас и панику… Защищая город Ленина, мы сковываем здесь крупные силы гитлеровцев, не даем повернуть их на Москву, а значит, защищаем и нашу столицу… Так и передай это своим бойцам.

Мерецков склонился над картон, взял в руки карандаш.

— Действовать будете только по моему указанию и по заданиям командующего артиллерией армии полковника Дегтярева. Свяжитесь с ним. Он поставит конкретные боевые задачи на предстоящее наступление. Где сосредоточен дивизион?

— На восточной окраине Неболчи, в лесу.

— Связь есть?

— Подана вчера вечером.

— Хорошо, — кивнул командарм и опять протянул руку. — Давай, капитан, действуй. Надеюсь на тебя. Думаю, воевать будешь не хуже, чем под Выборгом…

— Буду стараться, товарищ командующий.

Шутов отдал честь и, повернувшись кругом, вышел из штаба. Встреча с генералом армии Мерецковым оставила в его душе двойственное впечатление: радость от того, что воевать выпало под руководством такого опытного и умелого командующего, которого он знал и уважал еще с финской войны, и ощущение огромной ответственности за своих людей, за свои действия. Ничем, ни одним своим поступком, никакой ошибкой, даже маленькой, он не мог подвести командарма. И дело тут было не просто в боязни не оправдать доверия — другое волновало его: наступали самые решительные дни, переломные дни войны. И от того, как станут действовать и он, капитан Шутов, его дивизион, во многом будет зависеть оборона и Ленинграда и Москвы.

Возвратившись от командующего артиллерией полковника Г. Е. Дегтярева в дивизион, капитан Шутов собрал офицеров, рассказал об обстановке, сложившейся на фронте, о поставленных перед ними в штабе армии задачах.

В частях и дивизиях шла подготовка к решительному наступлению с целью освобождения захваченного врагом Тихвина, удару основными силами на Будогощь и Грузино, с выходом к реке Волхов и железнодорожной магистрали. А пока дивизион должен нанести отвлекающий удар по скоплениям пехоты фашистской 16-й армии, чьи войска сосредоточились несколькими полками в деревнях Нижнее и Верхнее Заозерье, глубоко вклинились в систему обороны наших стрелковых частей.

— Ваша задача, товарищ старший техник-лейтенант Долгополов, — повернулся Шутов к помощнику по технической части, — особое внимание уделить машинам. Зима суровая. Морозы под тридцать градусов. И разморозить хотя бы один двигатель — значит совершить тягчайшее воинское преступление. Моторы прогревать каждые пятнадцать минут.

— Есть.

— Вам, лейтенанты Карпенко и Млинарский, выбрать места для огневых позиций, наметить ориентиры, запасные точки наводки, привязаться к местности. А также разведать маршруты выдвижения и отхода. Помните, в лесу много прикрытых снегом, но незамерзших болот и небольших озер. Да и заносы сейчас нередки. А несколько дорог нам потребуется заранее…

Он ставил задачи офицерам и за довольно обычными и привычными словами боевых распоряжений не мог, да и не старался скрыть своего волнения. Еще бы — их первый залп по врагу из «чудо-оружия». Как много он значил для каждого!

Не прятали своего возбуждения и офицеры. Несмотря на строгую обстановку штабного совещания, на обилие указаний, которые записывали в свои блокноты, они успевали переброситься друг с другом репликами, и командир дивизиона не одергивал их, не делал замечаний, как обязательно поступил бы в ином случае. Он понимал, все это сейчас от будоражащего людей чувства лютой ненависти к врагу, стремления отплатить ему за горе и страдания.

И хотя в дивизионе почти не было бойцов, чьи близкие родственники остались на оккупированной фашистами территории, — таких старались не набирать в специальные, «секретные» части, — почти в каждой почте, приходящей в батареи, встречались письма от жен, матерей, детей, которые делились со своими мужьями, сыновьями, отцами горем, что принесла война. Уже к ноябрю сорок первого не осталось у них никого, кто бы не испытал боли потерь.

«Дорогой папочка! — зачитал на митинге старший политрук Николай Калитин письмо, пришедшее из осажденного Ленинграда наводчику боевой машины младшему сержанту Федору Гончарову. — Пишу тебе из больницы, что недалеко от нашего дома, на Песочной… Попала сюда случайно. Возвращались мы с мамой с Ситного рынка, обменяли ее пальто с заячьим воротником на десяток картофелин. А тут начали падать бомбы. Маму убило. Мне оторвало ногу. Сначала было очень больно, сейчас уже нет. В больнице хорошо. И суп каждый день. Жалко только, что нет больше с нами нашей любимой мамочки. Как вспомню об этом, думаю, пусть бы мне оторвало обе ноги, лишь бы она жила…

Дорогой папочка! Очень прошу тебя, отомсти проклятому Гитлеру за нашу родную маму, за мою ногу.

Остаюсь твоя дочь, десятилетний инвалид войны Катя Гончарова».

Кровью обливалось сердце, когда слушали эти слова. А разве легче было на душе, когда они проезжали через сожженные села, где черные, закопченные пожаром печные трубы торчали из белого, чистого снега памятниками разорения и горя, когда встречали на обочинах бредущих куда-то беженцев, замотанных в лохмотья, с холщовыми сумками-торбами за плечами, когда по нескольку недель, мучаясь безвестностью, ждали писем. Какую весть принесут они? На радость рассчитывать не приходилось.

Получил два письма и Шутов. Первое было от Тони, из города Абдулино Чкаловской области. Сообщала она, что устроилась вроде неплохо: поселились, как и на Таганке, четыре семьи в доме у пожилой казачки, чьи сыновья и муж на фронте. Живут дружно, хотя и не очень сытно, как все. Правда, работы постоянной нет. Осенью копали картошку по деревням. Сейчас, зимой, грузят вагоны, уходящие к фронту, стирают, штопают белье для формирующихся частей. Говорят, будут создавать пункт сборки снарядов, хочет устроиться туда. Хоть как, но помогать армии. Толик, когда она занята, с детьми других командирских жен. Старшие присматривают за младшими…

Второе письмо пришло из Вознесенска Починковского района Горьковской области. Писала мать — Евдокия Егоровна. О том, что в боях на Днепре, под городом Каневом, погиб его брат — Иван, сапер. Как сообщил командир, случилось это на переправе, которую он строил и защищал. Другие братья — Сергей, Михаил, Федор тоже в армии, на фронте. Сережа — политрук, Миша — старшина в артиллерии, Федя закончил краткосрочные авиационные курсы и летает штурманом на бомбардировщике. Ушел на эти курсы прямо из института. А отца из-за возраста, ему уже 58, пока не берут. Работает он в колхозе, плотничает, ухаживает за скотиной, сторожит народное добро. Весной, даст бог, не подпустят немца до их деревни, будут сеять, — он и за полевода сгодится. Больше мужиков нет, одни бабы остались да детишки маленькие, а старики все постарше отца лет на десять. Какие из них работники! Силенки не те… Одна надежда — вернутся когда-нибудь с победой сыны… «Так что ты, Петя, — просила мать, — береги себя…»

Капитан сложил листки, спрятал их в полевую сумку. Тяжко вздохнул. А боль, поселившаяся в сердце, не проходила.

«Вот и забрала война одного из пяти братьев Шутовых. Кто следующий на очереди?»

Каким замечательным парнем был их Ванюшка! Самый младший и самый, наверное, способный среди братьев. Веселый, белозубый, на гитаре играл. Своими руками собрал детекторный приемник, и они, передавая друг другу черные коробочки наушников, с волнением в груди впервые услышали сквозь шорох эфира голос Москвы.

Ваня по примеру Петра поступил в военное училище. Только выбрал инженерное. Мечтал стать строителем, возводить мосты.

— Они, как и дороги, соединяют людей и города, — говорил он.

И вот теперь нет уже больше Ванюшки. Неосуществленной осталась его мечта. Как же так?! В это не хотелось верить. Но если так случилось, то пусть первый залп их «катюш» по врагу станет и огненным салютом в память Ивана, в память жены младшего сержанта Гончарова, в память тысяч погибших.

Командующий артиллерией армии полковник Дегтярев прислал им для пристрелки 76-мм. С ее расчетом в дивизион прибыл и начальник полковой артиллерии. Старший лейтенант представился командиру, и Петр с удивлением узнал в нем своего сокурсника по школе ВЦИК Егора Пантелуса.

Они обнялись, забросали друг друга вопросами. Но времени было мало. На общие воспоминания его не оставалось.

— Что от меня требуется? — сразу перешел к делу Егор.

Шутов развернул планшетку с картой.

— Вот села Нижнее и Верхнее Заозерье, Зеленцы, Лезно. Нужно пристреляться по одному из них, да так, чтобы враг не догадался об этом. Нельзя его спугнуть раньше срока. Пусть думает, что выстрелы случайные. А нам без репера никак нельзя.

— Понял тебя.

…Вечерело. Ломая хрусткий наст, на огневую позицию потянулись боевые машины батареи старшего лейтенанта Млинарского. За ними минут через пятнадцать — двадцать, убедившись, что за ружейно-пулеметной перестрелкой, редкими уханьями снарядов полковой артиллерии с той и с другой стороны фашисты не подозревают готовящегося артналета, вышли на лесную поляну, заранее устланную бревенчатыми щитами для большей устойчивости, отмеченную на координатной сетке карты, установки старшего лейтенанта Карпенко. Изготовились к пуску.

Свой КП капитан Шутов расположил чуть в стороне от огневых, но так, чтобы из-за припорошенных снегом красноствольных красавиц сосен видны были очертания поднятых по диагонали стволов его батарей. Тишина стояла такая, что Петр даже расслышал в наушниках присевшего на снарядный ящик радиотелефониста хриплый голос Пантелуса.

— Репер 7… Влево 2-54…

Командир дивизиона взял в руки микрофон и, стараясь быть как можно спокойнее, негромко скомандовал:

— Первая… Вторая… Цель 43, 47… Прицел… Доворот… Уровень… Залпом… Огонь!

Треснула и раскололась грохотом рыжего пламени чернота ноябрьской ночи. Из клубков белого дыма, окутавшего боевые машины, красные стволы сосен, их седые от заиндевелого на морозе снега колючие кроны, вырвались ослепительные молнии и, догоняя друг друга, помчались в небо, заполнив все вокруг свистящими, подвывающими звуками бури. Это стартовали с направляющих брызжущие фосфорическим пламенем снаряды. Будто действительно одновременно загудели сотни огромных флейт двух разделенных между собой лесной дорогой стальных оркестров.

288 снарядов обрушились разом на скопление фашистских войск. И хотя никому из гвардейцев не довелось увидеть результаты своей боевой работы, у них на душе было ощущение праздника. Дивизион открыл личный боевой счет.

Машины взревели двигателями и, круто развернувшись на пятачке лесной поляны, спешно, пока не очухались гитлеровцы, не засекли их позицию, не открыли по ней огонь тяжелой артиллерии, не нанесли бомбовый удар, начали уходить с огневых.

А Шутов не торопился. Он достал блокнот, раскрыл его и, подсвечивая себе фонариком, размашисто написал: «19 ноября 1941 года 9-й отдельный гвардейский минометный дивизион совершил первый огневой налет на живую силу и технику войск 16-й фашистской армии в районе населенных пунктов Нижнее и Верхнее Заозерье, Зеленцы, Лезно…»

Он не знал, да и не мог знать, что ровно через год в этот же день с сокрушающих залпов советской артиллерии начнется вошедшее в историю Великой Отечественной контрнаступление войск Юго-Западного, Донского, Сталинградского, левого крыла Воронежского фронтов на великой русской реке Волге, у стен Сталинграда. Оно приведет к окружению 300-тысячной армии фельдмаршала Паулюса, к коренному перелому во второй мировой войне, решающему повороту к разгрому фашистского агрессора, освобождению отчизны, стран Европы и Азии от гитлеровской заразы. А день этот станет всенародным праздником — Днем ракетных войск и артиллерии. Тех войск, которым он посвятит всю свою жизнь.

Одно он знал совершенно точно: сколько бы потом ни сделал боевых пусков, в каких бы операциях ни участвовал, — не вызов к военинженеру 1-го ранга В. Аборенкову и не вручение ему круглой гербовой печати ознаменовали собой рождение дивизиона, а именно этот день боевого крещения. День мщения врагу, салюта в память погибших. Он положит начало отсчету их боевой славы и традиций. Традиций гвардейских минометов.

9 декабря 1941 года войска 4-й армии под командованием генерала армии К. А. Мерецкова участвовали в освобождении от захватчиков Тихвина. План гитлеровского командования полностью изолировать Ленинград и задушить его в тисках блокады был сорван. Удары советских войск на тихвинском направлении сковали силы немецко-фашистской группы армий «Север» как раз в тот момент, когда под Москвой Советская Армия перешла в решительное наступление. Упорные боевые действия советских танкистов, артиллеристов, пехотинцев не позволили фашистам перебросить из состава группы армий «Север» ни одной дивизии, ни одного полка под Москву, на укрепление своих частей.

Коммунистическая партия и Советское правительство высоко оценили подвиги Красной Армии под Тихвином. Указом Президиума Верховного Совета СССР 9-й отдельный гвардейский минометный дивизион был награжден орденом Красного Знамени. Такой же награды был удостоен и его командир капитан Петр Шутов.

…Гвардейцы возвращались из деревни Ларионов Остров, на центральной площади которой генерал армии К. Мерецков вручил им высокую награду Родины, остановились за околицей, чтобы дивизионные художники младший сержант Ф. Бугров, рядовые С. Шалаев и Н. Козулин нарисовали с помощью заранее вырезанных из картона трафаретов на дверце каждой установки орден Красного Знамени. В район дислокации хотелось вернуться торжественно.

Шутов объявил привал. Кто-то протирал ветошью, смоченной в спирте, дверцы ЗИСов, чтобы лучше ложилась краска, не скатывалась на морозе с металла. Кто-то размешивал на дощечке олифу, белила, кармин, золотистую охру. Другие готовили кисти, тампоны. Остальные перекуривали, смеялись, шутили, весело советуя художникам не занимать одним рисунком слишком много места, оно пригодится и для других наград.

Из-за поворота дороги, медленно переваливаясь на ухабах и рытвинах вышли потрепанные, побитые полуторки с фанерными кабинами без стекол.

— Стой! — бросился Петр к головной машине. — Остановись! Откуда едете?

Немолодая женщина в латаном ватнике молча нажала на тормоза.

— Не видно, что ли?! Блокадные, из Ленинграда.

В кузовах закутанные в солдатские одеяла, в пестрых, рваных платках, отцовских и материнских пальто, фуфайках, тесно прижавшись друг к дружке, согнувшись от холода, сидели на лавках дети — изможденные, с черными кругами под глазами, с желтой, пергаментной, как у покойников, тоненькой, просвечивающейся кожей на лицах.

Шутов выхватил из кабины своего ЗИСа вещмешок, забрался в кузов полуторки и стал раздавать ребятишкам хлеб, сало, сахар, тушенку — все, что было припасено в его багаже. К машинам устремился весь дивизион.

Дети брали из рук солдат еду, прятали ее в карманы, за пазуху. Но никто из них не стал тут же есть хлеб или сахар, хотя по глазам было видно, что такого обилия еды они давно уже не знали. То ли не хватало сил, то ли уже привыкли, как взрослые, думать о завтрашнем дне, рассчитывать пищу надолго. Только тихо шептали:

— Спасибо. Спасибо.

И благодарно кивали бойцам. По лицу у них текли слезы.

Не удержались от слез и многие воины. Не раз смотревшие в глаза смерти, хоронившие товарищей, побывавшие в таких переделках, что иному и за всю жизнь не приснится, они не могли спокойно глядеть на страдания этих маленьких сирот.

Младший сержант Гончаров упал на колени перед какой-то девчушкой и громко причитал, уткнувшись головой в одеяло, прикрывшее ее ноги.

— Родненькая… Родненькая моя…

Рыдания сотрясали его широкие плечи.

Нет. Эта девочка не была его дочкой. Только очень походила на его Катю.

После той встречи на дороге никакие успешные бои не могли утолить жажды гвардейцев мстить ненавистному, заклятому врагу.

…В начале марта Шутова вызвал к себе командующий Волховским фронтом. Им стал теперь генерал армии К. А. Мерецков. В его приемной Петр увидел того же самого капитана Бороду, с которым познакомился полгода назад в деревне Большой Двор, в штабе 4-й армии.

«Кирилл Афанасьевич своих привязанностей не меняет», — с улыбкой подумал командир дивизиона. Но тут же поймал себя на мысли, что капитан нравится и ему. Спокойствием, деловитостью и аккуратностью, полным отсутствием суеты и высокомерия по отношению к войсковым офицерам, которое иногда так свойственно некоторым штабистам.

— Раздевайтесь, — как и в первый раз, вежливо и уважительно предложил ему капитан Борода. — Командующий разговаривает по телефону со Ставкой. Закончит, я приглашу вас.

Ждать не пришлось. Через минуту-другую Шутов уже стоял перед генералом армии.

Мерецков окинул довольным взглядом ордена на груди у капитана. Приветливо пожал ему руку.

— Сражался ты, Шутов, хорошо. Как и подобает Герою. Молодец. Дивизион твой наделал много шороху во вражеских тылах. Спасибо.

Командующий помолчал, прошелся по комнате взад-вперед и продолжил:

— Не хочется отпускать такого командира, но и задерживать тебя тоже не имею права. Пришла телеграмма. Вот, читай…

Он протянул Петру листок.

«…Предлагаю отправить в распоряжение командующего минометными частями Ставки Верховного Главного Командования капитана Шутова Петра Васильевича с командой старшего и среднего комсостава в количестве 6 человек…»

Петр поднял глаза на Мерецкова.

— Я не просил отзывать меня с фронта.

— Знаю, — кивнул командующий. — Но у нас обстановка пока стабилизировалась. Главную задачу свою мы выполнили, отстояли дорогу на Ленинград. А где-то, видимо, очень нужны гвардейские минометы и такие опытные командиры, как ты. Может, появилась возможность создавать не только дивизионы «катюш», но уже и полки. У тебя получается. Мы рекомендовали тебя на эту должность. Не подведи карельцев и Волховский фронт. Буду рад, если вновь доведется встретиться.

— Спасибо, товарищ генерал армии. Не подведу.

— Ну, тогда, как говорят, ни пуха…

Петр замялся. А Мерецков, заметив его нерешительность, весело расхохотался.

— Боишься командующего, как водится, к черту послать? В бою ты не робеешь. Но если неудобно, то шепотом. Про себя. Да за дверью.

И он крепко пожал капитану Шутову на прощание руку.

ДЕМЯНСКИЙ «КОТЕЛ»

Из здания Главного артиллерийского управления Шутов вышел с двумя красными шпалами в черных конусах петлиц шинели. В его нагрудном кармане в корочках удостоверения личности лежало предписание, в котором на официальном бланке штаба командующего минометными частями Ставки Верховного Главного Командования, подписанном генералом-майором Аборенковым и скрепленном круглой гербовой печатью, говорилось:

«Начальнику формирования…

Одновременно следует в ваше распоряжение капитан Шутов Петр Васильевич для назначения на должность командиром 39-го гвардейского минометного полка с присвоением воинского звания «майор».

Срок прибытия 16 марта 1942 г.».

Но пожилой полковник, начальник отдела формирования, которому Петр, прибыв на Хорошевское шоссе, вручил предписание, со скептической гримасой на лице оглядел Шутова с головы до ног, еще раз заглянул в бланк и небрежным движением бросил его на стол.

— Устарела бумага.

— Как устарела? — не понял Петр. — Сегодня 16-е. Я прибыл к вам, как и полагалось, шестнадцатого. В двенадцать пятнадцать. Прямо из ГАУ, никуда не заходя, хотя время у меня еще есть. До истечения суток…

Лицо полковника не изменило своего выражения. Он, не вставая со стула, повернулся к сейфу, потянул на себя тяжелую бронированную дверцу и вынул зеленую картонную папку. Раскрыл на заложенной бумажкой странице и протянул Шутову. Тот взял ее в растерянности.

«Выписка из приказа народного комиссара обороны СССР № 00173 (по личному составу). 15 марта 1942 года. г. Москва, — быстро пробежал Петр глазами слова поверху листа. И начал читать дальше, стараясь уловить смысл строгой деловой бумаги, которая, как он понял, превратила в ничто полчаса назад врученное ему генералом предписание. — В соответствии с постановлением ЦИК и СНК Союза ССР от 22 сентября 1935 года «О введении персональных воинских званий начальствующему составу рабоче-крестьянской Красной Армии» и постановлением Государственного Комитета Обороны № 1381 от 3 марта 1942 года «О введении воинских званий инженерно-техническому составу артиллерии Красной Армии» присвоить очередное воинское звание «подполковник» командиру 39-го гвардейского минометного полка Герою Советского Союза капитану Шутову Петру Васильевичу».

Внизу листа стояла подпись:

«Народный комиссар обороны Союза ССР

И. Сталин».

Петр еще и еще раз перечитал текст и, не веря своим глазам, вернул папку полковнику, недоуменно пожал плечами:

— Может быть, тут какая-то ошибка?

— Думайте, что говорите, — повысил голос начальник отдела. — Товарищ Сталин не ошибается.

Он помолчал, дав Шутову прийти в себя от удивления, и добавил спокойным, даже слегка равнодушным, привычным ко всему голосом:

— У вас есть сорок минут, товарищ подполковник, чтобы привести в порядок свою форму одежды. Военторг — на первом этаже. Ровно в 14.00 полк будет выстроен на плацу для представления командира и вручения гвардейского знамени.

Полковник почти дословно повторил Петру то, что он слышал в штабе гвардейских минометных частей:

— Через неделю погрузка в эшелон и — на фронт. Хотя враг и отброшен от столицы почти на триста километров, угроза его нового наступления на Москву окончательно не снята. Поедете на Северо-Западный. Там, в районе Демянска, очень напряженная обстановка.

39-й гвардейский минометный полк был сформирован из трех отдельных дивизионов под Казанью и направлен в сторону Москвы уже в полном составе, не считая транспортных машин, которые поступали из Горького. И хотя его солдаты, сержанты почти все оказались необстрелянными новичками самых разных возрастов — от восемнадцати до сорока пяти лет, призванными и отобранными для службы в реактивной артиллерии из городков и сел Верхнего Заволжья, командиры боевых машин закончили специальные курсы, а офицеры, особенно дивизионного и батарейного звена, имели определенный фронтовой опыт, воевали с пушками и гаубицами. Комиссар полка старший батальонный комиссар Л. Шаинский, начальник штаба майор С. Платицын, командиры дивизионов: первого — майор Н. Толстой, второго — капитан С. Коротя, третьего — капитан А. Яковлев, даже служили в подразделениях гвардейских минометов. Так что проблем с обучением личного состава боевой специальности у Шутова не возникало.

Да и времени на это ему попросту не отвели. Добиваться слаженности расчетов и батарей, сплачивать коллектив, притирать характеры, знакомить людей друг с другом, создавать партийные и комсомольские организации предполагалось в ходе марша на Северо-Западный фронт, в боях.

Обстановка весной сорок второго на северо-западном фланге советско-германского фронта сложилась нелегкая. В зимние студеные месяцы части 11-й и 34-й армий, а также 3-й и 4-й ударных армий стремительными, сходящимися огневыми клиньями на старорусском и Торопецком направлениях замкнули кольцо окружения демянской группировки фашистских войск, оставив в бурлящем котле 70-тысячную гитлеровскую армию с полным комплектом отборных танковых, моторизованных, артиллерийских и пехотных частей.

Но сжать до предела стальные клещи, раздавить, уничтожить фашистские войска сил у фронта уже не хватило. Тем более что недоставало самолетов-истребителей и бомбардировщиков, ощущался дефицит мощной крупнокалиберной артиллерии, боеприпасов к ней. И взять было неоткуда. К тому же лесисто-болотистая местность, глубокий снежный покров сковывали маневр небогатых танковых и механизированных частей, а господствовавший в воздухе враг все интенсивнее снабжал окруженных пополнением, боеприпасами, горючим, продовольствием, наносил с разных направлений довольно ощутимые удары по внешнему и внутреннему кольцу окружения, стараясь деблокировать свои войска, спасти их от сокрушающего разгрома.

В конце апреля это ему удалось. В районе села Рамушева гитлеровцы прорубили восьмикилометровый коридор, в который, как бурная река, клокочущая на бетонных сколах прорана в поврежденной плотине, потоком шли под покровом темноты танки, бронетранспортеры, машины с боеприпасами и продовольствием, пехота.

Заткнуть эту брешь, остановить фашистские войска — такая задача стояла в те дни перед командованием Северо-Западного фронта. На выполнение ее стягивались все возможные силы. Туда же направили и гвардейский минометный полк гвардии подполковника П. Шутова.

…Все. Дальше ехать было невозможно. Водитель головной машины сержант П. Пезыгун до упора вдавил педаль подачи топлива. Двигатель завыл, загудел надсадно, будто на последнем дыхании срывая звук, переходя на дребезжащий, горячечный посвист, выбрасывая из выхлопной трубы клубы сизой, едкой, непрогоревшей смеси дыма и бензина. Но колеса, несколько раз прокрутившись на месте, разбрасывая в стороны комья черной водянистой жижи, только все глубже и глубже зарывались в грунт, утопив в грязи и ступицы, и ободы, и даже подножки кабины.

Вперед грузовик не продвинулся ни на сантиметр. Плетеные ивовые маты, бревна, брошенные под ведущую пару задних колес, дружные толчки облепивших с обеих сторон кузов, капот, измазанных грязью, мокрых солдат — все это ни к чему не привело. Доверху загруженные снарядами автомобили утонули в болотистой каше расплывшейся, вязкой, глинистой лесной дороги.

— Глуши мотор, — со злостью крикнул в кабину капитан Безуглов и устало перекрестил над головой руки. — Шабаш.

— Готов идти под трибунал, товарищ подполковник, — вытянулся он перед Шутовым, — но я сделал все, что в человеческих силах. Транспорт дальше не потянет. Мощи нет. На такой дороге и танк засядет, не то что эта каракатица.

Двигатель смолк, и в лесу установилась тягучая, влажная тишина. Только хлюпали сапоги по воде — солдаты разбредались с дороги на обочину, к деревьям, возле которых еще лежал снег и было не так мокро и грязно.

— Зря вы так о машинах, — покачал головой подполковник. — Они тут ни при чем. И под трибунал торопиться не стоит. Он от нас с вами никуда не уйдет, если не выполним боевую задачу.

Шутов подошел к штабному «виллису», разложил на его капоте карту. Взглянул на часы.

По всем расчетам получалось, что дивизионы майора Толстого и капитана Короти, приданные 27-й армии, уже вышли в район своих огневых позиций. Дивизион капитана Яковлева, направленный в 11-ю армию, сосредоточивался в деревне Тополево. Мощные, с двумя парами ведущих колес, «студебеккеры», на которых монтировались новые реактивные установки, без тяжелого груза дополнительных снарядов, только с расчетами, по гатям, лежневкам, бревенчатым колеям не могли не пробиться на указанные площадки.

Вот только расстояние до тех и других не меньше десяти — пятнадцати километров, а на направляющих лишь по снаряду. Один залп по пытающимся вырваться из котла фашистским дивизиям — слишком мало, чтобы остановить прорыв.

Что делать?

К командиру полка подошли комиссар, начальник штаба, зампотех. В промокших шинелях, с осунувшимися от недосыпания и усталости лицами — третьи сутки на ногах, пытаются подтянуть поближе к передовой машины с боеприпасами, горючим, продовольствием — молча склонились над картой.

— Майор Платицын, — взглянул Шутов на начальника штаба. — Вы с Коротей больше знакомы. Как считаете, сумеет он вести огонь сокращенными расчетами?

— Так точно, сумеет, — кивнул начальник штаба. — У него, пожалуй, самый слаженный дивизион.

— Капитан Коротя — офицер грамотный, волевой, — вступил в разговор старший батальонный комиссар. — Уверен, его бойцы половинным составом выполнят задачу. Впрочем, дивизион Толстого тоже силен. Там и партийное ядро боевое, сплоченное. Парторг Лариков сумеет повести за собой людей на любое дело.

— Тогда принимаем такое решение, — подвел итоги короткого совещания командир полка. — Создаем в каждом дивизионе пешие группы по доставке боеприпасов. На снаряд — по два бойца. К ночи слегка подморозит, пройти по лесным тропинкам будет полегче. И пусть захватят с собой вещмешки: сухари, консервы, сахар, крупу тоже придется нести на себе. Если удастся пару раз обернуться за ночь туда-сюда, то все же кое-какой задел в боеприпасах создать сможем и люди не станут голодать. Появится возможность и второго залпа, а потом и третьего… Будем повторять такие походы, пока не подсохнет.

— Понял вас, — сделал в блокноте необходимые записи майор Платицын.

— Действуйте.

— Есть.

— Я — на НП 3-го дивизиона, к Яковлеву, — предупредил Шутов и, вставив ногу в стремя, вскочил на гнедого жеребца, который на время заменил ему застрявший в непроходимой грязи весенней валдайской распутицы «виллис». — И последнее…

Подполковник отыскал глазами командира парковой батареи.

— Капитан Безуглов, делайте все возможное и даже невозможное, но машины с боеприпасами с дороги убрать и замаскировать в лесу. С воздуха нас обнаружить не должны. За это отвечаете вы лично.

Капитан с тоской взглянул на растянувшуюся в болотной жиже колонну машин, на серое предвечернее небо, тяжело вздохнул и вскинул руку к мокрой шапке:

— Есть.

Он знал, фашистские стервятники не заставят себя ждать, особенно с рассветом.

…Разведчики 3-го дивизиона «сидели» на наблюдательном пункте севернее деревни Самишино, на юго-восточном склоне высоты 48,5, откуда хорошо просматривалось перекрестье дорог, ведущих на Рамушево и Старую Руссу. До переднего края обороны немцев от наших окопов было не больше ста пятидесяти метров. И их позиции, ходы сообщения, блиндажи просматривались в бинокль со всеми подробностями.

Колючая проволока заграждений, увешанная консервными банками, участки минных полей, прикрывающие все это пулеметные гнезда, апарели для съезда бронетранспортеров, бревенчатые настилы для фланговых контратак танков и пехоты — все это было как на ладони…

В глубине фашистских опорных пунктов угадывались артиллерийские орудия, выведенные на прямую наводку. Впрочем, самих пушек увидеть не удалось, но окопы для них были уже отрыты по полному профилю, укреплены березовыми стенками, фашинами, все подъездные пути выложены гатями. Позиции гитлеровцев, как и наши, утопали в грязи.

А дальше, в километрах восьми — десяти за лесом, куда невозможно было заглянуть ни с биноклем, ни со стереотрубой, у немцев, по всей видимости, располагался большой аэродром. Там снижались тяжелые транспортные трехмоторные самолеты. Оттуда взлетала и подолгу зависала над высотой, над окопами наших стрелков фашистская «рама», а потом, после ее визита, из-за деревьев прилетали «юнкерсы» и долго-долго утюжили наши позиции. Гитлеровцы не жалели ни бомб, ни артиллерийских снарядов, которые с аптекарской точностью и бюргерской методичностью следовали за бомбардировками.

— Мы здесь фрицам, как кость в горле, — рассказывал старший лейтенант Александр Цыпанов, начальник разведки дивизиона, докладывая Шутову об обстановке. — Держатся они за этот перекресток, как поп за ладанку. Так и стараются выкурить нас с высоты. Да и двигатели танков, самоходок постоянно гудят. Сердцем чувствую, замышляют что-то… А что — понять пока не могу.

— Ладно, — успокоил его Шутов, — утром развиднеется, перенесем твои данные на карту, помозгуем, что они могут нам тут подкинуть… Переброску мехчастей они изображают и в других местах, а где свой фортель выкинут, где прорываться начнут — не ясно.

Рамушевский коридор довольно велик.

— Связь с Яковлевым у тебя есть?

— Так точно.

— Тогда вызови мне его.

— Кузнецов, — позвал Цыпанов телефониста. — Прозвони на «Вешку» «252-му». Его «Пятый» требует. — И, повернувшись к командиру полка, спросил: — Разрешите вопрос, товарищ подполковник?

— Давай.

— А вы сколько у нас собираетесь пробыть?

— Что? Надоел уже?

— Нет, просто с рассветом отсюда не выбраться — все пристреляно. А оставаться опасно. Лупит фашист по высоте почем зря…

— Это хорошо, что ты, Цыпанов, о безопасности командира полка беспокоишься, — усмехнулся подполковник. — Вот и подскажи своим разведчикам, чтобы’ блиндаж подправили, бревнами укрепили, пока время до утра есть, а то он у вас слегка завалился. А останусь я тут до тех пор, пока мы с тобой не сообразим, что фашист замышляет. Сам говоришь, сердцем чувствуешь его козни…

Шутов понимал тревогу старшего лейтенанта. Поднимаясь в сумерках на высоту по ее осклизлым скатам, обращенным в глубину боевых позиций наших войск, видел, что на ней творится, даже с обратных склонов, думал о том, сколько мужества, стойкости, да и просто обыкновенной удачи, потребовалось разведчикам, чтобы удержаться на отметке 48,5.

Островки снега, проплешины обнаженной земли, редкие елочки, укромно растущие здесь, кусты боярышника — все было окрашено черной копотью разрывов. Воронки от авиационных бомб, от артиллерийских снарядов, мин попадались на каждом шагу. То тут, то там валялись на развороченном грунте, торчали из грязи ржаво-бурые, с синим отливом рваные кусочки стали.

Не только выстоять, но и остаться в живых под градом этих осколков казалось чудом.

Шутов знал, какому риску подвергается на высоте 48,5, но уйти с нее сейчас, не разглядев, не прощупав собственными глазами передний край фашистов, не мог. И дело тут не в недоверии к подчиненным. Просто, лишь разузнав все сам, он мог не сомневаться в правильности принятого решения. Чтобы побеждать врага, надо делать не только то, что возможно и обязательно, что предписано тебе приказом, уставами и наставлениями, но и невозможное, что ни одна инструкция, ни одно распоряжение предусмотреть не могут.

Где те бумажки, которые расписывают, как доставлять сорокадвухкилограммовые снаряды на огневые позиции, расположенные в пятнадцати километрах, если по развезенным весной дорогам не идут не только автомобили, но и лошади? Кто скажет, сколько ракет может понести человек и на какое расстояние, если этот метод снабжения боеприпасами не предусмотрен ни одной инструкцией? Где предел отваге и самоотверженности, если люди в полку, невзирая на усталость, недоедание, недосыпание, на неподъемные комья грязи, налипающие на сапоги, всю ночь напролет поодиночке носят на своих плечах ящики со снарядами, которые обычно и вдвоем еле поднять?

А разве мало других примеров мужества и взаимовыручки проявилось в полку за последний месяц?!

Несколько дней назад подполковник Шутов отправил командующему артиллерией фронта представление на орден Красного Знамени солдату полкового взвода разведки рядовому Дмитрию Сизову. Тот находился в составе группы, высланной от стрелковой дивизии для определения координат вражеских узлов сопротивления, баз снабжения горючим и боеприпасами, мест сосредоточения танковых и механизированных подразделений в глубине фашистской обороны.

Бойцы уже возвращались из рейда по тылам противника, когда на них вышло более двух рот автоматчиков — подкрепление потрепанным на передовой батальонам. Встреча оказалась настолько внезапной, что ни на отход, ни на маневр во фланг разведчикам времени уже не оставалось.

Восемнадцать смельчаков приняли бой против двухсот гитлеровцев. Держали оборону, бросались в контратаки, даже бились в рукопашной, но выстояли.

Дмитрий Сизов, обороняя свою позицию, огнем из автомата уничтожил более двух десятков фашистов. Раненный в руку, перебегал от одного укрытия к другому, продолжал стрелять, отбивался гранатами, да так, что немцы не смогли окружить его, взять в плен или убить.

Данные, которые принес Сизов, сослужили добрую службу огневикам 1-го и 2-го дивизионов.

— Товарищ подполковник, — протянул Шутову телефонную трубку старший лейтенант Цыпанов. — «Вешка», «252-й» на проводе.

— «252-й», здравствуй, — командир полка присел на снарядный ящик, заботливо пододвинутый ему связистом. — Как у тебя с «папиросами»?

Капитан Яковлев сразу же принял код.

— По пачке на «курца». К утру, надеюсь, «старшина» еще табачку подбросит.

— Хорошо, — успокоился Шутов и сделал знак Цыпанову, чтобы тот подсветил ему карту. — Сделай себе пометку в тетрадке: подготовить данные по 17-му, 19-му, 21-му участкам, особенно тщательно по 21-му.

— Понял. Эти участки у меня запланированы. Ввожу регулярно поправки.

— Молодец, — похвалил его подполковник. — Помни, готовность 4.00.

— Есть.

Подполковник вернул трубку телефонисту и повернулся к радисту, прибывшему на высоту вместе с ним.

— Волынкин, разбуди связистов «Третьего». Небось заспались ребята.

«Третьим» в кодовой таблице радистов значился начальник артиллерии фронта.

…Истекали четвертые сутки, как подполковник Шутов «поселился» на высоте 48,5.

Немцы все с той же завидной регулярностью по нескольку раз в день, хоть часы по ним проверяй, обстреливали ее орудиями, перепахивали штурмовиками, но не сделали ни одной явной попытки овладеть господствующим над дорогой холмом, сбросить с него советских солдат. И сомнение, правильно ли он сделал, что держит дивизион Яковлева «привязанным» к перекрестку Рамушево — Старая Русса, словно охотника в засаде, а не отдал его, как два других, в помощь стрелковым дивизиям для прикрытия возникающих в обороне то тут, то там брешей, — все чаще и чаще посещало командира полка.

Гвардейских минометов фронту не хватало. Фашистские летчики, обнаружив даже одну машину, преследовали ее до тех пор, пока не выводили из строя. Сделать это было не очень трудно. Распутица, несмотря на наступивший май, на потепление, все еще давала о себе знать. И машины часто оставались беззащитными перед маневренными и хорошо вооруженными «мессерами», чувствовавшими себя хозяевами в валдайском небе.

В дивизионах Толстого и Короти они разбили несколько установок. Получили ранения командир батареи старший лейтенант Волосных, связист сержант Анциферов, командир установки сержант Воронин, орудийный номер рядовой Никитин, оторвало шрапнелью руку помкомвзвода огневиков старшине Бондаренко. Убиты сержант Кошелев, рядовой Ломакин. Были и другие потери.

А тут целых двенадцать машин притаились под сенью деревьев и не подают признаков жизни. Это трудно было объяснить не только армейскому и фронтовому командованию, но и себе самому.

Начальник разведки дивизиона старший лейтенант Цыпанов сидел у стереотрубы с потемневшим осунувшимся лицом. А в часы самого ожесточенного обстрела тенью следовал за Шутовым, готовый в каждую минуту прикрыть командира своим телом. Весь его вид без лишних слов говорил о том, как он переживает, что высказанные им предположения о готовящемся прорыве врага на этом участке не подтверждаются. Он понимал, что втянул подполковника в авантюру, и техника, которая сейчас позарез нужна на других направлениях, простаивает без дела.

В штаб полка, переместившийся поближе к высоте, в деревню Василивщину, где среди пепелища чудом сохранился хлебный амбар, несколько раз наведывался командующий артиллерией фронта, вызывал к себе подполковника Шутова. Потом связисты штаба по «беспроволочному солдатскому телеграфу» рассказывали телефонистам дивизиона, те — разведчикам, а от них, от рядового Николая Колодезного, узнал и старший лейтенант Цыпанов, какой крутой разговор произошел между генералом и их командиром.

Начарт нажимал на «непозволительную роскошь излишнего упрямства», которым Шутов может подорвать свой авторитет и даже скомпрометировать себя. И хотя с доставкой боеприпасов в распутицу сегодня в его дивизионах много лучше, чем в других гвардейских минометных частях, никакие прошлые заслуги не спасут, если гитлеровцы вздумают прорываться крупными силами и все-таки прорвутся, но не здесь, у перекрестка, а на другом участке восьмикилометрового рамушевского коридора, куда 252-й дивизион капитана Яковлева не сможет дотянуться.

— Зарубите себе на носу или где хотите, — сердился генерал, — я за вас не намерен отвечать ни перед командующим фронтом, ни перед Ставкой.

На что подполковник, не теряя выдержки, ответил:

— Нельзя оценить правильность принятого решения, пока оно не доведено до конца. А что до ответственности, то волков бояться — в лес не ходить.

Вспоминали связисты, как вспылил после этих слов генерал. Шумел, что ответственности не боится и он, а то бы сам приказал перебросить 252-й дивизион туда, где его сейчас особенно просят, если бы не поддержка Шутова членом Военного совета генералом П. А. Дегтяревым, если бы сам начарт не верил его, командира полка, интуиции.

Три ночи подряд Цыпанов с Колодезным, с сержантами Дубиненко и Набиуллиным лазили с пехотинцами в тыл фашистам за «языком», но не повезло им. Дважды возвращались ни с чем, а в последний раз какого-то бельгийского карабинера, которого они «сняли» с напарником у дежурного пулемета, подстрелили случайной очередью уже на нейтральной полосе прямо у него на спине.

Одного фашиста, рыжего бугая, прикончил финкой Колодезный еще в окопе, уж больно тот дергался, когда они вдвоем навалились на него, пытались связать, даже кричать пытался. А со вторым такая незадача вышла. Как тут не загрустить?

Утром на НП сумел проскочить начальник штаба. Майор Платицын сказал Шутову, что в полосе обороны 55-й стрелковой дивизии, южнее Сучанского болота фашисты под прикрытием «юнкерсов» пытались вырваться в рамушевский коридор. Но залп 251-го дивизиона капитана Короти остановил их. Реактивные снаряды плотно накрыли боевые порядки гитлеровцев. А один из ЭРЭС даже угодил случайно по самолету, и тот рухнул на землю, к всеобщему восторгу гвардейцев.

Командир полка эпизод с самолетом воспринял с легкой улыбкой на губах, а о прорыве попросил рассказать ему подробнее.

— Сколько танков, самоходок там пробивалось и где точно? — спросил Шутов у начальника штаба и попросил показать это место на карте.

— Танков, мне докладывали, не было вовсе, — пояснил начштаба и провел по карте карандашом небольшую линию. — Здесь довольно топко, хотя за последние дни и подсохло. Шли бронетранспортеры с пехотой, пушки тащили на прицепах. Болото есть болото. От него там метров пятьсот, но низина…

— Правильно, — согласился командир полка. — А здесь, у перекрестка, небольшая возвышенность и ровное, как стол, место.

Глаза у него заблестели.

— Давай, Сергей Петрович, представим на мгновение, — прищурил он взгляд, — куда бы мы с тобой бросили танки и самоходки, оказавшись на месте фашистского командования? В низину, где и летом можно засесть и не вылезть, или на равнину, на взгорок? Тут, правда, на высотке мы сидим, но этим обстоятельством можно при случае пренебречь. А правильнее учесть это обстоятельство при прорыве.

— Конечно, я стал бы прорываться по сухому месту.

— Вот и я так же думаю. А меня торопят: снимай дивизион да снимай. Как тут снимешь? Нет, потерпим немного. Ты как считаешь, Платицын?

— Я бы потерпел.

— Вот и я потерплю. Вместе потерпим. Как говорят, бог не выдаст, свинья не съест. Меня, еще лейтенанта, командарм Мерецков учил: всякое решение считается правильным, если оно доведено до конца.

Он повернулся к старшему лейтенанту Цыпанову и ободряюще подмигнул ему:

— Начальник разведки у нас — Александр Васильевич. Как и Суворов. Не может быть, чтобы тезке великого полководца да изменило боевое счастье… А что до такого обстоятельства как наш опорный пункт, — Шутов задумчиво потер подбородок, — то это нам тоже следует учесть. И за противника, и за себя.

…Интуиция не подвела. Фашисты действительно сосредоточили большие силы для прорыва в районе перекрестка Рамушево — Старая Русса. Но начали его не как обычно: с рассветом, после интенсивной артиллерийской подготовки и авиационного штурма, а вечером, на закате дня. Внезапно, когда их атаки, привыкнув к прямолинейности немецкой тактики, никто не ожидал.

Да и наступали гитлеровцы прямо из леса. Развернутым строем. Впереди танки, потом бронетранспортеры, самоходки. Их сопровождала пехота. Ни одного выстрела не сделали они. Ни из орудий, ни из автоматов. Даже команд не было слышно. А на гул двигателей все уже перестали обращать внимание. Притерпелись за предшествующие дни и недели.

Подполковник Шутов вместе с капитаном Яковлевым находился в тот момент на командном пункте 126-й стрелковой бригады, батальоны которой защищали деревни Самишино, Василивщино, Налючи, высоту 48,5. С ее командирами они уточняли сигналы взаимодействия, время артналета и артподготовки, участки сосредоточенного и заградительного огня на случай ликвидации рамушевского коридора. Этого постоянно требовал от командующего 11-й армией, которому был придан 252-й дивизион 39-го гвардейского минометного полка, командующий фронтом генерал-лейтенант П. Курочкин.

Батальоны сильно поредели в затяжных оборонительных боях. Им регулярно обещали подкрепление, которое все время задерживалось. И важно было прикинуть, сколько и чего потребуется бригаде, чтобы выполнить задачу, поставленную командармом для наступления.

Смеркалось. Начальник штаба бригады майор Сафонов чиркнул спичкой, поднес ее к стеклу «летучей мыши», чтобы прибавить света в блиндаже, куда солнце уже еле пробивалось через узкую и длинную щель амбразуры, как кто-то из часовых закричал испуганным голосом:

— Фрицы!

Офицеры бросились к амбразуре.

От первых траншей, перерезавших дорогу, спотыкаясь и падая на мокрой траве, растерянно оглядываясь по сторонам, бежали солдаты. А метрах в ста пятидесяти от них, покачиваясь на рытвинах, даже не обращая внимания на это беспорядочное отступление, не сделав ни одного выстрела, невозмутимо накатывались на наши окопы вражеские танки, выставив вперед, словно всадники копья, стволы молчащих пушек.

Черные зрачки орудийных отверстий слегка покачивались. И казалось, они следят за тобой, пристально и неотвратимо, готовые в любую секунду выплеснуть именно на тебя сгусток слепящего, смертельного огня.

Кто стоял лицом к лицу против танков, знает, как невыносимо тяжел этот холодящий сердце, немигающий взгляд тупорылой танковой пушки. Как выматывает он душу. Как не просто выдержать его, не отвести глаз, не дрогнуть.

Майор Сафонов выскочил из блиндажа и, выхватив из кобуры пистолет, помчался навстречу пехотинцам, распахнув руки и отчаянно матерясь:

— Стой! Назад! Стрелять буду!

Громыхнул пистолетный выстрел. Но солдаты словно и не слышали его и крика майора. Все так же медленно пятились в глубину опорного пункта, оглядываясь и спотыкаясь, будто в бреду.

Сафонов подхватил брошенный кем-то станковый пулемет, прижал его к животу, выставив вверх, в небо, раструб ствола. Длинная, грохочущая, как стальной прут по пустому оцинкованному ведру, очередь вмиг отрезвила бойцов.

Их скученные группки остановились. Кто-то плюхнулся на землю, кто-то начал занимать ближайшие окопы, а остальные, вдруг очнувшись, как после гипноза, повернули назад, навстречу фашистским танкам. Побежали к оставленным траншеям.

— За Родину! За мной! — вел их за собой майор, непрерывно стреляя из пулемета. Но теперь не в воздух, а по наступающим гитлеровцам.

Встречная очередь скосила его. Он падал на землю, устремившись грудью вперед, на врага, как будто еще продолжал переставлять ноги, звать за собой солдат. Станковый пулемет подхватили, понесли дальше, продолжая стрелять из него, скликая под его гордый орлиный клекот обретших мужество бойцов.

Минутное замешательство прошло.

Офицеры бригады овладели ситуацией. Штабной блиндаж опустел. Все разбежались по своим батальонам, ротам и батареям. Захлопали «дивизионки», заныли минометы. Первые разрывы всколыхнули землю между наступающими танками и самоходками.

Те не остались в долгу. С коротких остановок открыли беглый ответный огонь, сотрясая и круша землянки, дзоты, блиндажи, засыпая глиной, песком окопы. Их бронированная лавина с каждой минутой приближалась все ближе. А за ней, развернувшись в сторону дороги, стремительно уходила по грунтовке в рамушевский коридор другая, словно под прикрытием первой.

«Так вот какую фортель выкинули фрицы, — догадался Шутов и вспомнил старшего лейтенанта Цыпанова. — Не зря у тебя, Саша, болело за это сердце».

Остановить обе лавины наличными силами бригады, понимал подполковник, практически невозможно. Видимо, гитлеровцы именно на это и рассчитывали. Разведка у них поставлена здорово. Да и методический долбеж бомбами и снарядами сделал свое подлое дело. Вот почему они не проводили перед наступлением артподготовку, не хотели настораживать, привлекать к высоте наши дополнительные силы, надеялись на внезапность и наглость прорыва. А о реактивном дивизионе, оставленном в резерве, конечно, и не помышляли.

И все-таки застигли нас врасплох. Помочь пехоте, дать залп по накатывающейся на окопы лавине и по прорывающимся частям сейчас очень и очень трудно. Все равно что вызвать огонь на себя.

Слишком мало расстояние. Можно зацепить своих. Требуется ювелирная работа. И без пристрелки. На нее не осталось времени. Как захотелось Шутову оказаться сейчас на высоте 48,5! Но это было неосуществимо.

— Кто вместо тебя на огневой? — взглянул подполковник на командира 252-го дивизиона.

— Начальник штаба капитан Козлов.

— А связь у нас с ним только через Цыпанова, — скорее фиксируя, чем спрашивая, негромко проговорил командир полка.

— Да.

— Вызывай НП, — приказал Шутов телефонисту. И когда сержант Волынкин доложил, что старший лейтенант на линии, скомандовал ровным, спокойным, может быть, слишком спокойным для такой обстановки голосом: — Передай на огневую, Цыпанов… Участок 21… Прицел меньше 2… Стрелять батареей… Залпом… Огонь!

А потом добавил:

— Если с твоего места, Василич, видно, что в прицел нужно ввести поправку, смело вноси ее. Но побыстрее. Все сейчас в твоих руках и в руках Козлова… Действуйте, мужики.

— Понял…

Шутову оставалось только ждать. И хотя он был уверен в своих подчиненных, которых хорошо узнал за несколько недель и даже полюбил, как может полюбить командир грамотных, умелых, отважных офицеров, это томительное ожидание залпа перед неумолимо надвигающейся танковой волной было невыносимо тягостным.

И только тогда, когда загрохотали, запели, как могучий орган, заменяющий целый оркестр, родные «катюши», у него отлегло от сердца. Залп оказался точным. Там, где еще пять минут назад невозмутимо и самоуверенно катили вперед, изрыгая огонь, сталь и свинец, фашистские танки, самоходки и бронетранспортеры, сопровождаемые пехотой, теперь полыхали красно-рыжие языки пламени, из дымного костра поднималось в небо девять высоких свечей, чадящих черной копотью. Они вспыхнули на месте бронированных машин.

Горячая волна горьковатого раскаленного воздуха прокатилась по окопам, срывая фуражки, чуть не опалив своим жаром Шутова. Крохотная неточность в прицеле, даже в уровне, и снаряды легли бы по нашим позициям. Но гвардейцы сработали предельно точно.

Первый штурм фашистов захлебнулся, затих, но своих намерений прорваться они не оставили. Шесть раз накатывались гитлеровцы в эту ночь на высоту 48,5, пытаясь подавить на ней опорный пункт, под покровом темноты проскочить, пробиться через злополучный перекресток, и шесть раз их останавливали огненные залпы 252-го гвардейского минометного дивизиона.

Укрытый родным валдайским лесом, стремительно покидающий после очередного залпа одну огневую позицию, чтобы через пятнадцать — двадцать минут оказаться на другой, третьей, он был в те часы неуловимым и неуязвимым для вражеской тяжелой артиллерии. А для штурмовой авиации тем более.

Утром, когда подполковник Шутов поднялся на НП дивизиона и изучал в стереотрубу поле ночного боя, его вызвал на связь начальник артиллерии фронта.

— Молодец, Петр Васильевич, — пророкотал в наушниках мягкий баритон генерала. — Твоя взяла. Поздравляю с орденом Красного Знамени, жду представлений на подчиненных. Но учти… — Голос начарта окреп, стал строгим. — Учти, больше держать дивизион в резерве я тебе не позволю. Перебросишь его туда, куда потребуется. Фашист на твой перекресток больше не сунется. Крепко ты ему дал, будет искать другое место для драпа.

Генеральский баритон опять потеплел, в нем появились уговаривающие, убеждающие нотки:

— Сам знаешь, не до жиру. Хоть и устроили мы гитлеровцам «котел», крышку прижать пока не получается. Больше похоже на тришкин кафтан: в одном месте латаем, в другом — рвется… А за вчерашнее спасибо. От всего фронта спасибо…

…Еще целый год находился на Северо-Западном фронте 39-й гвардейский минометный полк и его командир гвардии подполковник П. Шутов. Появляясь внезапно на самых разных участках, громил боевую технику и живую силу врага, помогал армейским соединениям дробить по частям демянский плацдарм гитлеровцев, хотя уничтожить все 70 тысяч окруженных там фашистов фронту ни в 1942-м, ни в 1943-м так и не удалось. Не хватило по тому времени ни сил, ни опыта. И все же ликвидация демянского «котла», как напишут потом военные энциклопедии, практически сняла угрозу наступления противника на Московском направлении и создала предпосылки для развертывания наступательных операций на Псков и Ленинград, для полного освобождения советского северо-запада от фашистской нечисти.

НА СМОЛЕНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

— Если есть у нас враг, кроме фашиста, это это только грязь и бездорожье. Будь они трижды прокляты все вместе!

Майор Кондрашов зло сплюнул себе под ноги и повернулся к инструктору политотдела по комсомольской работе лейтенанту Илларионову. В хмурых, как осеннее небо, глазах командира дивизиона медленно закипало раздражение.

— Нет, ты только представь себе, — сердито воскликнул он. — Откроешь карту, а на ней, словно в насмешку, рассыпаны по всему маршруту названия, от которых при такой погоде оторопь берет. Разгружался дивизион на станции Малый Торопец. Когда спешишь, предупреждение «торопись помаленьку» совсем не в жилу. Сосредоточивались в лесу у деревни Грязодубово. И точно — грязи там было по колено. Да и дубов хватало. Шли через деревеньки Лешево, Понизовье, Месиво, а прибыть нужно в Трясино и Колышки. Я не суеверный, но этим кого хочешь озадачишь. Что огневые займем на колышках, еще куда ни шло, но в трясине?

Илларионов улыбнулся:

— Так это же не буквально.

— Знаю, что не буквально. Но очень близко к сути названия, как все на Смоленщине. Народ наш просто так имя ничему не давал. Как прилепит, так прилепит.

Майор ткнул рукой за гребень холма:

— Впереди у нас переправа через реку Касплю. Слышал, как солдаты ее окрестили?

— Слышал.

— Вот-вот. Не в бровь, а в глаз. Но мне от этого не легче. В 14.00 дивизион должен быть на том берегу, а еще до этого тащиться и тащиться… Даже на связь с командиром полка боюсь выходить. Спросит, где нахожусь, стыдно признаться — в грязи буксую…

Кондрашов оглянулся на растянувшуюся по дороге колонну, на облепленные мокрыми пятнами брызг, ошметками грязи брезентовые чехлы установок. Натужно ревя моторами, лязгая и гремя намотанными на колеса цепями, боевые машины с трудом вскарабкивались на пригорок, как бы замирали на нем, словно для передышки, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, собраться с силами, а затем исчезали за гребнем, будто скатывались по склону вниз, к поблескивающей вдалеке среди деревьев стальной ленте реки. Одна из установок, разорвав дивизион на две неравные части, не удержалась на осклизлом подъеме, поползла в кювет и застряла там.

— Эх ты, черт возьми, — ругнулся Кондрашов. — Это как раз твой Макогон, один из тех, кому ты собираешься вручать комсомольский билет… Набрали молодежь, теперь мучайся с ними…

— А ты куда?! Ну, куда?! — закричал он, увидев, как другой «студебеккер» развернулся поперек дороги, закрыв проезд остальным, а его водитель, выскочив из кабины, начал разматывать лебедку, чтобы помочь попавшему в беду товарищу.

Майор повернул жеребца, поскакал вниз, к намечающейся пробке.

Лейтенант Илларионов, выехав на обочину, тоже послал своего коня туда, где Кондрашов, не переставая ругаться, растаскивал затор. Майор приказал водителю второго «студебеккера» не отрываться от колонны, а сам, направив машины в объезд застрявшей в кювете установки, начал организовывать ее эвакуацию. Пригнал из технического замыкания пару гусеничных тягачей с жесткими сцепками. Поднял с сидений за кабиной водителя дремлющих там орудийных номеров, которые даже не заметили, что чуть не перевернулись вместе с автомобилем. Поставил им задачу рубить ваги, ветви, подкапывать землю под колесами, чтобы помочь рядовому Макогону вывести «катюшу» на твердый грунт…

Они прибыли к реке, когда весь дивизион уже сосредоточился в небольшой рощице на ее берегу, а саперы заканчивали наводить переправу.

Кондрашов подъехал к ней поближе и чуть было не схватился за голову от досады.

Переправа представляла собой ряд утлых плоскодонных лодок, скрепленных между бортами металлическими крючьями, поверх которых были проложены истертые многими шинами и траками щербатые доски настила. «Виллис», «эмка», другие легковушки прошли бы по такому мосту запросто. Полуторки с пехотой, пожалуй, тоже. Но тяжелые «студебеккеры» с грузом ракет на направляющих не проедут ни за что. Это майор понял сразу, едва бросил взгляд на вздрагивающую на каждой волне, танцующую на воде хрупкую ленту понтонов.

— Ты что, издеваешься? — подлетел он к командиру инженерно-саперного батальона. — Да на такой мост не то что боевую установку — козу без привязи пустить нельзя.

Маленький пожилой капитан со сморщенным, как печеное яблоко, лицом и пустым рукавом, заправленным под ремень шинели, потупил усталый взгляд:

— Прости, земляк. Чем богат… Настила мы еще добавим, укрепим сваями съезд… А лодки, сам видишь, — какие есть. Больше взять их мне негде. Рожать я не умею.

Кондрашов зло чертыхнулся. Но костерить саперного капитана не стал, чувствовал — бесполезно. Лодок тот действительно не родит. Что же делать?

— Товарищ майор, вас командир полка вызывает, — услышал он голос сержанта Козловского.

Радист протягивал ему гарнитуру.

— Нахожусь в квадрате «14–17», — доложил Шутову Кондрашов. — Перед «гармошкой» (так в кодовой таблице обозначалась понтонно-мостовая переправа). Почему не вышел на «огород»? (На огневую.) «Гармошка» никуда не годится, «гопака» нашего не выдержит.

Его ответ подполковника не удовлетворил. Козловский заметил, как поскучнело лицо майора, потемнело еще больше, и на все слова командира полка он отвечал только по-уставному коротко и односложно: «Так точно», «Есть». Вернув наушники радисту, широко развел руки и с силой хлопнул себя по бокам:

— Так я и знал.

Кондрашов поднял на Илларионова обиженные глаза.

— Теперь из-за твоих новоиспеченных комсомольцев да этой развалюхи, — ткнул он пальцем в переправу, — я виноват, что не открыл огонь по фашистам с запланированных позиций, задержал наступление на Ивошино. А «батя» ни про распутицу, ни про грязь, про эту Касплю-соплю слушать ничего не хочет. Будь они неладны.

— Ладно, руганью тут не поможешь, — остановил его лейтенант. — Что-нибудь придумаем.

— Что тут придумаешь? — безнадежно махнул рукой Кондрашов и зашагал к саперам.

Через несколько минут, взвизгнув тормозами и разбросав по сторонам грязь, на берегу остановился «виллис» командира полка. Шутов вышел из машины и зашагал к переправе. К нему поспешил с рапортом командир дивизиона. Но подполковник не дал ему договорить.

— Сам все вижу.

— Значит, убедились, что переправиться невозможно, — облегченно вздохнул Кондрашов.

— А в этом-то я как раз и не убежден, — задумчиво проговорил Шутов и, помолчав, сурово добавил, пристально всматриваясь в майора. — При любых обстоятельствах приказ должен быть выполнен. Чего бы это ни стоило. Думаю, это понятно и без моих напоминаний.

Командир дивизиона взмахнул растерянно руками и тут же опустил их, сделал шаг в сторону, всем своим видом словно подчеркивая: мол, теперь вы тут самый главный. Вот и попробуйте выполните такой приказ.

А Шутов, еще раз внимательно осмотрев переправу, прошелся по ней несколько метров вперед-назад и направился к рощице, к установкам, возле которых стояли небольшими группками, покуривая самокрутку и о чем-то переговариваясь, водители боевых машин. Увидев подходящего к ним командира полка, они прекратили разговоры, подтянулись, старательно пряча в рукавах окурки, а командир отделения тяги старший сержант Шаронов, затоптав свой бычок, шагнул навстречу командиру.

— Товарищ гвардии подполковник, — вскинул он руку к шапке. Шутов молча выслушал доклад, скомандовал:

— Вольно.

Подошел поближе к водителям:

— Что курите, мужики?

— А что дают, — ответил за всех старожил дивизиона сержант Горошилов, с которым Петр познакомился еще год назад, когда принимал полк в Хорошевских казармах. Остряк и балагур, разбитной московский таксист, он никогда не терялся, разговаривая с начальством, пересыпал свои слова шутками и прибаутками, которых знал великое множество, а иногда, казалось, и сочинял на ходу. Вот и сейчас он не преминул вставить поговорку:

— Малаховский самосад русскому как раз, а немцу — вырви глаз.

Солдаты рассмеялись.

Приободренный ими, Горошилов в тон первой расщедрился на вторую.

— Рады бы и вас угостить, да вы не курите, хотите долго жить.

Подполковник тоже улыбнулся:

— Спасибо, Павел Петрович. Верно — не курю, хотя на паек и выдают мне папиросы.

Он полез в карман, вытащил оттуда коробку «Казбека», протянул солдатам. Папиросы пошли по рукам и где-то в задних рядах исчезли безвозвратно. А впереди побросали самокрутки, затянулись сладковатым после махорки табачком фабричной марки.

— Я хотел с вами вот о чем посоветоваться, — продолжил Шутов. — Переправа, каждому видно, хлипкая. Как считаете, можно через нее проскочить? Нам на тот берег позарез нужно. Атаку задерживаем. А отсюда эрэсами никак не дотянуться.

Веселый гомон утих. Даже Горошилов перестал щерить зубы.

— Смотрели мы на тот мосток, товарищ подполковник, — тяжело вздохнул он. — На своей довоенной «эмке» я бы вмиг слетал туда и обратно, как говорят, без доплаты. А на наших «крейсерах» не получится. Никак не получится.

— Это еще бабушка надвое сказала, — растолкав товарищей, вышел вперед коренастый чернобровый сержант. — Я проеду, товарищ подполковник.

Всем своим спокойным, полным внутреннего достоинства, уверенным видом, решительным взглядом умных, сметливых глаз сержант сразу же напомнил Шутову кого-то очень хорошо знакомого. Но кого?

— Вечно ты, Захарченко, поперед батьки в пекло лезешь, — съязвил Горошилов. — Перелететь через эту переправу можно, кто спорит, переехать — ни за что. Только машины потопим. И все увидят, какой ты, Вася, авантюрист.

— Нет, не авантюрист, — не отступал сержант. — Я все рассчитал.

— Мы тут заспорили, — пояснил командир отделения Шутову. — Еще до вашего приезда. Захарченко утверждает, что проскочит через переправу, а Горошилов смеется над ним. Остальные, правда, тоже сильно сомневаются, что можно проехать.

— А вы как?

— Я еще думаю, — уклончиво ответил Шаронов.

— Что тут думать?! — вскипел Захарченко. — Вы только разрешите, товарищ подполковник.

Он зашагал к переправе, приглашая последовать за собой командира и водителей, объяснил на ходу свою идею.

— Лодки свяжем дополнительными тросами — они на каждой установке имеются. Укрепим сваями съезд и выезд, самые опасные места на стремнине. Разрядим машины, а без эрэсов я проскочу по этим мосткам за милую душу. Только бы скорость набрать как следует.

Идея Шутову понравилась, но он все же засомневался, выполнима ли она. Саперы набили на лодки все доски, которые у них были, по колее получилось почти один к одному с шириною колес. Чуть вильнул рулем водитель, и купания не миновать. А это задержка уже не на час и не на два. Но и другого выхода нет. Переправа — единственная.

— Как думаешь? — повернулся подполковник к командиру дивизиона. — Справится Захарченко?

Тот неуверенно покрутил головой:

— Не знаю. Надо попробовать.

— Ну, что же, — принял решение Шутов. — Пробуйте, Захарченко.

— Есть, — расплылся радостью сержант и поспешил к однорукому капитану, показывать, где нужно забить под настилом дополнительные сваи, чтобы, упираясь в грунт, они понадежнее держали и лодки, и расстеленные на них доски моста.

На реке закипела работа. Но буквально через несколько минут чей-то пронзительный голос крикнул:

— Мины!

Шутов бросил взгляд вверх по течению и увидел: из-за поворота выплыли, покачивая усиками на серой глади воды, черные бокастые немецкие мины. Он сразу же понял: в двух километрах выше понтонного моста проходила линия обороны гитлеровцев. И те, видимо догадываясь, что русские будут организовывать на реке переправу, постарались предупредить ее, сорвать сосредоточение техники на плацдарме.

— Майор Кондрашов, — приказал он. — Займитесь минами.

Командир дивизиона стащил с плеча автомат, побежал к берегу, отдавая на ходу короткие, быстрые распоряжения.

В мертвой тишине, которая установилась над рекой при виде фашистских мин, звонко треснули автоматные очереди. Фонтанчики брызг запрыгали по воде, все ближе и ближе подбираясь к усатым бочонкам, и два мощных всплеска, один за другим, почти рядом с мостом, подбросили вверх две волны, раскачали, как качели, утлые лодки понтонов, заскрежетали их тонкими бортами, металлическими скобами.

Но мост устоял. А сержант Захарченко, разрядив с расчетом свою установку, уже подъезжал к переправе.

— Разрешите?

Он высунулся из кабины и, обращаясь к Шутову, спросил:

— Разрешите, товарищ подполковник, дать немного назад, на горку, чтобы набрать побольше скорость.

Офицеры отошли в сторону, чтобы освободить ему проезд.

«Кого же он мне напоминает?» — вгляделся в лицо сержанта командир полка, но ответа не находил.

Из-за леса на бреющем полете выскочили три «мессершмитта», пронеслись над самой переправой. Один из них, несмотря на затарахтевшие, тут же спаренные крупнокалиберные зенитные пулеметы, развернулся и свечой пошел вверх, чтобы набрать высоту, и как коршуну ринуться из-под облаков на деревянный мост, обрушить на него весь свой боезапас. Два других проскочили дальше, но, судя по нарастающему гулу моторов, тоже развернулись, начали заходить в атаку.

Первому «мессеру» вернуться не удалось. У самых туч его нагнала пулеметная очередь и, вспыхнув белопенным разрывом, он прямо на глазах у восхищенных солдат стал разваливаться, рассыпаться на куски. А наперерез оставшимся спешили краснозвездные «ястребки». Закрутилась над рекой карусель воздушного боя. Наблюдать за ним Шутову было некогда.

— Вперед, Захарченко! — махнул он рукой.

«Студебеккер» попятился назад, словно рак, взбираясь кормой на скользкий и крутой подъем дороги, а затем остановился, подрагивая и покачиваясь в стороны, сдерживаемый силой тормозов, и вдруг пулей полетел к мосту, разбрызгивая по сторонам грязную жижу.

Доски настила запрыгали за ним, как клавиши аккордеона, утопленные сильной и быстрой, виртуозной рукой. Понтоны только брякнули на стыках.

Увлеченные воздушным боем, расстреливая плывущие по реке мины, солдаты не успели заметить, что боевая установка уже на противоположном берегу, а сержант Захарченко бежал по щербатому настилу назад и все его лицо светилось спокойным достоинством уверенного в себе, в своем мастерстве человека.

«Сержант Добрыдень! Тезка — Петро Добрыдень!» — словно обожгла Шутова догадка.

Так вот кого напомнил ему сержант Захарченко! Больше трех лет прошло с тех дней, с финской войны, а смекалка, истинное ратное мастерство не забываются. Где сейчас добродушный увалень-сержант? Жив ли? Опять строит мосты, прокладывает дороги, ставит минные поля? Или погиб смертью героя, как погибли уже многие и многие замечательные люди, которых Петр успел узнать и полюбить, кто навек поселился в его сердце. Может, слышал о нем однорукий сапер-капитан? Хотя откуда, фронт велик. Саперов — тысячи. Правда, такого, как Добрыдень, нельзя не запомнить. «Спрошу у комбата об этом позже», — решил Шутов.

Сержант Захарченко уже прикладывал руку к шапке:

— Разрешите следующую установку переправить?

Рядом с ним стоял командир отделения тяги старший сержант Николай Шаронов:

— И мне разрешите, товарищ подполковник. Пройду вслед за Захарченко.

Подошел сержант Горошилов:

— Если уж кировчане проскочили, то нам, москвичам, сам бог велел.

Шутов кивнул головой:

— Разрешаю. Но только этим троим. Остальные пусть постоят, поучатся.

Воздушная карусель откружила. Фашистские стервятники так и не смогли обрушить свой смертоносный груз на переправу. Побросав бомбы где-то далеко в стороне, они, низко прижимаясь к деревьям, убрались восвояси, подгоняемые «ястребками», под разухабистое улюлюканье саперов и артиллеристов.

Вскоре на противоположном берегу уже стоял весь дивизион. Солдаты опять заряжали установки. Набрасывали на них забрызганные грязью брезентовые чехлы.

— Сержанта Захарченко, Шаронова, Горошилова представить к наградам, — сказал повеселевшему майору Кондрашову командир полка, занимая свое место рядом с водителем в открытом «виллисе». И, проехав через шатающуюся под колесами переправу, попросил Марченко подрулить поближе к боевым машинам. Остановился возле них, протянул водителям блок папирос. Свою месячную норму.

— Курите, мужики.

Через полчаса дивизион открыл огонь по запланированным участкам. Осеннее наступление 1943 года на смоленской земле продолжалось.

ТАРАН И ЩИТ

…По календарю уже давно наступил декабрь, а зима все не могла вступить в свои права. Снежные вьюги, заносы вдруг сменялись резкими оттепелями и затяжными дождями, скованные морозной коркой, выбеленные сугробами поля превращались в болотное, слякотное бездорожье, а затихающие по ночам, засыпающие под ледяным одеялом реки чернели в полдень непроницаемо темным, будто покрытая пылью крышка рояля, мутным стеклом.

Фронт стабилизировался. Недавно еще Калининский, переименованный в 1-й Прибалтийский, с новым командующим генералом армии И. X. Баграмяном, он полностью перешел к обороне, готовясь к большому стратегическому наступлению, к операции, которая через много лет после победы войдет во все военные энциклопедии мира под кодовым названием «Багратион». А пока если и случались схватки с фашистскими войсками, то, несмотря на их масштаб и продолжительность, все они носили, так сказать, тактический характер и в сводках Совинформбюро числились не иначе как под общей шапкой «бои местного значения».

В то декабрьское утро, оказавшееся, как по заказу, тихим, безветренным и не по-зимнему солнечным и ясным, Шутов получил приказ сосредоточить полк у деревни Котово, куда перемещался штаб 306-й стрелковой дивизии для отдыха личного состава, ремонта и доукомплектования техники, пополнения боеприпасами. Подполковник отдал необходимые распоряжения командирам дивизионов, указав по радио районы сосредоточения и маршруты выдвижения к ним, а сам, пока позволяло время, сел за стол на чердаке сельской семилетней школы, превращенной заботами управления полка одновременно и в НП, и в штаб, и в узел связи, чтобы ответить на письма матери и жены. Вторую неделю таскал он их в полевой сумке, а все не мог выкроить минутки, чтобы написать.

А написать нужно было обязательно. Особенно маме. Последнее ее письмо было полно горя и боли — погиб еще один сын, младший брат Петра — Федор. И тоже, как и Ваня, на Днепре, хотя и чуть севернее, при освобождении Киева.

«Проклятая для нашей семьи река, — писала мама, — двух сыночков отняла у меня. Теперь ты, Петенька, остался самым младшеньким среди братьев. Береги себя, не ездий на тот Днепр».

Петр грустно покачал головой.

«Ездить, не ездить. Разве сам себе выбираешь дорогу? Война диктует ее. А у нее, как и у судьбы, свои законы. Поди пойми их, постигни. Предугадай, где тебя настигнет вражеская пуля или осколок. Был средним из пятерых, стал младшим. Отчего так любит смерть именно молодых? И если следовать ее логике, то настал его черед. Тем более что от Котова до Днепра — рукой подать… Фу, ты. Что за чертовщина?! — возмутился своим мыслям Петр. При чем тут Днепр? Очередность? В этом деле никакой логики нет и не бывает. Надо так и написать маме, успокоить ее, утешить. Только где найти такие слова, чтобы унять боль материнского сердца?»

Возле школы оборвался на самой высокой ноте звук автомобильного двигателя. Старший лейтенант Варенкин, наблюдавший за дорогой, доложил:

— Подъехал командующий артиллерией 43-й армии генерал-майор Балтийский.

С письмом опять ничего не получилось. Ладно, в другой раз. Петр быстро сложил недописанный листок, спрятал его в планшетку. Одернул гимнастерку, сбросил с плеч шинель. А по деревянной лестнице, ведущей на чердак, уже гремели тяжелые сапоги генерала.

— Здравствуй, Шутов, — приветливо улыбаясь, протянул он руку Петру, не дожидаясь окончания доклада. А затем шагнул к печной трубе, прижался к ней.

— Хорошо ты устроился, Петр Васильевич, — добродушно заметил Балтийский. — Опередил командира 306-й. Занял единственный дом, а в нем самое теплое местечко.

— Почему же? — смутился подполковник. — Классы свободны. Там тоже печи есть.

— Не прибедняйся. Печек много, а труба одна. Кто бы ни топил, тебе не холодно, — хохотнул генерал. — Хитер ты, брат.

И сразу же, сменив на ходу тон разговора, заговорил серьезно, без тени улыбки и подтрунивания:

— Я к тебе зачем пожаловал? Звонили мне от генерал-полковника Хлебникова. Командир Чапаевской артиллерии, а нынче наш с тобой начальник — командующий артиллерией фронта — собрался заехать в твой штаб. Вот я и решил его опередить. Ты жаловался, что много установок вышло из строя, не подлежит ремонту. Вот и попроси Николая Михайловича помочь.

Шутов пожал плечами:

— Удобно ли? Он, говорят, человек крутой. Не любит, когда к нему с разными просьбами лезут.

— Ты же не поблажки себе просишь, не отпуск с фронта, а боевую технику.

Генерал подошел поближе к подполковнику, склонился над ухом, зашептал:

— Слыхал я, в верхах кое-что замышляется. Внимание к нам будет повышено. Генштаб резервы подкинет, сколько попросим. А у Хлебникова — прямая линия на Сталина. Так что не упускай момент.

— Товарищ генерал, товарищ подполковник, — внезапно прервал их разговор Варенкин и протянул бинокль. — Кажется, немцы.

— Что значит «кажется»? — вскипел Шутов и быстро прошел к слуховому окну. — Разведчик, тем более на третьем году войны, не имеет права на «кажется», он должен точно определять, кто перед ним.

— Точно немцы, товарищ подполковник, — тут же поправился старший лейтенант. — Я просто удивился, откуда они взялись здесь, ведь до линии фронта больше двадцати километров?

Шутов прильнул к стереотрубе. Чернеющая на горизонте роща, несжатое хлебное поле перед ней с полегшими, мокрыми стеблями были видны в голубых окулярах, как на ладони. Выползающие на ниву танки с белыми крестами на башне — тоже.

— …Три… Пять… Семь… Десять, — громко считал их старший лейтенант Варенкин.

За танками показалась пехота. Фашисты шли развернутым строем, прямо на деревню Котово, словно заранее знали, что в ней должен разместиться штаб стрелковой дивизии и гвардейского минометного полка.

На чердаке затрезвонили телефоны. Сержант Волынкин едва успевал поднимать трубки.

— Пехота, товарищ подполковник, — извиняющимся голосом пояснил он. — Просят огонька. Их артиллерия вся на марше. Впереди только 43-й полк полковника Дедышко. Но у него лишь одна батарея.

— Да, да, Шутов, открывай огонь, — приказал командующий артиллерий армии. — Мне Белобородов говорил, что в наши тылы прорвался какой-то фашистский танковый полк, усиленный пехотой. Я не придал значения этому сообщению, думал, кто-нибудь быстро укоротит гитлеровцев. А оно вот как вышло. Так что действуй, Петр Васильевич.

— Есть действовать, товарищ генерал.

Из боевых порядков стрелковых частей раздались первые орудийные выстрелы. Их, понял Шутов, действительно было слишком мало, чтобы остановить танки, тем более что из леса выкатывались на поле все новые и новые фашистские цепи. До них от НП оставалось чуть больше двух километров. До батареи Дедышко и того меньше.

Петр связался с полковником, запросил координаты его батареи, установки, на которых стреляют орудия. В дивизионы нужно сообщить точные данные, времени на пристрелку нет. Но кому поручить залп? Ведь и его «катюши» все на марше. Может быть, капитану Козлову? Его боевые машины ближе всего.

— Козлов, — поднял Шутов к губам микрофон. — К бою! Запиши установки… Огонь открыть немедленно!

— Есть!

Потянулись томительные секунды, затем минуты. Пять, десять, пятнадцать. Залпа нет.

— Козлов, почему нет огня?

— Товарищ подполковник, — чуть не плача доложил капитан, — машины завязли на огневой, «мессеры» не дают поднять головы. Перепахали все поле, в исправности только семь установок.

— Кондрашов, — вызвал Шутов на связь командира 252-го дивизиона. — Где находитесь?

— На шоссе Смоленск — Витебск. Атакован фашистскими танками. Они очень близко, меньше трех километров. Стрелять по ним не могу.

У Шутова похолодело у сердца. Вот оно — Днепр, атака фашистских танков, словно с неба свалившихся, и материнское письмо, пришедшие некстати мысли о смерти. «Неужели это предчувствие?»

Но Петр тут же отогнал непрошеное сомнение. Взял себя в руки. Никто и не успел заметить его легкого замешательства.

— Где танки, Кондрашов?

— На дороге.

— Прямая наводка возможна?

— Да, но…

— Никаких «но», Сергей. Съезжайте в кювет, подкапывайте землю под передними колесами.

Подполковник Шутов прекрасно понимал, чем вызвано это «но» майора Кондрашова: «катюши» не приспособлены для стрельбы прямой наводкой — слишком высок угол наклона плоскостей с эрэсами. Но безвыходных положений не бывает. В любой ситуации нужно искать, думать, как победить. Думать, искать и действовать.

Кондрашов будет действовать, в этом он уверен. Но как быть им? Еще две-три минуты, и фашистские танки прорвутся к батарее 43-го полка, проутюжат окопы стрелков. Промедление смерти подобно. Осталась последняя надежда, на дивизион Абайдулина.

— Товарищ подполковник, вас просит капитан Абайдулин, — доложил ему радист.

Шутов не успел удивиться, почему Абайдулин на связи, хотя он еще и не вызывал его. Схватил гарнитуру. В наушниках раздался спокойный, негромкий голос командира 251-го дивизиона с мягким татарским акцентом.

— Товарищ подполковник, разрешите мне открыть огонь вместо Козлова?

— Координаты знаешь?

— Знаю, мой радист, сержант Дубиненко, записал их, когда вы диктовали установки Козлову. Я уже развернул батареи и прицелы прикинул.

Инициатива и смекалка подчиненных всегда вызывали в сердце у командира полка добрые чувства. Этому он и учил своих офицеров, ведь командир должен повторить себя в учениках. А иначе зачем ему дано право командовать и управлять? Хотелось обнять Абайдулина, поблагодарить за находчивость, но поздравления, объятия не опоздают и после боя. Шутов приказал:

— Огонь, дорогой! Огонь!

Привычно, как огромный оркестр, загрохотали, сходя с направляющих боевых машин, реактивные снаряды и, словно стая огненных птиц, пронеслись над крышей школы, полетели, брызжущие пламенем, к фашистским танкам.

Генерал Балтийский впился глазами в бинокль.

Но уже и без приборов было видно, что снаряды «катюш» накрыли две трети боевых порядков фашистов. Шутов внес небольшие поправки и снова скомандовал:

— Огонь!

Остатки гитлеровцев бросились врассыпную, едва унося ноги из огненного половодья.

— Молодец, Петр Васильевич, — восторженно крикнул командующий артиллерией. — Сколько ни смотрю на работу гвардейских минометов, не устаю восхищаться — чудо-оружие!

Шутов хотел сказать, что и он гордится своим оружием, влюблен в него, как мальчишка, но пока было не до этого. Из дивизионов Козлова и Кондрашова не поступало никаких известий. И если за Козлова не так болела душа — «мессеры» не задержатся в воздухе, горючего не хватит, то танки так просто не уйдут. А на направляющих боевых установок дивизиона только один залп. Транспортные машины движутся по другому маршруту. Они явно не успевают на подмогу.

— Кондрашов, как дела?

— Откапывать ямы под передние колеса не успеваю.

— Тогда съезжай на обочину и передком — в кювет.

— Так и сделал. Тут у меня лейтенант Илларионов из политотдела. Он предложил сделать так.

— Правильно, — похвалил Шутов. — А дальше?

— Принял решение: первую батарею оттягиваю назад, на прямую наводку, вторую — увожу подальше в сторону для второго залпа. На ней старшим — мой замполит майор Картушин.

— Одобряю, — согласился с ним подполковник. — Но не уходи с линии, держи меня на связи.

— Понял.

До дивизиона майора Кондрашова было далеко, около пятнадцати километров, но Шутов явственно, словно это происходило на его глазах, представил, как сползали с дороги в кювет на виду у изумленного врага боевые машины. Как они опускали почти вплотную к закрытой бронированными щитками кабине водителя стальные рельсы направляющих.

Фашисты, видимо, пытались разгадать маневр. В наушниках у Шутова не слышно было ни единого выстрела. Только обычный эфирный шум, потрескивание да приглушенные расстоянием команды, которые отдавал подчиненным Кондрашов.

«Хотят взять дивизион в плен, — догадался командир полка. — Обходят батарею с флангов. Сколько охотились за нашими «катюшами», а они вот, на расстоянии протянутой руки. Осталось только дотянуться».

Грохот залпа сладкой музыкой салюта ворвался в наушники командира. Он не дождался доклада Кондрашова, опередил его вопросом:

— Что там, Сергей?

— Горят, горят, черти полосатые! — радостно прокричал в трубку майор.

От сердца у Шутова отлегло. «Ну вот, землячок, а ты боялся», — устало подумал он, а в микрофон громко произнес:

— Очень хорошо. Поздравляю. Но не задерживайся на марше. Ужин ждет тебя на «чердаке».

Несмотря на то что почти все переговоры с дивизионами во время боя он провел открытым текстом, называть местоположение штаба полка подполковник не стал. Оно и так было известно Кондрашову. А об осторожности и осмотрительности забывать тоже не приходилось. Война еще далеко не кончилась.

К школе подъехал запыленный ЗИС командующего артиллерией фронта. Высокий, затянутый в портупею лейтенант — порученец генерал-полковника — соскочил с переднего сиденья машины, открыл заднюю дверцу, помогая выйти Н. М. Хлебникову.

Генерал Балтийский шагнул к нему навстречу, приложил ладонь к фуражке.

— Артиллеристы подполковника Шутова отбили контратаку фашистского танкового полка.

— Видел я их работу, — улыбнулся генерал-полковник и обнял Шутова. — Спасибо, Петро, порадовал старого командира.

Он повернулся к Балтийскому.

— Мой воспитанник, — с гордостью произнес он, указывая на подполковника. — Начинал взводным в Коломне в полку, которым я тогда командовал, и вот на какую высоту поднялся — стал Героем, командиром гвардейского минометного. Одного из лучших на фронте. А как воюет, тебе, Семен Иванович, рассказывать не приходится. Спасибо, Петро. От всего фронта спасибо.

И суровый седой генерал, крутого нрава которого побаивались даже в штабе фронта, еще раз крепко, по-отечески обнял командира.

— Теперь, Шутов, нацеливайся на Витебск. У немцев там крупная группировка, сосредоточено более пяти дивизий. Так что ждут тебя большие дела. Не удивлюсь, если после этого города полк твой станет орденоносным, Витебским… Пора, давно пора…

За ужином генерал-полковник рассказал Балтийскому и Шутову об обстановке на фронте, об общих замыслах стратегической наступательной операции в Белоруссии, которую намечается провести силами нескольких фронтов, сказал о той роли, которая отводится для совершения прорыва артиллерии, и в частности их гвардейскому минометному полку.

— Детали наступления будут прорабатываться в Генеральном штабе, а после того, как ее утвердит Государственный Комитет Обороны и Верховный Главнокомандующий, нас вызовут в Москву, поставят конкретные задачи, будем знать, куда нацелят 43-ю армию и твой, Петр Васильевич, полк, — сказал командующий. — Так что готовься, набирайся сил, готовь технику, пополняй боеприпасы.

Генерал-майор Балтийский несколько раз толкал коленкой под столом Шутова: мол, давай, самый удобный момент завести разговор с Николаем Михайловичем о доукомплектовании боевыми машинами. Когда еще представится такая возможность — поговорить наедине, по-свойски, непринужденно, почти что в домашней обстановке? Тем более что командующий остался доволен твоими действиями на поле боя и вообще знаком с тобой давно, любит тебя, считает своим учеником… Он тебе ни за что не откажет.

Но Петр делал вид, что не чувствует этих толчков, не замечает тех прозрачных намеков, которые делает ему начарт армии. Конечно, ничего предосудительного в его просьбе действительно нет. Не о себе лично хлопочет — о деле. Но тем не менее не лежала у него душа, не мог он просить исключительного внимания к своему полку, зная, что и у других командиров реактивных частей фронта положение не лучше.

Балтийский понял его нерешительность по-своему. Шанса получить вне очереди недостающую для артиллерии армии, для минометного полка технику он упустить не мог.

— В связи с предстоящими событиями вас, Николай Михайлович, и в Кремль, наверное, пригласят, — начал он издалека. — Слышал я, Верховный вас лично знает, часто звонит по телефону.

— Не знаю, как насчет Кремля, — отметил Хлебников, — а на уровне Генерального штаба задачи будут ставить, это точно. Так всегда бывает перед началом операции. И товарищ Сталин, случается, звонит. Но, конечно, строго по делу. Интересуется состоянием артиллерии, ее вкладом в решение стратегических вопросов, наличием боеприпасов, тем, как показывают себя опытные образцы оружия…

— Да-а-а, — протянул Балтийский. — Состояние боевой техники — проблема очень острая. И для нас тоже. К сожалению, орудия часто выходят из строя. И не по конструкторской или заводской вине — война. Фашистская авиация лютует. Вот у Шутова в одном из дивизионов почти половина машин разбита, в других — дела чуть получше. Ему доукомплектовать бы полк новенькими установками, боевая мощь возросла бы, пожалуй, вдвое… А фронт пока нам помочь ничем не может. Да и у него резервы не бездонны. И ГАУ не очень щедро. Может, намекнуть об этом товарищу Сталину?

Шутов сидел за столом, опустив глаза, ни жив ни мертв от смущения. Ему казалось, что уши у него горят, как два факела, а генерал-полковник Хлебников смотрит осуждающе на него одного, считая, что он подстроил весь этот разговор. Еще мгновение, и терпение командующего кончится и он, несмотря на доброе отношение к Петру, выскажет все, что думает по этому поводу.

Но Николай Михайлович словно бы и не замечал «дипломатии», что развернулась вокруг новой техники, тон его беседы даже не изменился.

— Просить, конечно, можно, друзья мои, — задумчиво проговорил он, — и, наверное, к началу операции орудий большой мощности, в том числе и «катюш», нам подбросят, но куда ее распределить, будет видно из замысла Ивана Христофоровича Баграмяна. Хотя если становиться на позицию ГАУ, то ясно, что наш фронт не единственный, кому требуется помощь и поддержка, да и полков, как у Шутова, сегодня хватает. Думаю, вам не нужно напоминать, на какие жертвы идет наш народ, чтобы армия ни в чем не нуждалась… Требовать от него чего-то еще дополнительного?! У меня, например, язык не поворачивается.

Командир полка был уже и не рад, что завязался такой разговор, досадовал на себя, что не уговорил генерала Балтийского не начинать его. И хотя Хлебников не сделал им никакого явного упрека, понятно было, что их «дипломатия» провалилась с треском.

— А где же выход? — не отступал начарт армии.

— Выход? Я вижу его пока во внутренних резервах. В работе наших ремонтных служб, снабженцев. В мобилизации коммунистов и комсомольцев на ударный труд по ремонту и подготовке техники. Несколько месяцев относительного затишья я вам могу обещать. Эпизод вроде сегодняшнего будем считать случайностью. Вот и используйте предоставившуюся возможность, что называется, на полную катушку, с пользой для дела.

Генерал-полковник встал из-за стола, поблагодарил за хлеб-соль, начал прощаться.

У Петра легче стало на душе. Мысли Николая Михайловича Хлебникова натолкнули его на свои размышления, созвучные высказанному за столом. Действительно, разве только в бою коммунист должен быть образцом для всех, использовать каждый шанс для победы? А разве в часы и дни передышек его роль сходит на нет? Так не должно быть.

Начальник политотдела полка подполковник Александров, зампотех майор Удальцов, другие коммунисты управления — все они люди толковые. Они поймут его. А может, стоит вынести разговор на полковое партийное собрание? Вернется Александров, надо будет обсудить этот вопрос.

Они вышли на крыльцо. Хлебников повернулся к сопровождавшим его офицерам. Пожал им руки.

— Так держать, Петр Васильевич, — улыбнулся он Шутову и в темноте. — Тебе, командиру, особое доверие, но и спрос, конечно, особый. Повышенный.

Он уехал.

Следом стал прощаться генерал-майор Балтийский, слегка попенял Шутову за нерешительность, но тоже в конце концов согласился, что резервы свои они до конца еще не исчерпали. На том и расстались.

— Желаю удачи, — козырнул на приветствие подполковника генерал.

Петр Васильевич поднялся к себе на чердак. Сел за убранный после ужина стол. Впечатления прошедшего дня, мысли, рожденные им, не уходили из головы. Он долго сидел, глядя на колышущееся под стеклом керосинового фонаря пламя. Потом ярче подкрутил фитилек, обмакнул перо в чернильницу и, не доставая начатого еще утром письма, вывел на чистом листе бумаги ровным, четким «артиллерийским» почерком:

«Здравствуйте, дорогие мои мама и папа. С фронтовым сердечным приветом к вам ваш любящий сын Петр…»

Партийное собрание полка состоялось в начале января 1944 года в просторной землянке, вырытой солдатами в школьном саду. С докладом выступал начальник политического отдела.

Подполковник Александров бережно положил на сколоченный из снарядных ящиков стол свою кубанку, с которой, казалось, никогда не расставался, прошел к трибуне.

— Товарищи! — рубанул он ладонью воздух. — В повестке дня нашего собрания стоит один вопрос: «Пример коммуниста. Как мы его понимаем?..»

Человек простой, порывистый и неравнодушный, комиссар и говорил так же, без затей, но взволнованно и горячо, и каждое его слово доходило до ума и сердца слушателей, будило в них отзвук, звало к поступку.

— Молодец, Абайдулин, — вспоминал Александров, — я был у него на огневой и видел, как в критической ситуации он проявил смекалку и находчивость, помог уничтожить прорвавшиеся танки. Не подкачали и встретившись лицом к лицу с фашистской броней Кондрашов, Картушин, другие коммунисты 250-го дивизиона, офицер политотдела Илларионов. Но разве только отвагой в бою славятся наши товарищи?

Сегодня нам, как воздух, необходимо горючее. Килограмм бензина можно приравнять к снаряду. И солдаты парковой батареи во главе с членом КПСС Нестеровым стали соревноваться за экономию горюче-смазочных материалов. Сберегли уже несколько бочек топлива. Это начинание нужно поддержать и огневикам.

А наши автомобилисты?! Известно, на драной покрышке или чихающем двигателе далеко не уедешь. И мы должны выразить благодарность зампотеху полка коммунисту Удальцову и его подчиненным — машины наши всегда на ходу. Их ремонт, профилактика, обеспечение запчастями — на должном уровне.

Но сказать об артиллеристах-ремонтниках, что они исчерпали свои резервы, пока, к сожалению, нельзя. Много они делают полезного, доброго. Часто обходимся мы без фронтовых заводов, но, бывает, обстановка осложнилась, требуется поломать голову, помозговать, как поставить в строй установку, искореженную взрывом, и слышишь: «Здесь без отправки в тыл не обойтись. Капитальный ремонт нужен».

Почему автомобилистам удается из двух-трех машин собрать одну целую, а артмастера перед такой задачей пасуют? Сварщики у нас есть. Слесари тоже. Токари… Не хватает иногда понимания, что надеяться не на кого. Мы вправе и обязаны делать все сами.

Александров называл фамилии тех, кто, по его мнению, недорабатывает, невзирая на боевые заслуги, критиковал тех, кто где-то подкачал. И люди не обижались на него. Взыскательность, прямота и честность не бывают несправедливыми. Доклад никого не оставил равнодушным.

Коммунисты выходили к трибуне, а часто и с места дополняли комиссара, рассказывали о самоотверженности бойцов полка, не стеснялись и бросить упрек нерадивым.

— Разве можно мириться с тем, что наводчик боевой установки сержант Караулин потерял каллима-тор? — возмущался лейтенант Брыль. — Понятно, на нас пикировали штурмовики, рвались на огневой бомбы. Но вот рядовой Подопригора не растерялся, сел за руль и вывел машину из-под бомбежки, а Караулин «забыл» в этот момент про прибор… Как теперь стрелять? Где искать запасную точку наводки?

— Мы должны упрекнуть и рядового Тополева, — поднялся с места рядовой Шишегов. — Чем, кроме халатности, можно объяснить, что он не отсоединил электроразъем на одном из эрэсов, и тот сошел с направляющей во время марша. Говорим об экономии, а тут целый снаряд бухнули без толку…

— Хорошо хоть «бухнули», а не посеяли, а то бы особист замучил, послал искать секретный снаряд на всю ночь, как прошлый раз, — шумнул кто-то в задних рядах.

Ему ответили. Реплика потянула за собой новую. В землянке стало шумно. Заговорили все разом. Ничего нельзя было понять.

Шутов толкнул плечом председателя: наводи порядок.

Майор Удальцов встал с места, постучал ладонью по столу:

— Товарищи! Давайте по порядку. Кто еще хочет выступить?

Руку вскинул инструктор политотдела по пропаганде майор Сова:

— Мы тут правильно говорили о нерадивости и халатности. Критика всегда была и будет лекарством. Хоть горьким, но полезным. Много добрых слов сказано и о доблести наших товарищей. Честь им и хвала. Но нельзя не вернуться к вопросу о наших потерях. С упреками в адрес артмастеров можно и нужно согласиться, хотя их работа не решит проблемы…

Собрание затихло, слушая выступающего, а коммунист сделал паузу, словно собирался с мыслями, посмотрел на сидящих впереди товарищей, чьи лица он узнавал и в полумраке землянки, и продолжил:

— Вот о чем мне хотелось сказать. Там, в тылу, наши отцы и матери, жены и сестры трудятся не покладая рук, чтобы обеспечить фронт всем необходимым. Мало того, на добровольные их взносы в Фонд обороны для нас строят танковые колонны, эскадрильи самолетов, бронепоезда. А почему мы отстаем?

В душе у Шутова будто запели трубы. «Молодец, Александр Иванович!» — с благодарностью подумал он о политработнике. Мысль такая теплилась в его груди уже несколько дней, с памятного разговора с генерал-полковником Н. М. Хлебниковым, но высказать ее он все как-то не решался, даже в тесном кругу с руководством полка. Не хотел, чтобы она выглядела как нажим. Не все же идеи должны исходить от командира, тем более о добровольных взносах. Спасибо Александру Сове, что он тоже об этом подумал.

— Что же вы предлагаете? — раздался вопрос выступающему.

Майор Сова поднял руку, призывая всех к тишине, и, чеканя каждое слово, произнес:

— Предлагаю собрать деньги на постройку гвардейских минометов.

На мгновение в землянке установилась полная тишина, и тут же она взорвалась громом аплодисментов. Шутов поднялся с места и шагнул к майору, крепко пожал ему руку:

— Замечательное предложение, товарищ Сова.

Расстегнул полевую сумку и вынул из нее бумажник. Положил его на стол:

— На строительство боевых машин.

Майор Удальцов еще не успел поставить на голосование предложение Александра Совы, а со скамеек к президиуму уже передавали зеленоватые трешки, синие пятерки, желтенькие десятки, сиреневые двадцатипятирублевки… Скоро весь стол был завален купюрами. Вперемежку с ними из рук в руки плыли облигации.

— В Фонд победы!

— На родную «катюшу»!

— На гвозди Гитлеру в гробовую доску!

— Смерть фашистским извергам!

— За нашу любимую Отчизну!

— Даешь «эрэсы»! Даешь, «бээмки»!

— Денег не жаль, жизни не жаль — только бы скорее до логова зверя добраться!

Горячие возгласы бойцов, будто кипучая волна озера, взволнованного весенним ветром, раскатывалась по землянке, поднимая в сердцах людей никогда не остывавшие чувства единства и сплоченности, фронтового братства, готовности сделать все, что в их силах, во имя своей социалистической отчизны, во имя победы над ненавистным врагом.

Вскоре о патриотической инициативе коммунистов узнали в дивизионах, батареях, взводах. Полк горячо откликнулся на призыв партийного собрания. За два дня гвардейцы собрали 130 тысяч рублей наличными и 200 тысяч в облигациях.

Подполковники Шутов, Александров, майоры Удальцов и Сова, избранные боевым коллективом в состав специальной делегации, отвезли деньги в финансовую службу 43-й армии, оттуда переслали их в Москву, в Фонд обороны, о чем доложили телеграммой на имя Верховного Главнокомандующего, попросив его удовлетворить просьбу гвардейцев.

Через два дня в полк пришел ответ на правительственном телеграфном бланке: «Полевая почта 02276. Командиру части товарищу Шутову, передайте личному составу части, собравшему 130 тысяч рублей наличными деньгами и 200 тысяч рублей облигациями займа на строительство гвардейских минометов, мой боевой привет и благодарность Красной Армии. Пожелание личного состава части будет исполнено. И. Сталин».

Витебск гвардейцы освобождали на новых боевых машинах. Сбылось пророчество генерал-полковника Хлебникова: за мужество и героизм, проявленные при освобождении Белоруссии и ее областного центра, 39-й гвардейский минометный полк получил почетное наименование «Витебский», он был награжден орденом Красной Звезды. В четвертый раз за годы Великой Отечественной ордена Красного Знамени был удостоен и его командир Герой Советского Союза гвардии полковник Петр Васильевич Шутов.

Ему исполнился в то лето 31 год.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

После Белоруссии 39-й гвардейский Витебский ордена Красной Звезды минометный полк освобождал Прибалтику, участвовал в уничтожении курляндской группировки противника, в конце войны, в апреле сорок пятого, полковник П. Шутов был вызван в Москву и назначен командиром 17-й гвардейской дважды Краснознаменной Берлинской минометной бригады большой мощности.

Разговор в Главном артиллерийском управлении с командующим гвардейскими минометными частями состоялся, как и четыре года тому назад, в том же самом обшитом деревянными панелями кабинете, за окнами которого темнели красные стены Кремля. Только принимал Шутова на этот раз не военинженер 1-го ранга В. Аборенков, а Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. И сам разговор сейчас тек удивительно открыто, доброжелательно, без недомолвок и излишней официальности.

Это и понятно.

В те весенние дни, наполненные предчувствием близкой победы, почти забылось, как, сминая нашу оборону, фашисты рвались к Москве и окровавленное острие их танкового клина грозило вот-вот вонзиться в сердце Отчизны. Бои теперь шли на дымных улицах полуразрушенного Берлина. До долгожданной победы оставалось всего несколько шагов. Последних, но очень и очень трудных.

О них и говорил, напутствуя полковника, Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов:

— Вручаем тебе, Петр Васильевич, могучую силу. Ставь последнюю точку в войне. Да не точку, а восклицательный знак. Пусть крепко-накрепко запомнит агрессор вещие слова Александра Невского: кто на Русь с мечом придет, от меча и погибнет! Счастливого тебе пути.

Но последнюю точку в Берлинской операции наши войска поставили без Шутова. Пока он добирался по фронтовым дорогам до пригородов фашистской столицы, где дислоцировалась 17-я гвардейская минометная бригада, гитлеровская Германия капитулировала.

Но война для Петра Васильевича Шутова на этом не закончилась. Через два месяца его бригада пересекла с запада на восток больше половины Европы, всю Азию, вошла в состав 1-го Дальневосточного фронта, которым командовал генерал армии К. А. Мерецков. Шутов опять оказался на острие удара.

Бил японские бетонные доты, которые оказались покрепче тех «миллионников», что составляли основу «неприступной «линии Маннергейма», совершал броски через маньчжурские топи, которые ничем не уступали болотам Верхневолжья и осенне-весенней распутице Северо-Западного фронта, Калининской, Смоленской областей, белорусскому бездорожью, даже, пожалуй, во многом превосходили их тропической духотой и влажностью, разъедавшей даже металл. Преодолевал знойные и пыльные пустыни, стоял насмерть против вражеских танков и артиллерии и закончил свой боевой поход в Корее, на берегу Японского моря и Тихого океана.

А служба в Советской Армии продолжалась. Продолжалась жизнь, которую он отстоял в кровопролитных боях. В ней было еще много высот.

Петр Васильевич Шутов окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, Академию Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова. Одним из первых, как когда-то грозные «катюши», осваивал новую боевую технику — ракеты противовоздушной обороны, стал генералом. Стоял на страже воздушного пространства нашей Родины. Впрочем, это уже сюжеты для новой книги…

25 коп.

Виктор Литовкин

УДЕРЖАТЬ ВЫСОТУ

Герой Советского Союза П. В. Шутов удостоен этого высокого звания за боевые подвиги во время советско-финляндской войны. В годы борьбы с фашистскими оккупантами ему довелось одному из первых осваивать новую боевую технику, а затем командовать подразделением легендарных «катюш». Об этом рассказывает документальная повесть В. Литовкина.

МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Виктор Литовкин
УДЕРЖАТЬ ВЫСОТУ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ОТПУСКА

ВЫСОТА 65,5

РАЗВЕДКА БОЕМ

ПРОРЫВ

ОГНЕННЫЕ СТРЕЛЫ

СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ

ОТВЛЕКАЮЩИЙ УДАР

ДЕМЯНСКИЙ «КОТЕЛ»

НА СМОЛЕНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

ТАРАН И ЩИТ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА