Дженнифер Макмахон

Темный источник

Всем, кому хватает здравого смысла бояться глубокой, непрозрачной воды.

Многим кажется, будто там, внизу, не может быть ничего опасного, но это не так.

Там есть что-то. Всегда.

И оно ждет…

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

В глубокой и темной воде,

В тине у самого дна,

Дремлет она и ждет,

И она – голодна.

Бойся ее потревожить,

Бойся ее разбудить.

Если она проснется,

Может тебя схватить.

Вкрадчивый, ласковый шепот,

Вдруг зазвучит в мозгу,

И силы уже́ не хватит

Ответить: «Я не могу».

Свяжет тебя навек

Просьбой своей простой:

Зачем этот мир тебе?

Останься лучше со мной.

Будем нырять и плавать,

Будем силы копить,

Неправда, что под водою

Девчонки не могут жить.

Детский стишок, который в 1900-х гг. был хорошо известен подросткам города Бранденбург, штат Вермонт

Пролог

18 июля 2000 г.

– Мертвым нечего бояться, – сказала Лекси.

Мы стояли в воде и перебирали ногами, чтобы держаться на поверхности. Губы у нас посинели, зубы выбивали дробь.

Моя сестра была в новеньком ярко-голубом купальнике цвета мартовского неба. Мой купальник, который я донашивала за ней, тоже когда-то был голубым, но сейчас ткань полиняла и вытерлась почти до полной прозрачности.

– Не забудь: когда мы играем в утопленников, глаза надо держать открытыми во что бы то ни стало! – Выражение лица Лекси было серьезным и торжественным. – Обещаешь? Нет, скажи – обещаешь, что не будешь зажмуриваться?

Я кивнула.

– Обещаешь не зажмуриваться, даже если увидишь Риту? – настаивала сестра.

– Заткнись уже, Лекс!

– Она ведь там, внизу! Ждет…

– Заткнись. – Я отплыла немного в сторону, поближе к бортику бассейна.

Лекси рассмеялась и покачала головой:

– Трусишка!

Но тут ей, похоже, стало меня жалко – наверное, она вспомнила, что мне всего девять. По-прежнему стоя в воде, Лекс вытянула в мою сторону руку с выпрямленным указательным пальцем.

– Ну-ну, не куксись! – сказала она мягко, и я снова подплыла к ней и выставила из воды руку, скрестив свой указательный палец с ее.

– Команда Икс!.. – проговорила Лекси.

– …Вместе навсегда, – закончила я, и мы согнули, сплели пальцы. Короткое пожатие, и мы убрали руки.

– Если она явится за одной из нас, ей придется забрать обеих, – сказала сестра.

– Лекс!..

– Ну, на счет «три». Раз… Два… Только не закрывай глаза, Джекс. Я все равно узна́ю, что ты жульничала.

Я сделала самый глубокий вдох, какой только могла.

– …Три!

По этому сигналу мы погрузили лица в темную воду и застыли неподвижно, невесомые, словно близнецы в материнской утробе.

* * *

Бассейн в доме нашей бабушки был размером двадцать на сорок пять футов. Его края были выложены обтесанными гранитными блоками. В щелях между вечно сырыми, серыми камнями пророс темно-зеленый бархатный мох, стенки покрывали неопрятные пятна тины. Бассейн (не знаю, может быть, правильнее было назвать его прудом?) питался подземным источником, поэтому никаких насосов и труб в нем не было – только сливной канал в дальнем конце. Выложенный каменной плиткой, он тянулся через весь двор, отводя излишек воды в ручей ниже по холму, а ручей впадал в реку. В отдельные годы по краям бассейна появлялись склизкие водоросли с длинными, мягкими стеблями; корнями они цеплялись за камень, а стебли плавали в воде, покачиваясь на поверхности вместе со мной и Лекси. Когда водорослей становилось слишком много, бабушка вычерпывала их сетчатым сачком на длинной ручке. Время от времени она запускала в бассейн молодую форель, утверждая, что мальки очищают воду от водорослей и комариных личинок, но какое-то время спустя рыба куда-то исчезала и бабушке приходилось снова браться за сачок.

Моя сестра любила бассейн. Я – ненавидела. Вода в нем была такая черная, что, погрузившись по шейку, я не видела своих ног. В жару от бассейна ощутимо тянуло гнилью и сероводородом, а на вкус вода была точь-в-точь как спичечные головки. Из-за ключей она была такой холодной, что по сравнению с ней ледяная ванна, в которую мама посадила меня, когда я заболела и у меня была высокая температура, могла показаться теплой и приятной. Порой я думала – вода бассейна высасывает из меня жизненную силу. От нее перехватывало дыхание, руки и ноги немели, кожа краснела, как ошпаренная, а губы приобретали синюшный оттенок. Каждый раз, когда мы с Лекси вылезали из бассейна, мы и в самом деле походили на утопленниц, в которых играли.

В бабушкином доме – Ласточкином Гнезде, стоявшем на окраине крошечного городка Бранденбург в Вермонте, – мы с Лекси проводили каждое лето. От нашего дома в Шелберне, штат Массачусетс, до него было всего три часа езды, но нам казалось, что Ласточкино Гнездо находится в совершенно ином мире или, во всяком случае, очень далеко от нашего скучного одноэтажного домишки, стоявшего среди таких же скучных длинных домов с покатыми крышами и крошечными палисадничками перед фасадом на одной из прямых, словно по линейке проведенных улиц, образующих правильную геометрическую решетку. Другое дело – Ласточкино Гнездо… Это был сыроватый, массивный, просторный особняк с толстыми стенами, сложенными из камня и огромных, обтесанных вручную бревен. Стены сплошным ковром покрывал разросшийся за десятилетия плющ. Полукруглое окно мансарды было похоже на глаз, глядящий на пруд. За домом возвышались два огромных холма, сплошь заросших густым лесом. На выходные или праздники нас иногда навещали в Ласточкином Гнезде родители, но бо́льшую часть времени мы жили там только втроем: я, Лекси и бабушка, которая весь год с нетерпением ждала нашего приезда. Одной в большом доме ей было скучновато. Так, во всяком случае, говорила мама.

Нам тоже нравилось жить с бабушкой. Ласточкино Гнездо было сосредоточием нашей летней жизни. Ласточкино Гнездо и бассейн. Правда, насчет купания у бабушки было немало весьма строгих правил. Нам нельзя было лазить в воду, если ее нет дома. Нельзя было купаться по одной – только вместе. Каждые полчаса мы должны были выбираться из воды, чтобы отогреться на солнышке. А еще нам категорически запрещалось купаться ночью. «Это опасно!» – твердила бабушка. Впрочем, лишний раз предупреждать нас об опасности было не нужно: мы хорошо помнили, что случилось с маминой младшей сестрой Ритой, которая утонула в бассейне, когда ей было всего семь лет.

Сейчас, пока мы с Лекси играли в утопленниц, я снова подумала о ней – о маленькой девочке, которая чуть покачивается на поверхности черной воды. Я представила, как ее волосы сплетаются с плывущими по воде водорослями, представила ее бледное, бескровное лицо и широко открытые неподвижные глаза. Семилетняя девочка, которая уже никогда не вырастет…

Именно из-за Риты (думать о ней как о тетке я не могла) нам с Лекси приходилось скрывать от бабушки нашу игру. Однажды она уже застала нас в бассейне, когда мы плавали на поверхности, опустив головы под воду и задержав дыхание, и немедленно приказала нам вылезать и отправляться в дом. Я видела, что бабушка очень напугана, но понять почему, не могла. В конце концов, с нами же ничего не случилось, правда? И даже когда Лекси попыталась объяснить ей, что мы просто соревнуемся, кто может дольше не дышать, это не помогло. Бабушку продолжало трясти. После этого случая появилось новое правило: никогда больше так не делать, иначе она больше не подпустит нас к воде.

Нам больше нельзя было играть в утопленниц, но это была любимая игра Лекси, а моя сестра умела добиваться своего. Теперь мы играли, только когда бабушка смотрела в гостиной телевизор и не могла поймать нас с поличным. Конечно, опасность попасться все равно оставалась, однако риск только придавал нашей игре остроту: сердилась бабушка нечасто, но если это случалось, тогда – берегись! Ее гнев напоминал одну из тех неистовых летних гроз, которые сотрясали дом до самого основания, и нам оставалось только спрятаться под одеяло с головой и молиться, чтобы все поскорее закончилось.

Бабушка выросла в Ласточкином Гнезде. Здесь она вышла замуж – церемония состоялась в большом павильоне, установленном на заднем дворе. Здесь, в одной из верхних спален, она родила своих детей – трех здоровых девочек, которым помогала появиться на свет местная акушерка. Каждый день бабушка купалась в бассейне – даже в плохую погоду, даже зимой, когда ей приходилось брать в руки топор, чтобы сделать во льду прорубь. Сбросив теплую куртку и шерстяные лыжные брюки, под которыми не было ничего, кроме старомодного купальника в горошек, она прыгала в воду ногами вперед, так что над поверхностью виднелась только голова в голубой резиновой шапочке. Бабушка утверждала, что такие купания ее омолаживают и вообще очень полезны. И действительно, выглядела она не по годам здоровой и крепкой, хотя Лекси как-то под большим секретом сказала мне, что на самом деле бабушка больна и ее болезнь называется агорафобия.

– А-го-ра-фо-бия, – повторила Лекси по складам.

– Но она вовсе не выглядит больной! – заспорила я. Из длинного названия я поняла только «фобию», которая ассоциировалась у меня с маньяками, кровью и всем, что показывали в фильмах для взрослых, смотреть которые нам не разрешалось.

– Эту болезнь нельзя увидеть, глупенькая! – рассмеялась Лекси. – Она в голове! Мне рассказала об этом тетя Диана.

Лекси была права: бабушка действительно никогда не покидала Ласточкино Гнездо, никогда не училась водить машину и даже продукты доставляли ей из Бранденбурга прямо к порогу. И все-таки мне было трудно представить, что женщина, которой хватает сил сделать прорубь в толстом январском льду, может спасовать перед какими-то капризами собственного мозга.

* * *

Мы лежали в воде лицом вниз и не дышали. Лекси засекала время по своим навороченным подводным часам, которые ей подарили на день рождения. Мой рекорд равнялся минуте и сорока пяти секундам. Лекси могла не дышать ровно две минуты. Она вообще чувствовала себя в воде как рыба, в крайнем случае – как амфибия. Иногда мне даже казалось, что у нее есть настоящие жабры, которые никто не видит. Что касается меня, то я была чисто сухопутным существом. Каждый раз, когда я погружалась в холодную воду, да еще и не двигалась и поэтому не могла хоть немного согреться, мое сердце то совсем замирало, то вдруг принималось неистово колотиться, в голове появлялся туман и я совершенно утрачивала счет времени.

Я понятия не имела, сколько мы пробыли под водой в этот раз. Все мои силы уходили на борьбу с инстинктивным желанием немедленно плыть к бортику, чтобы выбраться на берег. Как и было договорено, я не закрывала глаз, но мой взгляд упирался только в темноту внизу – густую, непроницаемую темноту, где каждую секунду могла показаться белая ночная рубашка моей несостоявшейся тетки или ее бледная распухшая рука, тянущаяся ко мне из глубины.

По старым фото я знала, что Рита была миниатюрной девчушкой с темными волосами и ярко-синими глазами. Фотографий, впрочем, сохранилось немного – в отличие от своих старших сестер Рита не любила сниматься и вообще быть в центре внимания. Гораздо больше она любила читать. Мы с Лекси нашли на чердаке немало детских книг, подписанных ее именем. Тут были и «Паутина Шарлотты», и «Маленький домик в прерии», и серия про маленькую Рамону, и даже «Чарли и шоколадная фабрика»! Нашей любимой настольной игрой долгое время оставались «Змеи и лестницы», потому что на крышке коробки большими печатными буквами было написано «Рита» и нарисованы змея и маленькая девочка в платьице. От бабушки мы знали, что эта девочка – Марта, воображаемая подружка Риты. Каждый раз, когда мы находили книгу, игру или какую-то вещь, подписанную именем нашей тетки, мы с Лекси начинали гадать, почему же все-таки она отправилась к бассейну посреди ночи и кто нашел ее утром – мама, бабушка или наша вторая тетка Диана. Кроме того, моей сестре очень нравилось пугать меня разными выдуманными историями о Рите.

– Она по-прежнему там, в воде, – говорила Лекси глухим, замогильным голосом. – Рита теперь живет в бассейне. Разве ты не видела ее там, в глубине? Стоит только открыть под водой глаза, и ты сразу заметишь ее белую рубашку. Да, Рита живет в бассейне, но иногда она выходит оттуда и…

В этом месте мне отчетливо представлялось, как бледная, худая девочка с мокрыми темными волосами, подтягиваясь на руках, выбирается из бассейна и глядит, глядит без конца на большой дом, где за ярко освещенными окнами другие дети играют с ее игрушками и читают ее книги.

– Слышишь?.. – шептала Лекси, пробравшись поздно ночью ко мне в комнату и укладываясь на кровать рядом со мной. – Ты слышишь? Вот оно: плюх-плюх, шлеп-шлеп… Это шаги! Она пришла за тобой, Джекс. За нами обеими!

* * *

Пальцы у меня на руках и ногах занемели от холода, легкие пылали и просили воздуха, сердце стучало из последних сил, но я продолжала неподвижно лежать в воде и, тараща глаза, вглядывалась в темноту под собой.

Рядом со мной неподвижно зависла в воде моя сестра.

Две мертвые девочки, две юные утопленницы.

Мы были одни, и мы были вместе.

Глава 1

14 июня 2019 г.

– Как дела в школе, Деклан?

Деклан склонился над рисунком, над которым он трудился уже минут двадцать. Меня он словно не слышал.

На сегодня он был моим последним пациентом. До него я встречалась с четырнадцатилетней девочкой с посттравматическим стрессовым расстройством и почти час слушала ее рассказ (со всеми отвратительными подробностями) о пережитом ею насилии. Обычно я старалась оставить ее напоследок, так как после сеанса, в течение которого я в меру сил пыталась помочь ей проанализировать полученную травму («Назвать – значит укротить!»), я уже ни на что не годилась: меня буквально выворачивало наизнанку, голова раскалывалась, а перед глазами плавал какой-то туман. Эта неделя, однако, вышла на редкость насыщенной – слишком много детей, слишком мало времени, – поэтому сегодня Деклан оказался у меня последним. К счастью, в последнее время дела у него шли настолько хорошо, что я ждала нашего сеанса чуть не с нетерпением.

С Декланом я работала уже восемь месяцев. В первые три месяца он просто сидел и рисовал что-то на бумаге, а на мои вопросы отвечал невнятными, односложными восклицаниями. Только в середине четвертого месяца произошел долгожданный прорыв – Деклан начал говорить. В тот день он нарисовал птичье гнездо, в котором лежало три голубых яйца и одно коричневое в крапинку несколько большего размера.

– Это яйца дрозда? – спросила я, и он кивнул.

– А коричневое чье?

– Коровьего трупиала. Они не вьют гнезд, а, как кукушки, подкладывают яйца в чужие.

– Правда? – удивилась я. – А что бывает, когда из яйца вылупляется птенец?

– Мама-дроздиха заботится о нем так же, как о своих собственных детях, хотя он совсем на них не похож.

После этого мы довольно долго обсуждали, каково это – быть не таким, как другие. Деклан любил животных и, обладая хорошей памятью, знал о них очень много, а я, в свою очередь, использовала мир природы, чтобы разговорить мальчика. В моем кабинете, где я в основном принимала, даже появилось несколько справочников, детских энциклопедий и альбомов, которые мы вместе рассматривали. Со временем Деклан настолько пришел в норму, что начал довольно откровенно рассказывать об уходе отца и о том, как мать обманывает его – говорит, будто папа постоянно звонит и расспрашивает о сыне. Как-то раз она и вовсе сказала, что он может вернуться буквально со дня на день и тогда все снова будет хорошо.

– Все это просто вранье, – заявил мне Деклан. – Она повторяет и повторяет одно и то же, а ведь я отлично знаю, что это неправда. Мама, наверное, думает, что защищает меня, но на самом деле она просто врет.

Мальчик начал мне доверять – доверять настолько, что делился со мной мыслями, которые не решался открыть никому другому. Я уже поздравляла себя с успехом, но сегодня вдруг увидела перед собой прежнего Деклана – молчаливого, угрюмого, замкнутого. Можно было подумать, что за те несколько дней, что мы не виделись, мы вернулись к тому, с чего начинали восемь месяцев назад.

Я, как могла, расслабила сведенные усталостью плечи, отрешилась от головной боли, терзавшей меня уже несколько часов, и постаралась сконцентрироваться на том, что происходило сейчас с мальчиком, который сидел за столом в моем кабинете и не обращал на меня ни малейшего внимания. Деклан был очень занят, он рисовал. Лист бумаги перед ним был смят, местами на нем темнели влажные пятна, оставленные потными ладошками. В руке Деклан держал синий восковой мелок. С силой вдавливая его в бумагу, он водил им по спирали, словно на рисунке раскручивался неистовый циклон. Какая буря бушевала в его душе? Мне нужна была подсказка, и я присмотрелась к его позе, к лицу, но то, что я увидела, меня не обрадовало. Деклан низко склонился над столом, его волосы были растрепаны, дыхание казалось неглубоким и частым, а под глазом пульсировала синеватая жилка.

Пока я смотрела, мелок в его руке переломился пополам. Деклан схватил обломки обеими руками и принялся с ожесточением водить ими по бумаге.

– У тебя неприятности в школе? – пустила я пробный шар. – Или что-то случилось дома? Не хочешь ни о чем рассказать?

Не успела я договорить, как мой затылок словно проткнула раскаленная игла, глазные яблоки запульсировали и даже зубы заныли. Мигренями я страдала с двенадцати лет и отлично знала: единственный способ справиться с убийственной головной болью – это спрятаться куда-нибудь в тихий, темный, прохладный уголок и терпеть. Но сейчас, разумеется, ни о чем подобном не могло быть и речи.

Деклану было девять. За последний год он сменил три школы, пока мы не нашли наконец ту, которая подходила ему больше всего. Это была небольшая авторская школа с уклоном в естествознание, которое Деклану особенно нравилось. Мне и его матери пришлось, однако, приложить немало усилий, чтобы его туда приняли. Я сама несколько раз встречалась с директором и школьным психологом, и в конце концов мне все же удалось уговорить их хотя бы попробовать.

В первое время Деклан чувствовал себя прекрасно. Он не только хорошо учился, но и быстро подружился с одноклассниками. Примерно половина учебного дня проходила вне школьных стен – в местном природном центре с собственными садами, прудом и небольшим участком первозданного леса. С самого начала Деклан увлекся проектом по выращиванию мальков форели из икры; каждую неделю, во время нашей очередной встречи, он с энтузиазмом рассказывал, как развиваются мальки. Сейчас они были уже достаточно большими, их пора было выпускать в природную среду, и вся школа готовилась к этому событию как к большому празднику. Деклан был в восторге: маленькие форели, за появлением которых из икринок он наблюдал, были здоровы и готовы покинуть садок.

– Как поживают твои рыбки? – попробовала я зайти с другой стороны.

Не отрывая взгляда от бумаги, Деклан принялся чертить с еще бо́льшим ожесточением.

– Мне приснился про них плохой сон, – буркнул он наконец.

– Вот как? – Я наклонилась к нему. – А какой?..

Деклан нахмурился. Приподняв голову, он с некоторым недоумением рассматривал выведенные им на бумаге яростные синие спирали.

– Они оказались не теми, за кого себя выдавали, – выдавил мальчуган.

Я глубоко вздохнула. Потерла левый глаз, который болел сильнее, чем правый, и уже начал слезиться.

– Не теми, за кого себя выдавали… – повторила я машинально. – Кто? Форели?!

Деклан кивнул.

– Во сне они оказались чем-то совсем другим. Превратились в другое…

– Во что же?

Он не ответил, только крепко сжал губы.

– Сны действительно могут иногда напугать, – сказала я наконец. – Но это ведь просто сны. Они не могут последовать за тобой в реальную жизнь.

Мальчик бросил на меня быстрый взгляд.

– Правда?

– Правда, – подтвердила я. – Рыбы, которых вырастили ты и твои одноклассники, по-прежнему остаются все теми же прекрасными молодыми форелями, каким они и были с самого начала. Не так ли?

Деклан посмотрел на меня и несмело улыбнулся.

– Так, – подтвердил он, и его лицо просветлело. – Так!

– И на следующей неделе вы выпустите их в пруд.

– Угу. – Деклан спрятал мелки обратно в коробку, потом взял со стола рисунок, смял и отнес в мусорную корзину.

– Тебе, наверное, будет грустно с ними расставаться, – сказала я. – И ты, наверное, будешь за них беспокоиться. Ведь одно дело – садок, и совсем другое – пруд. Для них он как новый огромный мир.

Он немного подумал.

– Нет, не грустно. Они уже большие и должны жить на свободе, а не в садке.

– Ты сможешь навещать их, – сказала я. – Ведь они останутся в пруду, верно? Ты сможешь приходить к ним, когда захочешь.

Деклан кивнул.

– Мисс Эванс говорит – если мы захотим, мы даже можем ловить их сеткой, но я думаю, это будет не так-то легко. Если бы я был одной из этих рыбок, я бы ни за что не дал себя поймать.

Остаток сеанса Деклан с воодушевлением рассказывал о том, что запланировано в школе на последнюю неделю занятий: выпуск маленьких форелей, пикник, экскурсия в научный музей. Наконец он замолчал, и я, взяв в руки телефон, договорилась с его матерью о сеансе в будущую пятницу.

– Желаю счастливых каникул, – сказала я Деклану на прощание.

Закрывая кабинет, я достала из мусорной корзины рисунок, отнесла на стол и разгладила. На бумаге Деклан изобразил бушующее море: злые волны на поверхности, а внизу, в глубине, – стая больших темно-зеленых рыб с огромными пастями, усеянными острыми изогнутыми зубами. Форели из его сна, подумалось мне. Те, которые притворялись не тем, чем были на самом деле. Присмотревшись, я увидела, что кроме зубов у некоторых рыб имелись длинные, тонкие щупальца, которые тянулись к маленькой человеческой фигурке. Фигурка тонула – хищные щупальца схватили ее за ноги и увлекали на глубину. Кто это? Он, Деклан?..

Я всмотрелась. Нет, это не был большеглазый, коротко стриженный, немного смешной девятилетний мальчик. Это была взрослая женщина с длинными темными волосами, в белой блузке и серых брюках.

Это была я.

* * *

Отперев замок своей квартиры-студии, я буквально ввалилась внутрь, толкнув дверь плечом. Поставив на пол битком набитую сумку с ноутбуком и рабочими записями, я прошла на кухню, налила себе большой бокал вина и приняла сразу три ибупрофена. Сделав первый укрепляющий глоток, я направилась к кровати, на ходу сбрасывая блузку и брюки, которые надевала на работу. Вместо них я натянула тренировочные штаны и футболку с принтом рок-группы «Может, они гиганты». Футболку подарил мне мой бывший бойфренд Фил. Он буквально обожал разного рода выходы: экскурсии, поездки на концерты, на баскетбольные матчи, просто походы в магазин. Я по сравнению с ним была настоящей домоседкой и предпочитала смотреть по «Нетфликсу» сериалы и шоу, но Фил утверждал, что совместные выходы в свет – это именно то, что должны делать все нормальные пары, поэтому мне приходилось время от времени его сопровождать. Теперь Фил давно канул в прошлое, а вот футболка осталась.

Устроившись на диване, я откинула голову на спинку и стала размышлять о словах Деклана. Они оказались не теми, за кого себя выдавали. И еще этот его рисунок… Мысленно я завязала узелок на память: позвонить его школьной учительнице мисс Эванс и уточнить, не заметила ли она каких-то негативных изменений в состоянии или поведении мальчика.

Да, моя работа могла быть очень нервной, изматывающей, но бывали и хорошие дни. В такие дни – в дни решающих прорывов, когда трупиал оказывался не просто трупиалом или когда какая-нибудь девчушка, придя на сеанс, рассказывала, как воспользовалась методикой, которую мы изучали, чтобы справиться с панической атакой, – я понимала, что быть социальным работником не так уж плохо. Правда, частной практикой я занималась всего-то около года, однако, несмотря на это, мое рабочее расписание было довольно напряженным, да и клиентов, которые еще только ждали своей очереди, у меня хватало. Как ни печально, в городе не было недостатка в мальчиках и девочках, у которых имелись серьезные психологические проблемы. Именно с ними я предпочитала работать – мне нравились сложные случаи, нравилось добиваться успеха там, где потерпели неудачу другие. В колледже я специализировалась в психологии, потом проработала несколько лет в районном центре психического здоровья и в конце концов решила вернуться на учебу, чтобы получить диплом социального работника. Заниматься приходилось по вечерам, после полного рабочего дня, так что даже субботы с воскресеньями были у меня заняты – я сидела в библиотеке, читала свежие статьи по специальности, делала выписки. Наибольшее внимание я уделяла проблемам помощи неблагополучным детям.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему я выбрала для себя именно эту стезю. Мой собственный психотерапевт Барбара Клейтон любила повторять:

– Ты так и не смогла смириться с тем, что не сумела вылечить собственную сестру, когда та заболела. Тебе не удалось ей помочь, поэтому ты помогаешь всем этим несчастным детям.

Барбару я начала посещать, еще когда училась на последнем курсе колледжа и была уверена, что теперь она знает меня даже лучше, чем я сама, – не в последнюю очередь потому, что свои знания, тщательно отточенные умения и инсайты я редко применяла по отношению к себе. Мне казалось, будет куда продуктивнее, если, вместо того чтобы копаться в себе, я стану помогать другим.

Открыв глаза, я сделала еще один глоток из бокала и только тут заметила мигающий огонек на телефонном автоответчике. Девять входящих звонков! О господи!..

Я прекрасно знала, кто звонил. Для этого мне не нужно было даже включать воспроизведение. Лекси, кто же еще!.. Если она звонила столько раз подряд, значит, она снова перестала принимать лекарства, а когда Лекси переставала принимать лекарства, она сразу забывала, что мы с ней больше не разговариваем, что мы теперь – чужие люди, которым нечего сказать друг другу.

Пока я размышляла, как быть, телефон снова зазвонил. В десятый раз. По привычке, с которой было не так-то легко совладать, я потянулась было к трубке, но успела отдернуть руку. С одной стороны, Лекси всегда была и, наверное, до сих пор оставалась моим самым близким человеком. С другой стороны…

– Джекс! Джекс! – раздался из динамиков возбужденный голос Лекси. – Я проверила – я все измерила правильно! Я действовала по науке! Сначала гипотеза, потом – эксперимент. И эксперимент все подтвердил!

Бывало, она не звонила мне месяцами, потом наставал день, когда я просто не знала, куда деваться от звонков. Можно было подумать, Лекс вдруг вспомнила, что у нее есть сестра. Черт побери, у меня же есть Джекси! Родная сестра! Дай-ка я ей брякну и скажу что-нибудь загадочное, пусть башку сломает!

Не знаю, что творилось у нее в голове, но я почти совсем не хотела с ней общаться. Мы не разговаривали почти год – с тех пор, как умерла бабушка. Впервые в жизни она покинула Ласточкино Гнездо, чтобы съездить в Аризону, и нате вам – сердечный приступ! Как вскоре выяснилось, почти все свои сбережения и свой огромный дом – Ласточкино Гнездо, которое мы с сестрой любили и в котором мечтали когда-нибудь жить вдвоем, – бабушка завещала Лекси. Тетя Диана тоже получила некоторую сумму, хотя ее финансовые дела шли хорошо и в деньгах она не нуждалась. Мне же досталась бабушкина коллекция старых монет и несколько старых книг (первые и прижизненные издания), хотя я-то как раз нуждалась в деньгах больше всех: мне нужно было возвращать студенческий кредит за обучение. Кроме того, я ездила на двадцатилетней развалюхе и жила в крошечной квартирке на другом конце страны. Монеты и книги, как вскоре выяснилось, стоили гроши, так что даже продавать их не было смысла. В общем, я здорово разозлилась. Чувствовать злость было унизительно, но еще унизительнее было оказаться в положении человека, которого вычеркнули из завещания. Мне казалось, все вокруг надо мной смеются, все презирают, хотя это, конечно, было не так. Дело было в другом: Лекси всегда была общей любимицей, и хотя я знала это давно, ничего с собой поделать я все равно не могла. Обида глодала меня изнутри. Выносить это было нелегко, но едва ли не труднее было делать вид, будто я вовсе не обижаюсь. Вот почему я в конце концов перестала звонить Лекси, а если звонила она, я выдумывала какой-нибудь предлог, чтобы не навещать ее в Ласточкином Гнезде, потому что теперь это был ее дом. Все новости, касающиеся ее жизни в Бранденбурге, я получала через тетю Диану, и меня это вполне устраивало. Да и Барбара настойчиво советовала мне установить дистанцию, отделить себя от сестры. Такое дистанцирование, говорила она, поправляя очки, в сложившейся ситуации будет самой правильной стратегией, которая принесет пользу и мне, и Лекси.

– Ей нужно научиться самой о себе заботиться, – утверждала Барбара, – а если ты будешь бросаться к ней на помощь по первому зову, ни к чему хорошему это не приведет. Тебе, Джеки, нужно сосредоточиться на себе, на своей жизни и своем благополучии. Детство осталось позади, ты вышла за пределы орбиты сестры, и тебе необходимо поскорее понять, кто ты есть на самом деле.

Я соглашалась с Барбарой, и все-таки сейчас мне казалось: если я не возьму трубку, это будет предательством. Мне хотелось ответить на звонок, чтобы хоть как-то нормализовать наши отношения – быть может, даже извиниться за то, что в последний год я вела себя как стерва. Возможно, я действительно совершила ошибку, что бы там ни говорила Барбара. С другой стороны…

– …Больше пятидесяти метров! – Лекси продолжала говорить быстро и напористо, а я смотрела на автоответчик и потягивала вино.

– Вчера там было всего семь метров, а сегодня – пятьдесят с лишним, представляешь?! – Она буквально задыхалась от возбуждения. – Перезвони мне, Джекс, как только сможешь! Или нет, лучше приезжай. Садись на самолет и… Ты должна увидеть это своими собственными глазами. В конце концов, ты – единственная, кто понимает, что́ это значит!

Лекси дала отбой. А через минуту телефон зазвонил снова.

К счастью, у нее не было номера моего мобильного. Через Диану я сообщила Лекси, что решила отказаться от мобильного телефона, потому что не могу позволить себе за него платить, и что теперь я буду одной из тех консервативных сторонников старых идей и традиций, которые предпочитают простую и надежную проводную связь и по-прежнему пользуются автоответчиком.

– Джекс? – снова услышала я голос сестры. – Я знаю, что ты дома! Я чувствую!..

Встав с дивана, я убавила звук до минимума. Отключить его совсем было нельзя, но сейчас он звучал как невнятное бормотание, так что ни сло́ва разобрать было нельзя. Где-то под ложечкой проснулось и заворочалось чувство вины, и я поспешила покинуть комнату, которую продолжал наполнять бестелесный шепот сестры. Наполнив ванну самой горячей водой, какую только мог дать старый котел в подвале, я бросила в нее пригоршню успокаивающей соли, потом закрыла дверь, настроила радио на джазовую волну и постаралась выкинуть Лекси из головы. С отвращением взглянув на срывавшиеся с крана капли, на ржавые потеки, оставшиеся на бортике ванны, я закрыла глаза, откинулась назад и погрузилась в воду с головой. Горячая вода заполнила мои ноздри и уши, окончательно отрезав меня от мира, где беспокойные телефоны шептали тревожные слова голосом моей сестры.

* * *

Через пару часов, прикончив бутылку, я поужинала сыром, крекерами и оливками, улеглась на диван и включила телик. Показывали «Похитителей тел». Под этот фильм я и заснула, но спала беспокойно. Лекси перестала названивать мне где-то около одиннадцати, и я наконец-то перестала вздрагивать от каждого звонка.

Телефон зазвонил вновь, когда было уже без малого час. Я все еще лежала на диване, но Борис Карлофф уже исчез с экрана, сменившись какой-то нудятиной вроде «Телемагазина». Во рту все еще чувствовался вкус вина, в животе урчало, голова по-прежнему болела.

– Джекс? – прошелестел автоответчик. В ночной тишине я отчетливо услышала голос Лекси, хотя громкость по-прежнему оставалась на минимуме. – Джекс, это важно! Со мной еще никогда такого не случалось. И вообще ни с кем. Это все меняет!..

Скатившись с дивана, я потянулась к телефону, но, когда я сняла трубку, Лекси уже дала отбой.

* * *

На следующее утро, выпив полкофейника и проглотив три «Адвила», я все-таки взяла себя в руки и позвонила сестре. Она не ответила, и я оставила сообщение, извинившись, что не перезвонила раньше. Пришлось соврать, сказать, что ночью меня не было дома и я только что пришла. Я даже придумала подходящую легенду – конференцию в Сиэтле по аффективным расстройствам. Впрочем, я была почти уверена, что легенда мне не понадобится: Лекси никогда не расспрашивала меня о моей жизни, в особенности – когда у нее случались «обострения». Полностью поглощенная очередной навязчивой идеей, она с головой уходила в собственные переживания.

– Перезвони, когда сможешь, – предложила я под конец. – Поболтаем.

На мгновение я задумалась о том, как здорово было бы вновь вернуться к простым и незамысловатым отношениям, которые были у нас в детстве. Как здорово было бы болтать о всяких пустяках, словно и не было никакой пробежавшей между нами черной кошки. Увы, я хорошо знала, что это вряд ли возможно. Особенно сейчас, когда Лекси перестала принимать лекарства. В лучшем случае мне в очередной раз придется упрашивать ее снова взяться за таблетки или сходить к врачу. Этого мне хотелось меньше всего, к тому же я слишком хорошо помнила советы Барбары: «Дистанция, Лекси! Помни о дистанции. Этим ты поможешь и ей, и себе».

И я занялась привычными субботними делами. Тренажерный зал, магазин, химчистка заняли у меня все утро. Перед обедом я снова позвонила Лекси, но ответа не было. После обеда я снова набрала ее номер – с тем же результатом. На мгновение перед моим мысленным взором встала картина: Лекси в Ласточкином Гнезде смотрит на звонящий телефон и злорадно усмехается. Ты не берешь трубку, и я не буду! Возможно, впрочем, она слишком ушла в свою болезнь. Или просто обиделась.

Один – один.

– Это снова я, – проговорила я, когда после сигнала включилась голосовая почта. – Я понимаю, что ты сердишься, но все равно, сделай мне одолжение – позвони. Я беспокоюсь.

Мой голос прозвучал резко, отрывисто, и в нем ясно чувствовалась досада. Я и впрямь была раздражена не на шутку, однако к началу четвертого я действительно заволновалась. Или просто сильнее разозлилась. Как бы там ни было, я решила позвонить Диане.

– Лекси снова перестала принимать таблетки, – сказала я вместо приветствия.

– Вот как? Я ничего не знаю – она давно мне не звонила. И сообщений… сообщений тоже не оставляла.

Это было странно. Когда у Лекси случался приступ болезни, она начинала звонить всем подряд, начиная с нашего отца и Дианы, причем через полчаса забывала о своем звонке и начинала названивать снова.

– Ну, значит, мне повезло, – вздохнула я. – Мне она оставила на автоответчике с десяток сообщений, но в них нет ни капли смысла. А теперь она не берет трубку.

– Хочешь, я загляну к ней? Вечером мне все равно надо в ту сторону – в Ганновере будет вечер поэзии, и…

– Вечер поэзии?

– Не бойся, я вовсе не превратилась в надменную интеллектуалку, – рассмеялась Диана. – Или ты воображаешь, что я стала хиппи и хожу теперь в черном свитере и берете? Вовсе нет! Просто я ухаживаю за одной женщиной, а она любит стихи.

– Да?.. – Я фыркнула. Десять лет назад наша пятидесятишестилетняя тетка неожиданно развелась с нашим дядей Ральфом и открыто объявила о том, что предпочитает женщин. С тех пор она меняла партнерш чуть не каждый месяц. «Наверстывала упущенное», как она выражалась. Обычно Диана звонила мне каждое воскресенье, чтобы узнать, как мои дела, однако в последний раз я разговаривала с ней недели две назад. Я, однако, не волновалась, решив, что тетка либо закрутилась на работе, либо у нее появилось очередное «увлечение».

– Вино, книжный магазин и немного поэзии располагают к чудесам любви.

– Вот уж не знаю, при чем здесь любовь, – проговорила я.

– При чем здесь любовь? – пропела Диана, подражая Тине Тернер. – Гм-м… Или ты считаешь ее чувством второго сорта? Кстати… – Она усмехнулась. – Кстати, как поживает Фил?

Я только вздохнула.

– Мы расстались почти год назад. Официально и окончательно. – Прикрыв глаза, я вспомнила, какое у него было лицо, когда я сказала, что между нами все кончено. Его щеки, с которых никогда не сходил румянец, побледнели, губы приобрели фиалковый оттенок, словно он задыхался. Решающее объяснение произошло в бакалейном магазине (можете себе такое представить?!) сразу после того, как Фил в миллионный раз объяснил мне, почему мы оба только выиграем, если будем жить вместе. Когда я столь грубо его прервала, он говорил о том, что, если мы съедемся, каждому из нас не нужно будет покупать свою зубную пасту, свой кофе в зернах и свое средство для чистки унитаза. Мы как раз остановились у стеллажа с зубными пастами, и я сказала, что никогда не смогу быть таким человеком, каким он просит меня стать, – человеком, который будет делить с ним все.

В том числе зубную пасту и средство для унитаза.

– Я помню, – сказала Диана. – Но ты говорила, что он иногда тебе позванивает, и я подумала…

– И что ты подумала?

– Что тебе, возможно, захочется дать ему еще один шанс, Джеки. Ты еще слишком молода, чтобы разыгрывать из себя старую деву. Фил – неплохой парень, и…

Это было уже чересчур.

– Ты его просто не знаешь. Ты даже ни разу его не видела!

– А кто в этом виноват? – парировала Диана. – Вы с ним встречались, кажется, года три, и за все это время ты ни разу не привезла его сюда.

Я только вздохнула. Одной из тем бесчисленных споров, которые мы вели с Филом чуть не каждый день, было мое упорное нежелание знакомить его с родственниками. И для этого у меня имелись веские причины. Во-первых, я успела отдалиться от родных и уже не чувствовала себя частью семьи. Ну а во‐вторых… во‐вторых, мне не хотелось самой ставить себя в уязвимое положение.

Я даже не позволила Филу поехать со мной на похороны бабушки.

– А тебе не кажется, Джекси, что ты совершаешь огромную ошибку? – сказал мне по этому поводу Фил. – Тебе не кажется, что те высокие стены, которыми ты ограждаешь свою жизнь, могут помешать развитию наших отношений? Господи, ты знаешь буквально все обо мне и о моей семье, а я… Я не знаю о тебе ничего или почти ничего.

На самом деле с моей стороны это был просто приобретенный рефлекс, как справедливо заметила Барбара во время одного из наших еженедельных сеансов. Защитный механизм, выработанный за годы жизни с Лекси, когда в моей жизни не оставалось места для подруг и ухажеров. Я довольно рано приучилась не приглашать никого домой, потому что моя сестра вполне могла сказать гостю какую-нибудь резкость, совершить какой-нибудь шокирующий поступок, разгласить одну из наших тщательно охраняемых тайн или просто наврать с три короба про меня и про мои дела. Однажды, еще в пятом классе, я имела неосторожность пригласить к себе с ночевкой четырех девочек из школы. Как и следовало ожидать, Лекси затмила меня с первых же минут; весь вечер все внимание было приковано к ней, и только к ней, и она очень ловко этим воспользовалась. Улучив время, сестра тихонько поблагодарила девочек за то, что они пришли.

– Вы – настоящие подруги, если не побоялись подвергнуть свое здоровье опасности ради Джекси, – сказала она, сокрушенно качая головой, после чего рассказала потрясенным девчонкам – в том числе моей лучшей на тот момент подруге Зои Лендовер – об опасной, неизлечимой и, вероятно, заразной болезни, которой я страдаю. Для пущей правдоподобности Лекси воспользовалась какой-то на ходу изобретенной ею псевдомедицинской терминологией, а затем намекнула, что болезнь затрагивает некоторые интимные органы… Я, разумеется, пыталась сказать, что все это вранье, но Лекси посмотрела на меня с хорошо разыгранным сочувствием.

– Почему бы тебе не открыть правду своим лучшим подругам? – сказала она.

В результате все четверо моих одноклассниц позвонили домой и родители забрали их еще до того, как стемнело.

– Как ты можешь быть такой гадкой, Лекс?! – воскликнула я, когда мы с сестрой остались вдвоем в нашей общей спальне.

В ответ Лекси покровительственно улыбнулась и погладила меня по голове.

– На самом деле я тебе только помогла. Открыла тебе глаза. Разве ты не поняла, что это было испытание? К сожалению, ни одна из девочек его не прошла, а ведь ты считала их настоящими подругами, не так ли?!

Да, Лекси постоянно ставила меня в такое положение, когда мне приходилось выбирать между ней и моими друзьями. И я раз за разом выбирала сестру.

Даже после того, как я уехала на другой конец страны, чтобы вырваться из-под ее влияния и сосредоточиться на собственной жизни, даже после нескольких лет регулярных сеансов психотерапии, которые помогли мне установить между нами хоть какую-то дистанцию, Лекси не утратила надо мной власти.

– Спасибо за заботу, тетя, но мне и одной неплохо, – сказала я Диане. – Кроме того, у меня сейчас столько работы, что на романтику просто не остается времени. Я едва успеваю поливать цветы на подоконнике, где уж тут думать об отношениях!

– От работы кони дохнут… – с насмешкой протянула тетка. – Смотри сама не засохни, как твои цветы, а то превратишься в старую деву.

– Мы, кажется, говорили о Лекси, а не обо мне, – напомнила я.

– Ах да… Я была в Гнезде две недели назад. Твоя сестра выглядела совершенно нормальной и, я бы сказала, довольной.

– А после этого ты с ней разговаривала?

– Нет. – В голосе Дианы послышались виноватые нотки, хотя, быть может, мне это только почудилось. – У меня было слишком много работы, и я… Кроме того, как я уже сказала, когда я видела Лекси в последний раз, у нее все было хорошо.

– Я… мне кажется, у нее что-то случилось, так что было бы очень неплохо, если бы ты к ней заглянула. Если, конечно, у тебя есть время.

– Но… – В голосе Дианы прозвучало сомнение. – В последний раз, когда я у нее была, Лекс выглядела совершенно нормально. Во всех смыслах. Она даже приготовила мне лимонад со свежей мятой, которую собрала сама. Когда я приехала, твоя сестра просматривала семейные альбомы – они лежали буквально повсюду. А еще она засыпала меня вопросами – о бабушке, о вашей матери, о Рите. Лекси сказала, что хочет нарисовать наше семейное древо. Может, она и тебе звонила по этому поводу?

– Не знаю, – коротко ответила я. Меньше всего мне хотелось обсуждать с теткой психическое состояние сестры. – Но если ты к ней все-таки поедешь, постарайся убедить ее снова начать принимать лекарства. А если она не послушается, напомни, что она ненавидит больницы и что отказ от лекарства приведет ее именно туда.

– Хорошо, сделаю что смогу.

После этого мы попрощались, и я достала ноутбук, чтобы привести в порядок сделанные за прошедшую неделю записи и заметки, касающиеся моих пациентов. Увы, сосредоточиться мне никак не удавалось. Я продолжала думать о Лекси, о том, как в десять лет она училась баттерфляю, хотя уже тогда умела прекрасно плавать. Бабушка так и говорила: Алексия, детка, ты плаваешь просто замечательно!

Да, еще в детстве Лекси проявляла себя как человек, которому удается все, за что бы он ни взялся. Для нее все было просто – и математика, и природоведение, и вязание, и плавание. Готовила она тоже превосходно, и наша семья только охала и ахала, поедая очередной кулинарный шедевр, который неизменно оказывался действительно вкусным, благо ни в какие кулинарные книги Лекси никогда не заглядывала.

– Талантливый человек талантлив во всем! – глубокомысленно изрекал наш отец, а у меня комок подкатывал к горлу, потому что мне-то приходилось буквально из кожи вон лезть, чтобы справиться с самым простым делом, получить приличные отметки на экзамене, просто привлечь к себе чье-то внимание. Моя сестра была всеобщей любимицей – ее обожали и наши родители, и учителя, и бабушка, и даже наш приятель Райан, который и не пытался скрыть тот факт, что он по уши влюбился в мою сестру, еще когда ему было всего восемь. Любить Лекси было легко. Она словно излучала какие-то волны, в которые каждому хотелось окунуться.

Баттерфляем Лекси овладела так же легко, как справлялась с любыми другим делами. На протяжении некоторого времени она занималась только им, позабыв про все остальное. Она торчала в бассейне часами; руки двигались по кругу, словно колеса старинного парохода, а лицо то скрывалось под водой, то снова появлялось над поверхностью, когда ей нужно было сделать вдох. И вот удивительно: вместо того чтобы рассердиться на Лекси за то, что она буквально не вылезает из воды, бабушка подарила ей резиновую шапочку «Спидо» – такую же, как у пловцов на Олимпийских играх, и моя сестра на полном серьезе утверждала, что в ней ей плывется намного легче. Кроме шапочки у Лекс были и специальные очки для плавания из красивой голубой пластмассы.

Я смотрела, как плавает Лекси, сидя на бортике бассейна. Присоединиться к ней меня совсем не тянуло, но смотрела я очень внимательно. В воде Лекси переставала быть похожей на мою сестру. На берегу она напоминала бабочку, которая только и делает, что порхает от цветка к цветку, нигде надолго не задерживаясь; если она и останавливала свой полет, то лишь для того, чтобы сверкнуть на солнце своими яркими, прекрасными крылышками и снова отправиться дальше по извилистой траектории мимолетных желаний. Но в воде Лекси была сама сосредоточенность, сама гармония. Плавая, она забывала обо всем – и об установленном бабушкой получасовом ограничении, и о холоде, и об усталости. Казалось, Лекси сама становится частью воды, и я невольно любовалась волнообразными движениями ее ног и быстрыми взмахами мокрых блестящих рук. От долгого сидения на бортике у меня затекали ноги, но я не двигалась, не в силах оторвать взгляд от светлого тела, скользившего в темной, почти черной воде. В движениях Лекси была такая легкость, что мне иногда становилось даже страшно. Я боялась, что она превратится в волну и ускользнет, убежит от меня, даже не обернувшись назад.

* * *

Телефон зазвонил в начале шестого.

– Алло?

– Джеки?.. – Это была Диана, но я не сразу ее узнала. Ее голос дрожал, и я догадалась, что Лекси опять выкинула какой-нибудь номер. Однажды, еще учась в колледже, она точно так же бросила пить лекарства, и… Уж не знаю, что пришло ей в голову, но она застелила пластиковой пленкой пол в своей комнате в общежитии, протянула туда из душа садовый шланг и включила воду. Ущерб составил двенадцать тысяч долларов, которые пришлось выплачивать бабушке. В другой раз Лекси просто исчезла и лишь три недели спустя позвонила маме из Альбукерке.

– Лекси… ее нет.

– Черт! – вырвалось у меня. – Хотела бы я знать, куда ее опять понесло? Ты все внимательно осмотрела? Может, она оставила хоть что-то, что поможет нам догадаться…

– Ее нет, Джеки. Она… – голос Дианы сорвался. – Лекси умерла.

Сначала я ее не поняла. Должно быть, у меня в мозгу перемкнуло какие-то провода, и я решила, что речь идет о ком-то другом, а не о моей сестре. Покачнувшись, я схватилась за стену, чтобы не упасть.

– Я нашла ее… в бассейне. – Диана начала всхлипывать, и я с трудом разбирала ее слова. – Я ее вытащила, позвонила в «Службу спасения», но… Сейчас сюда едут Терри и Райан, они мне помогут.

Мать Райана Терри была старинной подругой моей тетки, а ее мать, Ширли, дружила с бабушкой. Что касалось самого Райана, то он был практически единственным ребенком, с которым Лекси и я играли, когда летом приезжали в Ласточкино Гнездо. Когда-то он был моей первой любовью. Появление Райана в Бранденбурге меня удивило – я была уверена, что он уже давно живет в Южной Каролине.

Стены кухни, где застало меня страшное известие, расплывались у меня перед глазами. Пол качался, уходил из-под ног, и на мгновение мне показалось, что меня сейчас вырвет.

– Ты можешь прилететь, Джеки? Прямо сейчас? – спросила Диана и снова всхлипнула. – Она… она была совсем холодная. И на ней не было никакой одежды! Губы и пальцы синие, даже смотреть страшно. Санитары из «Скорой» ничего не смогли сделать – они сказали, что… что смерть наступила уже несколько часов назад. О господи!.. Точно так же было много лет назад с Ритой. Ах, Джеки, приезжай, пожалуйста!.. – И тетка разрыдалась.

Несмотря на то что я зарабатывала на жизнь тем, что выслушивала совершенно кошмарные, порой просто жуткие истории и прекрасно знала, что следует сказать и что сделать, сейчас у меня подогнулись колени, и я сползла по стене на пол, который продолжал ходить ходуном. Закрыв глаза, я мысленно вернулась на много лет назад, к бассейну, где моя сестра училась баттерфляю. Словно наяву я увидела ее резиновую шапочку и голубой пластик очков, увидела, как ее тело легко, без усилий изгибаясь, стремительно пронзает толщу воды и само становится водою, постепенно растворяясь в ней, исчезая на глазах.

Трясущимися руками я опустила трубку на рычаги и бросилась в туалет. Там меня действительно вырвало несколько раз подряд. Когда в желудке уже ничего не осталось, я опустилась на холодную плитку пола и свернулась клубком, чуть слышно всхлипывая и шмыгая носом.

Из крана мерно капала вода, отсчитывая ржавые секунды.

Какое-то время спустя я попыталась дышать ровнее, глубже. Вдох-выдох. Еще раз – вдох-выдох. Раз-два. Раз-два. Этого не может быть, думала я. Просто не может быть. Лекси не умерла.

Отрицание реальности. Первая стадия принятия смерти по Кюблер-Росс[1].

Набрав в грудь побольше воздуха, я поднялась с пола и посмотрела на себя в зеркало. Мое лицо было в красных пятнах, глаза припухли и покраснели.

– Лекси умерла, – сказала я своему отражению, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. В следующую секунду из глаз у меня снова брызнули слезы, лицо в зеркале расплылось, и мне стало казаться, будто я смотрю на себя девятилетнюю, отраженную черной водой бассейна.

– Ну, что теперь? – спросила я, обращаясь не столько к себе, сколько к своей мертвой сестре.

Бабушка говорит, эта вода умеет исполнять желания.

Эти слова я впервые услышала от Лекси, когда однажды, в конце августа, она разбудила меня далеко за полночь и, вопреки всем бабушкиным запретам, потащила в сад, к бассейну. Ночами было уже довольно прохладно, и моя кожа под тонкой ночной рубашкой сразу покрылась мурашками. Вода в бассейне была, как всегда, черной и холодной; казалось, это она выстудила ночной воздух. На мгновение мне даже показалось, будто в ночной темноте зареяли блестящие снежинки.

– И когда она это тебе говорила? – фыркнула я, хотя мне было не до смеха. Я отчетливо представляла, как много лет назад моя ровесница Рита крадется ночью к бассейну, чтобы загадать желание.

– Сегодня, когда пила на ночь сладкий херес. Ты как раз была в ванной.

Бабушка постоянно секретничала с Лекси, рассказывая ей вещи, которые никогда не рассказывала мне. И не только она. Многие взрослые были с Лекси достаточно откровенны, относясь к ней если не как к равной, то, во всяком случае, как к человеку, который был по меньшей мере на пять лет старше, чем моя сестрица была в действительности. Та же тетя Диана рассказала о бабушкиной агорафобии именно ей, а не мне. Райан тоже любил нашептывать Лекс свои секреты и передавать записки, которые та небрежно совала в карман и никогда не читала. Мне все это казалось страшной несправедливостью.

У бассейна Лекси встала на колени на самый край, опустила лицо к воде и принялась что-то шептать. Слов я разобрать не могла, но говорила она быстро, решительно и твердо. Она как будто читала заклинание, снова и снова повторяя одну и ту же фразу. Лично у меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что Лекси непременно получит то, что просит. Моя сестра всегда получала то, чего хотела.

Встав на бортик чуть в стороне от нее, я наклонилась к воде так низко, что мое дыхание разбудило на поверхности маленькие волны, и прошептала чуть слышно:

– Хочу, чтобы Лекси перестала быть особенной. Хочу, чтобы ей все давалось труднее, чем сейчас. Пусть с ней хотя бы раз случится что-нибудь плохое!

Я моргнула, и в зеркале передо мной снова появилось мое взрослое лицо. Но за моим плечом – я была в этом почти уверена – промелькнуло лицо Лекси, печальное и злое.

Как ты могла?!

И я вдруг с особенной остротой поняла, что для мертвых не существует тайн.

Глава 2

Этель О’Ши Монро.

8 июня 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Вот уже несколько дней я ношу за корсажем яйцо ласточки. Это мой главный секрет.

Я умею хранить секреты. Всегда умела, с самого детства. Ах, какие замечательные секреты у меня тогда были! Я мечтала о самых разных, самых удивительных вещах. В своем воображении я была принцессой из волшебной сказки, спящей красавицей, которая только и ждет, когда ее разбудит поцелуем прекрасный принц.

Были у меня и другие секреты. В ночной темноте я не раз видела ужасные вещи, о которых лучше вообще никогда никому не рассказывать. Иногда, чтобы заставить их исчезнуть, я царапала или колола себя булавкой до́ крови. И, как только на коже появлялись рубиновые капельки, кошмары тотчас отступали. Так было всегда или почти всегда. Следы уколов и царапин, скрытые под платьем, тоже были моими секретами.

– Да уж, ты умеешь держать свои чувства в узде, – говорила мне моя подруга Миртл. – Должно быть, поэтому ты так хорошо играешь в карты, но дружить с тобой нелегко.

Миртл намного старше меня, но здесь, в этом городе, она стала моей лучшей подругой, с которой я делюсь многим. Есть только один человек, которому я готова открыть больше. Это мой Уилл.

Мой дорогой Уилл. Сейчас я смотрю, как он ходит по площадке для пикника. Стои́т прекрасная погода, занятия в школе закончились пару дней назад, и впереди – бесконечное лето с его щедрыми обещаниями и надеждами.

На пикник в городском парке Лейнсборо собралось чуть не все население городка, но детей, конечно, больше всего. Трава пестрит расстеленными одеялами, стоят корзинки с сэндвичами и жареными цыплятами, блестят бутылки лимонада и ледяного чая. На низкой деревянной эстраде появляется духовой оркестр, который будет играть здесь каждую субботу, пока не кончится лето. Люди станут приходить в парк, чтобы послушать музыку и потанцевать. Иногда танцы затягиваются до полуночи, и тогда из сумочек и из карманов появляются плотные бумажные пакеты, а в них – бутылки из-под колы с контрабандным виски, контрабандным канадским пивом и яблочным сидром Честера Миллера. Вино согревает сердца, и всем весело.

Я снова смотрю на Уилла и чувствую, как от любви сладко замирает сердце. Он собирает детей для «бега на трех ногах» – ставит их в пары, связывает ноги, а дети кривляются и хихикают. Уилл не отстает и корчит глупые рожи, делая вид, будто забыл, как вязать узлы, а то принимается связывать вместе собственные ноги. Дети в полном восторге. Я – тоже.

– Привет, дорогая!.. – кричит мне Уилл, и я машу рукой в ответ, но дети продолжают вертеться, требуя внимания.

– Доктор Монро, доктор Монро, смотрите, у меня веревка развязалась, – кричат они, дергая его за выбившийся хвостик рубашки, и Уилл валится на траву, делая вид, что споткнулся. Дети бросаются на него сверху, образуется вопящая и галдящая куча-мала.

Я с трудом отворачиваюсь и едва не налетаю на Джейн Парсонс, с которой мы каждый четверг играем в бридж.

– Я потеряла свою Анну, но теперь я вижу – она в хороших руках, – говорит Джейн, кивая в сторону детей, которые изо всех сил щекочут Уилла. Ее дочь Анна – среди них. – Твой муж умеет обращаться с детьми. В мужчинах это редкое качество, – добавляет она, и я вижу в ее глазах вопрос. Когда же ты подаришь ему ребенка, хочется ей спросить, но она, разумеется, сдерживается.

– Да, это верно, – соглашаюсь я. – А теперь извини, мне нужно проверить, как дела с лотереей…

Я отхожу в сторону, на ходу вытаскивая булавку, которую прячу в складках платья чуть ниже пояса. Зажав головку между большим и указательным пальцем, я, словно фокусник, демонстрирующий трюк с исчезающей монетой, трижды колю себя в ладонь.

Мы с Уиллом женаты уже больше года. Когда мы поженились, мне было тридцать шесть – старая дева по нынешним временам. Уиллу было тридцать девять.

– Есть цветы, которые расцветают очень поздно, – часто говорит мне Миртл и подмигивает. – Но поздние цветы пахнут слаще.

Я была старшей из четырех сестер. Наша мать умерла молодой, поэтому все домашние заботы легли на мои плечи. Я не возражала – мне и самой хотелось, чтобы и у них, и у нашего отца был уютный дом. Повязав мамин фартук, я готовила обеды и ужины, чинила белье, штопала одежду, проверяла у сестер уроки. Свободного времени почти не оставалось, но домашние хлопоты мне в общем-то нравились. Но после того как мои сестры – сначала Бернис, затем Мэри и, наконец, наша младшая, разборчивая и капризная Констанс – повыходили замуж и уехали, чтобы создать собственные семьи, мы с папой остались вдвоем. Несмотря на возраст, папа был еще вполне дееспособен, однако его работа городского врача оставляла не слишком много времени для ведения домашнего хозяйства и готовки. За него все делала я. Кроме того, я помогала ему и в его городском кабинете – вела запись на прием, заполняла истории болезни, занималась канцелярской работой и даже бухгалтерской отчетностью. С математикой у меня всегда было неплохо, поэтому я без труда складывала длинные колонки цифр и выводила внизу итог. Это занятие меня успокаивало и приводило в умиротворенное состояние.

Именно папа познакомил меня с Уиллом, с которым он встретился на медицинской конференции в Бостоне. Очень скоро Уилл начал бывать у нас дома: он обсуждал разные медицинские вопросы с отцом, а со мной играл в карты. Порой мы буквально часами резались в «червы» в нашей маленькой гостиной, потягивали кофе и заедали пирожными с корицей или печеньем с патокой. Каждую неделю, специально к его приходу, я пекла что-нибудь новенькое, такое, чего он ни разу не пробовал.

В Лейнсборо у Уилла была своя медицинская практика, и он никогда не был женат. Слишком много дел, говорил он по этому поводу. Его отец давно умер, оставив Уиллу крупную сумму, нажитую на акциях железных дорог, поэтому у него был очаровательный дом на окраине и новенький автомобиль, а одевался он в отличные костюмы, пошитые на заказ.

Какое-то время спустя я поняла, что неравнодушна к Уиллу, да и он, не скрываясь, за мной ухаживал. Папа был не против. Когда мы объявили о помолвке, он был просто в восторге. Я заикнулась было, что меня устроит и самая скромная свадьба, но папа и Уилл и слышать об этом не хотели. Они планировали «всем свадьбам свадьбу» – грандиозное событие, для подготовки которого им пришлось заручиться помощью всех моих сестер. Папа сам вел меня к алтарю – впоследствии он не раз говорил, что это был самый счастливый день в его жизни и что он жалеет только о том, что до него не дожила моя мать. К сожалению, вскоре он скончался во сне – у него остановилось сердце. В его смерти я винила себя. Я знаю, что с моей стороны это было глупо, и все же меня не оставляло ощущение, что, если бы я не переехала к Уиллу, этого бы не случилось и папа прожил бы еще несколько лет. До сих пор на внутренней поверхности моего левого бедра остался шрам – напоминание о том дне, когда я приехала домой и нашла его мертвым: в панике я слишком глубоко воткнула себе в ногу скальпель, который взяла из шкафчика с медицинскими инструментами. Скальпель я храню до сих пор: завернутый в фольгу, он лежит на дне моей корзинки для рукоделия.

Вытерев с ладони кровь, я снова прячу булавку в складках платья. Мое сердце стучит так часто и сильно, что я начинаю бояться, как бы от этих ударов не треснуло ласточкино яйцо, спрятанное среди кружевной отделки бюстгальтера. Придерживая его рукой, я медленно иду к длинному столу перед фасадом методистской церкви, где идет лотерея. Главный приз – лоскутное одеяло, сшитое сообща несколькими женщинами прихода. Я тоже в этом участвовала. Мы собираем деньги для женского отделения Ассоциации ветеранов зарубежных войн. Полученные от лотереи средства пойдут на помощь малоимущим семьям.

Одеяло вышло очень красивым, и я любуюсь его по-летнему ярким рисунком. Быть может, даже слишком ярким. Как бы там ни было, одеяло выглядело очень нарядно.

– Как идут дела? – спрашиваю я у Кэт Дилейни, секретаря нашего отделения.

– Прекрасно. Почти все билеты уже распроданы, – отвечает она.

Я уже купила десяток билетов, но сейчас беру еще дюжину. Но прежде чем открыть свою сумочку из лакированной кожи и достать деньги, я украдкой осматриваю собственную ладонь. Она выглядит абсолютно нормально, на коже краснеют только три крошечные точки – следы уколов. Хорошо. Три – магическое число.

Ко мне направляется Рут Эдселл со своей дочерью Ханной. Девочке, наверное, уже исполнилось шестнадцать, и она как две капли воды похожа на мать. Рут – лучшая городская портниха, и Ханна решила пойти по ее стопам. Они обе участвуют в швейном кружке, который я посещаю по понедельникам. Жизнь в Лейнсборо мне нравится – здесь у меня много интересных занятий, которые помогают скоротать время. Женский клуб, вышивальный кружок, благотворительность и даже ежемесячный лекторий, для которого мы по очереди ищем интересных людей и специалистов в тех или иных областях. Буквально на прошлой неделе у нас выступал специалист по выращиванию роз. Он рассказывал так интересно, что мы пригласили его приехать еще раз.

– Как поживаете, миссис Монро? – вежливо говорит Ханна. Она прекрасно воспитана, на ее щеках цветет румянец, а с лица не сходит улыбка. Насколько мне известно, они с матерью не только похожи, но и очень близки. У них одинаковая походка, да и улыбаются они одинаково, наклонив головы под одинаковым углом.

– Вы, дамы, превзошли самих себя, – говорит Рут. – Одеяло выглядит просто божественно!

Я оборачиваюсь и вижу, что бег на трех ногах уже начался. Уилл подскакивает на одном месте и вопит едва ли не громче всех, подбадривая участников. Когда гонка заканчивается, он раздает детям сладости-призы и одобрительно треплет каждого по голове. Дети в изнеможении валятся на траву и сосут свои леденцы, а Уилл идет ко мне. Лицо у него такое, словно я – его главный приз. Он берет меня за руку, целует каждый палец, а потом ведет к тому месту, где расстелено наше одеяло для пикника. Мы садимся, и я достаю из нарядной ивовой корзинки чашки и тарелки, а также еду, которую я приготовила к сегодняшнему празднику: крошечные сэндвичи, его любимый салат с маринованной свеклой, холодный лимонад в глиняном кувшине и лимонный пирог со взбитыми сливками. Уилл снова наклоняется и целует меня.

– Ты у меня просто замечательная, – говорит он. Лицо у него все еще красное после возни, рубашка покрыта зелеными травяными пятнами, напомаженные волосы растрепались, и он проводит по ним ладонью, чтобы привести в порядок. Я вижу, как его взгляд метнулся туда, где на лужайке разлеглись дети, и чувствую в горле тугой комок.

Мы, разумеется, много раз говорили с ним об этом. О ребенке. О нашем ребенке. Бывало, мы до поздней ночи обсуждали, как мы его назовем, спорили, если имя казалось глупым.

– Назовем его Барнабас Рекс, – говорил Уилл.

– Только если это будет мальчик, – возражала я. – Да и то… мне как-то…

– Это очень красивое имя. И оно такое… респектабельное, солидное, – настаивал он. – У меня был дядя, его так и звали – Барнабас.

– Врешь ты все, не было у тебя никакого дяди Барнабаса!

– К несчастью, ты права. Не было. Ну а если родится девочка?

– Брунгильда, – говорила я убежденно. – Только не говори, что у тебя была тетка с таким именем!

– Не скажу…

Еще мы говорили о том, каким будет наш малыш, на кого он будет похож, в какой цвет лучше покрасить стены в детской, кем он станет, когда вырастет, – врачом, как папа, швеей, как мама, или, может быть, даже президентом Соединенных Штатов. И даже после того, как усталость брала свое и мы замолкали, каждый из нас подолгу лежал без сна, стараясь представить себе нашего будущего ребенка – человеческое существо, которое будет нашим продолжением и которое мы будем любить.

Но пока что никакого ребенка у нас нет, и я начинаю бояться, что со мной что-то не так. Уиллу о своих страхах я ничего не говорила, но, думаю, он начинал кое о чем догадываться. Да, мне уже исполнилось тридцать семь. Пройдет еще немного времени, и будет уже поздно. Чего я только не перепробовала, чтобы зачать!.. Втайне от Уилла я – по совету сестер и других женщин – глотала горькие настойки, а после близости часами лежала, подложив под бедра подушку. Потом я узнала про яйцо ласточки.

Об этом народном средстве рассказала мне миссис Таттл, которая играет у нас в церкви на орга́не. По ее словам, женщина, которая хочет ребенка, должна взять из гнезда ласточки яйцо и в течение трех дней постоянно носить его с собой, а потом закопать в землю. В течение нескольких недель я выслеживала ласточек, ожидая, пока они отложат яйца, потом едва не свалилась со стремянки, когда (чувствуя себя преглупо) полезла к гнезду, прилепившемуся под карнизом нашего дома. Добыв яйцо, я завернула его в шелковый платок и спрятала в одежде. Уиллу я не сказала ни слова.

Завтра я закопаю яйцо во дворе.

Уилл дожевывает бутерброд и, вытянувшись на одеяле, закидывает руки за голову и глядит на облака.

– Вон то облако похоже на медвежонка, – говорит он. – Его зовут Оскар.

– Вижу, – отвечаю я. – Точь-в-точь Оскар. Похоже, он плывет прямо вон к тому за́мку.

– К за́мку? А по-моему, это облако больше похоже на корабль.

– И верно, – отвечаю я. – Может быть, это медведь-пират? Медвежонок Оскар, главарь банды медведей-пиратов! Свистать всех наверх! Он плывет вон к тому острову далеко на западе, чтобы там, на берегу, зарыть свой пиратский мед.

Мы смеемся. Уилл берет меня за руку и целует в нос. От этого у меня начинает слегка кружиться голова и на душе становится легко-легко. Так легко, что я готова плыть на облаке вместе с медвежонком Оскаром. У нас есть наша любовь, думаю я. И с моей стороны было бы чистым эгоизмом желать большего.

– Я приготовил тебе один сюрприз, дорогая, – говорит тем временем Уилл и ухмыляется как мальчишка. – Ты никогда не слышала о бранденбургском источнике?

– Нет. А что это такое?

– Это источник, или ключ, который бьет из-под земли. Точнее, их там четыре – четыре ключа, вода которых накапливается в небольшом бассейне и содержит массу полезнейших солей, минералов и прочего. Уже несколько десятилетий люди, страдающие хроническими и запущенными болезнями, ездят туда, чтобы поправить здоровье… У меня есть несколько пациентов, которые утверждают, будто несколько погружений в этот бассейн способны вылечить любую болезнь – от подагры до злой чахотки. Это, правда, весьма сомнительно, но… Говорят, что вода источника действительно очень полезна. Правда… – добавляет он, слегка приподняв бровь, старательно, но безуспешно изображая Мефистофеля, – …правда, некоторые утверждают, что эта вода проклята. Об этом месте рассказывают множество страшных историй.

Уилл знает, что я очень люблю страшные и таинственные истории, и начинает говорить низким, скрипучим голосом.

– Да-да, этот источник проклят, а в воде, в черной, непроглядной воде, обитают чудовища. Их никто никогда не видел, но некоторые люди, которые ходили к источнику в одиночку, бесследно исчезли.

– Вот как? – говорю я, подавляя легкую, но приятную дрожь. Интересно, каково это – исчезнуть навсегда?

– Все это, разумеется, сказки, – добавляет Уилл нормальным голосом. – А не сказки то, что на источниках открылся один из лучших в Вермонте отелей. Он и в самом деле очень красив… – С этими словами он слегка приподнимается и достает из кармана изрядно помятый рекламный проспект.

– Вот, взгляни сама.

Я разглядываю проспект. На обложке изображен совершенно очаровательный, чисто выбеленный дом, на заднем фоне зеленеют два высоких крутобоких холма. Дом довольно большой – в нем три этажа и мансарда; нижний этаж по всему периметру опоясан широкой крытой верандой, на верхних этажах устроены балконы. Перед фасадом бьет фонтан, а вокруг раскинулся ухоженный сад.

– Какая прелесть! – вырывается у меня. – Выглядит просто шикарно!

Раскрыв проспект, я начинаю читать:

«Приглашаем в наш курортный отель «Бранденбургский источник» в Вермонте! Это самое лучшее место для самых разборчивых и требовательных клиентов, укрытое от шума и суеты в самом сердце романтического Зеленогорья. Испытайте на себе действие целебного источника, вода которого возвращает здоровье и молодость. В нашем отеле имеется 35 отдельных номеров, в которые подается чистейшая вода из источника. Вам также могут понравиться изысканная кухня мирового класса, теннисные корты, солярий и сады, где цветут сотни роз европейских сортов. Открыто с мая по ноябрь. Не мешкайте, забронируйте номер уже сегодня!»

– Звучит как в сказке, – говорю я.

Позади нас дети покончили с лакомствами и затеяли игру в салки.

– Последний шанс, ребята! – доносится до меня голос Кэтрин. – Разбирайте билеты, и мы начинаем лотерею! Смотрите не упустите удачу!

Духовой оркестр играет «До свидания, скворцы!». В воздухе пахнет яблоневым цветом и свежескошенной молодой травой.

– Как насчет того, чтобы съездить в этот отель в следующие выходные? – предлагает Уилл, слегка повышая голос, чтобы я могла расслышать его за шумом. – Ты не против?

– Конечно, я не против! Я не против, но… Мы что-то празднуем?

– Разве нам нужен повод, чтобы провести в хорошем месте романтический уик-энд вдвоем?

– Не нужен, – подтверждаю я и целую его в щеку. От него пахнет кремом для бритья и помадой для волос. – Мне… мне очень нравится твое предложение. Это даже не предложение, а… мечта! – Я ложусь на одеяло и, подняв руку к груди, чуть касаюсь платья в том месте, где лежит теплое ласточкино яйцо.

Глава 3

6 июня 2019 г.

Мой самолет вылетел из Сиэтла в половине восьмого.

Перед отъездом я успела позвонить своей соседке Люси и попросить ее хотя бы изредка поливать мои цветы и забирать почту. Еще я связалась со всеми клиентами, запланированными на будущую неделю, и отменила наши встречи, направив их к Карен Херст – психологу, вместе с которой мы арендовали городской кабинет. Карен была не против, она всегда говорила, что с радостью подменит меня в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств.

Набравшись храбрости, я позвонила и отцу, с которым не разговаривала уже несколько недель, но он не взял трубку. Когда включилась голосовая почта, я сказала:

– Тед, это Джеки. Срочно перезвони мне, как только получишь это сообщение.

Последней я позвонила Барбаре и рассказала ей о том, что случилось.

– Она… она звонила мне в свой последний день, за считаные часы до смерти, а я… Я не взяла трубку! – пробормотала я, подавляя рыдание.

– Ты не должна ни в чем себя винить, Джеки, – твердо сказала Барбара. – Ни в чем, слышишь?!

– Я понимаю, – ответила я. – И все-таки… все-таки…

Барбара велела мне звонить в любое время, если мне вдруг понадобится профессиональная помощь. Главное, сказала она, я не должна спешить. Я должна дать себе возможность свыкнуться с ужасной новостью и не стесняться проявлять чувства, которые я буду испытывать

– Го́ре – это хищник, который всегда голоден, и он ждет, – сказала она в заключение, а я подумала: что-то в этом роде могла бы сказать моя сестра.

* * *

И вот я наконец сижу в кухне бабушкиного дома и допиваю последний кофе, который привезла с собой в термосе. Мои сумки все еще стоят в прихожей – я достала из них только смену белья, чтобы переодеться после душа. Я думаю о Лекси и вспоминаю глупую песенку, которую она сочинила, когда мы были маленькими. «Джекси, глупая башка, в сад не делай ни шажка. Если в ямку упадешь, на ужин Заксу попадешь».

– Кто это – Закс? – перебила я. – Какое-то чудовище? Вроде крокодила?

– Хуже, Джекси, гораздо хуже! – Лекси широко ухмыльнулась. – Стоит тебе встретиться с ним один-единственный разочек, и ты уже никогда-никогда не будешь прежней. И что бы ты ни делала, тебе уже никогда не стать такой, как прежде! – И она принялась горланить: – Ни топор, ни пистолет не помогут тебе, нет. Если встретишь Закса ты – от него скорей беги. Слышишь Закса за плечом? Не отстанет нипочем!»

Тряхнув головой, я отогнала от себя это воспоминание и подошла к раковине, чтобы сполоснуть чашку. Позади меня раздался какой-то шорох, и я быстро обернулась, ожидая увидеть… кого? Лекси? Закса?

Слышишь Закса за плечом?

Горе – это хищник, который всегда голоден.

Перед тем как отправиться в аэропорт, я сделала одну вещь, которую не могла не сделать, но несколько раз откладывала. Я подошла к автоответчику, включила воспроизведение и прибавила громкость. Из динамика раздался голос, он заполнил собой всю комнату, толкнул меня в грудь, загремел в ушах, в голове, в сердце. На подгибающихся ногах я попятилась и рухнула на диван. Не замечая слез, текущих по моему лицу, я прослушала все четырнадцать сообщений, которые оставила мне сестра. Нет, она не декламировала наши детские стишки, не пела песенки о выдуманных чудовищах, которые были хуже крокодила. Я слушала ее сбивчивую речь, слушала слова, которые она второпях произносила на редкость небрежно, глотая окончания и предлоги. В основном Лекси перечисляла какие-то численно-буквенные координаты, расстояния, глубины, словно речь шла о карте Мирового океана. «Я знаю, это звучит невероятно, – говорила она, – но я совершенно уверена… Числа не лгут! Вчера в точке Д-9 глубина была шесть метров. Сегодня – больше пятидесяти! Как ты это объяснишь, Джекс? И ведь я это не выдумала, я видела это собственными глазами!»

Постепенно сообщения становились все более нервными и отрывистыми.

«Какого черта ты не берешь трубку, Джекс? Я все сделала по науке, как нас учили в школе. Да ответь же ты, черт тебя побери!»

Под конец голос Лекси звучал хрипло, словно она бесконечно устала и отчаялась.

«Ну почему ты не берешь трубку, Джекс? Я же знаю, что ты дома. Не смей так обращаться со мной, слышишь?! Хреновый из тебя социальный работник, если ты даже не хочешь мне ответить!»

И наконец, последнее сообщение. Голос сестры упал до шепота, который прерывался глухими рыданиями. Мне даже пришлось наклониться к динамику, чтобы разобрать слова.

«Она здесь, Джекс. Боже мой, она все время была здесь!»

Глава 4

14 июня 1929 г.

Бранденбург, штат Вермонт

До Бранденбурга мы добрались без проблем, просто по карте. Я держала ее в руках и подсказывала, куда ехать, а Уилл крутил руль нашего пыхтящего туристического «Франклина», с трудом одолевавшего крутые подъемы и повороты. На заднем сиденье громоздились чемоданы и шляпные коробки. Дорога, словно большая черная змея, петляла между холмами. День был восхитительный, мы ехали с опущенным верхом, поэтому, чтобы волосы не слишком растрепались, я надела модную шляпку-«колокол». Дорога до Бранденбурга заняла часа четыре, и за это время мы видели больше коров и овец, чем людей или автомобилей. Бо́льшую часть пути к шоссе вплотную подступали леса или пастбища, лишь изредка вдалеке мелькали крошечные поселки, состоящие из десятка домишек, церкви и лавки. Солнце щедро светило с высоты, и в его лучах зелень лесов переливалась всеми оттенками изумруда. Несколько раз мы пересекали железнодорожные пути, но ни одного поезда я так и не увидела.

Небольшой городок Бранденбург выглядел по-старомодному привлекательно: крошечное пожарное депо, две церквушки (методистская и пресвитерианская), почта и довольно большой магазин, у которого мы остановились, чтобы спросить дорогу и выпить содовой.

Сначала мне показалось – в магазине никого нет, даже продавца. Пол из неровных щелястых досок поскрипывал при каждом шаге. К стене над прилавком была прибита огромная голова лося с неправдоподобно большими рогами. Толкнув Уилла локтем, я показала на нее и спросила шепотом:

– Как ты думаешь, как его звали?

– Наверное, Стэнли, – так же шепотом отозвался Уилл.

– Бедняга Стэн!..

Потом в проходе между стеллажами показалась какая-то женщина в старой соломенной шляпе, задумчиво наполнявшая свою корзинку яйцами, пакетами молока и банками кукурузной муки. Магазин, похоже, торговал всем: патокой, шляпами, рыболовными принадлежностями, сигаретами, нитками и брикетами льда. На прилавке рядом с кассой я заметила большой деревянный ящик, заполненный стеклянными банками, в которых обычно продают желе. В банках была вода. Рукописное объявление гласило: «Вода из целебных бранденбургских источников. Всего 5 центов! ГАРАНТИРОВАННО ИЗБАВИТ ОТ ЛЮБЫХ БОЛЕЗНЕЙ!!!»

– Это настоящая вода из источника, мисс, – проговорил пожилой бородатый мужчина, неслышно появившийся за прилавком. – Я сам набрал ее в источнике. У нее немного необычный вкус, но тот, кто выпьет несколько глотков, перестает жаловаться на здоровье. А еще говорят – эта вода приносит удачу. – Он перехватил мой недоверчивый взгляд и кивнул. – С ее помощью моя жена вылечилась от подагры. Я сам тоже ею пользовался. Когда-то, когда я был молод и глуп, я очень сильно обжег руку. Кожа обуглилась и почернела, к тому же рана загноилась и очень болела. Лекарства не помогали, и я отправился к источнику. В течение недели я каждый день погружал руку в воду, и мой ожог очень быстро зажил. – Он протянул нам для осмотра свою правую руку. – Вот, поглядите! Даже шрама не осталось!

Уилл окинул его руку профессиональным взглядом.

– Поразительно! – заключил он. – А каков минеральный состав этой воды, вы не знаете?

Продавец покачал головой и протянул нам одну из банок.

– Не знаю, конечно. Я знаю только одно – эта вода действует лучше всяких лекарств, и готов поклясться в этом на Библии. Больные приезжают на наш источник с того самого дня, как был основан этот город. Целебные свойства этой воды широко известны – у нас бывают люди со всей страны… – Он потряс банкой. – Берите, не пожалеете. Всего пять центов.

– Нет, спасибо, – ответила я, широко улыбнувшись. – Дело в том, что мы как раз едем в отель «Бранденбургский источник». Мы зарезервировали номер на выходные, так что у нас будет очень много такой воды.

– Да уж… – Продавец криво ухмыльнулся. – В наши дни, чтобы добраться до целебной воды, приходится выкладывать денежки, и немалые.

– А как вы добыли воду, которую продаете? – поинтересовался Уилл.

– Я ведь местный, – пояснил продавец, и я увидела, как заиграли желваки у него на скулах. – Бенсон Хардинг может огородить источник самой высокой стеной, но вода в нем – она все равно ему не принадлежит. Этой водой нельзя владеть.

– Это верно! – вступила в разговор женщина в соломенной шляпе, которую мы заметили в проходе. Сейчас она приблизилась к нам сзади и теперь рассматривала выстроившиеся на прилавке большие шарообразные вазы со сладостями: лимонными леденцами, мятными подушечками, лакричными конфетами и прочим. Рядом стояла коробка с жевательной резинкой «Тибери». – У нас тут уже был один, который объявил источник своей собственностью. Он плохо кончил.

– Как это? – удивилась я.

– Его звали Нельсон Девитт, – сказал продавец. – Участок, который купил мистер Хардинг для своего отеля, раньше принадлежал ему. Честно говоря, он был немного странным, этот Девитт. Он владел здесь небольшой гостиницей. Кроме того, он разливал воду в бутылки и отправлял поездом в Нью-Йорк и Бостон. Называлось – «Эликсир Девитта».

– И что с ним случилось? – спросил Уилл.

– Утонул. – Продавец покачал головой. – Как я уже сказал, ни один человек не может владеть целебным источником. Природа создала его не для этого.

– И все равно этот источник – мрачное место, – снова вмешалась женщина. – От него лучше держаться подальше.

– Ну, Гарриет, зачем ты пугаешь гостей?

– Это правда, и ты это знаешь! – отрезала она и посмотрела на продавца взглядом, исключающим любые возражения. Тот только шевельнул губами, словно собираясь сказать что-то еще, но, по-видимому, почел за лучшее промолчать.

– У нас здесь есть еще озеро, на его западном берегу стоит действительно хороший отель, – продолжала Гарриет. Называется «Сосновый мыс». Там можно купаться, кататься на лодке, рыбачить… Каждые выходные в отеле устраивают танцевальные вечера. Если уж вы решили провести выходные на природе, поезжайте лучше туда.

– Спасибо вам за совет, но мы, пожалуй, все-таки отправимся на источники, как и собирались, – сказал Уилл, опуская на прилавок десятицентовую монету. – Две бутылки содовой, пожалуйста, – обратился он к продавцу. – И еще, не подскажете – как нам лучше доехать до «Бранденбургского источника»?

Продавец достал из охладителя колу.

– Сейчас повернете налево, а на развилке – направо. Следуйте указателям, и попадете прямо к отелю. Возможно, по пути вы догоните отельный автобус – он только что проехал. Каждый день в пять часов он отправляется на станцию за постояльцами, которые приезжают поездом. Если что, держитесь за ним.

Гарриет неодобрительно покачала головой. В своей соломенной шляпе она была похожа на большой недозрелый подсолнух. Когда мы выходили из магазина, я услышала, как она вполголоса сказала продавцу:

– По крайней мере, я их предупредила.

* * *

– Тебе не кажется это немножечко странным? – спросил Уилл, когда, держа в руках ледяные бутылки с колой, мы вернулись в машину. – Видела ты его руку? Никаких шрамов, никаких следов! Так не бывает. И если он действительно когда-то ее обжег, это… это просто удивительно!

Он повертел бутылку с колой в руке.

– Должно быть, в этой воде содержится какой-то минерал с антисептическими свойствами. Или комбинация минералов. Интересно, проводился ли когда-нибудь химический анализ этой воды? – Уилл посмотрел на бутылку так, словно ответы на его вопросы находились внутри.

– А что ты думаешь об этой Гарриет и ее предупреждениях?

– В здешних краях зимы длинные… а это весьма способствует появлению легенд, которые хорошо рассказывать у камина долгими зимними вечерами, – ответил он. – Я тебе, кажется, уже говорил, что об этом источнике рассказывают много всяких глупостей.

«Мрачное место», – вспомнила я, когда мы отъехали от центра города и свернули на дорогу, убегавшую дальше в холмы. На их склонах не было видно никаких следов человеческого жилья – только голые скалы и лес. Лишь изредка попадались низкие, полуобвалившиеся каменные стены. Воздух стал заметно холоднее, а деревья подступали к дороге так близко, что казалось – еще немного, и они сомкнутся прямо перед радиатором нашей машины. Постепенно у нас обоих появилось ощущение, что мы каким-то образом сбились с пути, потому что в этом необжитом, диком краю просто не могло быть никаких шикарных отелей вроде того, который я видела в проспекте. Узкий проселок становился все у́же, «Франклин» тяжело переваливался на ухабах или буксовал в грязи, оставшейся, как видно, еще с весны, когда талая вода сбегала по склону. Колеи, в которые мы угодили всеми колесами, были такими глубокими, что вырваться из них оказалось невозможно, и вскоре мне стало казаться, будто дорога нарочно не дает нам свернуть, изменить направление. Теперь мы могли двигаться только вперед – вперед до самого конца. Но что ждет нас там?

Иногда мне казалось, что мы вот-вот застрянем и нам придется торчать посреди леса бог знает сколько времени. За всю дорогу мы не встретили ни одного автомобиля, ни одной телеги. Это, впрочем, было даже хорошо, так как на такой узкой дороге двум машинам было бы просто не разъехаться. Даже автобус, о котором говорил продавец в магазине, куда-то пропал, и нам оставалось рассчитывать только на собственные силы.

Я уже была готова предложить Уиллу ехать назад – мне казалось, что задним ходом мы как-нибудь доберемся до места, где дорога станет пошире и мы сможем развернуться, чтобы, забыв о всех чудесных источниках на свете, вернуться в наш милый дом в Лейнсборо, но тут на обочине вдруг возник белый деревянный щит, на котором было написано, что до отеля осталась одна миля. После этого подъем стал еще круче, и дальше мы ползли буквально со скоростью улитки. Ветви деревьев над дорогой почти сомкнулись, мы двигались словно в сумрачном зеленом тоннеле, который засасывал нас в себя, будто гигантский пищевод. Потом появился еще один щит-указатель. Если верить ему, до отеля оставалось полмили, но я не верила. Мне казалось, будто это обман и кто-то нарочно заманивает нас в глубь леса, чтобы расправиться с нами. Я понимала, что это глупости, но подсознательный, иррациональный страх был сильнее любых доводов разума.

– Все-таки мне кажется, мы едем не туда, – с трудом выдавила я.

– Этого не может быть, ты же видела указатели, – возразил Уилл, но я заметила, как побелели от напряжения его пальцы, когда он сильнее стиснул руль. – И потом, ты же видишь – дорога слишком узка́. Здесь нам не развернуться.

Но не успел он сказать эти слова, как деревья расступились, и перед нами внезапно, как в сказке, появился отель. Он был так красив, что у меня перехватило дыхание. От восторга я взвизгнула, как школьница, и вцепилась пальцами в локоть Уилла. Он, казалось, был потрясен не меньше меня.

Отель стоял на обширной поляне, со всех сторон окруженной лесом. На заднем плане высились два ярко-зеленых холма, похожие на задник театральной декорации. Само здание выглядело еще эффектнее, чем на картинке в проспекте: три этажа, мансарда, круговая веранда и аккуратные балконы. Белоснежные стены сияли, точно луна в ночном небе. Прямо перед фасадом выбрасывал в небо хрустальную струйку круглый мраморный фонтан, окруженный цветочными клумбами. Чуть правее раскинулся ухоженный розарий, спланированный в виде концентрических окружностей; в самом центре виднелась изящная деревянная беседка, увитая розами плетистых сортов. Но больше всего меня поразили настоящие павлины, которые свободно разгуливали по лужайкам, время от времени издавая пронзительные крики и разворачивая свои красочные хвосты.

Уилл свернул на подъездную дорожку из дробленого камня и остановился. Мальчишка-посыльный забрал наш багаж. Следом за ним мы вошли в вестибюль, чтобы зарегистрироваться. Вестибюль был великолепен! Паркет и стойка из клена были отполированы до зеркального блеска, на стенах висели пейзажи, с потолка, сверкая удлиненными каплевидными подвесками, свисала огромная хрустальная люстра, а двери обрамляли портьеры тяжелого красного бархата.

Клерк за стойкой записал нас в книгу и показал на карте, висевшей за его спиной, теннисные корты, дорожки для прогулок, дендрарий и, разумеется, сам источник.

– Давай пойдем туда прямо сейчас, – предложила я Уиллу, не в силах сдержать нетерпение. Судя по карте, бассейн, где накапливалась целебная вода источника, располагался позади отеля, почти у границы леса. Клерк покачал головой:

– К сожалению, сегодня уже поздно, мэм. Ради безопасности отдыхающих после пяти часов источник для посещения закрыт. – Он отвернулся, словно отчего-то вдруг занервничал. Мне это показалось странным, но клерк уже взял себя в руки и широко улыбнулся: – Он откроется завтра, в восемь утра, мэм.

Уилл был разочарован не меньше меня.

– Жаль, очень жаль, – проговорил он. – Но… В вашем проспекте написано, что вода из источника подается в номера. Это верно?

– О, разумеется, сэр. Пока вы у нас в гостях, вы каждый день будете купаться и пить нашу целебную воду.

* * *

Поднявшись в наш номер на втором этаже, мы первым делом налили себе из крана по стакану воды.

– Ну, за то, чтобы наши желания исполнились! – улыбнулся Уилл и чокнулся со мной.

Вода была прозрачной и холодной и слегка отдавала металлом. Ее ржавый привкус, чем-то напоминавший вкус крови, стоял у меня в горле, даже когда я поставила опустевший стакан на стол.

– Ну, что скажешь? – улыбнулся Уилл. – Ты уже чувствуешь себя здоровее?

Я рассмеялась.

– Не думаю, что все произойдет так быстро.

Он слегка нахмурился, глядя на остатки воды в своем стакане.

– Немного отдает ржавыми гвоздями, тебе не кажется?

Окна нашего номера выходили к фонтану. Стены были оклеены обоями с растительным узором, в спальне поражала воображение огромная кровать с балдахином, в небольшой ванной комнате стояла тяжелая бронзовая ванна на львиных лапах. Выйдя на балкон, чтобы полюбоваться фонтаном и цветами, я вдруг почувствовала себя странно. Это было чем-то похоже на дежавю, но не совсем. У меня даже слегка закружилась голова, я покачнулась, и Уилл бережно поддержал меня, обняв за талию.

– Осторожнее, – проговорил он. – Это, наверное, от воды. От воды и от чистого лесного воздуха.

– Это место… – медленно проговорила я. – Мне кажется, я его знаю. Нет, я, конечно, никогда здесь не бывала, но… Может быть, я читала о нем или о чем-то очень похожем…

– Где же ты могла о нем читать?

– В сказках! – выпалила я. В тот же момент прямо под балконом закричал павлин. В воздухе плыл густой, одуряющий аромат роз.

Уилл поцеловал меня в волосы.

– Наверное, не в сказках, а в проспекте. Ты же изучила его вдоль и поперек.

– Дело не в том, как все это выглядит, – попыталась объяснить я. – Дело в… ощущении. Мне даже кажется – мы должны были здесь оказаться. Это как вернуться домой после долгой отлучки, как…

Уилл смерил меня удивленным взглядом.

– Иногда тебя посещают весьма странные мысли. – Он снова поцеловал меня, поцеловал в губы, и я ответила на поцелуй. Его руки, обвившие мое тело, были сильными и надежными, они крепко держали меня, пока весь мир взбесившимся волчком кружился вокруг нас.

Глава 5

16 июня 2019 г.

В похоронном бюро я сказала, что мы хотели бы провести краткое отпевание непосредственно в траурном зале. Когда? В среду.

– Как думаешь, это не слишком скоро? – спросила тетя Диана, сжимая руль обеими руками. Выглядела она, как обычно, на все сто: медно-рыжие волосы стянуты в аккуратный пучок, строгий брючный костюм темно-синего цвета, белоснежная сорочка, бежевая сумочка в тон к туфлям. Даже ее маникюр выглядел совершенно безупречно.

– Нет, – отрезала я. На самом деле я понятия не имела, поторопилась я или нет. Через несколько дней или через несколько недель – какая разница? Все равно я никогда не смогу смириться с мыслью, что Лекси больше нет.

Голова у меня раскалывалась от боли, под ложечкой сосало, к горлу подкатывала тошнота. За последние двадцать четыре часа я ничего не ела и не пила, если не считать кофе и маленького пакетика бесплатных соленых крендельков, который мне дали в самолете. Из аэропорта я собиралась добраться до Ласточкиного Гнезда на такси или арендовать машину, но Диана настояла, что заедет за мной сама. Ехать до бабушкиного дома было часа два: час по шоссе и еще час – по извилистым проселкам. Я хорошо помнила наши трехчасовые путешествия от нашего старого дома в Массачусетсе до Бранденбурга, которые мы совершали каждое лето: велосипеды на крыше, чемоданы в багажнике, груды мягких игрушек в салоне. Бо́льшую часть пути наш отец одной рукой правил, а другой – вертел рукоятки радиоприемника, стараясь подобрать самую подходящую для дальней поездки музыку, которая помогла бы ему забыть, куда именно он едет. Мама на переднем сиденье сидела почти неподвижно и, слегка повернув голову, рассматривала сменяющие друг друга пейзажи за окном. Чем ближе мы подъезжали к Ласточкиному Гнезду, тем напряженнее становилось ее лицо. Я знала, что, как только мы приедем, бабушка предложит родителям пообедать, а они примутся выдумывать любые предлоги, толковать о пробках и прочем, лишь бы поскорее тронуться в обратный путь. В Ласточкином Гнезде они никогда не задерживались надолго: едва разгрузив вещи, они торопливо бормотали приличные случаю фразы («Приятно вам отдохнуть!», «Смотрите ведите себя хорошо, не расстраивайте бабушку!» и так далее) и сразу уезжали. Бабушкин дом родители терпеть не могли. Иногда мне даже казалось – они его боятся. Несколько раз я слышала, как мама говорила, что от него, мол, у нее мороз по коже – слишком много с ним связано плохих воспоминаний. Папа и вовсе утверждал, что Ласточкино Гнездо проклято, что там водятся привидения и прочая нечисть. «Желаю хорошо провести лето в замке Дракулы! – шептал он, целуя нас на прощание. – Главное, берегитесь летучих мышей-вампиров!»

Но мы с Лекси питали к бабушкиному дому совсем другие чувства. По дороге туда мы обычно играли на заднем сиденье в «Двадцать вопросов» или пытались угадать по номерным знакам, из какого штата приехала та или иная машина, но чем ближе мы подъезжали к Ласточкиному Гнезду, тем зеленее и холмистее становился пейзаж за окном, и мы начинали мечтать о том, как будем ходить в универмаг за леденцами, мороженым и рутбиром, спорили, кто первый искупается в бассейне, встретит ли нас Райан в Гнезде или нам придется садиться на велосипеды и ехать к нему в пекарню.

Когда Диана съехала с шоссе на проселок, я почувствовала мягкий толчок в сердце. То же самое я испытывала и тогда, когда на этом самом месте сворачивала с шоссе папина машина. Этот поворот был как обещание грядущих приключений, звонкого беззаботного лета. Но на этот раз вместо прилива беспричинного счастья я ощутила растущую тяжесть, которая очень скоро провалилась куда-то в желудок и там затаилась.

Из решеток кондиционера дул ледяной арктический ветер, отчего салон «Линкольна» Дианы напоминал холодильник. На приборной панели подрагивала пачка визитных карточек с надписью «Диана Харкнесс. Риелтор».

– Я разговаривала с твоим отцом, – проговорила тетка, включая левый поворотник и притормаживая, чтобы пропустить встречный грузовик. Большие темные очки и несколько мазков тонального крема на скулах не могли скрыть того факта, что она устала и изнервничалась.

После этой реплики мы несколько минут молча ехали по узкой двухполосной дороге, которая вела мимо ферм, пастбищ, лесов и заправочных станций. Наконец Диана продолжила:

– Он обещал прилететь во вторник утром. Я отправлю за ним машину.

Я кивнула. Диану и нашего отца связывали довольно своеобразные отношения. Насколько я знала, они всегда были дружны и до сих пор поддерживали довольно тесный контакт, что, впрочем, не мешало Диане во всеуслышание заявлять – она считает, что Тед не оправдал надежд нашей матери, был скверным мужем и отцом и в конце концов подвел и маму, и Лекси, и меня.

– Спасибо, что ты так быстро решила этот вопрос, – сказала я. «А главное – без моего участия», – добавила я мысленно. – Как там Тед?

Мы почти никогда не называли его папой. Подражая маме, Лекси начала называть его Тедом, как только научилась говорить, а за ней и я тоже стала называть родителей «мама» и «Тед». Возможно, в этом проявилось наше подсознательное стремление дистанцироваться от отца, исключить его из членов семьи, так как на каком-то глубинном уровне мы чувствовали: вряд ли он останется с нами надолго.

– Когда я звонила, он был достаточно трезв, чтобы понять, о чем я ему толкую. Впрочем, не могу обещать, что он останется таковым, когда сойдет с самолета.

Да, как ни печально, но отец был из тех людей, которых не представляешь без бутылки пива в руке. Эту картину я видела изо дня в день с самого раннего детства. Он пил, чтобы проснуться, пил, чтобы заснуть, пил по поводу и без повода. И только на первом курсе университета, на лекциях по психологии, я начала понимать: для Теда алкоголь был лекарством, с помощью которого он пытался лечить сам себя. Несколько позднее я убедилась, что все его поведение полностью соответствовало картине биполярного расстройства средней степени тяжести, хотя официально этот диагноз так и не был ему поставлен. Настроение у него менялось так же быстро, как у Лекси. По временам Тед впадал в угнетенное состояние, которое неожиданно сменялось периодами возбуждения, которые он называл «приступами вдохновения». В такие дни он мог сутками не спать, музицируя, делая бесчисленные наброски карандашом, работая маслом или акварелью. Когда мы были маленькими, эти его приливы энергии нам даже нравились – в таком состоянии Тед мог внезапно (часто – очень поздно) повезти нас в кафе, где мы объедались мороженым, или на каток, или в торговый центр, чтобы посмотреть там два фильма подряд и заодно накупить целую гору кистей, красок, мастихинов. Как-то раз нас занесло в музыкальный магазин, где Тед купил нам по гитаре-укулеле.

В последний раз я видела своего отца чуть больше года назад, когда после смерти бабушки Лекси переезжала в Ласточкино Гнездо. Явно черпая силы в болезни друг друга, он и моя сестра смеялись, и шутили, и рисовали на картонных ящиках с вещами какие-то нелепые картинки, вместо того чтобы просто пронумеровать их. Взятый в аренду пикап для перевозки вещей они грузили как попало, швыряя коробки в кузов, а когда они вывалились обратно на землю, устроили вокруг них какую-то дикую пляску. В конце концов роль бригадира грузчиков пришлось взять на себя мне. Я составила списки вещей и организовала погрузку так, что поместились все коробки и еще осталось место. Не то чтобы я действительно хотела помочь или показать, какая я вся из себя правильная, – на самом деле мне просто хотелось, чтобы переезд поскорее закончился и я смогла вернуться домой. Кипеть от обиды и не показывать этого бывает очень утомительно.

Ради соблюдения приличий мы с отцом каждый месяц перезванивались, задавая друг другу ничего не значащие дежурные вопросы: Как дела? Как работа? Как погода? Что новенького? Мы как будто исполняли какой-то ритуальный танец, старательно держась друг от друга как раз на таком расстоянии, чтобы внешне все выглядело просто и естественно. Никто из нас не испытывал ни малейшего желания погружаться в мир переживаний и проблем другого. Иными словами, установить дистанцию между собой и отцом мне не составило труда, хотя в отношениях с Лекси я так и не смогла этого добиться.

– Нам придется решить кое-какие вопросы, – продолжала тем временем Диана. – Решить, как… как нам поступить. В первую очередь надо определить, чего бы хотела сама Лекси.

– Я знаю, она хотела, чтобы ее кремировали, – сказала я, вспомнив, какой ужас испытывала Лекси, когда три года назад мы поехали выбирать гроб для мамы. «Целую вечность лежать в деревянном ящике?! – воскликнула она, когда мы шли вдоль ряда выставленных для демонстрации образцов. Их крышки были так тщательно отполированы, что в них, как в зеркале, отражались наши лица. – Нет, только не это! Благодарю покорно!»

Воспоминание заставило меня вздрогнуть. Диана истолковала это движение по-своему и, протянув руку, подрегулировала кондиционер.

– Хорошо, пусть будет кремация, – согласилась она. – Бабушку тоже кремировали, а прах закопали в Ласточкином Гнезде, среди роз.

– Я думаю, прах можно развеять над озером Уилмор, – сказала я, вспоминая те летние деньки, когда мы купались там в детстве. По сравнению с ледяной водой бабушкиного бассейна озеро казалось теплым как молоко, и мы, бывало, целыми днями курсировали между этими двумя водоемами. Озеро находилось с другой стороны Бранденбурга, на велосипеде до него можно было добраться меньше чем за пятнадцать минут. На его берегах стояли летние домики и небольшие дачи, там же находился и большой общественный пляж, усыпанный крупным желтым песком, а рядом со спасательной вышкой стояло кафе, где можно было купить очень вкусную жареную рыбу и моллюсков во фритюре. Нередко с нами ездил на озеро и Райан. На багажнике своего велосипеда он привозил целую корзину свежайших рулетов, булочек и сдобного печенья, испеченных его матерью. Мать Райана звали Терри, а отца – Рэнди. Они владели пекарней «Голубая цапля», снабжая выпечкой и свежим хлебом половину города. Терри занималась непосредственно производством, а Рэнди вел бухгалтерию, нанимал работников, заказывал у поставщиков сахар, муку, масло, сухофрукты и прочее.

Изредка мы с Лекси брали с собой на озеро наш желто-голубой надувной матрас. Лекси называла его «Титаник-2». Сидя на нем с самодельным веслом в руках, я сопровождала сестру во время ее заплывов через все озеро на случай, если она устанет, но этого никогда не случалось. Что касалось меня, то я даже не пыталась плавать вместе с сестрой на противоположный берег; я знала, что мне не хватает ни техники, ни выносливости, чтобы сравняться с ней. Даже если бы я старалась изо всех сил, за Лекси мне было никак не угнаться.

Во время этих заплывов сестра никогда со мной не разговаривала и никак не показывала, что помнит о моем присутствии. Лекси хотелось остаться со стихией один на один, все остальное было просто досадной помехой.

Пожалуй, в те наши летние каникулы в Бранденбурге и зародилась любовь Лекси к плаванию. Оно успокаивало ее разум, затмевало собой все остальное. Озеро предназначалось у нее для дальних заплывов, в бабушкином бассейне она совершенствовала технику плавания, нарезая вдоль бортика круг за кругом. Беспокойная и нервная на суше, в воде моя сестра становилась быстрой, грациозной и безмятежной.

– Для поминальной службы я заказала Лилейный зал, – сказала тетя Диана. – Он самый большой, туда точно все поместятся.

Эти ее слова заставили меня призадуматься. Из близких родственников в живых оставались только я, сама Диана и отец. Все остальные умерли. Значит, мы трое плюс Терри и Райан… кто же еще?

– Ты действительно думаешь, что на похороны соберется много народа? – спросила я.

– У твоей сестры было много друзей в городе.

Но, как я ни старалась, мне трудно было это себе представить. Да, я помнила, что Лекси умеет быть душой компании и блистать на вечеринках, но настоящих друзей у нее было очень мало. Точнее, не было вовсе, и прежде всего потому, что общаться с ней было непросто. Лекси легко привлекала людей к себе и с такой же легкостью отталкивала. Вряд ли что-то изменилось за тот год с небольшим, который она прожила в Бранденбурге.

Тем временем мы въехали в город. За окном замелькали знакомые пейзажи – пожарная часть, универмаг «Четыре угла», бакалейная лавка, методистская церковь, на ограде которой висело большое объявление: «Сегодня после службы пикник для желающих!» Насколько я могла видеть, желающие уже начали собираться на лужайке перед входом – стелить одеяла, раскладывать принесенную с собой снедь и бутылки с содовой.

– Да, хорошо, что нам пришло в голову устроить поминальную службу в траурном зале, – сказала я. – Лекси ненавидела церкви.

Моя сестра действительно относилась к религии с изрядным недоверием, хотя был период, когда она пыталась найти себе что-то по душе. В течение нескольких недель Лекси была буддисткой и даже провела одно лето в ашраме где-то на севере штата Нью-Йорк, потом посещала «молчаливые богослужения» квакеров, ездила еще куда-то… Складывалось впечатление, будто Лекси что-то ищет, быть может, даже ищет какую-то важную часть себя, своей души, без которой она не может чувствовать себя целой.

– А ты веришь в Бога? – спросила она меня прошлым летом.

– Нет, – сказала я. – А ты?

– Я верю в тысячу маленьких богов, – был ответ.

Об этой тысяче маленьких богов моей сестры я и размышляла, когда «Линкольн» свернул на длинную подъездную дорогу к Ласточкиному Гнезду – увитому плющом каменному дому, который маячил впереди, словно небольшая гора. На заднем плане, образуя безупречный фон, высились два высоких, заросших лесом холма: Божья горка слева и Чертова гора справа. Согласно городским легендам, первопоселенцы назвали правый холм «Чертовым» за крутые, каменистые склоны, подняться по которым было не каждому под силу. Что касалось левого холма, то его назвали в честь французских иммигрантов по фамилии Божэ́, которые много десятилетий назад построили себе дом у самого подножья.

В детстве эти объяснения казались нам с Лекси довольно скучными, поэтому мы начали сочинять собственные истории о том, как в лесах позади Ласточкиного Гнезда сражались за души людей Бог и дьявол. Бывало, Лекси показывала на холмы и говорила:

– Видишь, Чертова гора выше? Значит, дьявол победил!

Между холмами залегала небольшая долина, которую пересекал ручей, впадавший в конце концов в текущую с обратной стороны холмов реку.

– А это еще что за новости? – удивилась я, показывая на новенькие таблички с надписью «Частная территория. Прохода нет», прибитые к деревьям вдоль дороги.

– Их установила Лекси, – поджав губы, сказала Диана.

Таблички как-то не вязались с образом человека, у которого, как только что уверяла Диана, «много друзей в городе». Мне даже захотелось спросить, с чего бы это Лекси вздумалось не подпускать к себе своих многочисленных друзей, но я вовремя прикусила язык.

У дверей дома стоял желтый «Мустанг» моей покойной сестры. Для Вермонта с его долгими, студеными зимами кабриолет был машиной по меньшей мере непрактичной, но «Мустанг» был настолько в стиле Лекси, что при виде его я снова почувствовала на глазах слезы.

Тетя Диана положила руку мне на предплечье.

– Ну, ты готова? – спросила она, поглядывая то на дом, то на меня.

Она уже предупредила, что не успела почти ничего убрать и что в доме царит страшный беспорядок.

– Какая теперь разница? – ответила я, беспомощно пожимая плечами.

* * *

Все начало меняться в то лето, когда мне было десять, а Лекси – тринадцать. Всю зиму она проболела и почти безвылазно сидела в своей комнате, обложившись книгами, карандашами, блокнотами для эскизов. Коротать время ей помогал и старый телевизор, который папа притащил из подвала. Когда весной Лекси появилась наконец из своей берлоги, она была уже другой. И дело было не в том, что за время болезни она вытянулась и сильно похудела. Отчего-то ей стало труднее сосредоточиться на обращенных к ней вопросах. Лекси быстрее раздражалась и ругалась почти без передышки. Вообще-то бранные словечки у нас были под запретом, но теперь мама пропускала их мимо ушей. Что касалось отца, то его они, по-моему, только забавляли. Больше всего он веселился, когда Лекси использовала его собственные ругательства вроде «членососные пылесосы» (ее излюбленное выражение). Мне мама велела не обращать внимания на раздражительность сестры.

– Это гормоны, – сказала она. – С твоей сестрой происходят большие перемены.

Тогда я подумала, что «большие перемены» означают первую менструацию. Я действительно замечала в унитазе обертки от прокладок и тампоны, но мне казалось – это совершенно естественная вещь и нечего тут огород городить. Но мама, видимо, считала иначе. Во всяком случае, она носилась с Лекси как курица с первым яйцом – покупала ей новые вещи, какие-то особые маски для лица, заколки со стразами и витамины от прыщей. Это мало помогало – казалось, Лекси не может усидеть на месте и минуты, такая она стала дерганая. Не в силах уснуть, она часто спускалась по ночам к отцу в гараж, где он оборудовал художественную мастерскую. Там они слушали классический рок, резались в карты или изготавливали из проволоки и канцелярских скрепок странного вида скульптуры. Как-то раз они проторчали в гараже всю ночь, пытаясь сделать пейнтбольную машину из старого карточного стола, нескольких мышеловок, гвоздей, ржавых кроватных колесиков и обрезков садового шланга.

Когда тем летом мы снова оказались в Ласточкином Гнезде, у Лекси появилась новая привычка. Теперь она старалась посвящать меня во все свои тайны и секреты и по вечерам подолгу не давала мне заснуть. Она тарахтела и тарахтела, рассказывала какие-то запутанные истории без конца и без начала, заплетала и расплетала мне волосы или красила мне ногти ярким дорогим лаком, который купила ей перед отъездом мама (интересно, зачем мог понадобиться в Ласточкином Гнезде модный лак?). Бывали, однако, дни, когда Лекси без всякой видимой причины наотрез отказывалась выходить из своей спальни.

Однажды ночью, проснувшись по малой нужде, я вдруг заметила в ее комнате свет. Заглянув внутрь, я, однако, увидела, что в спальне никого нет. Не было Лекси и внизу, и вообще в доме, хотя часы показывали начало третьего ночи. Я сразу догадалась, где ее искать. Потихоньку открыв входную дверь, я спустилась на дорожку и направилась к бассейну.

Она была там. Ночь была такая темная, что я с трудом ее рассмотрела. Скорчившись на краю бассейна, Лекси опустила лицо к самой воде и что-то тихо шептала. Я была босиком, поэтому услышать она меня не могла, но я все равно стала ступать еще тише. Двигаясь вдоль стены дома, я бесшумно подкралась к Лекси и прислушалась – мне очень хотелось узнать, какое желание она загадает.

– Эй? Ты здесь?.. – услышала я горячий шепот сестры. Примерно полминуты она молчала, словно ожидая ответа, потом вдруг выпрямилась, стянула через голову ночнушку и голышом бросилась в бассейн.

Я затаила дыхание. Я ждала и смотрела во все глаза. Я должна была убедиться, что с Лекси ничего не случилось. И действительно, минут через десять она выбралась из воды, натянула ночную рубашку и как ни в чем не бывало зашагала обратно к дому.

На следующий день я не удержалась и все-таки спросила ее об этом странном ночном происшествии.

– Где ты была ночью?.. – начала я. – Я заходила к тебе, но тебя не было в комнате. Куда ты ходила?

Но Лекси уставилась на меня, как на больную.

– Что это тебе в голову пришло, Джекс? Никуда я не ходила. Тебе, наверное, просто приснилось.

И я не решилась расспрашивать дальше.

Сейчас я в очередной раз перешагнула порог Ласточкиного Гнезда и в недоумении остановилась, созерцая царящий повсюду хаос.

– Что, черт побери, здесь произошло? – спросила я в растерянности.

– Бедная Лекси!.. – Тетя Диана сокрушенно покачала головой. – Две недели назад, когда я ее навещала, здесь все было в порядке, да и сама она выглядела совершенно нормально. Она с головой ушла в свой проект генеалогического древа, я даже подумала – вот занятие, которое хорошо успокаивает нервы…

Я кивнула, хотя мне казалось – история нашей семьи не из тех, что способны кого-то успокоить. И подтверждение этому я увидела, как только сделала несколько неуверенных шагов вперед. Весь пол в прихожей был буквально усыпан старыми семейными фотографиями. Впрочем, ничего особенно удивительного в этом не было. Болезнь есть болезнь.

– Все ясно, – протянула я и кивнула. В начале очередного обострения Лекси всегда затевала какой-нибудь проект, причем окружающим казалось, что она действует логично и разумно и способна контролировать свои поступки. Но проходило совсем немного времени, Лекси срывалась, и тогда все летело кувырком. В том числе и в буквальном смысле.

Лицо Дианы стало чуть более напряженным.

– Наверное, мне следовало навестить ее еще раз и проверить… – проговорила она негромко, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Я могла бы хотя бы позвонить, но…

Я нашла ее руку и слегка пожала.

– Не вини себя, ты тут ни при чем.

– Я понимаю. И все-таки… – Вырвав руку, Диана направилась в гостиную. Двигалась она медленно, нерешительно, словно боясь того, что́ она может там увидеть.

Оставив свой чемодан на колесиках возле входной двери, я сделала еще несколько шагов в глубь дома, прокладывая себе путь сквозь горы фотографий, конвертов, набросков, писем, батареек, сломанных карандашей. Местами на сером сланцевом полу стояли лужи воды. Небольшой столик был опрокинут. Рядом валялось несколько сорванных со стены рамок с нашими самыми любимыми или, по крайней мере, тщательно сохраняемыми фотографиями и рисунками. Среди них я увидела карандашный набросок моего прадеда с изображением Ласточкиного Гнезда, свадебное фото бабушки и деда и сделанную бабушкой вышивку крестом: желтыми нитками по серой льняной ткани были вышиты слова «Человеку свойственно ошибаться, а Богу – прощать». Закрывавшее ткань стекло было разбито вдребезги.

Машинально подобрав с пола перепутанный клубок шпагата, я снова повернулась к Диане, но тут зазвонил ее мобильный, и она ответила, подняв в знак предостережения указательный палец.

– Алло? Да. Она здесь. Да. Так-так… Мы в Ласточкином Гнезде… – Повернувшись ко мне спиной, Диана некоторое время слушала, потом рассмеялась.

Я не стала слушать, что она скажет дальше, и достала свой телефон, чтобы проверить пропущенные звонки. Их оказалось два плюс одно сообщение на голосовой почте, и нажала кнопку, чтобы его прослушать. Оно оказалось от Деклана Шипи – моего последнего пациента. На случай крайней необходимости я давала номер своего мобильного всем клиентам, но Деклан еще никогда мне не звонил.

– Вы ошиблись, мисс Джеки, – сказал мальчик дрожащим и таким тихим голосом, что казалось – он звонит с другой планеты. – То, что снится ночью, может явиться за тобой в настоящую жизнь. Перезвоните мне, пожалуйста. Это очень важно.

Я вздохнула. Конечно, Деклану нужно будет перезвонить, но не сейчас. Может быть, позже, когда я останусь одна и немного приду в себя.

– …Да-да, я знаю, – говорила Диана в телефон. – Очень хорошо, спасибо. Ладно, поговорим позже. – Она дала отбой. – Это Терри. Она хотел узнать, благополучно ли ты добралась.

– Добралась – это факт, а вот благополучно ли?.. Не знаю.

И я двинулась в гостиную, на пороге которой валялись маска для ныряния с трубкой и лампа-переноска на длинном шнуре. В гостиной царил такой же хаос. Повсюду были рассыпаны покрытые какими-то записями, цифрами и набросками листки из тетради на кольцах, выдранные из семейных альбомов фотографии, исчерканные фломастерами ксерокопии каких-то документов, чашки с остатками кофе и чая и тарелки с мумифицированными остатками сэндвичей. Одежда – шерстяной свитер, беговые шорты, купальник, банный халат и несколько лифчиков – валялась на полу или была небрежно брошена на стулья. На самом краешке кофейного столика стояла почти пустая бутылка дорогой голландской водки.

– Я не знала, что Лекси выпивает, – проговорила я, беря бутылку в руки. Моей сестре не нравилось, как алкоголь действует на мозги, замедляя мыслительные процессы. Это все равно что надеть на себя толстый, лохматый костюм медведя, в котором и жарко, и не повернешься толком, говорила она. И крепким напиткам, и даже пиву Лекси предпочитала косячок с марихуаной, который поднимает настроение, приводит мысли в порядок и облегчает общение. И действительно, среди прочего мусора я заметила упаковку папиросной бумаги и несколько окурков, засунутых в пустые бокалы.

Тетя Диана посмотрела на бутылку.

– Это и для меня новость, – сказала она. – По-моему, она терпеть не могла алкоголь.

Придется мне привыкать к тому, что о моей сестре говорят в прошедшем времени, подумала я.

– А вот это… – Диана нашла между диванными подушками мешочек с травой и продемонстрировала мне, – … было ей по душе.

Словно загипнотизированная, я смотрела, как моя тетка ловко скручивает из найденной травы самокрутку. Движения ее пальцев были быстрыми и уверенными.

– Что это ты делаешь?

– А на что, по-твоему, это похоже? Хочу пыхнуть пару раз…

– Вот не знала, что ты тоже…

– Ты меня знаешь, детка. Я просто вагон сюрпризов. – Диана лизнула краешек бумаги и прогладила стык кончиком пальца.

– А это что такое? – Мое внимание привлек антикварный буфет, стоявший у стены и занимавший половину длины комнаты. Когда-то наша бабушка хранила в нем столовое серебро, салфетки и старинный сервиз со множеством супниц, соусниц, менажниц и прочих экзотических предметов сервировки, которые выставлялись на стол только по большим праздникам. На полке буфета стояло около дюжины самых обычных стаканов и стеклянных банок, и под каждый сосуд был подсунут клочок бумаги, на которых были нацарапаны какие-то загадочные цифры: 6/1, 6/6, 6/11 и далее в том же духе. Я взяла один стакан в руку. Вода – если это была вода – выглядела слегка мутноватой, но никакого запаха я не почувствовала.

– Бог его знает!.. – отозвалась Диана и, с косяком в зубах, уселась на диван, предварительно сдвинув в сторону стопку каких-то бумаг. – Две недели назад ничего этого здесь не было. Нет, я вовсе не имею в виду, будто Лекси поддерживала в комнатах идеальный порядок, но все это… – Она наклонилась вперед, нашла на столике зажигалку и закурила с явным удовольствием.

Я поставила стакан на полку и взяла в руки обрывок бумаги, который тоже оказался половинкой листа из тетради на кольцах. На нем было написано:

Д-9 6/11 6 час. – 7,2 м

Д-9 6/11 13 час. – 7,2 м

Д-9 6/11 22:20 – больше 50 м!!!

__________________________

Купить завтра еще веревку.

Под некоторыми стаканами и банками были подложены бумаги другого формата – использованные конверты, чистые почтовые открытки, просто куски оберточной бумаги, но больше всего было все-таки тетрадных листов с дырочками под кольца. Когда-то Лекси использовала такие тетради для своего дневника. Собственно говоря, это был не совсем дневник, так как записи о каких-то событиях, мыслях или идеях чередовались в нем со списками дел и покупок, телефонами магазинов и случайных знакомых. Как-то на день рождения я подарила Лекси очень красивый ежедневник в переплете из натуральной кожи, но она никогда им не пользовалась, утверждая, что при одном взгляде на него ее буквально в дрожь бросает. «Понимаешь, – объясняла она, – он выглядит уж очень солидным, неизменным, почти вечным. То ли дело мои тетрадки на кольцах! Если что-то из написанного мне вдруг не понравится, я могу просто вынуть эти страницы или переставить их в другое место, привести мои записи в порядок. С твоим подарком этот номер не пройдет, да и жаль будет драть из него листы». Последние слова Лекси сказала явно из вежливости, не желая меня расстраивать, но я неожиданно подумала о другом: «Неужели, просто переставляя страницы в дневнике, она надеется привести собственную жизнь хотя бы в относительный порядок?»

Но страницы, которые я нашла на буфете, не содержали ничего важного. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Я, однако, никак не могла взять в толк, что означают все эти записи: А-2, Е-4, К-10. Что это, какой-то шифр? Немного похоже на координаты из игры «Морской бой», в который мы резались, топя крейсера, подлодки и торпедные катера друг друга. Черт бы тебя драл, Джекси. Ты опять потопила мой линкор! Но что тогда означают даты и метры при этих координатах?

Только один из листков с буфета был похож на страницу дневника:

13 мая

Дедукция

Редукция

Редакция

Насколько сильно была отредактирована эта история? Что из нее выкинули?

Ведь это наша история. История этого места. История источника!

Бабушка знала!

Она знала, но молчала. Почему?

Другой листок – найденный не на буфете, а на полу – содержал перечень фактов, которые Лекси удалось узнать о смерти нашей второй тетки Риты.

Что я знаю о смерти Риты?

Когда она утонула, ей было 7 лет.

Маме было 10. Диане – 13.

Когда наутро бабушка нашла Риту, она ПЛАВАЛА в бассейне лицом вниз.

Рита была в ночной рубашке.

Бабушка, мама, Диана, Рита и прабабушка были дома. Накануне вечером они вместе поужинали (жаркое из говядины), посмотрели телевизор и пошли спать. Не поздно. Никто ничего не слышал и не видел. Должно быть, ночью или рано утром Рита выбралась из дома и пошла к бассейну. Когда бабушка нашла ее мертвой, она закричала и разбудила маму и Диану. Они побежали к бассейну, чтобы выяснить, что произошло. У бассейна они увидели бабушку с Ритой на руках. Она только что вытащила ее из воды, и ее халат был мокрым насквозь.

Я нашла Свидетельство о смерти.

В графе «Причина смерти» написано: несчастный случай.

Можно подумать, что все действительно было так просто.

Что Рита действительно утонула случайно.

Как бы не так!

Я выронила листок и рухнула на диван рядом с теткой. Она протянула мне косяк, но я покачала головой: только наркотиков мне сейчас не хватало! Диана с удовольствием затянулась еще раз, задержала дыхание, потом медленно выпустила дым.

– Две недели назад у Лекси было все благополучно. По крайней мере, мне так показалось, – повторила она.

– Как ты думаешь, что произошло? – спросила я. – Лекси отлично плавала. Как она могла утонуть? Что, если…

– Ты думаешь, это было самоубийство? Что она решила покончить с собой? – Плечи Дианы слегка опустились. – Боюсь, мы никогда этого не узнаем. Может быть, ей захотелось поплавать, но она не рассчитала силы и сделала слишком много кругов. Вообразила себя рыбой или дельфином… Внезапная судорога – и все. – Она покачала головой. – Нет, Джеки, вряд ли мы когда-нибудь докопаемся до истины. Что заставило ее отправиться ночью к бассейну, что творилось у нее в голове в эти последние дни… об этом мы можем только гадать.

Лекси – танцующий дервиш. Этот образ сам собой возник у меня в голове, когда я снова окинула взглядом разгром в гостиной. Танцующий дервиш. Бешено вращающийся циклон, который оставляет за собой разрушения и хаос. Да, это было в ее характере – отправиться в магазин и накупить полный багажник ненужной дребедени, вооружиться кувалдой и передвигать стены в доме, брать уроки игры на волынке, чтобы лучше почувствовать свои шотландские корни, – и так до тех пор, пока ей не приходило в голову, что все эти занятия просто чушь собачья. Она называла меня унылой, склонной к суициду плаксой, но именно мне приходилось тратить свою жизнь на то, чтобы ликвидировать последствия ее внезапных порывов, да еще всячески уговаривать ее снова начать принимать лекарства.

Бросив взгляд на пол, я увидела старую детскую фотографию, где мы были сфотографированы вместе. Лекси было лет двенадцать, мне, соответственно, девять; одетые в яркие купальники, мы стояли на краю бассейна, в котором она только недавно утонула. Мы обнимали друг друга за плечи и, прищурясь, смотрели в объектив аппарата. За нашими спинами сверкала черная, как обсидиан, вода. Наши отражения на поверхности словно ждали, что мы будем делать дальше.

Крепко зажмурившись, я откинулась на спинку дивана. Запах марихуаны напоминал мне о сестре, и я на мгновение представила, что рядом со мной сидит не тетка, а Лекси.

Да что там, я почти слышала ее голос!

Привет, Джекс. Давно не виделись!

Что-то легко коснулось моей ноги. И еще раз.

Я открыла глаза и вскрикнула.

Диана от неожиданности подпрыгнула, выронив самокрутку.

– Что это?! – воскликнула я, увидев какое-то темное существо, которое стремительно пересекло гостиную и выскочило за дверь.

– Не бойся, это Свин, – сказала Диана с явным облегчением.

– Свин? – переспросила я дрожащим голосом. – Ты хочешь сказать, это была свинья? Но я абсолютно уверена, что это никакая не… – Я не договорила. Мне пришло в голову, что Лекси вполне могла держать под диваном свинью или – судя по размерам – поросенка. От моей сестры можно было ожидать чего угодно.

– Не свинья, а Свин. Лекси завела кота. Вообще-то его полное имя – Свинтус, но…

– Лекси завела кота? Давно?

– Ну, наверное, уже месяца два назад. Может, больше. Однажды возле дома появился бездомный котенок, Лекси начала его подкармливать, и он в конце концов прижился. Можно сказать, что он и твоя сестра друг друга усыновили.

Я покачала головой. Кот? У Лекси был кот? Невероятно!

– Она назвала его Свинтус, потому что поначалу он был очень голодным и, когда ел, жутко свинячил. Но теперь он ведет себя почти прилично.

Я встала, выглядывая кота. Он спрятался под буфетом в столовой.

– Кто же так называет котов? – Опустившись на колени, я заглянула в щель. Кот был еще совсем молодой и совсем черный. Его желтые глаза мрачно и с подозрением рассматривали меня. Похоже, я напугала его еще больше, чем он меня: кот прильнул к полу у самой стенки и прижал уши.

– Кис-кис, – позвала я. – Выходи.

Кот зашипел, и я поняла, что на любовь с первого взгляда рассчитывать не приходится.

– Надо будет поймать его и отправить в приют, – сказала Диана.

– А ты не можешь взять его себе?

Она покачала головой:

– У меня аллергия на кошачью шерсть.

– Но, может быть, ты знаешь кого-то, кому нужен котенок? Какую-нибудь семью с детьми?

Она нахмурилась:

– Ладно, я спрошу… Знаешь, говорят, будто лесбиянки неравнодушны к кошкам. Это расхожее мнение всегда казалось мне несколько сомнительным, но теперь я знаю, что это действительно так.

– Вот и постарайся найти для Свина нормальный дом. Сдать его в приют мы всегда успеем. А пока пусть поживет здесь, я о нем позабочусь.

Я была уверена – это будет вовсе не трудно, хотя ни кошек, ни какой другой живности у меня никогда не было.

* * *

«Почему ты не взяла трубку, Джекс?» – зазвучал у меня в ушах голос Лекси. Через секунду она схватила меня за запястье и потащила на глубину – в бездонный мрак на дне бассейна. Сомкнувшаяся у меня над головой вода казалась чуть солоноватой. А еще она была такой холодной, что я отчаянно забарахталась и попыталась вырваться, но Лекси была сильнее и увлекала меня все глубже. Ледяная вода заполнила мои ноздри и рот, хлынула в горло и свинцовой тяжестью легла в легких. Последний свет померк, и меня окружили страшные рыбы с рисунка Деклана – черные, с острыми кривыми клыками в распахнутых пастях. Их тонкие щупальца, пучками торчащие из чешуйчатых спин, тянулись ко мне, хватали за плечи и за ноги, обвивались вокруг пояса, помогая моей сестре, которая продолжала затягивать меня в илистую темноту.

Я резко села на кровати, обливаясь потом и жадно глотая воздух пересохшим ртом.

Это сон. Всего лишь сон, порожденный горем и ощущением вины, твердила я себе.

Сделав несколько глубоких вдохов, я немного успокоилась и обнаружила, что лежу поперек своей детской кровати с высокими латунными спинками. Насколько я помнила, прежде чем начать убираться в доме, я решила полежать минут двадцать, чтобы набраться сил, да так и заснула. И, похоже, проспала несколько часов.

Машинально я потерла запястье. Мне казалось, я все еще ощущаю крепкую хватку сильных пальцев Лекси – холодных, как стальные наручники.

– Не стоит тебе здесь оставаться, – предупредила меня Диана и, широко разведя руки, показала на разбросанный по полу мусор. От этого движения бесчисленные браслеты на ее запястье глухо звякнули. – Нормальный человек не может жить в таком бардаке. Переночуй лучше у меня.

– Я останусь, – ответила я. – В конце концов, когда я была маленькая, Ласточкино Гнездо было моим вторым домом. – «И я всегда верила, что когда-нибудь оно будет принадлежать мне. Верила до тех пор, пока оно не досталось Лекси», – подумала я, но промолчала. Что будет с бабушкиным домом теперь, когда моя сестра умерла, я понятия не имела.

– Еще не так поздно, я могу немного прибраться. Хотя бы в гостиной, – добавила я. – И еще… Я хотела бы остаться, потому что здесь жила моя сестра. Если мне будет слишком тоскливо, завтра я перееду к тебе, но сегодня… Кроме того, я буду не одна, со мной будет Свинтус. Думаю, мы сумеем друг о друге позаботиться.

Кота мне все-таки удалось выманить из-под буфета, поставив на пол открытую банку с консервированным тунцом. Минут через двадцать он действительно вылез и, опасливо косясь в мою сторону, опорожнил банку в один присест.

– Нет, Джекси, здесь я тебя не оставлю! – сказала Диана, и в ее голосе мне почудились панические нотки. – Мало ли что может случиться?!

– Ради бога, Ди! Ну что со мной может случиться? – возразила я. – Если я останусь, то, по крайней мере, смогу начать приводить все в порядок. На сегодняшний момент это моя главная задача.

Диана наконец сдалась, но не раньше, чем вырвала у меня обещание немедленно позвонить, если я передумаю.

– Позвони или просто приезжай, без звонка. Возьми машину Лекси и приезжай в любое время, договорились?..

Сейчас я глубоко сожалела о том, что настояла на своем. Крошечная детская спальня была озарена бледным светом луны, и я различала в полутьме небольшой туалетный столик с зеркалом, пару стульев и книжные полки, на которых когда-то валялись потрепанные книги Нэнси Дрю, старые игрушки и те маленькие сокровища, которые мы с Лекси нашли в лесу позади дома: дверная ручка из граненого стекла, пара серебряных вилок, треснувшая тарелка, осколки облицовочной плитки с растительным орнаментом и белый фаянсовый кран с надписью «холодная» синими буквами. Мы обе знали, что много лет назад, еще до того, как бабушка появилась на свет, на том месте, где сейчас находилось Ласточкино Гнездо, стоял роскошный отель под названием «Бранденбургский источник». Немало людей приезжало в этот отель на машинах и поездом, приезжало издалека, чтобы воспользоваться чудесной водой. Мне, однако, казалось немного странным, что на том месте, где стоял бабушкин дом, когда-то было что-то совсем другое. Я пыталась расспрашивать бабушку, но она почему-то не любила говорить об отеле. Как я ни старалась ее разговорить, она только качала головой. «Это древняя история, детка», – говорила бабушка в ответ.

Однажды я показала ей наши сокровища и объяснила, что они почти наверняка имеют отношение к отелю.

– Я не хочу, чтобы вы играли в лесу, – сказала бабушка с какой-то странной интонацией. – Вы можете порезаться о старую ржавую железку, а это – самый верный способ заработать столбняк. Не ходите больше туда, я не разрешаю.

Сейчас книжные полки были пусты. В доме царила такая тишина, что, как я ни старалась, не могла уловить ни звука. Казалось, Ласточкино Гнездо замерло, затаило дыхание в предчувствии каких-то событий.

Спальня Лекси находилась рядом с моей. Наши кровати стояли у одной стены, и в детстве, прежде чем заснуть, мы часто перестукивались, передавая друг другу нашим секретным кодом пожелание спокойной ночи. Утром мы тоже будили друг друга особым сигналом. Лекси часто мечтала, как хорошо было бы проделать в стене небольшой люк – что-то вроде форточки или маленького окошка, какие бывают в исповедальне.

– Если бы у нас было такое окошко, – говорила она, – мы бы открывали его по ночам и делились самыми страшными тайнами, о которых можно говорить только в темноте и которые никто, кроме нас, не должен знать!

Вспомнив об этом, я машинально постучала по стене костяшками пальцев и прислушалась.

Нет ответа.

Да и не могло быть.

* * *

Я попыталась заснуть снова, но не смогла. Сознание того, что в огромном доме я совершенно одна, странным образом меня тревожило, к тому же я скучала по маме, и мне очень хотелось, чтобы сейчас она была рядом. Для меня она всегда была надежным фундаментом, на который можно было опереться в трудную минуту, источником ясности и здравого смысла. Бабушки мне тоже не хватало: сейчас я вспомнила, что она всегда звала нас Жаклин и Алексия, а не этими короткими собачьими кличками Джекси и Лекси, к которым мы привыкли в школе. На каникулах мы каждый день помогали ей в саду, и бабушка показывала нам свои любимые сорта роз: «снежную королеву», «старую китайскую», «аптекарскую», «королеву датскую» и другие.

Но больше всего я скучала по своей сестре.

Лежа в темноте, я слушала, как постепенно оживает старый дом. Приглушенные потрескивания и скрип старых балок меня не пугали – это были родные и близкие, хорошо знакомые мне с детства звуки. Вот на кухне выпустил струйку воды старый кран, и этот звук, усиленный эхом, пошел гулять по всем комнатам. Потом за окнами раздался какой-то пронзительный визг и послышались глухие удары по дереву – один, другой, третий. Я замерла, чувствуя, как колотится сердце. На несколько минут воцарилась тишина, потом визг и стук повторились.

Огромным напряжением воли я заставила себя встать, чтобы выяснить, в чем дело. Медленно, словно под водой, я протянула руку к выключателю и щелкнула клавишей. Ничего. Света не было, и я, шаркая по полу босыми ногами, вышла в коридор. Дорогу я знала наизусть, так что по большому счету свет был мне вовсе не нужен, и все-таки…

Выключатель в коридоре тоже не работал, и я некоторое время неподвижно стояла на площадке лестницы, напряженно прислушиваясь. Почему не горит свет? Авария на линии или Лекси просто забыла оплатить счета?

Снаружи снова раздался визг и стук.

«Это баньши!» – шепнула Лекси мне в самое ухо, пытаясь меня испугать. Она всегда утверждала, что ду́хи и привидения существуют.

Но сейчас со мной говорила не Лекси, а моя память о ней.

Возвращение в Ласточкино Гнездо стерло, размыло границы прошлого и настоящего. Давняя жизнь ожила.

«В чем разница между призраком и памятью?» – подумала я, нащупывая перила. Медленно, осторожно я стала спускаться по скрипучим деревянным ступенькам. Несмотря на темноту, спуск прошел благополучно, но внизу я неожиданно почувствовала под ногами воду. Я помнила, что заметила лужи в прихожей, как только вошла, но сейчас мне показалось, что воды стало больше.

Весь коридор нижнего этажа и прихожую заполнял тошнотворный запах гниющего дерева, сырости и тины.

На мгновение мне захотелось – очень захотелось – броситься по лестнице назад, прыгнуть на кровать и с головой накрыться одеялом, как я делала в детстве, много лет назад.

Разве ты не слышишь, Декси? Плюх-плюх, шлеп-шлеп… Это шаги. Она пришла за тобой. За нами обеими.

Но я давно не была маленькой девочкой. Я была взрослой. Психологом. Социальным работником. Набрав в грудь воздуха, я постаралась взять себя в руки. Мои глаза уже привыкли к темноте, и какое-то время спустя я разглядела в прихожей Свина, который, выгнув спинку и встопорщив шерсть, таращился на входную дверь.

– Эй, Свинтус! Кис-кис! – позвала я. Звук собственного голоса странным образом подействовал на меня успокаивающе. – Иди сюда!

Кот продолжал неотрывно смотреть на входную дверь. Секунду спустя он негромко зашипел и попятился.

Оттолкнувшись от перил, я двинулась вперед, ногами отпихивая с дороги груды бумаг, одежду, опрокинутый телефонный столик. Несколько раз я щелкнула выключателем, но тщетно – света не было и здесь.

– Черт! – Споткнувшись обо что-то, я едва не упала.

В конце концов я добралась до двери и заглянула в небольшое застекленное окошко в ее верхней части. Ни на крыльце, ни на подъездной дорожке никого не было, только желтел во мраке «Мустанг». На мгновение мне показалось – машина светится своим собственным светом, но это, вероятно, был просто обман зрения. Остальной двор тонул в темноте. Я уже собиралась с облегчением вздохнуть, когда мое внимание привлекло какое-то движение справа. Я всмотрелась и почти сразу поняла, что́ это. Калитка. Калитка в невысоком белом заборчике, ограждавшем бассейн, была открыта и раскачивалась на ветру, повизгивая петлями и стуча о столб.

Я с облегчением выдохнула. Сама того не сознавая, последние полминуты я почти не дышала и только теперь перевела дух.

– Там никого нет, – сказала я коту, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Это просто калитка стучит.

Свинтус снова зашипел и, повернувшись, бросился наутек. Кажется, мои слова его не убедили.

– Трусишка! – крикнула я ему вслед.

Отворив входную дверь, я спустилась с крыльца и, дойдя до калитки, закрыла ее на шпингалет, стараясь не смотреть на бассейн с неподвижной водой, как стараются не замечать аккуратно застеленную кровать, на которой скончался близкий тебе человек. И все-таки я чувствовала его близкое присутствие. Темная вода была совсем рядом, она ждала, смотрела на меня из темноты.

– Не сегодня, – пробормотала я и, вернувшись домой, тщательно заперла за собой тяжелую входную дверь.

Завтра, сказала я себе, нужно будет первым делом выяснить, почему в доме нет света.

Глава 6

15 июня 1929 г.

Бранденбург, штат Вермонт

Вчера вечером, наскоро распаковав вещи, мы спустились в ресторан и замечательно поужинали свежей речной форелью и молодым картофелем. Тапер негромко наигрывал на фортепьяно какую-то лирическую мелодию, в распахнутые окна вливался свежий вечерний воздух. Уилл захватил из дома крошечную бутылочку яблочного бренди и сейчас налил мне немного в бокал. Спиртное притупило ощущение усталости, вызванное долгой дорогой, и я огляделась.

Ресторанный зал был очень красив – кремовые стены, лепнина, мягкие бархатные портьеры. Владелец отеля мистер Бенсон Хардинг с женой переходили от столика к столику, чтобы лично приветствовать каждого из постояльцев, и я порадовалась, что надела на ужин свое лучшее платье из серебристого атласа, которое блестело в свете хрустальной люстры, точно рыбья чешуя.

Мистер Хардинг был высоким, широкоплечим мужчиной с темными волосами, аккуратно подстриженными усами и пронзительными голубыми глазами, от взгляда которых, казалось, не ускользнет ни одна мелочь. Подойдя к нашему столику, он обменялся с Уиллом рукопожатиями и представил нас своей жене Элизе – очень красивой женщине с темными блестящими глазами и длинными черными волосами, стянутыми на затылке в тугой пучок. Под левым глазом Элизы белел небольшой шрам, но он ее совершенно не портил; напротив, казалось, будто он придает ее правильному лицу какое-то особое обаяние. Губы Элизы были накрашены темно-красной помадой, а ресницы подведены тушью. Расшитое блестками черное шелковое платье сверкало и переливалось при каждом движении. Вместе они были весьма эффектной парой и производили впечатление людей, которые счастливы в браке.

– Нравится вам у нас, миссис Монро? – спросила Элиза.

– О да! – ответила я совершенно искренне. – Здесь очень хорошо. Почти как в сказке!

Элиза улыбнулась и, наклонившись так, что ее накрашенные губы оказались в нескольких дюймах от моего уха, проговорила так тихо, что слышать ее могла только я:

– Только почти?..

* * *

Время летело незаметно. Тапер на эстраде перешел на более быстрые мелодии, и вскоре к нему присоединились ударник, контрабасист и солист, игравший на саксофоне. Вместе они заиграли «Всем нравится моя девушка», и кое-кто из гостей прервал ужин, чтобы потанцевать. Уилл тоже взял меня за руку, чтобы отвести на танцпол. Мы танцевали до тех пор, пока у меня не закружилась голова – я даже испугалась, что упаду. От музыки, разговоров и смеха в зале стало шумно, и когда Уилл что-то прошептал мне на ухо, я ничего не поняла.

– Извини, – сказала я. – Кажется, я немного перебрала бренди.

– Ну, это вряд ли, – сказал он, но все же предложил мне выйти наружу, чтобы немного проветриться. Глаза у него были невероятно зеленые, и я согласилась не раздумывая. Взявшись за руки, мы пошли к выходу. В дверях я ненадолго прижалась к нему и шепнула:

– Правда мы с тобой – самые счастливые люди на свете?

В ответ Уилл улыбнулся и поцеловал меня в покрытый легкой испариной лоб.

По-прежнему держа друг друга за руки, мы медленно шли по дорожкам сада. В траве заливались сверчки и цикады. Павлинов нигде не было видно – должно быть, на ночь их загоняли в клетки. В конце концов мы свернули на выложенную камнем дорожку, которая вела к источнику, но вскоре наткнулись на веревочное ограждение, на котором болтались таблички «опасно» и «закрыто». Самого бассейна, спрятавшегося в тени высоких деревьев за поворотом дорожки, видно не было, но я слышала тихое журчание воды и чувствовала в воздухе ее необычный резкий запах. Похоже было, кто-то пренебрег запрещающими табличками, так как от бассейна доносились плеск и негромкий смех.

– Они там что, голышом купаются? – сказала я. Мне тоже вдруг очень захотелось окунуться, и я предложила Уиллу немного нарушить отельные правила и пробраться под веревками.

– Как вам не стыдно, миссис Монро! – Уилл приподнял брови и слегка покраснел. – Что, если там… супружеская пара? Вряд ли они нам обрадуются.

* * *

Ночью мне приснился очень странный сон. Мне снилось, будто яйцо ласточки, которое я закопала во дворе, снова оказалось у меня в корсете. Я попыталась взять его в руки, но скорлупа треснула, и изнутри хлынула вода. Это был настоящий водопад, сквозь который я вдруг разглядела расплывчатые очертания ребенка – не новорожденного младенца, а малыша лет четырех-пяти. Он шагнул ко мне, и я увидела, что это девочка с темными волосами и глазами, узким личиком и изящными, тонкими пальчиками. Она посмотрела на меня, улыбнулась, и мое сердце отчаянно забилось в груди. Я узнала эти темные миндалевидные глаза – они были точь-в-точь такими, как у меня. Это была и я, и не я… Лишь несколько мгновений спустя я поняла, что это – мой ребенок. Моя дочь.

– Я тебя ждала, – сказала она.

Я прижала ее к себе, уткнулась лицом в волосы и заплакала. От нее пахло ветром и летним дождем, пахло забытыми днями моего ушедшего детства. Я вдыхала этот запах и чувствовала, как нарастают в груди томление и тоска. Тут я проснулась. Мои руки были пусты, подушка промокла от слез. Лунный свет сочился сквозь занавески, озаряя комнату призрачным голубоватым сиянием, отчего казалось, будто мы под водой. Уилл спал рядом со мной, его лицо выглядело спокойным и безмятежным.

Встав с кровати, я на цыпочках прошла в ванную и закрылась на задвижку. Открыв сумочку, я достала булавку, присела на крышку унитаза и трижды царапнула себя чуть выше правой лодыжки. Из царапин выступила густая кровь, и я постаралась сосредоточиться на боли, которая одна могла помочь мне забыть о пустоте в сердце.

* * *

Утром, после легкого завтрака (яйца пашот, румяные поджаренные тосты, свежие фрукты и чай), мы снова поднялись в номер и переоделись в купальные костюмы. Накинув мягкие халаты, которые предоставлял гостям отель, мы вышли через заднюю дверь и направились к источнику. Вымощенная каменными плитами дорожка привела нас к небольшому, выложенному гранитом бассейну размером примерно десять на десять футов. Первым, на что я обратила внимание, был резкий минеральный запах, немного похожий на то, как пахнет несвежее яйцо.

Уилл тоже его почувствовал. Потянув носом воздух, он сморщился.

– Пахнет серой – значит, где-то поблизости затаилась нечистая сила, – пошутил он, и я поглядела на него с упреком. В кронах деревьев беззаботно щебетали птицы. Один из павлинов приблизился к нам в надежде получить какие-нибудь корки от завтрака, но у нас ничего не было, и он, презрительно отвернувшись, выразил свое неудовольствие громким, пронзительным криком.

В бассейне никого не было. Источник был полностью в нашем распоряжении, но я вдруг заколебалась. Такой воды я еще никогда не видела. Она была черной словно чернила. Казалось, вместо того, чтобы отразить наши лица, эта вода способна растворить их, смешать с чернотой, и тогда мы исчезнем. Откровенно сказать, купаться в такой воде мне было страшновато, но Уилл, уловив мои колебания, успокаивающим жестом тронул меня за руку.

– Нам вовсе не обязательно туда лезть, – сказал он.

Мне показалось или его голос действительно дрожал?

– Зачем же мы тогда сюда приехали? – храбро возразила я и подала пример, первой сбросив халат и пляжные туфли. Подойдя к краю бассейна, я стала медленно погружаться в воду. Еще не зажившие царапины на лодыжке сразу защипало, но я не обратила на это внимания. Вода оказалась невероятно холодной! Такой холодной, что казалась обжигающей, и я невольно вскрикнула.

– Я не достаю до дна! – сказала я Уиллу, немного отдышавшись. Я действительно не чувствовала под ногами никакой опоры, хотя погрузилась уже по шейку, а нырнуть мне не хватало храбрости. Зубы у меня стучали, но первоначальная боль от ожога притупилась, и мое тело охватило приятное онемение. Пальцев рук и ступней я и вовсе не чувствовала, но с каждой секундой это беспокоило меня все меньше.

– Ух ты, вода прямо ледяная! – Уилл тоже погрузился в бассейн рядом со мной. – Давай-ка поплаваем, пока не замерзли.

В довольно быстром темпе мы проплыли несколько кругов и действительно немного согрелись, хотя стучать зубами не перестали.

– Ты очень красивая, даже когда замерзнешь, – заметил Уилл, когда, устав плавать, я легла в воде на спинку. Вода держала меня сравнительно легко; она и на ощупь была намного плотнее обычной речной воды, и Уилл сказал – тут все дело в растворенных в ней минералах, но я подумала, что причина в чем-то еще. Еще когда мы плавали, мне казалось, будто меня касаются чьи-то сильные пальцы, которые то поддерживали меня на поверхности, то, наоборот, старались утянуть вглубь.

Минут через пять мы не выдержали и выскочили из ледяной купели на нагретый солнцем гранит. Растираясь изо всех сил жестким мохнатым полотенцем, я бросила взгляд на свою лодыжку – и не поверила глазам. От едва подсохших царапин не осталось и следа!

Пораженная, я заморгала глазами и, наклонившись, чтобы коснуться подушечками пальцев совершенно гладкой кожи, невольно ахнула. Это было поразительно!

– Что-нибудь не так? – сразу спросил Уилл.

– Нет-нет, все в порядке, – выдавила я. – Просто я немного замерзла.

– Твои губы стали совершенно синими, дорогая, – сообщил он, и я невольно посмотрела на него. Губы Уилла тоже посинели от холода, нос стал каким-то сизым, а щеки, наоборот, побелели. Внезапно я увидела, как его взгляд метнулся куда-то мне за спину.

– Что это?! – воскликнул он. – Ты видела?..

– Нет. А что там? – спросила я, поворачиваясь.

Он ответил не сразу. Нахмурившись, Уилл некоторое время пристально смотрел на черную непрозрачную воду.

– Нет, ничего. Показалось, – проговорил он наконец. – Просто блик солнца в воде.

* * *

Я сидела на скамье возле розария, когда из дверей отеля показалась Элиза Хардинг. Заметив меня, она улыбнулась мне, словно старой знакомой, и, приветственно махнув рукой, подошла ко мне. Сегодня она надела ярко-голубое летнее платье, а губы подвела розовой помадой.

– Вы позволите, миссис Монро? – вежливо спросила она.

Я кивнула и подвинулась, давая ей место рядом с собой.

– Зовите меня просто Этель, – сказала я.

Элиза опустилась на скамью так близко, что наши колени на мгновение соприкоснулись, достала из сумочки серебряный портсигар и, открыв, протянула мне. Я отрицательно покачала головой, и Элиза, достав сигарету, спрятала портсигар обратно в сумочку.

– Только ничего не говорите моему Бену, – сказала она, закуривая. – Он считает, что настоящие леди не должны курить. Не думайте, мы очень любим друг друга, просто иногда он бывает страшным занудой.

Я улыбнулась.

– Не скажу. – На мгновение меня посетило то же странное чувство, которое я испытала, когда вышла на балкон, – чувство узнавания. Как будто мы с Элизой были давними и близкими подругами, у которых есть общие тайны.

– Если не считать источника, этот сад – мое самое любимое место, – сказала она, выпустив тонкую струйку голубоватого дыма. – Я сама его спланировала.

– В самом деле?

– О да. Это была моя идея – расположить клумбы в виде трех концентрических окружностей, пересеченных двумя перпендикулярными дорожками, ориентированными строго по сторонам света: одна идет с востока на запад, а другая – с севера на восток. На первый взгляд, достаточно просто, однако я довольно долго раздумывала, как все устроить, рисовала всякие планы, эскизы… И это притом, что я не архитектор и вообще не специалист.

– У вас получилось просто замечательно. Лучше, чем у любого профессионала! – сказала я совершенно искренне. – А розы – розы просто потрясающие.

Элиза улыбнулась. Было видно, что моя похвала ей приятна. Тем не менее она сказала:

– На самом деле в этом есть что-то… противоестественное. Я имею в виду любые попытки привести природу в порядок в нашем, человеческом понимании этого слова. Мы навязываем ей идеальные геометрические формы, которые приятны нашему глазу, но вовсе не свойственные природе в ее первозданном, так сказать, виде. Я-то всегда считала, что любой сад – это живое существо. Он дышит, растет и… Иногда мне даже кажется, что у него есть свой разум.

Оказалось, что Элиза знает названия всех высаженных в саду роз.

– Это «аврора», это – «снежная королева», вон там – «персидская желтая», а здесь, с краю, – «девичий румянец».

– Какие красивые названия, – сказала я, и она кивнула:

– И названия, и сами розы. Некоторые сорта я выписала из Англии… – Элиза рассмеялась. – Этот сад не дает мне сойти с ума зимой. Я просматриваю каталоги, заказываю удобрения, планирую новые посадки.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Элиза выросла здесь, в Бранденбурге, и что ее дом находился совсем рядом – с другой стороны холма, на котором стоял отель.

– Мои родные до сих пор там живут. И я очень рада, что не уехала на другой конец страны, когда вышла замуж. Очень удачно, что они совсем рядом и я могу навестить их в любой момент.

Потом разговор зашел об источнике, и Элиза рассказала мне несколько удивительных историй о тех чудесах, на которые оказалась способна целебная вода. Хромые и калеки снова начинали ходить, раненые солдаты, вернувшиеся с Первой мировой, исцелялись. В общем, почти по Библии: «слепые прозревают, прокаженные очищаются»… Я и верила, и не верила, но больше всего мне хотелось верить.

– Один из местных, его зовут Этан, вернулся с войны немым. Во Франции его ранили в голову, и он не мог говорить, не узнавал отца и мать и так далее… Можно было подумать, что пуля, которая пробила ему череп, уничтожила все, что делало Этана Этаном. Так продолжалось несколько лет, пока родители не привезли его сюда и не заставили погрузиться в источник. И представьте: уже на следующий день он проснулся и попросил мать приготовить на обед свои любимые блюда: жареного цыпленка и яблоки в тесте! Сейчас он совсем здоров и работает десятником на карьере.

Я покачала головой. Что и говорить, история была невероятная.

– Я сама видела его несколько раз, – сказала Элиза очень серьезно. – И это не единственный случай. Мой дядя Реймонд раньше жил в Сент-Олбансе и работал на литейном заводе. У них там произошла какая-то авария, и он ослеп. И представляете, он приехал сюда, окунулся в бассейн и прозрел. Честное слово, я это не выдумала! – Последние слова она произнесла с такой горячностью, что я невольно улыбнулась.

– Мой муж Уилл – врач. Он говорит, что в этой воде растворено много полезных минералов, которые, возможно, обладают антисептическими свойствами, – сказала я, думая о заживших царапинах на ноге.

– Может быть. – Элиза покачала головой. – Я в этом не особенно разбираюсь.

– Я сама… У меня на ноге была небольшая ссадина, но после того как утром мы искупались, все прошло, – сказала я. – Даже никаких следов не осталось.

Она кивнула:

– Я не сомневаюсь, что эта вода обладает целительными свойствами. Но это еще не все… – Она глубоко затянулась сигаретой и некоторое время смотрела, как поднимается к небу прозрачный дымок. – Об этих источниках рассказывают и другие удивительные истории. Некоторые утверждают, что наш бассейн – не что иное, как дверь между мирами.

– Вот как? – удивилась я. – И что вы по этому поводу думаете?

Элиза затушила сигарету и бросила окурок в урну.

– Я думаю, что в этой воде заключено силы больше, чем люди в состоянии осознать.

– Мне приходилось слышать – некоторые считают, будто на источнике лежит проклятие, а в воде обитают призраки.

Похоже, мои слова как-то задели Элизу.

– Люди боятся того, чего не понимают. Боятся вещей, которые нельзя объяснить с точки зрения логики, науки, просто здравого смысла… Но ведь эта вода – вовсе не научная загадка, которую нужно во что бы то ни стало разгадать! – сказала она довольно прохладным тоном, а я подумала: «Элиза говорит об источнике как о живом существе, о близкой подруге, которую она вынуждена защищать от злых языков и молвы». – Источник не просто лечит. Он исполняет желания.

– И вы в это верите? – спросила я, смягчив улыбкой прозвучавший в моем вопросе скепсис.

Элиза тоже улыбнулась и кивнула:

– Я не верю, я знаю. – Некоторое время она занималась манжетой платья, скручивая пальцами вылезшую нитку. – Я вышла замуж за Бена именно благодаря источнику, – проговорила она после довольно продолжительной паузы. Голос ее звучал негромко, словно она была не совсем уверена, стоит ли ей делиться со мной своей тайной.

– Как это?.. – Я наклонилась ближе к Элизе, так что нас разделяли считаные дюймы. Сейчас я снова почувствовала себя школьницей, которая секретничает с подругой под кустами роз.

– Однажды я пошла к источнику и попросила исполнить мое самое заветное желание. Мне хотелось, чтобы у меня в жизни были настоящая любовь и собственная семья. И буквально через несколько дней в Бранденбург приехал он – Бенсон Хардинг. – Она прикрыла глаза, словно припоминая. – О, как он был хорош – пальчики оближешь! Таких голубых глаз, как у него, я еще никогда не видела. Уже при первой встрече я поняла: это он, Тот Самый Мужчина. И еще я поняла, что мне послала его вода. – Подняв руку, Элиза двумя пальцами сжала стебель нависающей над скамьей розы и, пригнув его ниже, понюхала темно-красный бархатистый цветок. – Бен сразу купил этот участок и начал строить отель. Не прошло и года, как он сделал мне предложение.

Она сорвала розу и протянула ее мне.

– А… ему вы говорили? – спросила я и, поднеся цветок к носу, вдохнула густой, сладкий аромат, от которого слегка кружилась голова. – Ну, о том, что загадали желание?

– Говорила. – Элиза рассмеялась. – Он не поверил, конечно…

Она поднесла палец к губам, и я увидела на коже крошечную капельку крови, которая сверкала на солнце словно рубин. Похоже, Элиза поранилась об один из шипов.

– Всем, что у меня есть, я обязана источнику, – добавила она. – Если бы я не загадала это желание… Один Бог знает, где бы я была сейчас. А теперь – только посмотрите на все это!.. – Она широко развела руки, словно стараясь охватить разом и сад, и лужайку, и отель.

– Отель, сад и любимый муж, – сказала Элиза, подтверждая мою догадку. – И конечно, мой прекрасный ребенок, которого и не описать словами.

– Ребенок? – Я почувствовала, как при этих словах у меня что-то сжалось внутри. Похоже, Элиза действительно получила все, что нужно для счастья. – Примите мои поздравления, – добавила я, а сама незаметно надавила большим пальцем на шип розы, которую она мне дала. Острие легко пронзило кожу, и я ощутила спасительную, отрезвляющую боль.

– Она настоящий херувимчик, – проговорила Элиза, на замечая, как изменилось мое лицо. – Можно подумать, одного из ангелов небесных отправили на землю, чтобы сделать меня счастливой. А у вас есть дети, Этель?

– Нет. – В груди у меня залегла тяжесть, к глазам подступили слезы, и я поспешила отвернуться.

– О, простите! – воскликнула Элиза, беря меня за руку. Заметив кровь, она добавила: – Вы, кажется, укололись. Вот, возьмите… – Она достала из сумочки кружевной платок. – Мне не следовало расспрашивать. Иногда я веду себя очень… эгоистично. Разумеется, это не мое дело.

– Нет, это вы меня извините, – возразила я. – Обычно я лучше владею собой. – Но не сегодня, подумала я, вспомнив о маленькой девочке, которую обнимала во сне. – Дело в том, что мы с Уиллом женаты уже больше года, но пока… Я даже начинаю бояться, что со мной может быть что-то не так. Вы не поверите, до чего я дошла… – И, несмотря на то что я познакомилась с этой женщиной только вчера, я рассказала Элизе о ласточкином яйце, которое три дня носила на груди, а потом закопала в саду. Я старалась делать вид, будто смеюсь над собственной глупостью, но ее лицо оставалось серьезным и внимательным.

– Уилл говорит, у нас впереди еще много времени, но мне начинает казаться, что он с каждым днем все больше во мне разочаровывается. Сам он очень любит детей – вы бы видели, как он с ними обращается! Из него мог бы получиться превосходный отец, если бы я могла… О, как бы мне хотелось подарить ему то, о чем он так мечтает! – Я слегка запнулась, обнаружив, что слишком сильно сжала в кулаке злосчастную розу, превратила ее в смятые лепестки на сломанном пополам стебле. – Нет, я все еще верю, что у нас будет ребенок. Я знаю, что он где-то рядом и ждет меня – совсем как я жду его.

– Тогда ступайте к воде и расскажите ей о своем желании. – Элиза смущенно улыбнулась. – Обещайте, что сделаете это до того, как уедете.

* * *

Я обещала и сдержала слово. После обеда Уилл прилег отдохнуть, и я отправилась к бассейну одна. С сильно бьющимся сердцем шла я по дорожке, стараясь не привлекать к себе внимания. В эти минуты я снова ощущала себя девочкой-подростком, верящей в добрые чудеса, которыми полон окружающий мир. Зеленые холмы, мягкие лужайки, павлины – я была словно принцесса из сказки. А разве не в сказках сбываются все желания?

Когда я подошла к бассейну, возле него никого не было, хотя на бетоне высыхали чьи-то мокрые следы. Он словно ждал меня, вода сверкала и подмигивала на солнце. Уже у самого бортика меня вдруг одолело сомнение, уж не сошла ли я с ума, и мои шаги сами собой замедлились, но я подумала, что совершила уже достаточно глупых вещей. Велика ли разница – несколько дней носить при себе яйцо ласточки или загадать желание у воды? Кроме того, трюк с яйцом не сработал, а значит, придется попробовать что-то еще.

Я была готова на все, что угодно.

При мысли о том, до какого отчаяния я дошла, мне стало не по себе, и в то же время я чувствовала какую-то обиду. Почему именно мне приходится придумывать разные фантастические способы, чтобы получить то, что абсолютному большинству женщин дается просто и легко? Почему я должна страдать, когда другие рожают одного ребенка за другим? Это было несправедливо – так несправедливо, что я громко заскрипела зубами.

Потом мне пришло в голову, что будет, если Уилл застанет меня возле бассейна.

– Идиотка! – обозвала я себя вслух и уже повернулась, чтобы уйти, но вспомнила об обещании, которое дала Элизе. А еще я вспомнила о том, как держала в объятиях очаровательную маленькую девочку, которая явилась мне во сне. Она была такой живой, такой реальной, но я проснулась и ощутила внутри одну лишь пустоту.

Да, возможно, я была идиоткой, сумасшедшей, отчаявшейся дурой, но меня это больше не останавливало.

– Хуже не будет, – пробормотала я себе под нос и торопливо вернулась к бассейну. Наклонившись к самой воде, я проговорила, обращаясь к появившемуся на поверхности отражению:

– Пожалуйста, – начала я, и от моего дыхания по воде побежала легкая рябь. – Пожалуйста, я сделаю все, что угодно… все, что угодно, лишь бы у меня… лишь бы у нас с Уиллом был ребенок!

Мое отражение заколыхалось. Оно то расплывалось, то снова становилось четким. В какой-то момент мне показалось, что в воде отражается уже не мое лицо, а лицо маленькой девочки из моего сна, с такими же, как у меня, глазами.

Лицо моей будущей дочери.

– Пожалуйста, – повторила я. – Пошли мне ребенка.

Слезы потекли по моим щекам. Они падали в бассейн, и мне почудилось, что в глубине я вижу какое-то движение. Что-то белое промелькнуло там, где качалось на поверхности мое отражение, – промелькнуло и мгновенно исчезло.

Глава 7

17 июня 2019 г.

Проснувшись утром, я решила начать с кухни. В ярком свете дня мои ночные страхи стали казаться до того глупыми, что я только головой качала, вспоминая, как кралась по темному дому, готовая за каждым углом увидеть привидение. Электричество никто не отключал – холодильник гудел, розетки работали, и я приготовила себе чашку эспрессо. Кофе получился горьким, густым и отдавал горелым, но он был крепким, а сейчас мне нужно было в первую очередь проснуться. Обнаружив, что в сети есть напряжение, я, разумеется, попыталась включить на кухне свет, но ни одна лампочка не горела. Дальнейшее расследование показало, что их просто нет – кто-то их вывинтил. В кладовке, где бабушка хранила не только продукты, но и разные хозяйственные мелочи, лампочек тоже не оказалось.

Пока я занималась розысками, на кухню зашел Свинтус. Увидев меня, он требовательно мяукнул, и я открыла еще одну банку тунца. Никакой кошачьей еды в доме, похоже, не было.

В раковине громоздилась гора посуды. И не только в раковине. Судя по всему, Лекси не мыла тарелки уже несколько недель. Сначала она использовала всю посуду, которая была в повседневном обороте, а потом принялась за праздничные сервизы. Бабушкины старинные тарелки тончайшего фарфора покрылись сколами, и на них засыхали раскрошенные тосты, скрюченные ломтики сыра и мазки кетчупа. Запах в кухне тоже стоял соответствующий, и я попыталась открыть верхнюю половинку голландской двери, выходившей в патио, чтобы впустить внутрь немного свежего воздуха и солнечного света, но она не открывалась. Присмотревшись, я обнаружила вкрученные в полотно двери металлические скобы, которые намертво скрепляли ее с косяком.

– Хотела бы я знать: зачем ей это понадобилось? – пробормотала я вслух, почти ожидая, что вот сейчас Лекси заглянет в кухню и даст мне какой-нибудь дурацкий ответ – например, скажет, что так полагается по фэншуй. Но никакого объяснения я, конечно, не дождалась.

Слева от двери висел на стене старый черный телефон с диском. Он висел здесь столько, сколько я себя помнила. Скорее всего, именно с него Лекси звонила мне, прежде чем утонула.

Возьми же долбаную трубку, Джекс! Я знаю, что ты дома! Я чувствую!

Рядом с телефоном я увидела настенный календарь, раскрытый на июне, и перевернула июньский лист назад, чтобы взглянуть на майскую страницу. Ничего особенного. Некоторые числа были обведены, рядом стояли пометки: прием у врача, сеанс у психотерапевта, ремонт машины, осмотр у зубного, обед с Дианой, ужин с Райаном… Поразительно! Моя сестра ужинала с Райаном, а я даже не знала, что он вернулся в город!

Райана я помнила худым подростком с шапкой рыжих курчавых волос, который появлялся в Ласточкином Гнезде на десятискоростном спортивном велосипеде, готовый следовать за Лекси, куда она прикажет, участвовать в любом придуманном ею безумном предприятии. Как-то они вдвоем почти все лето искали в лесу павлина. Я хорошо помню день, когда Лекси вбежала в патио возле бассейна, где сидели бабушка, Терри, Рэнди, тетя Диана, дядя Ральф, Райан и я. Погода была жаркая, и нам казалось, что у воды должно быть прохладнее. Взрослые потягивали коктейли, мы с Райаном резались в «гоу фиш»[2]. Когда мы играли вдвоем, я почти всегда выигрывала: по его лицу кто угодно мог угадать, какие карты у него на руках. И тут появилась Лекси. Лицо у нее раскраснелось, глаза сверкали, на щеке краснела свежая царапина. Она заявила, что только что видела в лесу павлина и даже загнала его почти на вершину Чертовой горы, но потеряла в густых кустах.

Лекси говорила быстро и громко; она была очень возбуждена, словно действительно видела в лесу павлина. Как и следовало ожидать, взрослые подняли ее на смех.

– Откуда в наших краях павлины? – сказала тетя Диана.

– Наверное, это был фазан. Или тетерев, – предположил дядя Ральф.

– Это был павлин! – настаивала Лекси. – Я уверена. Он развернул свой красивый хвост.

– Тетерев тоже может разворачивать хвост веером, – сказал отец Райана.

Это как раз в духе Лекси, подумала я. Увидеть старого облезлого тетерева и превратить его в прекраснейшую птицу на свете.

– Я не идиотка и прекрасно знаю, как выглядит тетерев, – отрезала моя сестра. – Я видела павлина и намерена его поймать. Если никто из вас мне не верит, я сделаю это сама. – И она повернулась, чтобы уйти.

– Я верю! – выкрикнул Райан, роняя карты на стол. О нашей игре он, разумеется, уже забыл.

Лекси остановилась и посмотрела на него.

– Я помогу тебе его поймать, – поспешно добавил Райан, и за это я его возненавидела.

* * *

Когда с кофе было покончено, я почувствовала, что неплохо было бы перекусить, и повернулась к холодильнику. На дверце я увидела приклеенный скотчем список:

Купить:

Молоко.

Кофе.

Сыр.

Длинные гвозди и шурупы.

Спросить у Билла насчет камеры ночного видения (инфракрасной и с датчиком движения).

Холодильник оказался почти пуст. На полках я обнаружила пакет скисшего молока, полбанки концентрированного супа, пустой контейнер из-под вишневого мороженого «Бен и Джерри», несколько сморщенных лаймов и пакетик с приправой. В одном из шкафов обнаружилась начатая коробка засохших грэм-крекеров. Начав приборку, я отправляла их по одному в рот и думала о том, что мне надо будет купить, чтобы не умереть с голода.

И все это время меня не оставляло ощущение, что Лекси не умерла, что она где-то наверху и вот-вот сойдет вниз – растрепанная со сна, в мятой пижаме и с рубцом от подушки на щеке. Она сядет к столу, окинет взглядом прибранную кухню и скажет что-нибудь вроде: «Ну, ты даешь, Джекс! Порядок – ошизеть!»

Когда я подметала пол, из-под стола выпорхнул тетрадный листок. На нем было написано:

«1 июня.

В воде что-то есть!»

Я замерла, чувствуя, как глазные яблоки пульсируют в такт ударам сердца. Наконец я медленно повернула голову к окну и бросила взгляд на бассейн. Его черная, как обсидиан, поверхность была неподвижна и блестела, точно полированная. Почему-то это знакомое с детства зрелище очень меня нервировало, и я поспешила задернуть занавеску, а потом снова взялась за щетку.

Когда пол был выметен, посуда – вымыта и кухня снова стала выглядеть почти нормально, я направилась в гостиную. Свинтус следовал за мной, держась, впрочем, на почтительном расстоянии: похоже, ему было любопытно, что́ я затеваю.

– От любопытства кошка сдохла, – напомнила я ему, но Свинтус пропустил предостережение мимо ушей.

Мне не потребовалось много времени, чтобы убедиться, что и здесь не осталось ни одной лампочки. Некоторые из них были даже не вывернуты, а разбиты: металлические цоколи с острыми осколками стекла по краям по-прежнему оставались в патроне, и я задумалась, как их теперь оттуда извлечь.

Но это было не самое срочное дело, поэтому я начала с того, что собрала все грязные чашки и тарелки, которых в гостиной тоже хватало, и отнесла на кухню. Затем я принялась за бумаги и вырванные из альбомов семейные фотографии, которые были разбросаны по всему полу.

Ураган «Лекси».

На некоторых листках мне попался загадочный шифр, над которым я ломала голову еще вчера. Дата, время, какие-то координаты и результаты измерений. Д-6: 6/9 23:05 – более 50 м! Листы с такими надписями я складывала отдельно, надеясь разобраться с ними позже. А вот еще один: 6/10 Им не нравится свет. Пока горит свет, они не подойдут. О господи!.. Она что, прикармливала каких-то лесных зверьков? Зачем? Пыталась приручить? Или у нее просто начались галлюцинации? У Лекси уже бывали галлюцинации, когда ее болезнь обострялась, так что ничего невероятного в подобном допущении я не видела. Ладно, потом… Я старалась складывать эти разрозненные записки в хронологическом порядке, но даты были проставлены далеко не на всех листах. Да и кто сказал, что там, где они стояли, дни и месяцы были указаны верно? Во время болезни Лекси нередко путала даты.

Вот еще листок, на котором написано больше, чем на других. Я поднесла бумагу к глазам, с трудом разбирая скачущий почерк сестры:

Расспросить Диану о Марте – воображаемой подруге Риты. Позвонить Джекси и узнать, помнит ли она что-то, что мама когда-то рассказывала нам о Рите – особенно о Рите и Марте.

Этот вопрос Лекси мне так и не задала. Может, забыла, может, не успела. Впрочем, я бы ее, пожалуй, разочаровала: мне было совершенно нечем с ней поделиться. Мама никогда не говорила о своей сестре. Во всяком случае, не со мной.

Потом я подобрала страничку, датированную 12 июня. Эти слова Лекси написала пять дней назад:

Теперь я знаю, чтó я видела. Нет, я не сошла с ума, и это была не галлюцинация. Я думаю, она появилась из воды.

Я покачала головой и вдруг заметила небольшой бумажный прямоугольничек бледно-розового цвета, застрявший под ножкой кофейного столика. Наклонившись, я вытащила его и прочла:

Она не та, за кого себя выдает.

Я вздрогнула, вспомнив, что́ сказал мне Деклан о нарисованных им рыбах. «Они оказались не теми, за кого себя выдавали. Они превратились в другое…»

* * *

Положив розовую бумажку на стопку тетрадных листов, скопившихся на столешнице, я двинулась в угол, где валялся целый ворох каких-то документов, в основном – ксерокопий. Здесь были копия составленного городским землемером описания Ласточкиного Гнезда и прилегающего участка, копии справок о налогах за девятьсот лохматые годы, копии древних журнальных статей, а также копия кадастрового плана Бранденбурга за 1865 год. Каждый земельный участок на плане был снабжен пояснительными надписями, сделанными хотя и очень мелкими буквами, но таким четким, почти каллиграфическим почерком, что мне не составило труда прочесть их, даже несмотря на неважное качество ксерокопии. Согласно этому плану, в 1865 году источник и земельный участок вокруг него принадлежали некоему Нельсону Девитту. А вот на копии старой карты за 1929 год земля вокруг источника принадлежала уже мистеру Бенсону Хардингу. Кроме того, на участке появилось строение, обозначенное как «Отель «Бранденбургский источник».

В том же углу я нашла потрепанную книжку в мягком переплете. Называлась она «История вермонтского Бранденбурга».

Похоже, мою сестру интересовала не только наша семейная история, но и история нашего дома, земельного участка и всего городка. Журнальные статьи, которые я нашла, тоже посвящены Бранденбургу, и я поняла, что если я намерена читать каждую, то никогда не закончу с уборкой, поэтому я просто сгребла их в кучу. На некоторых статьях остались чернильные пометки, сделанные либо четким, аккуратным почерком, либо неряшливыми, почти детскими каракулями: так Лекси писала во время приступов болезни. Как бы там ни было, за последние несколько месяцев моя сестра, похоже, проделала весьма впечатляющую работу: статей имелось несколько десятков, и все они были посвящены источнику или отелю; в некоторых упоминалась и наша семья.

В какой-то момент мое внимание привлек листок, датированный 27 мая. На нем ничего не было, кроме списка имен:

Нельсон Девитт

Марта В.

Элиза Хардинг

Рита Харкнесс

Хотела бы я знать, что заставило Лекси выписать их отдельно?

Последняя страничка, которую я подобрала, относилась, похоже, к дневнику, хотя на ней не было никакой даты.

Я хорошо помню, что отвечала бабушка, когда ее спрашивали, почему она не засы́пала бассейн после того, как в нем утонула Рита, и как она может не только сама в нем купаться, но и смотреть, как в этой воде резвятся ее дети и внуки. «Рите очень нравился бассейн, – говорила в таких случаях бабушка. – Даже когда я просто стою с ним рядом, мне кажется, что Рита со мной разговаривает. Ну а если я погружаюсь в воду, у меня появляется чувство, будто моя дочь снова со мной!»

Я перечитывала последнюю строчку снова и снова, пока наконец не положила тетрадный лист на столик к остальным. Руки у меня тряслись. С пола я убрала все до последней бумажки, но высокие стопки бумажных листов на столе грозили развалиться снова от малейшего толчка или дуновения ветра, и я решила, что куплю несколько папок с кольцами и попробую привести записи Лекси в относительный порядок.

Потом я снова взяла в руки «Историю Бранденбурга». Эта книга, или, вернее сказать, брошюра, была выпущена в 1977 году городским комитетом по подготовке к празднованию двухсотлетия города. Напоминала она скорее школьный проект, нежели серьезное исследование: печать в книге была отвратительной, фотографии – зернистыми, однако выглядела она достаточно потрепанной, следовательно, Лекси нашла в ней что-то достойное внимания. Интересно, что найду в ней я?

И я открыла книгу на первой главе – на том месте, где торчала розовая закладка и где рукой моей сестры был отчеркнут целый абзац.

Когда в 1779 году первые поселенцы под водительством преподобного Томаса Олкотта прибыли в местность, где впоследствии возник поселок под названием Бранденбург, они увидели, что когда-то давно здесь уже жили люди. В долине сохранились остатки примерно десятка деревянных хижин, а вокруг них – запущенные фруктовые сады и расчищенные, но уже начавшие вновь зарастать пастбища. Возле хижин были найдены разбитые бутылки, осколки глиняной посуды, кости оленей и мелкой дичи. В самой середине этой маленькой деревни бил из земли источник, похожий на небольшой пруд с бурлящей темной водой. На берегу пруда преподобный Олкотт и его спутники нашли странный камень – длинный обломок гранита размером примерно с человеческую руку. На камне были высечены слова: «Prendre garde!» Один из поселенцев, француз по происхождению, перевел эти слова. Они означали: «Остерегайтесь!»

Швырнув книгу на диван, я повернулась к ней спиной и решительно пошла прочь. В центре комнаты я, однако, остановилась и, сделав несколько глубоких вдохов, посмотрела за окно, стараясь не обращать внимания на отражение своего бледного лица в стеклах. Я знала, что́ мне делать дальше. То, чего мне делать не хотелось и чего я избегала всеми силами с тех пор, как приехала, но теперь откладывать это больше было нельзя. Я вышла в коридор, миновала прихожую и спустилась во двор, который выглядел так, словно траву в этом году вообще ни разу не косили. Солнце стояло высоко, в теплом воздухе тяжело гудели шмели, то и дело присаживавшиеся на торчащие из травы чашечки цветов и головки клевера. Выложенная каменной плиткой тропа привела меня к калитке. Я отодвинула шпингалет, и калитка со скрипом отворилась.

Бассейн лежал передо мной – большой, немигающий черный глаз. Он ждал меня. Вода была темной и блестящей, как полированный камень.

Я попыталась представить, как Лекси плавает в этой воде лицом вниз. Обнаженная. Бледная. Мой ум лихорадочно работал, задавая множество вопросов и не находя ответов. Где была ее одежда? Как далеко от бортика было тело? Пришлось ли Диане прыгать в воду, чтобы его вытащить? Все это были столь незначительные подробности, что я знала – вряд ли я когда-нибудь отважусь расспрашивать о них тетку, но не думать о них я почему-то не могла. Они засели в моем мозгу, и я возвращалась к ним снова и снова, пытаясь во всех деталях воссоздать картину, которую увидела Диана в то злосчастное утро.

Когда я погружаюсь в воду, у меня появляется чувство, будто она снова со мной.

Вода питавшего бассейн источника была холоднее, чем из крана, холоднее, чем полузамерзшая минералка из холодильника. Такой холодной воды я не встречала нигде и никогда. Обтесанные гранитные плиты, которыми был выложен бортик, покрывали пятна тины и проросшего вдоль стыков мха. Я отчетливо слышала журчание струи, которая через водослив попадала в канал и текла по нему в ручей. Однажды Лекси сказала: «Вода из нашего бассейна в конце концов достигает океана, и ее пьют рыбы в само́й Атлантике».

Не отрываясь, я смотрела на черное неподвижное зеркало у своих ног. В детстве бабушка часто говорила нам, что у бассейна нет дна, и мы воспринимали ее слова буквально. Только став взрослой, я решила, что это просто преувеличение, метафора. Ведь дно есть даже у самой глубокой океанской впадины, не так ли?

– А можно попасть на другую сторону нашего мира, если нырнуть поглубже? – спрашивала Лекси, когда ей было девять.

– Можно, если только сумеешь задержать дыхание достаточно надолго, – отвечала бабушка.

– Если не дышать столько времени, можно умереть, – сказала я, как могла едко.

После этого Лекси все лето училась задерживать дыхание и нырять как можно глубже. То же самое повторилось и на следующий год, и на следующий тоже.

– Не занимайся глупостями, – говорила я. – Ни один человек не может попасть на другую сторону мира.

– Откуда ты знаешь? – огрызалась Лекси.

– Просто знаю. А ты и подавно должна знать. Или, может быть, в школе тебе зря ставят отличные отметки по естествознанию?

– А при чем здесь естествознание?

– При том… Я младше тебя, но даже я знаю, что земля состоит из толстой каменной оболочки и огненного ядра.

Лекси смерила меня снисходительным взглядом и снова нырнула.

Несколько раз она говорила мне, мол, когда погружаешься на большую глубину, становится трудно разобраться, где низ, а где верх. Донырнуть до са́мого дна она так ни разу и не сумела, как не смогла и добраться до другой стороны нашего мира.

– Теперь смогла, – сказала я вслух, обращаясь к бассейну.

Моя утренняя бодрость куда-то испарилась, на сердце лежала тяжесть, руки и ноги словно налились свинцом. Если бы я сейчас свалилась в воду, то пошла бы ко дну словно камень, не в силах пошевелить и пальцем ради собственного спасения. На глазах у меня выступили слезы – горькие, как висевший над бассейном насыщенный минеральный запах.

Как рассказывала бабушка, еще до того, как ее мать (наша прабабка) выстроила этот дом, к источнику приходило немало людей. Они пили эту воду, купались в ней, а некоторые даже загадывали желания. Говорили, будто источник не только является целебным, но и обладает магическими свойствами. Больные и страждущие приходили к нему и до того, как появился отель, но когда на берегу возник хорошо разрекламированный курорт, желающие испытать на себе действие волшебной воды начали приезжать в Бранденбург поездами и автомобилями.

Большинство клиентов отеля считали, что источник наделен доброй магией, но в само́м городке бытовало немало легенд и передававшихся из поколения в поколение историй, утверждавших, что вода эта проклята и что ничего хорошего ждать от нее не стоит. Тот, кто приходил к бассейну, надеясь на чудо, должен был впоследствии дорого заплатить за исполнение своей мечты. Не раз и не два мы с Лекси пытались выведать у бабушки подробности, но она только смеялась и говорила, что все это чепуха, а иногда даже легонько дергала нас за уши, чтобы мы не повторяли городские сплетни.

– Наверное, тетю Риту убило это самое злое волшебство, – сказала как-то Лекси, когда мы с ней обсуждали связанные с источником легенды.

Вне зависимости от того, был или не был проклят источник, многие люди по-прежнему верили, что его вода лечит. Каждое лето в Ласточкино Гнездо приходили и приезжали десятки посетителей. Среди них были и почтенные городские дамы, с которыми бабушка регулярно встречалась на воскресных церковных службах, и ее старинные подруги, и просто дальние знакомые. Все они просили разрешить им окунуться в бассейн или наполнить банки и бутылки целебной водой, которая якобы уже исцелила от артрита, мигрени, гастрита или подагры из родственников или друзей. Несколько раз мы видели, как гости, встав на колени у бортика, что-то шепчут, обращаясь к воде, словно она была живым существом. Некоторые оставляли небольшие приношения. Однажды я видела, как один старый джентльмен вылил в бассейн бутылку бренди, а в другой раз подруга бабушки Ширли засы́пала воду цветочными лепестками.

Мне это казалось глупым, но Лекси продолжала верить, что вода источника может обладать какой-то сверхъестественной силой. Однажды она сказала, что если мы обе будем каждый день выпивать по несколько глотков этой воды, то у нас тоже могут появиться магические способности.

– А как мы узнаем, что они появились? – спросила я.

– Может, и никак, – ответила Лекси. – Самые большие перемены происходят так медленно, что их бывает очень трудно заметить.

Вода бассейна отдавала горелыми спичками и старым цементом. Иногда мы обнаруживали плавающих на поверхности дохлых лягушек, и тогда мне казалось, что противный вкус придают воде эти глупые твари, которые не сумели вовремя из нее выбраться.

Лягушек я недолюбливала.

Иногда по ночам мы с Лекси тоже прокрадывались к бассейну, чтобы загадать желание. Лекси хотелось плавать еще лучше, чем она уже умела, а мне… Однажды я пожелала ужасную вещь.

При воспоминании об этом я несколько раз моргнула, снова посмотрела на поверхность воды (слава богу, никаких лягушек!), потом бросила взгляд на могучие холмы – Божью горку и Чертову гору, – которые были похожи на спящих великанов. Покрывавший их хвойный лес был таким густым, что они казались черными.

В дальнем конце бассейна неподвижно застыл на воде плавательный надувной матрас легкомысленной бело-голубой расцветки. На каменном полу патио стояли два деревянных шезлонга и столик из кованого железа, на столешнице которого теснились разнокалиберные бокалы, некоторые – с остатками каких-то напитков. Вдоль бортика валялся разный мусор – полупустая упаковка крекеров, расколотая тарелка, пепельница с окурками, несколько глиняных кувшинов, моток веревки, пустая винная бутылка и голубой нейлоновый чехол от надувного матраса. А еще я увидела высыпавшиеся из коробки рисовальные мелки: большие, толстые, яркие. Точно такие же я держала в своем кабинете для самых маленьких пациентов.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы выяснить, для чего Лекси понадобились мелки. На камнях вдоль бортиков бассейна были разными цветами нанесены цифры и буквы. Буквами от А до Т была размечена короткая сторона прямоугольника, цифрами – от единицы до сорока пяти – длинная. Рядом с каждым значком виднелась короткая жирная черта, расстояние между ними составляло около фута. Это была координатная сетка. Лекси изучала бассейн, предварительно разбив его на квадраты.

Я действовала по науке, Джекс!..

Я прошла вдоль бассейна к дальнему берегу, чтобы поближе взглянуть на надувной матрас. Он имел приподнятые бортики, в углублении между которыми я обнаружила два коротких пластмассовых весла, небольшую сеть и длинную веревку с какими-то отметками на ней. Приглядевшись, я поняла, что это не веревка, а что-то вроде сверхпрочной измерительной ленты. Отметки оказались метрами и дециметрами. Судя по ним, длина ленты составляла пятьдесят метров. К ее концу был привязан металлический грузик размером с мяч для гольфа, но каплевидной формы. Похоже, Лекси приспособила в качестве груза строительный отвес.

Наконец что-то стало проясняться, подумала я, вспомнив тетрадные листы с загадочными цифрами. Моя сестра, используя простейшую координатную сетку, измеряла глубину бассейна в каждом квадрате… вот только зачем? Раздумывая над этим вопросом, я только качала головой. Объяснить поступки Лекси с помощью логики всегда было трудновато.

Внезапно зазвонил мой мобильный телефон. Его резкий звук и вибрация в заднем кармане джинсов заставили меня подскочить на месте. Я совершенно забыла о телефоне и сунула его в карман абсолютно машинально.

Достав аппарат, я бросила взгляд на экран. Звонила Карен Херст – коллега, которая занималась моими пациентами, пока я была в отъезде.

– Алло?

– Привет, Джеки. Извини, что пришлось тебя побеспокоить, но у меня здесь что-то вроде критической ситуации. Мне сообщили, сегодня утром этот мальчик – Деклан Шипи – вылил галлон отбеливателя в садок с мальками. Учительница пыталась ему помешать, но он плеснул отбеливателем на нее, попал в лицо.

– О господи! – воскликнула я. – Он звонил мне вчера, оставил сообщение. Его голос показался мне немного странным, но я так здесь закрутилась, что не смогла ему перезвонить. Что с учительницей? Это серьезно?

– Говорят, она поправится. К счастью, раствор не попал в глаза, но из школы Деклана исключили. Мать приехала и забрала его. Я разговаривала с ней по телефону. Она в ярости и винит во всем школьную администрацию.

– Да, – согласилась я. – Гиперопека. Миссис Шипи всегда защищает сына, иногда даже вопреки логике.

– Поня-ятно… – протянула Карен. – Я пригласила Деклана на сеанс завтра утром. Мне нужно подготовиться, поэтому я уже просмотрела его карту и твои записи. Может, подскажешь, на что мне следует обратить внимание в первую очередь? Есть какие-нибудь идеи?

Идеи?.. Почему-то я сразу подумала о рисунке Деклана, о его страшных рыбах. Они оказались не теми, за кого себя выдавали.

– Ему очень нравятся животные, природа, – сказала я. – Так до него проще всего достучаться. Специально для него я держу в кабинете несколько альбомов и атласов, но… Дело в том, Карен, что этих рыбок он очень любил. В пятницу у меня был с ним сеанс, и Деклан сказал, что ему приснился про них кошмарный сон. Мы с ним поговорили об этом, и мне показалось, что проблема исчерпана. Что вдруг могло случиться?.. – Неужели я что-то пропустила, не заметила? Неужели из-за своей головной боли, из-за своих проблем я не сумела сосредоточиться и разобраться в ситуации, как она того требовала? – Черт!.. – сказала я. – Надо было мне вчера ему перезвонить!

Опустив взгляд, я заметила на воде рядом с плотом что-то белое. Приглядевшись, я поняла, что это был бумажный кораблик, которые любят пускать дети.

Иногда сны могут последовать за тобой в реальную жизнь.

Я сделала несколько шагов туда, где чуть покачивался на воде кораблик.

– У тебя сейчас слишком много своих дел, – сказала Карен. – Оставь Деклана мне. Думаю, я справлюсь.

– Позвони мне после сеанса, ладно? Мне нужно знать, как все прошло.

– Мне не хотелось бы лишний раз тебя беспокоить, Джеки. Тебе и так нелегко.

Когда-то мы с Лекси делали точно такие же бумажные кораблики и отправляли их в плавание по водоотливному каналу, впадавшему в ручей. Часто Лекси писала на бумаге, из которой был изготовлен кораблик, разные глупости, рассчитывая, что какой-нибудь человек ниже по ручью выудит его из воды и прочтет ее послание. «Помогите! Меня взяли в плен и держат на обратной стороне мира. Здесь все ходят вверх ногами! Пожалуйста, пришлите кого-нибудь поскорее!»

– В общем и целом я пока справляюсь, – сказала я. – Так что звони, не бойся. Мне действительно хочется знать, как у Деклана дела.

Я дала отбой и, подойдя к краю бассейна, опустилась на колени на сырой, холодный камень и, вытянув руку, схватила кораблик. Он был сделан из тетрадного листа с тремя дырочками для колец; сквозь мокрую бумагу проступали написанные на ней слова. Я осторожно развернула бумагу и увидела несколько слов, написанных зеленым мелком. Почерк показался мне похожим на почерк сестры:

Так почему же ты не подошла к телефону?

Я выронила бумагу, и она упала обратно в пруд, распластавшись на черной воде. Именно в этот момент мне показалось – нет, я была совершенно уверена, что заметила в глубине то ли движущуюся тень, то ли игру света. Что это было, я сказать не могла, но на мгновение мне показалось: из воды, разбрасывая брызги, вот-вот вынырнет Лекси и, задыхаясь, скажет, что ей опять не удалось достать до дна.

Глава 8

19 июня 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

– …И вот теперь все вокруг кажется мне каким-то ненастоящим, – призналась я, нервно ковыряя заусенец на пальце.

Пока я говорила, Миртл молча тыкала ложечкой кусок домашнего торта у себя на тарелке.

Из Бранденбурга мы с Уиллом приехали еще в воскресенье вечером, но вернуться к привычному ритму жизни мне никак не удавалось. Я как будто побывала в сказке, и теперь мне было невероятно трудно снова погрузиться в привычные домашние дела. Все было каким-то неправильным, даже ненужным. Я перемыла все окна, пришила к рубашке Уилла новые пуговицы, помогла ему разобрать книги и медицинские справочники и несколько раз ужинала с дамами из нашего отделения Ассоциации, обсуждая подготовку к осеннему фестивалю. В этом году меня выбрали председателем комитета по организации праздника, но меня это так мало обрадовало, что я сама удивлялась.

Дни летели точно во сне. Можно было подумать, меня заколдовали и я превратилась в Спящую красавицу. Я, конечно, не лежала в хрустальном гробу, но говорила и действовала я совершенно машинально, как лунатик. Окружающий мир выглядел нереальным и далеким, цвета и краски потускнели, трава и деревья казались серыми, и таким же серым стало безоблачное небо над головой. Даже серебристое атласное платье, которое мне так нравилось, теперь скучало на вешалке в шкафу.

В том же шкафу – в самом дальнем углу – лежали в шляпной картонке две переложенные бумагой стеклянные банки с водой из источника. Элиза дала их мне перед самым нашим отъездом. О том, что я везу их с собой, я не сказала даже Уиллу.

– Знаешь, – проговорила наконец Миртл, – я ведь тоже там побывала.

Ее слова застали меня врасплох.

– Где? В отеле?

– Не в отеле. Это было много лет назад, задолго до того, как его построили. Тогда это был просто целебный источник… – Она отодвинула от себя тарелку с недоеденным тортом. Клубничная начинка между двумя коржами напоминала свернувшуюся кровь.

– Мой Феликс вернулся с войны инвалидом. Он не мог ходить и ездил в коляске. Ты, наверное, об этом слышала?..

Я покачала головой. Ее мужа Феликса я хорошо знала. В городе он владел лавкой, где продавались конская сбруя и корм. Не раз я видела, как Феликс ворочает во дворе лавки огромные тюки прессованного сена и мешки с овсом. И это он когда-то разъезжал в инвалидной коляске? Невероятно!

– Его ранили во Франции. Одна пуля попала в ногу, одна засела в позвоночнике, и врачи не сумели ее удалить. Они сказали, он никогда больше не сможет ходить, и нам оставалось только смириться с неизбежным. А потом кто-то из друзей рассказал Феликсу об источнике и посоветовал туда съездить. Мол, хуже не будет…

Я машинально кивнула, хотя слова Миртл меня удивили. Я всегда считала ее женщиной, которая крепко стоит на земле, верит только фактам… и не верит сказкам о волшебной, исцеляющей любые болезни воде.

– Сначала мы решили, что это просто сказки. – Миртл неловко усмехнулась. – В самом деле, ну что за глупость?.. Это ведь тебе не простуда и даже не подагра! У Феликса в позвоночнике засела пуля, и никакая расчудесная вода не сможет ее растворить, даже если он просидит в источнике до второго пришествия. Но… После первого же купания Феликс снова начал чувствовать свои ноги. А после еще нескольких начал ходить… – Словно в подтверждение своих слов Миртл задвигала ногами под столом, шурша подошвами туфель по крашеным доскам пола. В кухонное окно вливался яркий солнечный свет, и в его лучах танцевали сверкающие пылинки.

– То есть вода помогла? – уточнила я. Лицо Миртл выражало благоговейный трепет и почти мистический восторг, но в глазах промелькнула легкая тень.

– Да, помогла. В Лейнсборо Феликс вернулся совершенно здоровым. – Миртл потерла лоб. – Ноги его больше не беспокоят, и теперь мы с ним каждую субботу танцуем в сити-холле. – Она улыбнулась, но улыбка сразу же пропала, а губы сжались. – Я и не знала, что на источнике построили отель. – Миртл посмотрела в окно, потом снова повернулась ко мне: – Ты пила тамошнюю воду? Купалась?

– Конечно! Почему бы нет? Твой Феликс снова смог ходить, а я…

– Вода дает здоровье, но она и забирает, – перебила меня Миртл. Ее лицо показалось мне неестественно бледным. – Во всяком случае, я так думаю… Что бы там ни было в этой воде, лучше ею не пользоваться.

– Почему? – удивилась я. – Разве после того, как вы побывали на источнике, с вами что-нибудь случилось? Я имею в виду – нехорошее?..

Сама я потихоньку пила воду, которую дала мне Элиза, – по глотку каждый день. Вода отдавала железом, тухлыми яйцами и кровью, но я пыталась не обращать на это внимания. Всеми силами я старалась сосредоточиться на желании, которое загадала возле бассейна.

Хлопнула входная дверь, и я услышала голос Уилла.

– Алло! Я дома!

– Что с вами случилось, Миртл? – шепотом спросила я и взяла ее за руку. – Скажи мне!

Миртл слегка выпрямилась и посмотрела в мою сторону, но не на меня, а куда-то сквозь меня. Улыбнувшись слабой, неуверенной улыбкой, она потянулась к своему остывшему чаю и громко сказала:

– Привет, Уилл! Мы с Этель на кухне, лакомимся ее знаменитым клубничным тортом!

* * *

Уже поздно вечером, когда я лежала рядом с Уиллом в безопасной и теплой постели в нашей уютной и чистой спальне, мне вдруг почудилось, будто я снова стою на коленях на краю бассейна и, наклонившись над водой, гляжу на свое отражение и шепчу слова, которые составляли мой самый главный секрет, мою тайну, мою мечту. Именно в этот миг, на грани сна и бодрствования, я почувствовала: в воде что-то было. И это что-то смотрело на меня, слушало, ждало.

Я видела это что-то…

А оно видело меня.

Глава 9

17 июня 2019 г.

Сразу после обеда приехала Диана, одетая в старые джинсы и белую футболку. С ней приехали двое профессиональных уборщиков. Я крепко обняла тетку.

– Ну, как спалось? – спросила она, внимательно изучая мое лицо.

– Отлично, – солгала я. – Только кто-то вывернул или разбил все лампочки, а передвигаться в темноте не очень-то удобно, хотя я все здесь знаю.

Диана нахмурилась.

– Это довольно странно. Впрочем, попозже мы с тобой съездим за продуктами, заодно и лампочек купим.

Она натянула пару розовых резиновых перчаток.

– Ну, за дело!

Мы открыли все окна, чтобы свежий воздух поступал в комнату, и принялись мыть, чистить, скоблить и мести. Двое уборщиков работали с нами. Приехавшая чуть позже бригада косила траву и подстригала кусты во дворе. Свинтус удрал в холмы, напуганный появлением такого количества незнакомых людей.

Несмотря на все усилия, дело продвигалось медленно. Мы выбросили три огромных мешка мусора, отчистили большинство пятен, оставленных пролитым кофе и упавшими на пол объедками, вновь развесили по стенам фотографии и картины, убрали с буфета чашки и бокалы с образцами воды, собрали и отнесли к стиральной машине разбросанные купальники, шорты, футболки и нижнее белье. Я лично выкинула в ведро многочисленные окурки самокруток с травой. Один такой окурок, в котором еще оставалось немного марихуаны, Диана выхватила буквально у меня из рук и, прикурив, сделала несколько затяжек.

– Этого я от тебя не ожидала! – вырвалось у меня.

– Не будь занудой, – отозвалась тетка. – Да и Лекси, я думаю, меня бы одобрила.

Ее телефон время от времени издавал самые разнообразные звуки – то свистел как паровоз, то скрипел как сверчок, то подражал старинному автомобильному клаксону, то трещал, как обычный телефонный аппарат, но Диана ни разу не ответила на вызов.

– У тебя что, свой сигнал для каждой подружки? – пошутила я.

– Очень смешно! – фыркнула тетка.

– Почему ты им не отвечаешь? – спросила я, когда ее телефон издал что-то вроде птичьей трели.

Окинув меня презрительным взглядом, Диана переключила телефон в беззвучный режим и снова спрятала в карман джинсов.

– Куда, черт возьми, подевалась щетка? – проговорила она в пространство и отошла в сторону.

Из всего, что мы собрали с пола, больше всего меня озадачивали карманные фонарики, лампы-переноски на длинных шнурах, кухонные ножи, пара молотков и маска с трубкой для подводного плавания. Каждый такой предмет мы с Дианой рассматривали, словно археологическую достопримечательность, гадая, для чего он мог понадобиться Лекси. Под диваном нам попался пакет замороженной фасоли, которая, конечно, давно разморозилась. На журнальном столике валялся огромный разводной ключ. В ванной я обнаружила колмановскую походную лампу-молнию и несколько алюминиевых колышков для палатки, а также коробку с игрой «Змеи и лестницы», в которую мы так часто играли в детстве. В том, что это та же самая игра, я убедилась, когда, открыв крышку, увидела на ее обратной стороне нарисованную мелками спичечную фигурку девочки с желтыми волосами и в голубом платьице. Чуть ниже было написано: «Марта В. 7 лет».

Кроме склеенного с изнанки пластырем игрового поля в коробке обнаружилась большая фотография, на которой я, Лекси, бабушка, Терри, Рэнди, Райан, Ширли и Диана были сняты у бассейна. Я показала фотографию тетке:

– Не помнишь, кто это снимал?

– Наверное, Ральф.

– Как он поживает, кстати? – Несмотря на то что Диана развелась с мужем лет десять назад, они остались друзьями.

– Неплохо. Он по-прежнему живет с Эмили и мечтает пораньше выйти на пенсию, чтобы переехать во Флориду. Говорит, хватит с него наших суровых зим.

Я снова посмотрела на фото – на Лекси в коротко обрезанных линялых джинсах и найковской футболке, на Райана, который, прищурившись, ухмылялся в объектив. Прищурившись, потому что без очков он видел не слишком хорошо. Лекси постоянно дразнила его «очкариком», поэтому в ее присутствии Райан стеснялся их носить.

– Помнишь, как Лекси примчалась к нам с известием, что видела в лесу павлина? – спросила я. Почему-то мне казалось, что эта фотография была сделана именно в тот день.

– Конечно, помню! – рассмеялась Диана. – После этого они с Райаном понаделали в лесу ловушек, чтобы его поймать. Просто чудо, что ни в одну из их ловчих ям не угодил ни один раззява-турист. Он мог бы выдвинуть против них иск с требованием компенсации за сломанную ногу.

– А что поделывает Райан? – снова спросила я. – У него, наверное, уже семья, дети?

– С женой Райан развелся, детей, слава богу, не было. В Бранденбург он вернулся прошлым летом, чтобы помогать родителям в пекарне, когда у Терри диагностировали рассеянный склероз. Правда, Райан думал, что это только на время, но я думаю – он останется. Так уж вышло, что он вроде как возглавил родительское предприятие.

– Надо будет его навестить, – сказала я.

Диана кивнула:

– Он очень обрадуется. И он, и Терри тоже.

Я тоже кивнула и отнесла снимок туда, где лежали все остальные фотографии и бумаги.

– Ну что, попробуем привести все это в порядок? – предложила я. – Хотя бы уберем фото в одну папку, а страницы из дневника – в другую. Я еще вчера хотела купить несколько папок на кольцах и разложить записи Лекси в хронологическом порядке.

Ну, ты даешь, Джекс! Порядок – ошизеть!

Диана покачала головой:

– Это ведь не срочно, а времени займет уйму. Давай-ка для начала просто уберем их в коробки, а разберем потом.

Раздумывая над ее словами, я машинально перебирала страницы дневника Лекси. Внезапно я замерла.

16 мая.

Я уверена, что бассейн мог бы вылечить маму. Когда она заболела, бабушка несколько раз предлагала ей искупаться или хотя бы просто взять банку воды с собой, но мама не захотела. Она отказалась наотрез, хотя, я думаю, мама знала, что это может ей помочь. Она просто ненавидела этот бассейн! А еще она понимала, что, даже если он и избавит ее от болезни, за это придется дорого платить. Как часто говорит бабушка, вода дает, вода берет.

Я перечитала эти строки несколько раз и почувствовала, как слезы текут по моим щекам и капают на страницу. Диана ласково тронула меня за плечо:

– Не стоит заниматься этим сейчас, Джекси. Просто уложи их в коробку. Мы сможем разобрать все потом, когда немного придем в себя.

* * *

Когда настал вечер, мы с Дианой рухнули на диван, не в силах пошевелиться от усталости. Тетка, правда, заикнулась, что неплохо было бы съездить поужинать в ресторан, но я слишком вымоталась и к тому же изрядно вспотела и перепачкалась. В конце концов мы заказали в китайском кафе ужин с доставкой и запили его бутылкой красного столового вина.

– Сегодня ты ночуешь у меня, – твердо сказала Диана, когда с вином было покончено. – Возражения не принимаются.

Но я упрямо покачала головой.

– Тогда поезжай в гостиницу. У нас очень приличная гостиница, и стоит недорого.

– Мне и здесь хорошо, правда!..

– Джеки, ты не понимаешь…

– Да зачем мне куда-то ехать?! – перебила я. – После того как мы здесь прибрались, Ласточкино Гнездо выглядит куда лучше любой гостиницы!

Диана откинулась на спинку и оглядела дочиста отмытые полы и заново отполированную мебель.

– Именно таким я всегда помнила этот дом. Даже запах тот же, – добавила я, потянув носом. – Так пах бабушкин любимый лимонный полироль «Джонсон Уокс».

– Можно подумать, будто Лекси никогда здесь не жила, – тихо сказала моя тетка. – Мы смыли ее следы, убрали в коробки ее бумаги, стерли самую память о ней, и теперь… Такое ощущение, что ее вовсе не было на свете!

Лицо у Дианы сделалось грустное, виноватое, да и на меня она поглядывала как-то странно, словно обвиняя… Разве не этого ты хотела, словно спрашивала она.

Свинтус, появившийся как раз к ужину, свернулся в кресле у противоположной стены, но не спал. Я видела, как он то и дело приоткрывает глаза, настороженно поглядывая в нашу сторону. Некоторое время назад он проглотил целую миску кошачьего корма, который привезла с собой Диана, но нас по-прежнему не подпускал близко. Стоило сделать хотя бы шаг в его сторону, как он прижимал уши и шипел.

– Твой отец прилетит завтра, в одиннадцать часов. Его рейс сядет в Манчестере, – сказала Диана, вертя в руках нераспечатанные палочки из китайского ресторана. – Я могла бы отправить за ним такси.

– Нет, лучше я сама его встречу. Возьму машину Лекси. Мне надо немного проветриться.

Тетка покачала головой:

– Я знаю, вы с ним не очень-то ладите, а дорога от Манчестера занимает больше часа. Ты уверена, что хочешь подвергнуть себя такому испытанию?

Диана несколько сгущала краски – ладили мы нормально, как ладят между собой люди, которые знают друг друга очень давно. Тед, во всяком случае, общался со мной без всякого стеснения.

– Он – мой отец, – сказала я.

Когда два года назад я навещала Теда в Ки-Уэсте, мы вместе ходили любоваться закатом, посетили несколько художественных галерей, побывали в домике Хемингуэя и, разумеется, прошли по всем его излюбленным барам. Тед знакомил меня с художниками, полицейскими, уличными музыкантами и рыбаками. Мы прекрасно проводили время, пока я не испортила дело своей неловкой, но решительной попыткой сунуть нос в дела, которые меня не касались. Усадив отца перед собой, я, как могла, объяснила ему – дескать, я прекрасно понимаю, что он пьет, пытаясь справиться со своей болезнью, и что его жизнь могла бы реально измениться к лучшему, если бы вместо этого он обратился к терапевту и начал принимать соответствующие лекарства. Биполярное расстройство прекрасно лечится, сказала я и, достав заранее заготовленный мною список местных психотерапевтических клиник, вызвалась сделать несколько звонков.

В итоге, однако, вышло так, что звонки пришлось делать Теду. Сначала он позвонил, чтобы зарезервировать номер в мотеле, а потом вызвал такси, чтобы отправить туда меня.

Всю жизнь я хотела, чтобы Тед изменился – чтобы перестал пить, чтобы обратился к врачам, чтобы стал, наконец, нормальным отцом. Я хотела, чтобы он любил меня так же сильно, как любил Лекси, но все, что бы я ни делала, только отдаляло его от меня.

– Он никогда не изменится, – сказала Диана, словно прочтя мои мысли.

– Я знаю.

– Твоя мать тоже это знала. Знала и все равно полюбила его. И он, хоть и по-своему, тоже ее любил. – Она немного помолчала. – Тед неплохой человек. Нужно только принимать его таким, каков он есть.

Я кивнула.

– Кроме того, он и Лекси были очень близки, – продолжила Диана. – У них обоих была… как это Тед говорил?.. Артистическая жилка?

– Артистическая натура. – Я тоже откинулась на спинку дивана.

– Вот-вот, – улыбнулась Диана. – Артистическая натура.

* * *

Теперь, оглядываясь назад, я отчетливо различаю своим взглядом социального работника многочисленные признаки начинающейся болезни, но тогда никто из нас ничего странного или опасного не замечал. Лекси всегда была человеком настроения – сейчас она могла быть благодушна и мила, а через мгновение – поразить вас какой-нибудь ужасной, злобной выходкой. Уязвимые места своих близких она знала наперечет и пользовалась этим знанием, чтобы причинить боль посильнее.

«Артистическая натура», – говорил отец каждый раз, когда пытался найти для Лекси смягчающие обстоятельства, когда ни о каких смягчающих обстоятельствах не могло быть и речи. Тем же самым свойством характера он объяснял и собственные поступки, которые приводили в бессильную ярость нашу мать и превращали в хаос нашу семейную жизнь. Тед мог на неделю исчезнуть – «откликнуться на зов музы», как он это называл, когда уезжал из дома в поисках вдохновения, а потом возвращался, вдребезги разбив машину или опустошив общий банковский счет. Однажды маме пришлось даже внести за него залог, когда в Мэриленде Теда арестовали за нарушение общественного порядка – в нетрезвом виде, разумеется.

Первый отчетливый звоночек прозвенел, когда Лекси исполнилось шестнадцать. Она всегда училась на «отлично», но в седьмом классе вдруг стала получать плохие отметки и прогуливать занятия. На день рождения бабушка подарила ей машину – и не какую-нибудь подержанную развалюху, а новенький «Вольво» (она всегда придерживалась принципа «либо все, либо ничего»). Как-то в конце весны Лекси должна была забрать меня из школы, чтобы вместе поехать на уик-энд в Ласточкино Гнездо. Из-за этой поездки я взяла с собой в школу второй рюкзачок с одеждой и кое-какими лакомствами, которые обычно скрашивали нам трехчасовую поездку: бутылками рутбира, чипсами «Фритос», конфетами «Эм-энд-Эмс» и тому подобным. Но когда после занятий я вышла из школы, Лекси нигде не было. Прошло полчаса, но она так и не появилась, и я подумала, что теперь мы точно опоздаем к бабушке, которая ждала нас к половине седьмого (она обещала приготовить для Лекси ее любимый мясной рулет).

Все школьные автобусы давно разъехались, а я по-прежнему торчала на крыльце со своими двумя рюкзаками. Девчонки из школьной команды по хоккею на траве, разминавшиеся на стадионе, заметили меня и начали смеяться. «Тебя что, забыли, Меткалф?» – крикнула мне Зои Лендовер – капитан команды и моя бывшая подруга, которая теперь считала меня просто капризной дурой. Мне не оставалось ничего другого, кроме как прибегнуть к давно освоенной мною тактике выживания – игнорировать Зои, делая вид, будто она для меня не существует. Будто все они не существуют.

В конце концов я позвонила домой. Я знала, что папа должен быть там: в то время он работал по ночам в кафе «Семь-Одиннадцать», а днем отсыпался, но трубку взяла Лекси. На заднем плане я слышала, как грохочет музыка, и узнала Джоан Джетт.

– Ты что, совсем про меня забыла?! – заорала я.

– Алло? Кто это?! – прокричала она в ответ.

– Не будь такой задницей, Лекс. Приезжая за мной немедленно!

Музыка заиграла громко. Джоан Джетт пела «Вишневую бомбу».

– Кто это?

– Это я, Джеки! Твоя сестра! Я жду тебя на школьной стоянке.

– Вы, наверное, ошиблись, – рассмеялась Лекси и дала отбой.

Я перезвонила еще раз, но она не сняла трубку, поэтому я позвонила на работу маме, и она обещала заехать за мной по пути домой.

– Мне звонили из школы Лекси, – сказала она. – Похоже, твоя сестрица опять сбежала из школы после второго урока.

Судя по маминому отрывистому тону, Лекси ожидала серьезная головомойка. Я, правда, была почти уверена, что сестра сумеет выдумать какую-то правдоподобную причину, чтобы избежать наказания, после чего мы погрузим наши вещички в «Вольво» и отправимся к бабушке на все выходные, но на этот раз я ошиблась. Произошло нечто такое, чего даже я не ожидала.

Подъехав к дому, мы увидели аккуратно припаркованный возле гаража папин крохотный «Меркурий». «Вольво» моей сестры стоял задними колесами на подъездной дорожке, а передними заехал на наш порыжевший от солнца газон. Входная дверь нашего маленького зеленого домика была распахнута настежь, и мы слышали, как гремит включенная на полную мощность музыка. Поднявшись вслед за мамой по потрескавшимся бетонным ступенькам крыльца, я убедилась, что помимо магнитофона в гостиной орет телевизор, а в столовой надрывается радиоприемник. Из кухни доносился подозрительный плеск, и, повернувшись в ту сторону, я увидела, что вода из открытого крана, переполнив раковину, стекает на пол. Мебель в прихожей и гостиной была опрокинута, подушки с дивана сброшены, а на подоконниках не осталось ни одного цветочного горшка. Потом я увидела Лекси. Вооружившись пылесосом, она яростно водила щеткой по нашему расползающемуся ковру; ее движения были какими-то угловатыми, дергаными, как у марионетки. В воздухе сильно пахло отбеливателем и полиролем для мебели.

Шлепая кроссовками по воде, я бросилась закрывать кран на кухне, а мама выдернула из розетки магнитофонный шнур.

– Ты пила?! – крикнула она Лекси.

Из спальни, покачиваясь, вышел Тед. Он был в майке и трусах-боксерах.

– Что тут происходит? В чем дело?

Лекси расхохоталась, как гиена.

– Разве вы не видите? Я убиралась. Убиралась и обрыдалась. Вы хоть знаете, сколько грязи скапливается в среднестатистическом доме за неделю? Сегодня утром мы говорили об этом в школе, на уроке естествознания. О грязи и пыли. Известно вам, что домашняя пыль на девяносто процентов состоит из чешуек человеческой кожи? Только представь, мама, в щелях нашего пола скопились миллиарды ороговевших чешуек кожи какого-то придурка, который жил в этом доме пятьдесят лет назад! Каждый раз, когда ты садишься на диван или принимаешь ванну, ты буквально купаешься в крошечных частицах других людей!

– Послушай, Лекси! Я не думаю, что это…

– Ну, ты даешь, ма! – Лекси снова расхохоталась и включила пылесос. – Ну, ты даешь! Ну и ну!.. – И она продолжила свой странный танец.

– Ты выпила? Или приняла какой-то… какой-то порошок?

– Никакого порошка, только пыль из тысяч миллиардов роговых чешуек! Я пью их, я дышу ими, понятно?! – Волосы у Лекси растрепались, лицо покраснело и блестело от испарины. – Это пыль, пыль, пыль! Понятно?

Тед тоже начал смеяться:

– Пыль. Я понял! Пыль из людей!

– Немедленно оставь пылесос в покое, Лекси. Выключи его, и давай минутку посидим спокойно. Нам надо поговорить.

– Но, мама, как ты не понимаешь! Некогда рассиживаться, у нас еще много дел. Нужно делать дела, нужно бежать, шевелиться, поворачиваться. Наши моторы должны работать. Бери швабру, мама. А ты, Джекс, принеси ведро. Тед, вон веник. Хватай и мети!

Папа улыбнулся, взял веник и принялся возить им по ковру, напевая:

– Мети, метла, чисто, мети, метла, быстро, помоги, метла, найти мое монисто…

– Вот так, хорошо. Отлично! – Лекси повернулась к нам: – Ну, а вы что стоите? Джекс, мама! Скорей за работу!

И как вы думаете, что мы сделали? Посадили ее в машину и отвезли в больницу, в отделение экстренной помощи, чтобы там ей сделали анализ на наркотики? Или, может быть, мы позвонили доктору Бредли, который лечил нас с Лекси с тех пор, как мы появились на свет?

Как бы не так!

Мы принялись убираться.

Засучив рукава, Тед, мама и я взялись за уборку. Правда, папа ничего особенного не замечал, но мне и маме было страшно. Мы обе знали: с Лекси что-то происходит – что-то нехорошее, но что делать, мы не знали.

Когда в половине второго ночи мы с мамой наконец пошли спать, Тед и Лекси все еще убирались. Не знаю, во сколько они закончили, но после этого моя сестра три дня не вставала с постели. И все же даже тогда мама не вызвала доктора Бредли. Очевидно, она надеялась, что подобное больше не повторится, что это был просто случайный нервный срыв.

Я знаю это, потому что слышала, как мама разговаривала об этом с отцом.

– Господи, Линда, не волнуйся ты так! – говорил Тед. – С ней все будет отлично. Ты же знаешь: Лекси – тонкая, возвышенная натура. Не всем же быть домашними хозяйками. Я уверен – лучшее, что мы сейчас можем для нее сделать, это оставить ее в покое.

Ему все-таки удалось убедить маму. Какое-то время она очень старалась не обращать внимания на закидоны старшей дочери, пока закрывать глаза на факты не стало уже невозможно.

А факты заключались в том, что Лекси была давно и тяжело больна. И ее болезнь стала все чаще проявляться во всем своем безобразии.

В тот год на Рождество мы все отправились к бабушке в Ласточкино Гнездо. Праздничный ужин, по обыкновению, состоял из лазаньи, эгнога[3] и печенья. Примерно в два пополуночи где-то на первом этаже раздался страшный грохот. Мне уже исполнилось тринадцать, и я была уже слишком большая, чтобы верить в Санту, поэтому я твердо знала, что толстый старик в красном кафтане здесь ни при чем. В коридоре вспыхнул свет – бабушка, мама и тетя Диана вышли из своих комнат. Тед выпил слишком много эгнога с ромом и не проснулся, а если проснулся, то не смог встать. Спустившись вниз, мы увидели, что стоявшая в гостиной елка опрокинута, а уцелевшие лампочки электрической гирлянды быстро-быстро мигают наподобие пожарной сигнализации. Коробки с подарками были вскрыты, а посреди груд оберточной бумаги сидела на полу Лекси.

– Алексия, ты?.. – на удивление спокойно проговорила бабушка. – Что ты здесь делаешь?

– Выворачиваю мир наизнанку, – ответила Лекси. Щеки ее раскраснелись, глаза возбужденно блестели. – Все, что мы знаем и видим, – все это находится на нашей стороне, правда? – Она рассмеялась. – Ведь правда, а?.. Ну а я решила посмотреть, что находится с обратной стороны. – Лекси немного помолчала, глядя по очереди на каждого из нас. – Опять не понимаете? Ну, это как человеческая кожа, которая окружает наши органы со всех сторон. Все наши кости, мышцы, сухожилия и прочее – все это находится внутри нас. Благодаря им мы живем, хотя никто из нас никогда их не видел. Ну а если бы мы могли их увидеть? Увидеть все, что находится в нас? Это очень просто – достаточно просто вывернуть мир наизнанку…

Гостиная, освещаемая только мигающими лампочками гирлянды, то расплывалась перед моими глазами, то снова обретала четкость. Никто из нас не знал, что сказать.

– Подарки… – продолжала Лекси. – Это метафора. Неужели не понимаете? – Поняв по нашим лицам, что мы определенно не понимаем, она с легким отвращением тряхнула головой. – Ну как же!.. Мы их открываем, чтобы заглянуть внутрь. Открываем шкафы и буфеты. Чертовы часы в коридоре. Двери в комнаты… Если все будет открыто, от нас ничто не скроется. Мы увидим всё. Но всё – это ничто, верно? Внутри и снаружи, снаружи и внутри… – Она повернулась ко мне и устремила на меня взгляд лихорадочно блестевших глаз. – Вот Джекс понимает. Правда, Джекс, ты понимаешь?

Я посмотрела на распотрошенные подарки – перчатки, тапочки, коробку шоколадных конфет (и конфеты, и гофрированные корзиночки, в которых они лежали, были рассыпаны по полу), несколько мягких игрушек. Айпод, который мне очень хотелось иметь, лежал чуть поодаль, в блестящей белой коробке, и я вдруг подумала, что теперь мне будет противно к нему даже прикоснуться. Только потом я заметила на правой руке Лекси кровь. Тетя Диана – тоже.

– Лекси, – твердо сказала она, выступая вперед, – я должна осмотреть твою руку, детка. Ты поранилась. – С этими словами она приподняла рукав ее халата. На предплечье краснел длинный, глубокий порез.

Лекси коснулась его кончиками пальцев, размазывая кровь.

– Наизнанку, – прошептала она. – Теперь ты понимаешь?..

Всю следующую неделю Лекси провела в больнице. Ее выписали только накануне Нового года с диагнозом «шизоаффективное расстройство биполярного типа», и мы немедленно отправились домой в Шелберн. Погода стояла отвратительная, снег валил стеной, заметая шоссе впереди. Мы с Лекси, от которой все еще пахло больницей, ехали на заднем сиденье. Всю дорогу она сидела, прижавшись лбом к окну. Когда стекло запотевало от ее дыхания, Лекси вытирала его нетерпеливым движением руки и снова замирала неподвижно.

Дома родители первым делом включили телевизор, чтобы мы могли посмотреть, как спускается по флагштоку новогодний шар на Таймс-сквер[4]. Мама и папа пили шампанское, мы с Лекси – безалкогольные коктейли «Ширли Темпл» с вишней.

– Ну разве не здорово снова оказаться дома?! – снова и снова повторял Тед, а я смотрела на нашу тесную, захламленную гостиную, на лишенное всякого выражения лицо сестры, на маму, которая зорко следила за каждым ее движением, за отцом, который снова и снова наполнял свой бокал, и чувствовала, как у меня в душе нарастают уныние и тоска.

Около часа ночи родители ушли в спальню, но мы с Лекс хорошо слышали, как они ссорятся.

– Я не позволю навешивать на мою дочь ярлык ненормальной! – с напором повторял отец.

– Ради всего святого, Тед, – возражала мама, – какой же это ярлык? Это болезнь! И кстати, мне сказали, что она часто передается по наследству. Лекси получила ее от тебя! Значит, это ты виноват, что наша дочь заболела!

– Чушь собачья! – заорал отец. – Прежде чем обвинять меня в том, будто я передал что-то нашей дочери, подумай о своей наследственности! Да твоя собственная мать уже несколько десятилетий не покидает дом, просто шагу за порог не делает! По-твоему, это нормально?!

– С Новым годом, Джекси, – сказала Лекси и, вылив свой «Ширли Темпл», к которому она так и не притронулась, в горшок с цветком, ушла к себе в комнату.

За последующие несколько месяцев, пока ей делали разные анализы, подбирали лекарства, водили к психиатрам и психотерапевтам, моя сестра превратилась в тень, в отдаленное подобие себя прежней. Она как будто утратила глубину, сделавшись плоской, двухмерной, словно вырезанная из бумаги кукла. После того как ей поставили диагноз, Тед прожил с нами меньше полугода. Он постоянно ругался с мамой и с врачами, наотрез отказываясь от любых лечебных программ, которые они предлагали. Однажды, вернувшись с работы домой, мама не нашла ни одного пузырька с лекарствами, которые прописали Лекси. Вернее, только пузырьки она и нашла: их содержимое Тед спустил в унитаз.

– Какого черта, Тед?! – только и спросила она.

– Лекси их терпеть не может, – был ответ. – Эти таблетки превращают ее в зомби.

– Эти таблетки купируют симптомы! – крикнула мама. За прошедшие месяцы она уже освоила медицинскую терминологию. Одновременно она попыталась вырвать у него из рук коробочку с лекарствами, которые отец еще не успел выкинуть, но он увернулся.

– Симптомы?! – заорал Тед. – Лекарства лишают ее эмоций! С каких это пор способность чувствовать и переживать считается болезнью, Линда? Только эта способность и делает человека человеком!

И, бормоча ругательства, он бросился к двери, собираясь укрыться в своей художественной студии, которую оборудовал в гараже, но мама не отставала. Они так громко кричали, что мы с Лекси слышали их даже в кухне.

Спор завершился тем, что мама велела Теду убираться. Тогда нам не казалось, будто произошло что-то из ряда вон выходящее. Подобное случалось и раньше, и каждый раз отец возвращался. На этот раз, однако, все было иначе. Мама действительно выгнала его, выгнала раз и навсегда, и за это Лекси ее возненавидела. Она всегда была очень близка с Тедом, любила его больше, чем маму, и продолжала хранить ему верность даже после того, как ему пришлось нас покинуть.

На маму разрыв тоже подействовал довольно сильно. По дому она перемещалась точно сомнамбула. Сердце ее было разбито, хотя она знала, что поступила правильно: если бы Тед остался, со всеми надеждами на то, что Лекси сумеет справиться с болезнью, пришлось бы распрощаться. Его уход давал хотя бы крошечный шанс на более или менее благополучный исход.

Тед снял квартиру в городе над баром «У Эла» и, взяв у приятеля напрокат небольшой пикап, в два-три приема перевез туда свои вещи. Квартирка была маленькая, убогая, с одной спальней. Отец превратил ее в некое подобие художественной студии, где стояли кушетка и платяной шкаф. Если мы с Лекси навещали его по выходным, нам приходилось спать на полу, в спальных мешках, кое-как приткнувшись между стоящими на мольбертах холстами и незаконченными скульптурами. Питался Тед в основном в баре или разогревал в микроволновке готовые блюда и замороженные полуфабрикаты. Он стал больше пить, и мы с Лекси все реже навещали его по выходным – нам не доставляло ни малейшего удовольствия смотреть, как он методично надирается в хлам.

Когда Лекси поступила в колледж, Тед неожиданно выехал из квартиры над баром и подался на юг. Некоторое время он переезжал с места на место, пока в конце концов не осел в самой южной точке Соединенных Штатов – на Ки-Уэсте. После того как он покинул Массачусетс, мы его почти не видели. Только один или два раза в год он приезжал на машине в Новую Англию с мешками дерьмовых подарков и ворохом рассказов о жизни во Флориде, где он общался с художниками, стриптизершами, рыбаками и серфингистами. Пил он по-прежнему много, но выглядел более счастливым. Кажется, он даже поздоровел, хотя, быть может, все дело было в покрывавшем его лицо красивом бронзовом загаре. На Ки-Уэсте он начал писать местные пейзажи, которые продавал туристам. Пожалуй, впервые в жизни Тед зарабатывал себе на жизнь искусством.

Потом и я поступила в колледж и отправилась в Сиэтл. Туда Тед не приезжал ко мне ни разу. Даже на выпускной.

* * *

Наша мама не стала встречаться с другим мужчиной. Незадолго до смерти она призналась мне, что всю жизнь любила только одного человека – нашего отца. «Настоящая любовь может быть только одна, – сказала мама. – По сравнению с ней все остальное кажется мелким и незначительным. С Тедом, несмотря на все его недостатки, я чувствовала себя целой. Иногда я даже думаю, что нас удерживали вместе наши слабости. И быть может, этого порой оказывается достаточно».

Мама умерла три года назад, умерла после долгой и мучительной борьбы с раком груди. В ее последний месяц, уже в хосписе, мы бывали у нее каждый день – и я, и Лекси, и Тед, который прилетел из Ки-Уэста и привез флоридский пирог с лаймом и целый чемодан своих старых набросков, сделанных много лет назад. Он кормил маму кусочками пирога и показывал рисунки, каждый из которых относился к какому-то эпизоду их совместной жизни. На одних рисунках был Ниагарский водопад, где они проводили медовый месяц, на других – беременная мама сидела голышом на кровати в их первой крошечной квартире и безмятежно улыбалась, на третьих она была уже с Лекси на руках или сидела под новогодней елкой и смеялась. Еще на нескольких рисунках Тед запечатлел нас с Лекси: на качелях на заднем дворе, в костюмах инопланетян (мы готовились к Хеллоуину), на заднем сиденье машины. Он и мама рассматривали рисунки, а мне вдруг показалось, что время повернуло вспять и они снова вместе: переворачивают страницы старого семейного альбома и вспоминают, вспоминают, вспоминают давние счастливые дни.

Мама умерла, держа Теда за руку и слушая, как Лекси рассказывает какую-то длинную и совершенно неправдоподобную историю, которая тянулась и тянулась без конца…

* * *

– Как странно, – сказала я, делая большой глоток кофе, который сварила Диана. – От всей семьи остались только ты, я да Тед. – Я огляделась по сторонам. – И еще этот дом…

Глава 10

17 августа 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

– Этель! Этель! – Уилл тряс меня за плечо.

Я открыла глаза и села. Сердце бешено стучало в груди, ночная рубашка промокла от пота.

– Опять кошмары? – участливо спросил он, нежно гладя меня по волосам.

Я только кивнула. Меня не оставляла уверенность, что чудовище, преследовавшее меня во сне, только что выскользнуло из комнаты, каким-то образом проникнув в реальный мир из мира сновидений.

Выскользнуло, оставив после себя острый запах сырости и тухлых яиц.

– Ты чувствуешь этот запах? – проговорила я.

– Какой запах? – несколько нервно спросил Уилл.

– Ах нет, это просто мой сон… Какая я глупая!.. – Я выдавила смешок, чтобы показать ему, что все это действительно глупости. Бледный квадрат окна на противоположной стене начинал светлеть, и я подумала, что солнце, должно быть, только что взошло.

– Пойду приготовлю завтрак.

Уилл несильно сжал мою руку.

– Это всего лишь сны, Этель. Не думай о них, они не причинят тебе вреда.

Я не ответила. Накинув халат, я вышла на кухню, насыпала в перколятор кофе и поставила на плиту.

Проблема была не только в странных снах и кошмарах, которые терзали меня чуть не каждую ночь. С некоторых пор я наблюдала у себя некоторые физиологические симптомы: легкую тошноту, тяжесть в груди и отечность ног. Некоторые из моих платьев стали мне откровенно тесноваты в поясе, но я все еще не смела признаться себе, что моя надежда сбылась. Во всем виновата слишком сытная пища, говорила я себе, – все эти торты со взбитыми сливками, булочки с маслом, запеченные яйца и прочие лакомства. Надо будет поменьше есть, пока меня окончательно не разнесло.

Каждое утро, едва проснувшись, я отправлялась готовить завтрак, в надежде отвлечься от того, что занимало меня сильнее всего. Я приносила в столовую свежие газеты и читала Уиллу заголовки: президент Гувер отпраздновал свое пятидесятипятилетие (на торжество были приглашены Чарльз и Энн Линдберг); Бейб Рут совершил пятисотую круговую пробежку; Уинстон Черчилль выступил с речью в Оттаве. Я читала, и мне казалось странным, что Земля продолжает вращаться как ни в чем не бывало, а газеты печатают фотографии людей, которые даже не подозревают о моем существовании.

– Я – миссис Этель Монро из Лейнсборо, штат Нью-Гэмпшир, – шептала я им, чтобы они знали.

Иногда, когда я чувствовала себя совершенно растерянной и мне начинало казаться, что я куда-то уплываю, я до крови колола себя булавкой.

* * *

С Элизой Хардинг мы каждую неделю обменивались письмами. Ее посланий я ждала с нетерпением – меня очень интересовали новости из отеля: какие розы распустились в саду и удалось ли поймать павлина, который ни с того ни с сего удрал в лес. В июле Элиза написала мне о постояльце, которого источник избавил от хромоты. В начале августа я узнала о женщине, страдавшей тяжелой формой астмы. Бедняжка едва могла дышать, но после трех погружений выбросила лекарства и всю ночь протанцевала в ресторане отеля. Но вода источника не только исцеляла болезни.

«Еще в июне, незадолго до вашего с Уиллом приезда, – писала мне Элиза, – у нас побывал один музыкант из Нью-Йорка. Больше всего на свете он хотел стать известным, и вот это-то свое желание он загадал, когда приехал к источнику. Его имени я тебе не назову, но если ты прямо сейчас включишь радио, ты почти наверняка услышишь одну из его мелодий. Они сейчас невероятно популярны. Говорят, теперь он пишет музыку для Голливуда».

В ответных письмах я рассказывала о подробностях своей жизни в Лейнсборо, хотя они и не шли ни в какое сравнение с захватывающими новостями из отеля. Я писала о работе Уилла, о том, как я каждую неделю помогаю ему с отчетностью – составляю списки вызовов на дом и приемов в кабинете (два доллара за визит), как веду приходно-расходные книги и реестр должников.

«Жизнь сельского врача не богата интересными событиями, – писала я Элизе. – Уилл, конечно, принимает и у себя в кабинете, но бо́льшую часть его работы составляют домашние вызовы. Так, на прошлой неделе Уиллу пришлось вскрывать одной женщине гнойник на ноге и ездить к фермеру, который лишился глаза после того, как его лягнула ломовая лошадь».

Время от времени я просила у Элизы совета, что делать с цветами в нашем саду, на которые напала тля, рассказывала о леди из нашего швейного кружка и описывала, чем занимается каждая из них (лоскутными одеялами, летними платьями, кружевными занавесками и прочей ерундой). И разумеется, я написала ей, что мы готовимся к осеннему празднику, и даже пригласила в гости, если, конечно, она сможет приехать.

В недавно полученном мной письме Элиза рассказывала о семье Вудкоков, которые приехали в отель из Бруклина. «Сам мистер Вудкок – крупный финансист, а его жена – актриса, вернее – была актрисой, когда они познакомились, и выступала на Бродвее! Их сыну, маленькому Чарли Вудкоку, всего четыре, и он – настоящий ангелочек. К несчастью, он с рождения не может ходить. Я не знаю, как называется эта болезнь (спроси у своего Уилла), но его ножки выглядят слишком маленькими для его возраста. Его сестре Марте семь, и она – прелестная и очень живая девочка. Ей очень понравились наши розы, и она хочет выучить все их названия. Вудкоки надеются, что вода источника поможет Чарли. Они сняли у нас номер на целый месяц. Я была настолько уверена, что купания принесут малышу пользу, что чуть было не сказала им, что месяц – это слишком долго и что недели за глаза хватит, но вовремя прикусила язык! А ты как думаешь, поможет ему вода?»

Но я не думала – я знала, что маленький Чарли Вудкок непременно выздоровеет.

* * *

Между тем подготовка к осеннему фестивалю действительно шла полным ходом, и дел у меня было по горло. Из развлечений я запланировала катание в фургонах (на самом деле это были обычные ломовые телеги, но я придумала оборудовать их парусиновыми тентами, чтобы они напоминали повозки первопоселенцев), игру «поймай яблоко», соревнование по поеданию пирогов и ужин с жареными цыплятами, сладким картофелем и десертом. Вечером, конечно, будут танцы под оркестр и, возможно, конкурс исполнителей чарльстона. Все это, однако, надо было наилучшим образом организовать, и я работала, не щадя ни сил, ни времени.

И продолжала толстеть.

В июле мои дни так и не наступили. Не было их и в августе. Теперь я была почти уверена, и можно было сообщить новость Уиллу. По этому случаю я приготовила его любимый ужин: пожарила цыпленка и испекла печенье с кремом – точь-в-точь такое, какое когда-то готовила Уиллу его мать. На сладкое был трехслойный шоколадный торт.

В ожидании Уилла я зажгла свечи, потом зачем-то протерла буфет, который и так сверкал. Я порхала по всему дому, словно маленькая глупая пчелка, которая старается добиться полного совершенства. Когда наконец хлопнула входная дверь, я бросилась в прихожую и встретила Уилла бокалом особого яблочного вина, которое мистер Миллер, владелец самого большого в городе фруктового сада, готовил каждое Рождество.

– В чем, собственно, дело, дорогая? – спросил Уилл, когда я провела его в гостиную, где был накрыт стол. – Сегодня какой-то праздник?

– Праздник, – подтвердила я.

Он слегка приподнял брови:

– Какой? Я что-то не…

– Что-то вроде дня рождения.

– Но до моего дня рождения еще полгода. А у тебя день рождения и вовсе в мае.

– Да, этого дня рождения тоже придется подождать, – сказала я, не в силах сдержать улыбку.

Уилл сел за стол. Потом его глаза вдруг расширились и он так резко вскочил, что задел бедром за столешницу, едва не опрокинув вино.

– Ты беременна! – воскликнул он, заключая меня в объятия.

– Да. И через семь месяцев у нас родится маленькая девочка.

– Маленькая Брунгильда? – Он крепче прижал меня к себе. – Откуда ты знаешь, что будет девочка?

– Знаю, и все, – ответила я и добавила: – Знаешь, что я решила? Давай выкрасим детскую в желтый.

– Как цветы купальницы?

– Нет, мне кажется – этот цвет слишком насыщенный. А вот бледно-лимонный будет в самый раз.

– У нас в сарае лежит старая колыбель – та самая, в которой когда-то спал я, – сказал Уилл. – Конечно, ее придется заново покрасить, но вообще-то она в отличном состоянии.

* * *

На следующий день, как только Уилл ушел в город, я написала письма сестрам, чтобы поделиться с ними своей замечательной новостью. Потом я отправилась к Миртл. По улице я шла чуть ли не вприпрыжку – до того легко и радостно было у меня на душе. Я готова была раскланяться с каждым встречным и крикнуть во все горло: «Я – миссис Этель Монро из Лейнсборо, и у меня будет ребенок».

На шерстопрядильной фабрике загудел гудок. Я повернула на Саут-Мэйн-стрит, которая вела к центру города, где находились церковь, городской парк и кабинет Уилла. Дома́ там были большие, почти все выбеленные, и перед каждым – аккуратный палисадник с цветами. В палисаднике перед домом Миртл пламенели плетистые розы на шпалерах, а на просторной веранде стояло деревянное кресло-качалка, в котором ее муж Феликс каждый вечер курил свою трубку.

Миртл пригласила меня на кухню и поставила на стол свой лучший чайный сервиз.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, разливая по чашкам чай. – Щеки разрумянились, глаза блестят… Может, у тебя лихорадка?

Когда я рассказала, в чем дело, Миртл вскочила и обняла меня за шею обеими руками.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она. – Я ужасно рада за тебя, Этель! И за Уилла тоже!

Чтобы отпраздновать это событие, Миртл достала огромный бисквитный торт, припасенный к ужину.

– Кто-нибудь еще знает?

Я покачала головой:

– Кроме тебя – никто, только Уилл. Еще я написала своим сестрам.

– И когда ты ждешь маленького?

– Уилл подсчитал – она должна родиться в начале марта.

– Она?

– Я уверена, что будет девочка. Уилл, конечно, сомневается, но я знаю.

– Да, есть вещи, которые мы, женщины, знаем лучше, – согласилась Миртл, снова садясь за стол. – Очень удачно, что твоя дочка появится на свет весной, когда сквозь снег пробиваются первые цветы, а на деревьях набухают почки.

Она положила себе в чай сахар и размешала серебряной ложечкой. Я откусила кусок торта, который оказался таким сладким, что у меня заныли зубы.

– Я хотела сказать тебе одну вещь, – сказала я, – только это секрет. Ты никому больше не рассказывай, договорились?

– Не скажу, конечно. – Миртл подалась вперед, и глаза ее заблестели. – А в чем дело?

– Дело в том, что… Когда мы были в том отеле в Бранденбурге, я пошла к источнику и загадала желание.

Миртл положила ложечку на блюдце.

– Какое желание?

Я неловко рассмеялась.

– Я знаю, это звучит глупо, но… В общем, я пожелала, чтобы у меня был ребенок.

Моя подруга издала какой-то звук, словно собиралась заговорить, но никаких слов не последовало.

– Признаться, я чувствовала себя очень неловко, поэтому пошла к источнику одна… И потом, я не очень-то верю во всякие чудеса, но теперь… Или это просто совпадение, как ты думаешь?

Миртл не ответила. Она вообще не шевелилась, словно пораженная какой-то мыслью. Краска отхлынула от ее щек, глаза остекленели. Моя подруга стала похожа на восковую фигуру. Только потом я вспомнила, как Миртл рассказывала мне о своей поездке к источнику, где ее Феликс вновь обрел способность ходить, вспомнила ее слова: «Эта вода не только дает, но и берет».

В конце концов Миртл справилась с собой, стряхнула сковавшее ее странное оцепенение и улыбнулась:

– Значит, в начале марта? Сейчас тебе, конечно, кажется, что это еще не скоро, но ты и не заметишь, как быстро пролетит время! Впрочем, его как раз хватит, чтобы приготовить ребенку отличное приданое – крошечные нарядные платьица, ночные рубашечки и прочее… Я сама свяжу для девочки одеяло… – Она поднесла чашку к губам, и я увидела, что рука ее дрожит.

Глава 11

18 июня 2019 г.

Наполнив небольшой дорожный термос свежим кофе, я отправилась в аэропорт в желтом «Мустанге» сестры. Водительское кресло еще хранило отпечаток небольшой, мускулистой фигуры Лекси. На полу со стороны пассажира валялась бутылка из-под диетической колы. На рычаг переключения передач была надета резинка для волос, а на зеркале заднего вида висели очки для плавания. Машина даже пахла Лекси – это был теплый, цветочный аромат с терпким привкусом масла чайного дерева, входящего в состав мыла, которым она предпочитала пользоваться. Должно быть, поэтому, стоило мне только сесть в машину, как моя тоска по сестре многократно усилилась, превратившись почти в физическую боль, пульсирующую во всем теле.

Почему-то мне вспомнился один из дней на озере Уилмор. Лекси вошла в воду и поплыла от берега прочь, а я стояла и смотрела ей вслед, пока ее голова не превратилась в крошечную темную точку. Наконец она развернулась и поплыла обратно. Не успела Лекси выйти из воды, как я бросилась к ней и крепко обняла.

– Ну, ты и молодчина! – воскликнула я, изображая восхищение, хотя на самом деле я ужасно боялась, что она не вернется.

Я сняла резинку с рычага коробки передач и поднесла к глазам. В резинке запутался длинный светлый волос.

Целый год я очень редко и мало разговаривала с сестрой, а теперь она ушла навсегда, и мне уже не удастся вернуть потерянное время, не удастся попросить у нее прощения.

Быть может, то, что я уехала так далеко от всех, тоже было ошибкой. Увы, после школы я думала в основном о том, как бы мне не остаться в тени сестры и не завязнуть в отношениях, которые тогда казались мне обременительными. Было очень просто оказаться захваченной ее беспорядочной жизнью, мчаться на помощь, когда разражался очередной кризис, вмешиваться каждый раз, когда Лекси совершала очередное сумасбродство, а потом пытаться ликвидировать последствия. Именно по этой причине заявления я подавала только в колледжи на Западном побережье. Всем, кто выражал удивление по поводу моего выбора, я отвечала, что мне хочется сменить обстановку, но Лекси, я думаю, знала правду. Или, по крайней мере, догадывалась. В конце концов, она-то знала меня лучше всех, даже лучше, чем я сама.

Тут я начала всхлипывать и вскоре уже рыдала в голос. Раскачиваясь вперед и назад, я колотила кулаками по рулю, остро ненавидя себя, ненавидя жизнь, которая оказалась такой жестокой и несправедливой, ненавидя Лекси за то, что она оставила меня одну.

Наконец я выплакалась. На душе стало пусто, мышцы ослабели, глаза распухли, но я надеялась, что за время, которое понадобится мне, чтобы доехать до аэропорта, я успею прийти в себя. Дрожащими пальцами я повернула ключ зажигания. Заработал мотор, одновременно с ним ожил и радиоприемник, настроенный на ретроволну. Радио я выключила, потом отрегулировала сиденье и зеркала и поехала по подъездной дорожке к улице, которая вела к центру Бранденбурга. Вскоре за окном промелькнули пекарня «Голубая цапля», универсальный магазин, почта, поворот на Мидоу-роуд, по которой мы когда-то ездили к озеру. Еще несколько минут спустя я пересекла железнодорожные пути, где мы с Лекси когда-то клали на рельсы пенни, чтобы тяжелый товарный состав превратил их в сплющенные медные пластинки. Эти пластинки у нас очень ценились – мы представляли, как будто это золото.

В машине не было ни карт, ни GPS-навигатора, но они мне были не нужны – я хорошо помнила дорогу, хотя, с тех пор как я ехала по ней в последний раз, прошли годы. Негромко урча мотором, желтый «Мустанг» пожирал милю за милей: управлять им было намного легче, чем раздолбанной старой «Хондой», на которой я ездила. За боковыми стеклами проносились фермы, стада коров на лугах, одиночные облупившиеся дома, которые охраняли свирепого вида собаки. По случаю жаркой погоды я сложила мягкую крышу салона, и мои волосы трепал свежий ветер, пахнущий травой и нагретой листвой. Радио я снова включила и, отрегулировав громкость, наслаждалась мелодиями Бадди Холли, Литтла Ричарда и Фэтса Домино[5], за любовь к которым я когда-то высмеивала Лекси.

Перед выездом на шоссе я остановилась у заправки «Саноко». Лекси никогда не заправляла бак больше чем на четверть и нередко ездила на последних каплях топлива. После этого я выехала на федеральное шоссе номер 93 и включила пятую передачу. На мгновение мне показалось, будто краешком глаза я увидела на заднем сиденье фигуру Лекси.

Опять трусишь? Почему бы тебе не проверить, на что способна эта тачка?

Прежде чем я успела взять себя в руки, стрелка спидометра уткнулась в цифру 90, и я поспешно нажала на тормоз. Лекси на заднем сиденье презрительно закатила глаза.

– Заткнись, – сказала я вслух.

Отлично! Кажется, я уже начала разговаривать с призраками.

Из радиоприемника зазвучала песня, которую я не знала. «Словно резиновый мячик, я вприпрыжку вернусь к тебе!» – томно выводил певец. «Ну-ну», – подумала я, сворачивая на дорогу, ведущую к аэропорту. Следуя указателям, я подкатила к выходу из зала прилета и сразу увидела отца. Узнать его было легко по греческой рыбацкой шапочке и яркой гавайской рубашке. Повесив на плечо небольшую дорожную сумку, он стоял на тротуаре и вертел головой, высматривая меня.

Я подрулила к нему и вышла из машины.

С тех пор как я видела отца в последний раз, он заметно постарел и похудел. Похоже, он недавно постригся и даже привел в порядок бороду.

– Привет, Джекс! – воскликнул Тед, обнимая меня. Называть меня «Джекс» когда-то давно придумала Лекси – ей хотелось, чтобы наши имена были похожи. Ни мама, ни бабушка почти никогда не называли меня так (как и школьным прозвищем Джекси), но Теду очень нравилось, что имена его дочерей заканчиваются одинаково. По последним буквам он часто называл нас «Командой Икс».

– Господи, Джекс! – Отец обнял меня крепче. От него пахло джином и лосьоном «Аква Велва» – сочетание, от которого я неизменно таяла. Должно быть, этот запах напоминал мне времена, когда Тед катал меня на закорках и целовал на ночь, уколов щетиной. – Не могу поверить, что ее больше нет!

– Я тоже, – ответила я, в свою очередь прижимая его к себе. Ощущение было таким, словно я обнимаю скелет. Правда, Тед всегда был скорее худощав, но в его нынешней худобе мне чудилось что-то нездоровое. – Ну, садись скорее. Отвезу тебя в Ласточкино Гнездо.

– А мы не можем по дороге где-нибудь перекусить? – спросил он. – Я что-то проголодался, а в самолетах нынче очень плохо кормят.

– Конечно, – согласилась я, но, когда я свернула к «Макдоналдсу», Тед покачал головой.

– Там, дальше, должен быть мексиканский ресторан, – сказал он. – Давай лучше туда.

Вскоре впереди показалась большая неоновая вывеска, изображавшая бокал с коктейлем. Вывеска призывно мигала. Тед тоже ее заметил и жестом показал, чтобы я ехала туда. Я заметила, как дрожат его пальцы, и догадалась, что отца интересовала вовсе не еда.

Вот, значит, в чем дело, подумала я, вспомнив, что говорила Диана. «Он никогда не изменится». Разумеется, я могла бы настоять на своем и взять ему в драйв-ин гамбургер и порцию картошки фри, но это означало бы просто отсрочить неизбежное. Тед все равно найдет выпивку – с моей ли помощью или без нее, – поэтому, выступая в роли блюстительницы трезвого образа жизни, я только поставлю себя в дурацкое положение. Принимать непопулярные решения, воспитывать кого-то, кому мои усилия, равно как и добрые намерения, глубоко параллельны, – нет уж, с меня хватит! Я уже пробовала воспитывать собственную сестру, но ничем хорошим это не кончилось.

И я свернула к мексиканскому ресторанчику.

В ресторане почти никого не было, и неудивительно – на часах было только начало двенадцатого и обеденный наплыв посетителей еще не начался. Стены зала были оформлены под необожженный кирпич, с потолка свисали ярко раскрашенные глиняные игрушки-пиньяты, по углам стояли искусственные кактусы. Из колонок доносились мексиканские мелодии с преобладанием духовых.

Мы заняли столик в дальнем углу, и прежде чем я успела взять в руки меню, Тед уже заказал нам по «Маргарите».

«Если не можешь победить – присоединяйся», – прозвучал у меня в ушах голос Лекси.

– Я за рулем, – напомнила я.

Принесли коктейли, Тед очень быстро употребил первый и принялся за второй. Я прикусила язык и ничего не сказала, но он все равно сделал успокаивающий жест:

– Не переживай, это, по сути, просто подслащенная вода. Кроме того, мне все равно нужно взбодриться, прежде чем ехать с тобой в этот богом проклятый дом!

Тед не выносил Ласточкино Гнездо, называя его «замком Дракулы». И не имело никакого значения, что свадьбу они с мамой справляли именно там, в бабушкином саду. Впоследствии мне приходилось слышать, что Тед поначалу настаивал на вечеринке в ресторане, но бабушка взяла дело в свои руки, и ему пришлось уступить. Наверное, с тех пор дом тещи и стал для него замком Дракулы.

– Нет, вы только представьте!.. – рассказывал он нам с Лекси, когда мы были совсем маленькими. – Вместо «Гряди, голубица» орга́н играл что-то вроде похоронного марша, а с колокольни пикировали вниз сонмища летучих мышей…

– В Ласточкином Гнезде нет летучих мышей, – со смехом поправляла его Лекси. – И колокольни тоже!

– Значит, они слетали с чердака, – нашелся Тед. – Их были сотни, тысячи, и все они пикировали прямо на нас. Не меньше десятка этих тварей запутались у вашей мамы в волосах. Я уже не говорю о пауках, привидениях и вампирах, которые так и кишели вокруг… Не может быть никаких сомнений: ни на одной свадьбе еще не было таких странных гостей. Ну а когда пришло время разрезать свадебный пирог… Нет, я даже говорить не хочу, что́ было тогда!..

К нашему столику подошла официантка, я заказала нам по порции начос с сыром и соусом гуакамоле. Я была совсем не голодна, но не хотела, чтобы Тед пил на пустой желудок.

– Ты что, болел? – спросила я.

– Спасибо, Джекс, ты тоже отлично выглядишь, – парировал он.

– Нет, серьезно, с тобой все в порядке? По правде говоря, вид у тебя еще тот…

– А какой у меня должен быть вид? Одна из моих дочерей только что умерла. Кроме того, я был на особой диете. Называется макробиотика[6], слыхала?.. Видишь ли, я встречаюсь с одной женщиной, ее зовут Ванесса. Она сказала, что мне нужно очистить свое тело и душу, и… – Он подался вперед и, опираясь локтями на стол, наклонился ко мне: – Что тебе известно? Что случилось с Лекси?

– Она перестала принимать лекарства. Думаю, в этом все дело.

Тед допил «Маргариту», побренчал подтаявшими ледяными кубиками в бокале, провел кончиком пальца по ободку и сунул его в рот, слизывая соль.

– Не надо было ей оставаться в этом доме одной, – проговорил он неодобрительно. – Этот дом – он… – И Тед мрачно покачал головой.

– Бабушка завещала его ей. А Лекси всегда любила Ласточкино Гнездо.

– Эта зима далась ей очень тяжело, Джекс. – Тед холодно посмотрел на меня. «Впрочем, тебе-то откуда знать?» – словно говорил его взгляд.

– Но Диана сказала – у нее все было в порядке, – возразила я.

– Диана видела только то, что Лекс позволила ей видеть. Но на самом деле… – Он посмотрел на свой пустой бокал, потом снова поднял взгляд на меня: – Когда ты говорила с ней в последний раз, Джекс? Я имею в виду – говорила по-настоящему?

Я не ответила. Острое чувство вины снова зашевелилось у меня в груди и вцепилось в сердце стальными когтями.

– Она мне звонила… – продолжал Тед. Его голос звучал задумчиво и как-то нерешительно, словно он не был уверен, стоит ли рассказывать мне все, что ему известно. Лекси умерла, но он по-прежнему боялся ее предать. Впрочем, так было всегда, когда дело касалось моей сестры. Тед очень дорожил существовавшими между ними доверительными отношениями и готов был на многое, лишь бы сохранить их общие секреты.

– Когда?

– Три дня назад. Буквально перед тем, как… перед тем, как это случилось. – Он откинулся на спинку своего пластикового кресла.

– И что она сказала?

– Да ничего особенного, вот только ее голос… Она была какая-то взвинченная. Впрочем, ничего из ряда вон. Бывало и хуже.

Я невольно вздохнула. Лекси связывали с отцом совершенно особенные отношения, каких у меня никогда не было. Они понимали друг друга с полуслова, с полунамека. Она звонила ему, когда бросала принимать лекарства. Он звонил ей, когда его посещало вдохновение и он сутками напролет не выходил из мастерской. И самое главное: и Лекси, и Тед всегда брали трубку.

– Что она тебе сказала? – повторила я.

– Она расспрашивала меня о Рите. Ее интересовали любые мелочи, какие я только смогу припомнить. Но больше всего она хотела узнать… – Тед ненадолго замолчал, с тоской глядя на пустой бокал. – Она хотела знать, действительно ли смерть Риты была несчастным случаем. Как я понял, ей удалось обнаружить что-то, что дало ей основания предполагать: Риту убили.

– Убили?! – Мой голос прозвучал резко, почти сердито. «Похоже, вы оба спятили!» – чуть не сказала я, но сумела сдержаться. Сделав несколько глубоких вдохов, я более или менее взяла себя в руки. «Будь объективной, – сказала я себе. – Используй свое умение слушать. Постарайся узнать все, что можно, и только потом принимай решение».

– О’кей, – проговорила я как можно спокойнее. – А еще что-нибудь она сказала? Может быть, Лекси хотя бы намекнула, что́ ей удалось узнать?

Тед покачал головой:

– Она говорила очень быстро и довольно бессвязно. Я понял только, что она выяснила что-то очень важное.

Я кивнула:

– Ну хорошо. А что ты сказал ей?

Он уставился на свои сложенные на столе руки.

– Я сказал ей правду.

– А именно? – Я невольно напряглась, готовясь к самому худшему.

– Я сказал, что твоя мама знала: в ту ночь Рита была у бассейна не одна. Что она кого-то встретила.

– Что-о?! – Этой части истории я никогда не слышала. Я привыкла, что отец и Лекси не говорят мне всего, но что мама тоже… Нет, это было уже слишком!

– Как рассказывала Линда, ночью она вдруг проснулась и увидела, что Риты нет. Она хотела ее искать, но вместо этого подошла к окну. Комната была та же, в которой потом спала ты, поэтому бассейна ей было не видно, но она слышала голоса – Ритин и еще чей-то. Сначала твоя мама решила, что Рита снова играет с Мартой, но…

Я кивнула. О Марте – воображаемой подруге моей тетки – я слышала не раз. Бабушка рассказывала, как Рита требовала, чтобы за ужином на стол ставили одну лишнюю тарелку, которую она относила своей подруге. Не раз и она, и моя мать, и Диана слышали, как Рита беседует с Мартой: она сама говорила за свою воображаемую подругу высоким, немного визгливым голосом. И конечно, я помнила рисунок и надпись на внутренней стороне крышки от коробки с игрой «Змеи и лестницы»: «Марта В. 7 лет».

– …Но на этот раз, – продолжал мой отец, – это не Рита разговаривала сама с собой разными голосами, как она обычно делала, когда играла в Марту. Второй голос был незнакомым и… совсем другим. Линде очень хотелось посмотреть, с кем разговаривает Рита, но она боялась угодить в неприятности или подвести сестру, поэтому снова легла в постель и заснула.

– И именно в эту ночь Рита утонула?

Тед кивнул.

– Твоя мама всю жизнь винила себя в ее смерти. Именно поэтому она никогда никому не рассказывала о той ночи – ни своей матери, ни Диане, ни полицейским, которые расследовали этот случай. Линда боялась, что ее начнут спрашивать, почему она не вышла к бассейну, почему не позвала сестру домой. Я – единственный, кому она в конце концов доверилась…

Я попыталась представить себе, каково было моей маме жить с таким грузом, каково ей было бесконечно гадать, как могло все повернуться, если бы в ту ночь она вышла из дома. Бассейн, несомненно, превратился для нее в орудие пытки, служа постоянным напоминанием не только о том, что́ случилось с Ритой, но и о том, что она могла бы спасти сестру. Неудивительно, что мама возненавидела Ласточкино Гнездо и никогда не купалась в бассейне даже в самую жару.

– Но с кем Рита могла разговаривать ночью у бассейна? – спросила я. – Кто это мог быть?

– Возможно, там никого и не было. – Тед пожал плечами. – А если был, теперь уж этого не узнать.

– И ты рассказал все это Лекси? – Я раздраженно фыркнула. – Как ты мог?! – Моей сестре было не много надо, чтобы вбить в голову очередную бредовую идею, и Тед прекрасно это знал.

– А что мне было делать? – Он беспомощно развел руками. – Мы с Лекс никогда и ничего друг от друга не скрывали. Кроме того, ты сама знаешь: от нее просто невозможно было ничего скрыть. Лекси всегда чувствовала, когда ей рассказывают не всю правду. А уж если она что-то вбила себе в голову – все, конец. Ее было уже не отговорить. – И Тед, зна́ком подозвав официантку, заказал третью «Маргариту».

Глава 12

2 сентября 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Теперь я уже ощущаю ее. Чувствую, как она плавает внутри меня, словно маленький головастик, как она с каждым днем растет и набирается сил. Я ем шпинат, печенку и сырые яйца, чтобы она росла быстрее. Каждый день я хожу на реку, сажусь на траву и подолгу разговариваю с моей девочкой, слегка похлопывая себя по животу ладонью. Тук-тук, малышка, ты дома? Ты меня слышишь, моя единственная? Стрекозы, сверкая алмазными крыльями, порхают вокруг нас, словно феи, а сверчки поют нам свои лучшие песни. Лето подходит к концу, но еще очень тепло, и я снимаю туфли и зарываюсь пальцами в спутанную, нагретую солнцем траву. Ты – моя сбывшаяся мечта, говорю я дочери, и мои слова сливаются с негромким журчанием реки. Иногда мне даже кажется, что я обращаюсь к ней не на английском, а на каком-то другом языке – на языке воды, быть может.

– Я ощущаю, как она толкает меня пяточкой, – говорю я Уиллу. Он смеется и отвечает, мол, еще рано, но он ошибается. Я чувствую эти толчки – легкие, как удары крыльев мотылька, залетевшего ко мне в живот.

Пританцовывая, я хожу по кухне и повторяю нараспев:

– Да, сэр, это мой ребенок! Нет, сэр, я его чувствую, что бы вы ни говорили.

Уилл смеется, берет меня за руки и танцует со мной.

* * *

Я получила очередное письмо от Элизы. У нее замечательные новости: буквально на днях маленький Чарли Вудкок встал на ножки и сделал первый в жизни шаг. И пусть он ходит пока не очень уверенно, главное – ходит! Это чудо, пишет Элиза. Самое настоящее чудо. Его родители, разумеется, в восторге. Они уже решили задержаться в отеле еще на две недели, чтобы маленький Чарли мог подольше принимать целебные ванны.

* * *

Моя сестра Бернис прислала нам одеяльце, которое она сшила для ребенка своими руками, – очаровательное атласное одеяльце, украшенное большими желтыми звездами. Я тоже понемногу шила занавески для детской: сидя за новеньким «Зингером», я нажимала ногой на педаль и негромко напевала себе под нос в такт каждому движению: «Я – миссис Монро, и я шью занавески для детской!» Для занавесок я выбрала очаровательную кремовую ткань, которую задумала обшить широкой желтой каймой – в тон звездам на одеяльце, которое прислала сестра. Уилл выкрасил свою старую колыбель белой краской, а я начала наполнять шкаф маленькими одежками: мягкими фланелевыми рубашками, ползунками, вязаными шапочками и носочками. Больше всего мне нравились крошечные ботиночки из мягкой белой кожи – время от времени я доставала их из шкафа и говорила им «Привет!», а потом надевала на пальцы и стучала ими по столу, притворяясь, что ботинки танцуют джигу. Кроме того, я купила большую яркую картину, на которой был изображен павлин, – она напоминала мне об отеле и волшебном источнике. Картину я повесила над колыбелью, думая о том, какие замечательные, светлые сны будут сниться маленькой девочке, которая растет внутри меня.

Немало хлопот доставлял мне осенний праздник, до которого оставалось уже меньше месяца. Списки гостей, расписания, накладные – за всем нужно было следить, и следить внимательно. Уилл говорил мне, что я похожа на маршала, планирующего генеральное сражение, и предупреждал, что я не должна слишком утомляться. Но я и не утомлялась; я испытывала только здоровую усталость, и это было даже приятно. Откровенно говоря, я только радовалась, что у меня есть чем заняться. Я давно знала: если у тебя есть какое-то дело, время летит незаметно, а мне только того и надо было.

И каждую ночь мне снился отель и бассейн с удивительной водой. Во сне мне чудилось, будто он окликает меня по имени и зовет искупаться. «Иди, поплавай! – слышалось мне. – Иди скорее, моя любимая крошка!» Почти всегда я соглашалась и медленно сходила в воду, чувствуя, как она баюкает и ласкает мое тело, словно умелый любовник, как нашептывает на ухо нежные слова и обещания, открывает секреты, которые не дано знать никому больше. Однажды вода сказала мне, что у нее есть имя. Какое же, спросила я, и вода шепнула: «Мое имя похоже на журчание потока, который бежит глубоко под землей. Оно просачивается сквозь песок, размывает камень, обращает железо в прах. Но ты все равно не сможешь его выговорить, даже если будешь стараться всю жизнь».

Еще мне снилось, будто я достаю из воды ребенка – моего ребенка, рожденного водой, драгоценный дар, явившийся из глубины и, как мне казалось – откуда-то не из нашего мира. У крошечной девочки, которую я держала в руках, были жабры и плавники, но я все равно любила ее, любила так, как не любила еще никого и никогда.

«Она наша, – шепнула вода. – Твоя и моя».

* * *

9 сентября 1929 г.

Сегодня пришло новое письмо от Элизы.

«Дорогая Этель!

К сожалению, у меня ужасные новости! Маленькая Марта Вудкок упала в бассейн и утонула. Ее брат Чарли ходит почти нормально, его ножки с каждым днем становятся все сильнее. Его родители были на седьмом небе от счастья, пока не произошло это несчастье с Мартой. Вчера она куда-то ушла из столовой одна, но ее никто не хватился. Мы здесь уже привыкли, что девочка ходит везде сама, здоровается с постояльцами или навещает меня в саду. А спустя два часа родители нашли ее в бассейне. Они, конечно, сразу ее вытащили, но было уже поздно. Как ты понимаешь, для них это была настоящая трагедия, да и для всех нас тоже.

Из-за этого случая Бенсон принял решение на время закрыть отель. Через неделю мы снова откроемся, но сначала нужно принять меры предосторожности. Бассейн огородят высоким забором, сделают стенд с веревками и плавательными кругами, кроме того, у воды будет постоянно дежурить спасатель.

Кажется невероятным, что с Мартой могло случиться такое несчастье. Она была такой живой, такой радостной и счастливой! Я помню, как мы вместе гуляли в розарии и она держала меня за руку и расспрашивала о цветах, а теперь ее нет, и это просто ужасно!

В городе много говорят об этом случае, да и мои родные, конечно, тоже в курсе. Некоторые утверждают, что чего-то подобного следовало ожидать. «Источник не только дает, но и берет», – говорят они. Неужели это правда? Мысль об этом мешает мне заснуть, и чем больше я об этом думаю, тем страшнее мне становится.

Твоя Элиза Хардинг».

Я несколько раз перечитала письмо, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Первым моим побуждением было рассказать о смерти Марты Уиллу, но я не смогла. Я открывала рот, чтобы заговорить, но слова застывали на языке. В конце концов я отправилась в ванную и восемь раз вонзила в себя булавку. Крошечные капельки крови на моей бледной коже расцветали, будто диковинные цветы, образуя правильную окружность. Наконец я успокоилась настолько, что вернулась в столовую и присоединилась к Уиллу за обеденным столом. Пока мы ели, я улыбалась, кивала и болтала какие-то глупости, но все это время я мысленно повторяла как заклинание: «Я – миссис Монро. Я обедаю со своим мужем. У нас очаровательный дом, и мы ждем ребенка. Все хорошо, хорошо, хорошо».

Кровь просочилась сквозь мои чулки и засохла на них маленькими темными пятнышками.

Глава 13

18 июня 2019 г.

На обратном пути в Ласточкино Гнездо мой отец заснул. Уже в городе я остановилась у писчебумажного магазина и купила несколько папок с кольцами и прозрачных пластиковых конвертов, чтобы привести в порядок заметки сестры. В зоомагазине по соседству я купила огромный пакет кошачьего корма, наполнитель, витамины и несколько игрушек в виде тряпичных мышей.

Остановив машину около дома, я разбудила Теда.

– О господи! – пробормотал он, с трудом открывая глаза. – Замок Дракулы все такой же! – И он демонстративно передернулся.

Когда мы вошли в прихожую, он заявил, что после «перелета через полстраны» ему просто необходимо «как следует выспаться», и я помогла ему устроиться в комнате рядом с моей, где в детстве спала Лекси. Получив дом в собственность, моя сестра перебралась в бывшую бабушкину комнату в конце коридора, и большинство ее вещей все еще было там. Их еще предстояло разобрать, о чем я не могла даже думать без содрогания. Потом, решила я, закрывая дверь в комнату. При этом мне показалось, будто я слышу, как Лекси хихикает у меня над ухом.

С глаз долой – из сердца вон?

Пока Тед разбирал свою сумку, в спальню проник Свинтус.

– Привет, Свиненыш! Ты еще здесь? – окликнул его отец. Против моего ожидания, кот не испугался чужого человека – напротив, он подошел к Теду, потерся спиной о его брюки, окинул меня подозрительным взглядом и шмыгнул под кровать.

Оказывается, Тед знал о коте!

Интересно, почему меня это совсем не удивило?

Глубоко вдохнув воздух, я постаралась взять себя в руки. Что толку ревновать? В конце концов, я сама установила эту дистанцию между собой и сестрой. Как говорила мне Барбара, в моей ситуации самое правильное – признать наличие обиды, а затем попытаться переформатировать свои эмоции, сосредоточившись на положительных моментах. В данном случае мне, видимо, полагалось думать о том, как это замечательно, что моей сестре нашлось кому рассказать о приблудном коте.

– Тед, – сказала я, накрывая покрывалом кровать, которую я перед этим застелила свежим бельем. – Спасибо тебе. Спасибо за то, что ты всегда поддерживал Лекси.

Он озадаченно посмотрел на меня и покачал головой:

– Не всегда… Впрочем, я делал, что мог. Как и мы все, не так ли?

Эти слова поразили меня прямо в сердце.

* * *

Убедившись, что отец устроен и ничто не помешает ему «выспаться как следует», я решила прогуляться в город. На ходу я вытащила телефон, собираясь позвонить Барбаре, но попала на голосовую почту.

– Барбара, это Джеки Меткалф. Мне бы хотелось договориться о сеансе по телефону. То, что я приехала сюда… В общем, у меня есть кое-что, что мне хотелось бы обсудить. Всплыли старые проблемы, появились новые, и мне очень нужен человек, способный мыслить трезво и рационально.

Прежде чем добраться до окраин Бранденбурга, я успела не раз подумать о том, что в детстве этот путь был, похоже, намного короче. Впрочем, тогда мы ездили в город на велосипедах, распевая по дороге песни, просто вопя во все горло или подначивая друг друга быстрее крутить педали. Первой остановкой на нашем маршруте служил обычно универмаг «Четыре угла», где мы покупали самые дешевые, но невероятно вкусные лакомства: лакричные палочки, засахаренные орешки, молочные ириски и мятный сироп в крошечных съедобных бутылочках. У нас в Массачусетсе такого не продавали – во всяком случае, не продавали в ближайшем к нашему дому магазинчике, да и вообще нигде (похоже, в Бранденбурге нашего детства даже простой сахар был слаще, чем в других местах). Оставив перед входом велосипеды, мы входили в магазин и, осторожно ступая по скрипучим дощатым полам, наполняли сладостями бумажные пакеты. Чтобы запить все это, мы обычно брали по бутылочке ледяного рутбира.

Сейчас я шла по Нижней улице, которая раньше была грунтовой. Сейчас ее заасфальтировали. Нижняя пересекала склон холма и упиралась в Мейн-стрит. Дома, которые я видела вокруг, за эти годы почти не изменились – разве только немного обветшали, и я подумала, что над Бранденбургом существует невидимый стеклянный купол, защищающий его от воздействия времени – этакий рождественский «снежный шар», в который вставлена модель очаровательного новоанглийского городка.

Вот и почта. Отсюда мы с Лекси посылали открытки маме, Теду и оставшимся в Массачусетсе подругам: «Прекрасно провожу время, каждый день купаюсь, бабушка передает привет». А вот пекарня «Голубая цапля». Теперь это было довольно большое процветающее предприятие, но все по привычке продолжали называть его просто пекарней. Я хорошо помнила те времена, когда за лимонно-черничными кексами, которые пекла сама Терри Меллер, люди приезжали аж из Бурлингтона. Отец Райана Рэнди знал всех покупателей по именам и всегда угощал нас с Лекси бесплатным горячим шоколадом со взбитыми сливками.

Порой мы играли с другими городскими детьми, но сейчас я не могла припомнить ни одного имени. В памяти возникали лишь смутные образы какой-то девочки с длинными, очень светлыми волосами и мальчика в очках с толстыми стеклами. Другое дело – Райан. Для нас он был почти как родственник. Его и наша бабушки были близкими подругами, они даже росли вместе: предки Райана жили в то время совсем рядом с Ласточкиным Гнездом – по другую сторону холма. Их дружба пережила испытание временем: когда мы с Лекси приезжали на каникулы, бабушка Райана (ее звали Ширли) не раз приходила к нашей и они вместе сидели возле бассейна и потягивали джин с тоником или играли в карты.

Я поравнялась с гостиницей «У Лили» – старомодным фермерским домом, за аккуратным выбеленным забором которого пышно цвели на клумбах яркие цветы. Мисс Лили Брук – ровесница моего отца – владела этой гостиницей сколько я себя помнила. Помимо главного дома, к гостинице относилось несколько летних домиков на берегу реки и большой перестроенный амбар, где проводились свадьбы, выпускные вечера, праздничные банкеты и даже спектакли местного любительского театра.

Универсальный магазин «Четыре угла» мог похвастаться широкой деревянной верандой, где стояли скамьи, на которые можно было присесть и не спеша съесть только что купленный рожок мороженого. Перед верандой была вкопана в землю доска для объявлений, из которых можно было узнать о гаражных распродажах, состязаниях по рыбной ловле со спиннингом, о работе летних лагерей и чаепитиях с пирогами, которые устраивала методистская церковь. Я, впрочем, не стала задерживаться и, поднявшись на крыльцо, вошла в магазин. Пройдя по так знакомо поскрипывавшему полу в глубь торгового зала, я остановилась у охладителя и после недолгих размышлений выбрала упаковку крафтового пейл-эля[7] местного производства – почему-то мне казалось, что Теду оно должно понравиться. Кроме того, я по опыту знала, что, если он намерен пить, будет гораздо лучше, если у него под рукой окажется сравнительно слабое пиво, нежели что-то другое. Сама я тоже была не прочь промочить горло парой глотков пейл-эля.

Уже закрывая охладитель, я вдруг вспомнила случай, который произошел со мной много лет назад. Я тогда стояла на этом самом месте, доставая из очень похожего охладителя холодный рутбир, когда до меня вдруг донесся разговор двух незнакомых женщин, стоявших в соседнем проходе.

– …Позволяет этим девчонкам бегать по всему городу вместе с мальчишкой Меллеров, – сказала одна.

– А что же ей делать? Запереть в доме и никуда не пускать? – ответила другая.

– Им вообще не нужно к ней приезжать и плавать в этом бассейне. Его давно пора засыпать. Не понимаю, почему Мэгги не сделала этого после того, как утонула Рита. От этого бассейна добра не жди. Моя мать всегда говорила, что на нем лежит древнее индейское проклятие.

Они говорили о нас. Обо мне, о Лекси и о нашей бабушке.

С трудом отогнав от себя это воспоминание, я понесла упаковку пива к кассе, где пожилой мужчина пробил мою покупку. Его лицо было мне знакомо; я знала, что это владелец магазина, но его имя совершенно вылетело у меня из головы. Боб? Билл?..

– Больше ничего не будете брать? – спросил он.

– А вы меня не помните? – ответила я вопросом на вопрос. – Я – Джеки Меткалф. В детстве мы с моей сестрой Лекси приезжали сюда на летние каникулы и жили в Ласточкином Гнезде с нашей бабушкой Мэгги Харкнесс. К несчастью, Лекси недавно… – Я осеклась, не зная, какое слово лучше употребить. Умерла? Погибла? Окончательно спятила и утопилась в собственном бассейне?

– Ах, значит, вы сестра Лекси? То-то я смотрю – лицо вроде знакомое… Конечно, я вас помню. Примите мои соболезнования, мисс Меткалф. Мы все очень огорчились, когда узнали о том, что произошло. Мой сын Верн работает в пожарной охране санитаром-добровольцем, он был одним из тех, кто приехал на вызов. Ужасный случай! В наших краях такое нечасто бывает.

Я с трудом сглотнула вставший в горле комок.

– Спасибо, – сказала я, стараясь не думать о том, как сын этого пожилого мужчины стоял над обнаженным телом моей сестры, зная, что реанимировать ее уже невозможно. – Завтра… завтра состоится прощание. Приходите… – Я вкратце рассказала, где и во сколько начнется траурная церемония.

– Мы с женой обязательно придем, – кивнул владелец магазина. – Мисс Лекси часто заходила к нам и всегда была приветливой и вежливой. Очень приятная девушка…

Я промолчала, не зная, что сказать…

– Ах да!.. – Он хлопнул себя по лбу раскрытой ладонью. – Совсем забыл! Ваша сестра кое-что заказывала через нас. Заказ доставили вчера, так что я, пожалуй, отдам его вам. Подождите секундочку, я сейчас принесу… Насчет денег не беспокойтесь, мисс Лекси все оплатила заранее.

Он исчез, а я задумалась, что все это значит. Лекси никогда ничего не покупала онлайн, да у нее и не было ни компьютера, ни мобильного телефона. Мысль о том, что кто-то может проследить, что́ она делала в Сети, на какие сайты заходила и что покупала, приводила ее в ярость. Моя жизнь – это моя жизнь, говорила она, и я не хочу, чтобы посторонние совали в нее нос.

Тем временем из небольшой двери сразу позади кассы появился хозяин магазина. В руках у него была обклеенная скотчем картонная коробка, адресованная моей сестре (Бранденбург, магазин «Четыре угла», для мисс Алексии Меткалф).

– Вот, – сказал он, кладя коробку на прилавок.

– Спасибо. – Я взяла коробку. Она была не менее четырех футов длиной, но довольно узкой и весила совсем мало. Сначала я хотела открыть ее прямо в магазине, но потом подумала, что лучше сделать это без свидетелей. Мало ли что могла заказать моя сестра после того, как перестала принимать лекарства.

– Большое спасибо, – повторила я. – Моя сестра никогда не доверяла современным технологиям.

– Не только технологиям, – ответил хозяин. – Мисс Лекси не доверяла и посыльным Единой службы[8]: она говорила, что не хочет, чтобы в дом приходили посторонние. Она и письма-то с бандеролями получала здесь, в городе, – на почте у нее была арендованная ячейка для корреспонденции. Ну а если ей нужно было что-то габаритное, тогда она приходила к нам и мы делали для нее заказ на свой адрес.

– А что Лекс обычно заказывала?

Хозяин ненадолго задумался.

– Ну, всякие штуки для подводного плавания, а также разные мелочи для дома, которые не продаются в городе.

– Спасибо вам, – сказала я от души. – Вы были очень добры к… к моей сестре. – Тут я почувствовала, как слезы подступили к моим глазам, и поспешно прикусила губу. Не хватало еще расплакаться прямо здесь.

– Не благодарите, мисс. Мы были только рады оказать мисс Лекси эту услугу. И вы, если вам что-то понадобится, пока вы будете в городе, тоже обращайтесь к нам. Я постараюсь помочь.

Я еще раз поблагодарила хозяина (имени его я так и не вспомнила) и, держа упаковку пива в одной руке и засунув длинную коробку под мышку, вышла из магазина. В поисках душевного равновесия я направилась прямиком в «Голубую цаплю». И действительно, теплый запах свежевыпеченного хлеба и сдобы подействовал на меня ободряюще.

– Чем могу служить? – окликнул меня продавец, когда я приблизилась к стеклянной витрине, где на полках были рядами разложены булочки, кексы, печенье и прочая выпечка.

Я подняла на него глаза. Это был Райан – высокий, зеленоглазый, все такой же рыжий… Не узнать его было невозможно.

Райан тоже узнал меня сразу.

– Боже мой! Джекс! – Он улыбнулся. Улыбка у него тоже была такая же, как в детстве, – заразительная и немного наивная. – Это в самом деле ты?!

– Рада тебя видеть, Рай.

Он вышел из-за прилавка, и мы неловко обнялись.

– Ужасно тебе сочувствую, Джекс. Не могу поверить, что это произошло на самом деле. Мне до сих пор кажется, что она вот-вот войдет в эти двери и закажет булочку и капучино.

Значит, Лекси регулярно захаживала в пекарню. Ничего удивительного в этом не было. Я и не удивилась, и все-таки мне было не особенно приятно, что я не знала о сестре таких мелочей.

Сама виновата, Джекс!

– Понимаю, – кивнула я, чувствуя, как снова защипало глаза. – Я и сама… С тех пор как я приехала в Гнездо, мне все время кажется, что она где-то наверху… или в соседней комнате. Как будто она только на секундочку вышла…

Райан тоже кивнул:

– Я понимаю, о чем ты… – Он немного помолчал. – Хочешь свежую булочку и кофе?

– Еще как хочу!

Он налил две чашки кофе, взял с витрины пару румяных кексов, положил на бумажную тарелку и отнес к ближайшему столику.

– Как поживает твоя мама, Райан?

– Сейчас – неплохо. В прошлом году, когда я развелся и приехал, чтобы помогать ей в пекарне, было совсем худо. Склероз развивался очень быстро, но сейчас процесс как-то стабилизировался, и… Пожалуй, она чувствует себя даже лучше. Наверное, помогли лекарства, которые она принимает. Сейчас мама сама себя обслуживает, хорошо кушает и даже занимается йогой.

– А как отец? – Я машинально огляделась, полагая, что Рэнди должен быть где-то поблизости.

Райан нахмурился.

– Ах да, ты же не знаешь… Они развелись. Или, точнее, находятся в процессе развода. В общем, официальных бумаг пока нет, но…

– Извини, я действительно не знала. – Терри и Рэнди всегда казались мне счастливой парой. Они целыми днями работали вдвоем в пекарне и в магазине, шутили и смеялись с покупателями, а по воскресеньям вместе бывали в церкви.

– Не ты одна. Мама ничего не сказала даже нашим родственникам. Я сам узнал об этом от папы. Вот кого мне действительно жаль! Все это свалилось на него как снег на голову. Как он сказал, месяца два назад мама ни с того ни с сего вдруг объявила, что хочет получить развод, и так решительно взялась за дело, что папе пришлось уехать. Сейчас он живет в Коннектикуте, у дяди Джеймса.

– Ничего себе поворот! – присвистнула я.

– Угу. – Райан грустно покачал головой. – Странно все это… Со мной мама даже говорить не захотела, поэтому я до сих пор не знаю, что это на нее нашло. Может, болезнь так повлияла, а может… Я, конечно, стараюсь ей помогать, как могу, но это нелегко – она не хочет принимать ничьей помощи. – Он отпил глоток кофе. – Твоя тетка, кстати, ничего тебе об этом не говорила?

Я отрицательно качнула головой:

– Нет.

– Я просто не понимаю… – продолжал Райан. – Одно дело, если бы папа был тиран, пьяница или еще что-то в этом роде, но ведь не было такого! Мне всегда казалось, что им хорошо вместе. Они жили душа в душу, прекрасно ладили, и вот – на́ тебе! Мама всегда была очень откровенна со мной, она ничего от меня не скрывала, но сейчас словно язык проглотила. Не представляю, как я буду ей помогать, если она не хочет мне ничего говорить. – Он крепко сжал зубы. – Не представляю!..

– Да, ситуация очень непростая. Непростая для вас всех, – сказала я самым рассудительным тоном. Похоже, во мне некстати проснулся социальный работник. – Думаю, единственное, что ты сейчас можешь делать, это поддерживать свою маму. Пусть она чувствует тебя рядом и знает, что ты ее не бросишь ни при каких обстоятельствах. Только не пытайся ее утешать – она должна пройти через это самостоятельно, должна сама решить свои проблемы… в чем бы они ни заключались. Думаю, пройдет совсем немного времени и она снова сможет говорить с тобой откровенно, как с самым близким человеком.

– Надеюсь, что так. – Крепко сжав в руке чашку с кофе, Райан уставился в стол. – Жизнь есть жизнь… – Он, похоже, был не прочь переменить тему, и я поспешила к нему на помощь.

– Удивительно, что ваш магазин выглядит точь-в-точь как когда-то! – сказала я.

– То же самое можно сказать и обо всем городе, – усмехнулся Райан. – Бранденбург – город, в котором время остановилось.

Мы рассмеялись.

– Впрочем, не совсем так, – продолжал он. – Мы поставили в пекарне новое оборудование. Старая ферма Миллеров сгорела прошлой зимой. В городе построили несколько современных домов, а в городской библиотеке наконец-то поставили компьютеры вместо каталожных шкафов. Есть и еще кое-какие перемены, но это все мелочи. Зато полы в «Четырех углах» скрипят как раньше, а Билл Биссет по-прежнему зовет меня Рыжим.

Я рассмеялась.

– Значит, его зовут Билл! Я только что его видела. Знаешь, Райан, это очень здорово, что ты вернулся. Надеюсь, ты стал знаменитым архитектором, как хотел?

– Не знаю, как насчет «знаменитого», но курс я закончил. Теперь это моя профессия. Правда, в Бранденбурге проектировать особо нечего, но я беру кое-какую работу, так сказать, на дом – ну, чтобы не утратить навык. Еще я немного перестроил пекарню – снес стенку между кухней и кладовой и добавил потолочные лючки, так что получилось одно большое, светлое пространство. Видела солнечные батареи на крыше? – Он поднял палец к потолку. – Зеленые технологии! Они помогают беречь окружающую среду и питают компрессор теплового насоса.

– Здорово! – искренне восхитилась я. Я действительно была рада за Райана, который всегда мечтал быть архитектором-проектировщиком. В то лето, когда они с Лекси пытались поймать в лесу павлина, именно он спроектировал несколько отличных ловушек, состоящих из пружин, шарниров и металлических сетей. К сожалению, вследствие финансовых трудностей все эти хитрые устройства так и остались на бумаге, так что в реальности им пришлось ограничиться обычными силками и ловчими ямами.

– Лекси не говорила мне, что ты вернулся, – сказала я. – Правда, в последнее время мы редко общались.

Райан кивнул:

– Да, я в курсе.

Я слегка откинулась назад.

– Я вела себя как самая настоящая задница, Рай.

– Я бы так не сказал.

– Не сказал бы? А разве то, что я так разобиделась, когда моя психически больная сестра получила в наследство дом, а я осталась с носом, – разве это нормально? Разве нормально, что из-за этого я перестала с ней разговаривать?

Райан пожал плечами:

– Я бы не сказал, что это делает тебя такой уж зад… плохой. Все мы – люди, и у каждого есть свои слабости.

Я отрицательно помотала головой:

– А ведь я так старалась найти себе оправдание! Я говорила, что дистанция – это именно то, что необходимо нам обеим. Что мне нужно время и, так сказать, пространство, чтобы привести чувства в порядок, чтобы научиться действовать объективно и на общее благо. Я много чего себе говорила, но сути все это не меняет…

Я замолчала. Некоторое время мы оба потягивали кофе. Горечь и чувство вины переполняли меня, и я почти не ощущала вкус напитка. Наконец я отодвинула опустевшую чашку, и Райан, который все это время внимательно за мной наблюдал, сказал:

– Лекси продолжала считать тебя своей сестрой и не собиралась разрывать ваши отношения. Она говорила, что хочет осенью пригласить тебя в гости.

– Правда?

Он кивнул.

– Ей очень хотелось, чтобы ты приехала. Она строила планы… Лекси собиралась отремонтировать дом, кое-что перестроить, покрасить… Пару месяцев назад она пригласила меня, чтобы я дал ей профессиональный совет по поводу реконструкции, которую она задумала…

– Какой реконструкции?

– Ну, реконструкция – это, пожалуй, сильно сказано. На самом деле речь шла о мелочах – о новых рамах, встроенных шкафах, дополнительном световом люке в мансарде. Еще она хотела сделать что-то вроде маленькой дверцы в стене между двумя спальнями на втором этаже…

Слезы, которые я изо всех сил сдерживала, так и брызнули у меня из глаз и закапали с подбородка. Небольшая дверца в стене между спальнями, чтобы перешептываться по ночам… Именно о ней мы с Лекси мечтали в детстве. Что бы я шепнула ей сейчас? Прости, что я была тебе плохой сестрой?..

– Я немного беспокоился за нее, – сказал Райан. – Она жила в Ласточкином Гнезде одна, а этот дом… У него здесь не очень хорошая репутация.

– Ты имеешь в виду историю с Ритой?

Райан, не отвечая, опустил голову, и я вспомнила, как он в последний раз купался в нашем бассейне. Эта картина прочно врезалась в мою память. Точно наяву я вновь увидела, как он и Лекси стоят в воде, перебирая ногами, чтобы согреться. Райан тогда был совсем тощим – все ребра пересчитать можно, и холодная вода подействовала на него очень сильно: губы у него посинели, зубы выбивали дробь.

– Ну что, готов? – спросила Лекси и насмешливо улыбнулась. – Спорим, я опять тебя побью, Рыжий-Конопатый?

Моя сестра была мастером психологического давления: она могла бы заставить почувствовать себя проигравшим любого еще до того, как начнется игра. И несмотря на это, многого в людях она просто не замечала. Лекси, например, не знала, что любимым цветом Райана был голубой, что больше всего ему нравится бывать у деда на мысе Код и что спагетти с фрикадельками он предпочитал всем остальным блюдам. Ничего этого она не знала, потому что ее это не интересовало.

Меня – интересовало.

– Как бы не так. – Райан покачал головой. – Не сегодня.

До сих пор ему еще ни разу не удалось одержать над ней верх. Ни одного раза. Ни единого разочка. Но мне все равно хотелось, чтобы сегодня он победил. Я желала ему этого от всей души. Или, может быть, я просто хотела, чтобы кто-то сбил наконец с моей сестры спесь. Я желала этого больше всего на свете. Бесконечные успехи Лекси мне уже надоели – как и ее насмешки над теми, кто оказывался слабее ее.

– Джекс, будешь судьей! – велела Лекси. – А ты, Рыжий, будь осторожнее, – добавила она, понизив голос. – Кто знает, что может поджидать тебя там, внизу? Я бы, например, не хотела оказаться лицом к лицу со старушкой Ритой!

– Хватит болтать, Лекс! – вмешалась я.

– Она уже много лет живет там, в воде, – продолжала Лекси, не обращая на меня внимания. – Ей бывает очень скучно одной, поэтому она не против, чтобы кто-нибудь составил ей компанию. Пусть даже это будет тощий рыжий мальчишка, который…

– На счет «три»! – перебила я. – Приготовились! Один! Два-а…

– Если боишься, можешь нырять с закрытыми глазами, – быстро сказала Лекси, и на лице Райана проступило выражение ужаса.

– …Три!!!

Оба одновременно погрузились в воду.

В отличие от нашей игры в утопленников, на этот раз условия были немного другими. Райан и Лекси должны были нырнуть на глубину и продержаться там как можно дольше. Вообще-то главным условием было донырнуть до дна бассейна, но до сих пор это никому из нас не удавалось.

Даже моей сестре.

Райан был хорошим пловцом. Не отличным, как Лекси, но хорошим.

Я не отрывала глаз от секундной стрелки Райановых часов.

Прошло полминуты.

Я бросила быстрый взгляд на воду, но не заметила на поверхности ни ряби, ни движения. Лишь из глубины поднялось несколько серебристых пузырьков, и это было все. Журчание уходившей в водослив воды напоминало шепот, но слов я разобрать не могла.

Пятьдесят секунд. Для Райана – я знала – пределом была минута. Когда прошла минута и четыре секунды, вода у бортика внезапно забурлила, и над поверхностью показалась голова Лекси. Вытаращив глаза и хватая ртом воздух, она огляделась по сторонам.

– А где… – выдохнула она. – Вы что, подшутить надо мной решили?!

– Нет. – Я покачала головой. – Ты проиграла! – добавила я, едва сдерживая злорадное торжество.

Но где же все-таки Райан?..

Мы подождали еще пять секунд. Потом еще пять.

– Где он? – спросила Лекси. Ее голос прозвучал немного испуганно, а ведь раньше она ничего не боялась, и мое ликование уступило место панике. В отличие от меня, сестра действовала более продуманно. Набрав полную грудь воздуха, она снова нырнула, а еще через несколько секунд из воды появился Райан. Он кашлял, задыхался и тянулся к бортику. Лекси, вынырнув почти одновременно с ним, поддерживала его сзади.

– Там!.. Внизу!.. Там что-то есть! – выкрикнул Райан, жадно хватая ртом воздух. Подтянувшись на руках, он перевалился через бортик и на четвереньках бросился прочь от бассейна.

– Что-то схватило меня за ногу!

– Это была я, дубина! – отозвалась Лекси. – Тебя слишком долго не было, и мне пришлось за тобой нырнуть.

– Нет, это не ты!.. Раньше!.. Что-то держало меня за ногу и тянуло вниз!

– Там ничего нет, Райан. – Лекси подплыла к краю бассейна. – Насчет Риты я пошутила. Я только хотела тебя немного напугать.

– Нет?.. А это что?! – истерично взвизгнул Райан, показывая на свою ногу. Там, чуть выше лодыжки, алели три длинные царапины, из которых сочилась кровь.

Мы с Лекси переглянулись, а Райан уже натягивал джинсы и футболку.

– Больше никогда не полезу в этот ваш долбаный бассейн! – выкрикнул он и, сунув ноги в кроссовки, помчался домой.

– Вот не знала, что ты такая гадина! – бросила я Лекси, и она отшатнулась от меня. Я еще никогда не называла ее так. На мгновение на ее лице отразилась легкая растерянность, словно она увидела меня впервые в жизни.

– Что? – переспросила она. – Почему?!

Я шагнула к ней. Теперь нас разделяло всего несколько дюймов. От Лекси пахло тиной и ржавчиной.

– Зачем ты схватила его за ногу? – требовательно спросила я и сама не узнала своего голоса – таким он был резким. – Напугать хотела, да?

– Но я его не хватала! То есть сначала я хотела схватить его за руку, чтобы вытащить, но он вырвался. Он сам выплыл, я тут ни при чем!

– Клянешься?

– Клянусь! Я вообще к нему не прикасалась, к этому твоем сопливому дружку!

Я бросила на Лекси еще один яростный взгляд. На мгновение мне вспомнилось желание, которое я загадала бассейну. Я просила, чтобы моя сестра перестала быть лучшей и особенной, чтобы ей ничего не доставалось просто так, чтобы с ней, наконец, случилось что-то плохое… Мое желание так и не исполнилось, и сейчас я чувствовала, что злюсь на бассейн сильнее, чем на Лекси.

Некоторое время мы смотрели друг на друга в упор: я – со злостью и раздражением, Лекси – ошеломленно и растерянно. Наконец я сказала:

– Если ты его не хватала, кто же его тогда поцарапал?

Лекси пожала плечами:

– Наверное, он оцарапался о бортик бассейна. Там, на глубине, довольно темно. Кроме того, если слишком долго находиться под водой без воздуха, начинаешь терять ориентацию и уже не разбираешь, где верх, а где низ. А иногда тебе начинают мерещиться… всякие вещи.

Ее слова заставили меня задуматься. Мне и самой несколько раз казалось, будто в глубине что-то движется – какое-то светлое пятно, похожее на бледную распухшую руку, которая тянулась ко мне со дна, но я объясняла это себе игрой света.

– В этой воде есть только то, что мы носим в себе, – неожиданно сказала Лекси. – И ничего, кроме этого.

Эту фразу я теперь вспоминала каждый раз, когда мне приходилось купаться в глубоких или незнакомых местах. Ничего, кроме того, что мы носим в себе… Слова Лекси пришли мне на ум и сейчас, когда я подняла голову, чтобы взглянуть на лицо Райана.

– Для одного человека этот дом слишком велик, – сказал он. – Кроме того, он стоит на отшибе и поблизости никого нет – никаких соседей. Надеюсь, ты не в нем остановилась?

– Именно в нем, – призналась я. – Но я там не одна. Утром прилетел из Флориды мой отец, так что…

Райан долго смотрел на меня. Он словно ждал, что я с ним соглашусь и скажу, что Ласточкино Гнездо – опасное место и мне не надо там ночевать. И никому не надо. Но я обманула его ожидания.

– Знаешь, – проговорил он после довольно долгой паузы, – мне очень трудно не обвинять себя в том, что случилось с Лекси. Она… она ведь приходила сюда каждый день. Утром она отправлялась на пробежку, а на обратном пути обязательно заходила выпить кофе. И я заметил… не мог не заметить: в последние дни что-то было не так.

– В каком смысле – не так? Ты имеешь в виду – ты заметил, что у нее началось обострение болезни?

– Нет, не то… – Райан покачал головой. – Даже не знаю, как сказать… Она была какая-то другая. Вроде как напуганная. И она не болтала, как обычно, обо всем подряд. Ее как будто угнетала какая-то мысль… – Он немного помолчал, потом взглянул на меня: – Испуганная Лекси… Можешь себе такое представить?

Я покачала головой. Единственный раз, когда я видела свою сестру напуганной, – это как раз в тот день, когда Райан не вынырнул из бассейна вслед за ней. Страх просто не входил в ее повседневный эмоциональный репертуар.

– Однажды мы с ней поспорили… – добавил Райан. – Как-то по-глупому поспорили…

– Из-за чего?

– Да из-за ничего, собственно… – Он отвернулся. – Из-за пустяка. Как я сказал, все вышло как-то по-глупому, но Лекси обиделась, надулась, как она умеет… умела. После этого она не появлялась здесь несколько дней. Мне, наверное, нужно было к ней сходить, проведать, но я боялся разозлить ее еще больше. Понимаешь, когда Лекси только поселилась в Гнезде, она была совсем не против того, чтобы люди приходили туда и пользовались бассейном, но потом… Потом она вдруг перестала пускать на участок посторонних и установила все эти знаки насчет «частной территории» и прочего.

– А ты не знаешь, что могло случиться? Почему Лекси решила отгородиться от всех?

– Не знаю, – сказал Райан, опуская взгляд. – Понятия не имею.

Несмотря на то что он теперь был взрослым мужчиной, я по-прежнему могла читать по его лицу, как в раскрытой книге. В том, что Райан лжет, у меня не было ни малейших сомнений. Я не знала только, почему он лжет.

Кофе был давно допит, и мы попрощались.

– Рад был снова повидаться с тобой, Джекс, – сказал Райан и крепко меня обнял.

– Взаимно, – ответила я. В первое мгновение я почувствовала, как все во мне напряглось, но почти тотчас я расслабилась и даже сумела обнять его в ответ. В конце концов, подумала я, это же Райан! Рыжий очкарик Райан, которого я знаю тысячу миллионов лет! Эта мысль помогла мне успокоиться, и я подумала, что рано или поздно я сумею заставить его рассказать мне, что же происходило с моей сестрой в последние несколько дней.

– Ну, до завтра. Увидимся на… на прощании, – сказал Райан. – Ну а если тебе что-нибудь понадобится, можешь звонить мне в любое время дня и ночи. – Он записал свой номер на салфетке и протянул мне.

Я поблагодарила и взяла в руки пиво и длинную коробку. При виде ее Райан нахмурился.

– Что это у тебя там?

– Сама не знаю. Билл отдал мне эту коробку, сказал – Лекси сделала этот заказ в каком-то интернет-магазине.

– Ладно, Джекс. Будь осторожна. И если в Ласточкином Гнезде тебе вдруг станет не по себе, сразу звони мне. После того как папа уехал, у нас в доме полно свободного места.

Глава 14

16 сентября 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

До осеннего праздника оставались считаные дни, но дел предстояло еще много, и я буквально сбилась с ног. Каждый день мне приходилось выходить из дома, чтобы что-то организовать, приготовить, о чем-то договориться. Сегодня, к примеру, мы закончили драить кухню в церковном подвале, потом завезли туда принадлежности для готовки и составили примерный список посуды, которая могла понадобиться для праздничного ужина.

Уилл утверждает, что я просто помешалась на составлении списков.

На самом деле шуршание карандаша по бумаге меня успокаивает. А еще мне очень нравится записывать все, что необходимо сделать, а потом вычеркивать пункт за пунктом. От этого у меня появляется ощущение, что я могу управлять ходом вещей.

Это тем более важно, что управлять собственным телом я больше не в состоянии. С ним постоянно происходят какие-то чудны́е перемены, за которыми мне остается только наблюдать. Главное – и самое очевидное – на меня больше не налезает ни одно из моих старых платьев, поэтому мне пришлось сшить себе несколько широких балахонов – совершенно бесформенных, конечно, зато благодаря им я могу хоть что-то делать. Кроме того, мой желудок начинает активно протестовать при одной мысли о еде – о любой еде, за исключением хлеба, овсянки и яблочного сока. Кажется, даже мои волосы обрели собственную волю и торчат теперь в разные стороны под самыми невообразимыми углами. Ни одна шпилька, ни одна заколка не в состоянии их удержать.

Уилл говорит, что я выгляжу прекрасно, а мое лицо буквально излучает здоровье.

В последнее время мне часто кажется, будто я существую отдельно от собственного тела. Мое сознание словно парит в воздухе и поглядывает свысока на неуклюжую, расплывшуюся миссис Монро, которая жонглирует бесчисленными списками, целует по утрам уходящего на работу мужа, шьет новые и новые безобразные балахоны и вместо изящных туфель натягивает на распухшие ноги стоптанные сандалии на ремешках, которые едва застегиваются на последнюю дырочку. «Твое тело взбунтовалось, и ты больше не можешь им управлять», – шепчет мне мое сознание.

Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике еще одно письмо от Элизы.

«Дорогая Этель!

Извини, что не писала, но после смерти маленькой Марты мне было не до писем. Я решила провести свое маленькое секретное расследование этой трагедии и получила кое-какие результаты. Я никому о них не говорила, даже Бенни. Ты – первая, с кем решила ими поделиться.

Я начала с того, что связалась со всеми людьми, кто получил «чудесное исцеление» у источника. И то, что я узнала, напугало меня до дрожи.

Помнишь, я писала тебе о музыканте, который за считаные дни стал знаменитым? Через три недели после того, как одна из самых известных его мелодий попала в верхние строки чартов, его старший сын попал под трамвай и погиб. Муж женщины, которая избавилась от астмы, заболел чахоткой. Маленький Чарли Вудкок ходит на собственных ногах, а его сестра утонула.

Похоже, местные старожилы говорили правду: источник может творить чудеса, но всегда берет что-то взамен.

И цена, которую он назначает, прямо пропорциональна полученному дару.

Напиши мне скорее, дорогая, исполнилось ли твое желание?

Пожалуйста, не думай обо мне плохо, но я молюсь, чтобы оно НЕ исполнилось, потому что иначе тебе придется дорого за это заплатить.

И еще об одном я должна тебе рассказать… Прошу тебя, не считай меня сумасшедшей, но я видела маленькую Марту. Как-то поздно вечером, через несколько дней после ее смерти, я пошла к бассейну и увидела ее в воде. Она ждала меня. «Поплавай со мной!» – сказала она и поманила меня пальцем. Признаюсь честно – я убежала оттуда без оглядки. Убежала и больше ни разу не ходила к бассейну, даже днем.

И все равно я знаю: Марта по-прежнему там и она меня ждет.

Вечно твоя,

Элиза Хардинг».

* * *

Комната вокруг меня закружилась, пол заходил ходуном, и, не отдавая себе отчета в своих действиях, я смяла письмо и швырнула в камин. Угли еще не остыли с утра, и письмо мгновенно вспыхнуло. В считаные секунды оно превратилось в золу, а я все смотрела в камин и беззвучно шевелила губами.

…Придется дорого за это заплатить.

* * *

23 сентября 1929 г.

В тот же день я написала Элизе ответное письмо. В нем я призналась, что ее новости сильно меня встревожили. «Я вовсе не думаю, что ты сумасшедшая, – писала я. – Наверное, все дело в том, что смерть маленькой Марты слишком сильно на тебя подействовала. Не сомневаюсь, что для тебя это было настоящее горе, а горе подчас играет с нами злые шутки». Еще я написала, что, по моему мнению, сейчас для нее было бы самым разумным на время уехать из отеля, где все напоминает ей о трагедии. «Приезжай ко мне погостить, – писала я. – Приезжай как можно скорее, я настаиваю. Можешь даже не писать ответ, просто садись в машину и приезжай. Я буду ждать».

И я ждала, ждала и надеялась. Стоило мне заслышать шум двигателя, как я выбегала из дома или смотрела в окно, надеясь увидеть на нашей улице автомобиль Элизы. Я представляла себе, как она приедет, как мы с ней крепко обнимемся на пороге, как я поселю ее в очаровательной гостевой спальне на втором этаже. Каждое утро мы будем вместе пить чай, гулять в лесу или в городском парке и разговаривать обо всем на свете. Я расскажу Элизе о своей беременности, и она, возможно, поделится со мной своим опытом и даст какой-нибудь полезный совет. А главное, Элиза уедет из отеля и источник потеряет над ней власть. Здесь, в Лейнсборо, она скорее поймет, что все истории, которые о нем рассказывали, просто выдумки невежественных, суеверных людей. Мы вместе посмеемся над этими глупыми сказками, и уже очень скоро Элиза сама будет удивляться, как она могла верить в подобную ерунду.

Все эти картины представлялись мне настолько реальными, что по утрам, садясь пить чай, я выставляла на стол второй прибор в полной уверенности, что Элиза может постучать в нашу дверь в любую минуту.

Но Элиза не появлялась, и тогда, вылив лишний чай в раковину, я отправлялась в уборную или в ванную и колола себя булавкой – три, четыре, шесть раз! «Она не приехала, но обязательно приедет!» – говорила я себе, вонзая острие в кожу.

Я – миссис Монро, и я жду в гости подругу. Мы будем вместе пить чай, болтать и сплетничать. Я испеку для нее свой лучший черничный пирог, и ей уже не захочется уезжать.

– Я пригласила к нам в гости Элизу Хардинг, – сказала я Уиллу, когда он увидел, что я несу в гостевую спальню чистое белье. О смерти бедной Марты Вудкок я предпочла промолчать. Не стала я говорить ему и о том, как сильно Элизу расстроил этот случай. Уилл знал, что мы переписываемся, обмениваемся рецептами, рассказываем друг другу о погоде, о вышивках и цветах, и, несомненно, считал это в порядке вещей. «Что за простые, невинные души!» – должно быть, думал он.

Уилл, однако, отреагировал несколько неожиданно.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил он, странно поглядев на меня. – Я имею в виду – приглашать кого-то в гости именно сейчас, когда ты в положении? Осенний фестиваль и так отнимает у тебя много сил, а я не хочу, чтобы ты переутомлялась.

– Ерунда! – беспечно откликнулась я. – На самом деле приезд Элизы – это как раз то, что мне нужно. Все-таки свежий человек… – Я рассмеялась. – Что касается осеннего праздника, то, я думаю, Элиза с удовольствием поможет мне все организовать, так что ни о каком переутомлении и речи быть не может. Ты не очень хорошо ее знаешь, но на самом деле Элиза очень организованная. Только подумай, чего ей стоило разбить возле отеля этот великолепный розовый сад, а ведь она занималась им практически одна! И это притом, что ей приходилось помогать мужу управлять отелем.

Кажется, мои слова его убедили. Уилл кивнул:

– Ну, если тебе так хочется, я не возражаю.

– Я буду просто счастлива, если она приедет! – воскликнула я, обнимая его за шею. – Ах, Уилл, ты у меня самый лучший!..

* * *

В тот же день вечером я получила письмо из отеля, но оно оказалось не от Элизы. Взглянув на обратный адрес, я увидела, что оно от ее мужа – мистера Бенсона Хардинга.

«Уважаемая миссис Монро!

Вынужден с прискорбием сообщить Вам, что несколько дней назад моя супруга Элиза утонула в бассейне отеля. Сожалею, что не известил Вас об этом раньше, но, как Вы понимаете, для меня это был сильный удар. По всей вероятности, причиной несчастного случая явилась глубочайшая депрессия, в которую моя супруга впала за несколько недель до своей гибели. Прошу Вас в этой связи не принимать близко к сердцу то, что́ она, возможно, писала Вам в своих последних письмах.

С уважением,

Мистер Бенсон Хардинг, Бранденбург, отель «Бранденбургский источник».

Вернувшись домой, Уилл сразу заметил мое заплаканное лицо и покрасневшие глаза. Кроме того, у меня подгорели суп-пюре и тосты, отчего в кухне пахло как на пожаре.

– Что случилось? – с тревогой спросил он. – Что-нибудь с ребенком?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вымолвить ни слова. Вместо этого я снова начала плакать. Мне казалось, смерть Элизы станет еще реальнее, если я скажу о ней вслух. Нет, решила я, лучше молчать. Кроме того, мне не хотелось, чтобы Уилл узнал, какая страшная вещь произошла в отеле – в том месте, которое было особенным для нас обоих. В том, что именно там был зачат наш ребенок, я почти не сомневалась, да и Уилл, похоже, считал так же.

– С ребенком все хорошо, – ответила я. – Просто мне ни с того ни с сего стало грустно. Я начала жалеть себя, вот суп и пригорел. Извини, Уилл, сейчас я приготовлю что-нибудь на скорую руку, а суп вылью.

Он обнял меня и прижал к себе.

– Я сам о себе позабочусь, не волнуйся, – сказал он мягко. – А вот ты, мне кажется, слишком много работаешь. Осенний праздник, конечно, важная вещь, но он не стоит того, чтобы так из-за него переживать. В последнее время ты совсем не отдыхаешь и к тому же плохо спишь – все время просыпаешься, ворочаешься. Тебе нужно как следует отдохнуть.

И он решительно уложил меня в постель и дал какую-то пилюлю, чтобы я положила ее под язык.

– Вот, – сказал Уилл, – это поможет тебе расслабиться.

Я послушно закрыла глаза и действительно почти сразу заснула. Мне снилось, что я вместе со своей новорожденной дочерью вернулась в отель и стою на краю бассейна. Внезапно из воды появилась Элиза Хардинг, но она стала совсем другой. Ее лицо покрывала зеленоватая бледность, в волосах запутались водоросли, губы были синими, а дыхание отдавало мокрым железом. Но самыми страшными были глаза: огромные, почти без белков, они были темными, как вода в бассейне.

Пока я стояла, не в силах двинуться с места, Элиза подняла руки и потянулась ко мне. Ее руки тоже стали другими – невероятно длинные и тонкие, они заканчивались гибкими, как усики гороха, пальцами. У меня на глазах эти пальцы превратились в длинные загнутые когти. Одним быстрым движением Элиза выхватила ребенка у меня из рук и стала погружаться обратно в воду. «Она принадлежит источнику», – проговорила она напоследок и исчезла в глубине.

Глава 15

18 июня 2019 г.

– Джеки, это ты?.. Я очень волнуюсь за Деклана, – сказала Карен. – Он демонстрирует явные признаки психотического расстройства. Часами напролет он бормочет что-то о рыбах, которые оказались не теми, за кого себя выдавали, о чудовищах, которые выглядят то как рыбы, то как люди. Ни на чем другом он сосредоточиться не может, хотя… Раза два он произносил угрожающие фразы, которые, кажется, имеют отношение к тебе.

– Ко мне? Что он сказал? – спросила я, тяжело дыша. Когда мне позвонила Карен, я как раз поднималась вверх по холму к Ласточкиному Гнезду, держа в руках упаковку пива и коробку с заказом. Чтобы ответить на вызов, коробку мне снова пришлось сунуть под мышку, что было не очень удобно.

– Что с тобой случится что-то неприятное.

Я остановилась, тяжело переводя дух.

– Это совершенно не похоже на Деклана, – сказала я. – Он ничего не объяснил?

– Он сказал, что узнал это от рыб. Он якобы слышит, как они разговаривают. По его словам, рыбы разговаривают с ним каждую ночь, хотя они давно умерли.

– О господи! – выдохнула я, чувствуя, как виски́ сжимает словно стальным обручем. Бедный Деклан. Мне-то казалось, он идет на поправку, причем достаточно быстро. Про себя я уже записала его в свой актив удачных исцелений, и вот на́ тебе!.. Мысленно прокручивая в голове историю наших сеансов, я убедилась, что ничто – абсолютно ничто не указывало на подобный вариант развития событий. Что же произошло? Что могло послужить причиной срыва? Может быть, я все-таки пропустила какие-то симптомы?

Вслух же я сказала:

– Деклан всегда был необщительным, замкнутым ребенком, но, насколько мне известно, никогда не галлюцинировал. Никаких признаков отрицания реальности я тоже не замечала.

– Боюсь, его придется положить в больницу, – сказала Карен. – Честно говоря, я уже позвонила в Сентрал-Вэли и договорилась, чтобы его осмотрели в приемном покое. К сожалению, мать мальчика не понимает всей серьезности ситуации. Она наотрез отказалась везти его в больницу. Мне она сказала, мол, ей до́ смерти надоело, что ее сына изучают под микроскопом и пичкают лекарствами.

– Но должна же она понимать, что сейчас случай совершенно особый! У Деклана явные признаки серьезного психического заболевания: фрагментация сознания, бред, галлюцинации.

– Я ей говорила, но, боюсь, до нее мало что дошло. Она продолжает упорствовать.

Я снова двинулась вперед и вскоре дошла до начала подъездной дорожки, где стоял черный бабушкин почтовый ящик. На крышке белыми буквами была написана ее фамилия: «Харкнесс».

– Ладно, попробую сама позвонить миссис Шипи. Нужно убедиться, что она отвезла Деклана в больницу, и объяснить, что другого выхода просто нет. Можешь дать мне ее номер?

Я положила пиво и коробку на дорожку, пошарила в сумочке и, достав ручку, записала номер на руке. Поблагодарив Карен, я дала отбой и, не откладывая дела в долгий ящик, перезвонила миссис Шипи, но попала на голосовую почту. Пришлось оставить ей сообщение, в котором я объяснила, что уехала в Вермонт по семейным обстоятельством, и попросила перезвонить при первой возможности. «Я очень обеспокоена состоянием вашего сына, так что звоните в любое время», – закончила я и продиктовала номера своего мобильного и городского телефона в Ласточкином Гнезде.

Войдя в дом, я застала на кухне Диану и Теда. Несмотря на то что время только приближалось к пяти, на столе перед ними стояла початая бутылка рома и несколько жестянок с диетической колой.

– Не хочешь пропустить стаканчик? – предложила мне тетка.

Я широко улыбнулась, вспомнив о своем решении не изображать из себя поборницу трезвости.

– Спасибо, но я лучше пива. – С этими словами я открыла себе одну из банок пейл-эля, а остальное убрала в холодильник. Горьковатый, с лимонными нотками напиток оказался очень приятным на вкус, хотя и успел слегка нагреться.

– Я виделась с Райаном, – сказала я. – Почему ты не сказала, что Терри и Рэнди разводятся?

– Разве я не говорила? – отозвалась Диана, но ее удивление показалось мне наигранным.

– Вот тебе и раз! – воскликнул Тед. – Вы это серьезно? Ну, значит, где-то медведь сдох… Эти двое всегда казались мне очень дружной парой.

Телефон Дианы издал пронзительную трель. Она быстро взглянула на экран, но решила не отвечать.

– Мы с твоим отцом говорили насчет завтрашнего дня, – сказала она, откладывая телефон в сторону и делая глоток из своего бокала. – Церемония начнется в час. Думаю, нам надо приехать в зал не позднее половины первого. Я отдала на увеличение несколько фотографий Лекси – их нужно будет разместить на подставках. Цветы заказаны. Думаю, чем неофициальнее будет обстановка, тем лучше. Пусть каждый, кто придет попрощаться с Лекси, скажет о ней хотя бы несколько слов. Я собираюсь прочитать стихотворение Мэри Оливер – ей оно очень нравилось.

Я кивнула и, прислонившись к разделочному столику, сделала из банки еще несколько глотков. Картонную коробку с заказом я положила себе за спину.

– Я тоже… выступлю, – кивнула я, хотя даже отдаленно не представляла, что именно я скажу.

Скажи правду.

Голос сестры отчетливо прозвучал у меня в ушах, но я только криво усмехнулась. Сказать правду? Да запросто! Интересно только, какую именно правду?..

На самом деле я могла сказать много чего. Например, я могла рассказать, как я преклонялась перед сестрой и в то же время ненавидела ее за то, что она всегда и везде оказывалась в центре внимания. Еще я могла рассказать, как болезнь Лекси перемолола нас обеих своими тяжелыми жерновами, выплюнув жалкие обломки. Я могла рассказать, как сбежала на другой конец страны, потому что мне надоело по первому зову бросаться на помощь сестре. Как что-то во мне надломилось, когда нотариус огласил бабушкино завещание. Об этом я должна рассказать на похоронах?

Я вздохнула. Нахлынувшие воспоминания мигом смыли те добрые чувства, которые я испытывала к Лекси. Остались только глухая, холодная враждебность и раздражение. Я вспомнила, как год назад, когда Лекси переехала в Ласточкино Гнездо, мы прощались в аэропорту.

– Слушай, переезжай ко мне, а? – сказала она тогда. – Будем жить вместе… Помнишь, как мы мечтали об этом в детстве? Ведь мы с тобой сестры. Без тебя я просто себя не представляю. Лекс и Джекс – команда Икс! – Лекси подняла указательный палец словно восклицательный знак.

Она ждала, что я отвечу таким же жестом, но я только крепче сжала кулаки в карманах куртки.

– Бабушка оставила дом тебе, – проговорила я наконец сквозь стиснутые зубы. – Ты была ее любимицей. Да ты вообще была всеобщей любимицей!

Лекси уставилась на меня расширенными от изумления глазами.

– Что ты такое говоришь?! – воскликнула она. – Это несправедливо! И даже если так, я… я же в этом не виновата!

– Нет. – Я покачала головой. – Ты никогда ни в чем не виновата. – Я поправила на плече тяжелую дорожную сумку. – В том-то и проблема, Лекс.

С тех пор мы ни разу не виделись.

– Ты тоже должен что-то сказать, Тед, – обратилась Диана к отцу. – Я уверена, Лекси очень бы этого хотелось. Когда нам выдадут ее… прах, – добавила она, не дождавшись его ответа, – нам надо будет… Странное слово – «прах», – перебила тетка сама себя. – Почему-то оно напоминает мне сухие крошки на дне коробки от печенья, но агент из похоронного бюро употребил именно его.

– Нормальное слово, – возразил отец. – «Пепел» ничуть не лучше.

– Согласна, – подтвердила я.

– В общем, как его ни называй, нам нужно решить, что с ним делать дальше, – сказала Диана деловито. – Мне кажется, Лекси не хотелось бы провести целую вечность под землей.

– Может, развеять прах над океаном? – предложил Тед.

– Хорошая мысль, – сказала я. – В воде Лекси чувствовала себя лучше, чем на суше. Только вместо океана я предлагаю озеро Уилмор. Ей оно очень нравилось.

– Тогда уж лучше бассейн, – сказал Тед, ухмыльнувшись.

Не веря своим ушам, мы с Дианой уставились на него в немом изумлении.

– Если это шутка, то неудачная, – процедила я наконец.

– Почему? – возразил он. – Ведь именно в бассейне она училась плавать, именно там поняла, что вода – ее стихия. Да и чем вам не нравится бассейн? В конце концов, вода есть вода.

– Бассейн не нравится нам потому, что именно в нем она умерла, Тед, – сказала Диана таким тоном, словно разговаривала с умственно отсталым ребенком.

– Но, с другой стороны, именно в нем она жила! – возразил он.

– Нет, – решительно заявила я. – Никакого бассейна! Я даже обсуждать это не хочу. – Я пожала плечами. – Как тебе только могло прийти такое в голову? Кому сказать – не поверят!

– В том-то и дело, что мы как раз ничего не обсуждаем, – отрезал он. – Именно так ты всегда и поступала с сестрой, Джекс. Ты прекращала разговор еще до того, как он начнется по-настоящему, объявляя каждую ее идею «сумасшествием» просто потому, что тебе она не нравилась, или грозила нарушить твое спокойствие, или… Твой личный комфорт всегда был для тебя важнее всего, вот что я тебе скажу!

Я бросила на него сердитый взгляд.

– Если «личный комфорт» означает здравый смысл, тогда да – я всегда предпочту его тем дурацким идеям, которые рождаются в твоем проспиртованном…

– Я думаю, – поспешно вмешалась Диана, – что озеро подходит лучше всего. Одна моя знакомая буквально помешана на загородных прогулках. К сожалению, поездки «на природу» плохо согласуются с моими представлениями о комфорте – я терпеть не могу, когда меня кусают комары, не говоря уже о муравьях и крапиве, но…

Перехватив наши взгляды, Диана не договорила. Потирая плечи, словно одного упоминания о загородных прогулках хватило, чтобы они начали чесаться, она сказала:

– …Главное, у Вэл – ее зовут Вэл – есть лодка. Мы можем ее взять, выплыть на середину озера и там… попрощаться с Лекси.

Попрощаться… Почему-то слово, которое выбрала Диана, сильно на меня подействовало. Попрощаться… можно подумать, это будет так легко сделать, размышляла я. Внезапно мне вспомнилось, как однажды ночью мы с Лекси сидели с фонариком у нее в спальне и играли в тени, проецируя на потолок с помощью сложенных пальцев разных зверушек и переговариваясь вполголоса, чтобы не услышала бабушка.

– Между нами разница в три года, – сказала мне тогда Лекси, – но мы все равно как близнецы.

У меня это заявление вызвало большие сомнения. Мы с Лекси были ни капельки не похожи. Если какое-то сходство и было, то очень отдаленное. У меня были темные волосы и глаза, как у мамы. Лекси была голубоглазой блондинкой, как Тед. Так я ей и сказала, но Лекси только покачала головой.

– Настоящие близнецы никогда не бывают похожи, – сказала она. – Они противоположны, но, как инь и ян, дополняют и уравновешивают друг друга. Ну, как мы с тобой… – Она подняла указательный палец. Я протянула свой, сложив с ее в виде буквы Х.

Команда Икс, вместе навсегда!..

Сейчас я глотнула еще пива и сказала:

– Как насчет поминок? Будем что-нибудь устраивать?

– Можно снять кафе, – сказала Диана. – У меня маловато места – там нам будет слишком тесно. Зато в «Каса розе» как раз есть зал подходящего размера.

– А может, пригласить гостей сюда? – предложила я.

– Сюда?! – Диана, кажется, даже растерялась.

– Ты серьезно, Джекс? – сказал и отец. – Сюда, в замок Дракулы?

Я кивнула:

– А что такого? Это дом Лекси, она его любила. Места здесь хватит с избытком. Порядок мы навели, надо будет только заказать холодные и горячие закуски.

Тед нахмурился.

– Значит, так и решим, – сказала Диана и, взяв в руки телефон, открыла блокнот и сделала несколько записей. – Я все закажу. Если что-то останется, можно будет раздать это тем, кто придет, – пусть возьмут домой.

Ее телефон зачирикал, и она встала.

– Прошу прощения, но на этот звонок мне придется ответить. – С этими словами Диана вышла в коридор, но я слышала, как она сказала негромко: – Я так рада твоему звонку!.. – Немного послушав, тетка прошептала еще что-то, чего я не разобрала.

– Не возражаешь, если я возьму пивка? – спросил Тед.

– Нисколько.

Он достал из холодильника банку. В коридоре Диана рассмеялась, потом произнесла игриво:

– Ах вот как ты думаешь?

– Извини, Джекс, – сказал Тед после неловкой паузы. – Ну, за то, что я тут наговорил… Я знаю, ты не всегда отталкивала Лекс. Ты старалась ей помочь…

Лучше бы он этого не говорил. «Ты старалась…». Это было хуже, чем прямое осуждение.

– Значит, плохо старалась, – сказала я и добавила: – Ты меня тоже извини – мой приезд сюда плохо на меня подействовал, я что-то ничего не соображаю. Потерять сестру – это… – Я искала слова, чтобы закончить предложение, и не находила.

– …Это невероятно тяжело, – подсказал Тед.

– …Ну ладно, – сказала в коридоре Диана. – Мне нужно бежать, но я тебе обязательно перезвоню. Обещаю. – Она вернулась в кухню, и я увидела, как порозовели ее щеки.

– Одна из твоих подружек? – проговорила я небрежно.

Тетка не ответила. Взяв со стола стакан, она до половины наполнила его ромом, долила колой и залпом выпила.

– Ты еще встречаешься с женщиной, которая работает в книжном магазине?

– Нет.

– Как ее звали? Джейн?..

– Сильвия. Джейн была юристом по налогообложению, – поправила Диана. – Это было очень давно!

– А-а, вспомнила! Джейн… У нее еще был датский дог. – Я улыбнулась. – А кто звонил? Эта твоя любительница поэзии?

Теперь покраснел мой отец, хотя он и считал себя человеком широких взглядов.

– Что у тебя в этой коробке? – спросил он, и Диана бросила на него благодарный взгляд. Похоже, она тоже была рада сменить тему.

– Не знаю. Лекси заказала эту штуку через владельца универмага, а он отдал ее мне. Похоже, Лекси не понравился курьер службы доставки.

– Или почтальон, – вставила Диана.

– Ты знала? – Я слегка приподняла брови.

– Она считала, что они за ней шпионят. Я предложила ей арендовать почтовый ящик в городе. Это было проще всего.

– Пожалуй, – согласилась я. Спорить с теткой по мелочам я не собиралась.

– Давайте посмотрим, что там, – предложил Тед, доставая из кармана складной нож. Пока он разреза́л скотч, которым была заклеена коробка, мы следили за ним, затаив дыхание. Думаю, в эту минуту не только у меня появилось ощущение, что в коробке находится какое-то важное послание.

Внутри оказалось нечто, завернутое в несколько слоев пузырчатой пленки. Тед развернул ее и присвистнул. В руках у него оказалось что-то вроде ружья. Мне оно напомнило оружие инопланетян из фантастического фильма.

– Что это за штука? – спросила Диана и слегка попятилась.

– Гарпунное ружье. – Тед повертел оружие в руках. – Их используют для подводной охоты. У одного моего приятеля в Ки-Уэсте есть катер, на котором он возит клиентов охотиться на марлинов, груперов и тому подобных… – Сунув руку в коробку, он извлек заостренный алюминиевый стержень. – Вот смотри, чтобы зарядить ружье, нужно оттянуть назад эту резиновую трубку. По сути, это та же рогатка, какие делают школьники, но ружье, конечно, намного эффективнее… – С этими словами Тед вставил в ружье гарпун и прицелился в стену.

– Лучше убери его, пока ты не проткнул себе ногу стрелой, – сказала Диана.

– Это не стрела, а гарпун, – поправил он и, положив ружье на разделочный столик, заглянул в коробку. – Ого! Я вижу, Лекси подошла к делу со всей серьезностью. Она заказала запасные гарпуны, катушку и капроновый линь, – проговорил он, улыбаясь как мальчишка, попавший в магазин игрушек. – Если привязать линь к гарпуну, добыча уж точно никуда не денется.

Я посмотрела на толстый желтый линь (на мой взгляд, он мало чем отличался от самой обыкновенной бельевой веревки), перевела взгляд обратно на ружье и задала совершенно естественный в данной ситуации вопрос, который, однако, не пришел в голову ни Теду, ни Диане:

– А зачем Лекси вообще понадобилось гарпунное ружье? На кого она собиралась охотиться?

– Боюсь, это известно только ей самой, – сказала Диана. Что касалось моего отца, то он снова схватил со стола ружье, намереваясь присоединить к нему катушку.

– Очень эффективная штука, хотя и простая, – повторил он, пробуя кончиком пальца сверкающее острие гарпуна. Глядя на него, я невольно вспомнила слова Райана:

«Лекси была какая-то другая. Вроде как испуганная…»

Испуганная…

Глава 16

28 сентября 1929 г.

Бранденбург, штат Вермонт

На осенний праздник собрался весь город. И даже с окрестных ферм понаехала уйма народа! Для автомобилей не хватало места, и тем, кто опоздал, пришлось парковаться на пастбище Лумиса. Погода стояла прекрасная – светило солнце, прохладный чистый воздух чуть припахивал прелыми листьями и дымком из очагов. На эстраде весь день играл духовой оркестр, а на травянистой лужайке пары отплясывали фокстрот и чарльстон. Некоторые леди даже сняли туфли и танцевали в чулках! Ученики старших классов школы разносили лимонад – всего пять центов за стакан. Мужчины – и молодые, и пожилые – одинаково азартно играли в корнхол[9], в подкову или в кольца, которые надо было набрасывать на кегли. На лужайке перед церковью выстроились столы для праздничного ужина. Пока дети пытались поймать ртом плавающее в сиропе яблоко, взрослые потягивали подогретый сидр, в который был добавлен контрабандный ром или виски, а городской констебль Том Флэнегэн старательно делал вид, будто ничего не замечает. Мне даже показалось, что он и сам пару раз приложился к маленькой фляжке, которую прятал в кармане брюк. На южной окраине городского парка построили маленький загон, и оттуда доносился веселый гомон и смех: Эверетт Джекитт катал на пони детвору.

Мимо меня пробежала Кэтрин Дилейни. В руках она держала охапку гирлянд из желтых, оранжевых, багряных листьев, которые ученики воскресной школы сплели, чтобы украсить столы.

– Уже четверть пятого! – бросила она на бегу, но я и сама следила за временем. До начала первой части праздничного ужина (он должен был проходить в три смены через каждые сорок пять минут) оставалось пятнадцать минут, и я решила спуститься в кухню, чтобы проверить, все ли готово.

Но до кухни в церковном подвале я так и не дошла. На полпути меня перехватила Миртл. Она была чем-то очень взволнована: ее глаза лихорадочно блестели, лицо пошло красными пятнами. К груди она крепко прижимала свежий номер «Стаффорд дейли».

– Что случилось, Миртл? – спросила я. – Пироги подгорели?

Отрицательно качнув головой, она взяла меня за руку и потащила в церковный притвор.

– У меня ужасные новости, Этель! Отель в Бранденбурге сгорел! – И она протянула мне газету.

Внутри у меня все похолодело. Сердце пропустило удар, а ребенок заворочался в животе.

Я стала читать:

27 сентября 1929 г.

ПОЖАР ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖИЛ

ОТЕЛЬ «БРАНДЕНБУРГСКИЙ ИСТОЧНИК».

ПОГИБЛО 15 ЧЕЛОВЕК!

Страшный пожар, случившийся около 23 часов в ночь на среду в городе Бранденбург в Вермонте, полностью уничтожил популярный отель «Бранденбургский источник» и унес жизни пятнадцати человек. Первым огонь заметил один из служащих отеля. Добровольная пожарная дружина Бранденбурга прибыла на место незадолго до полуночи, но к этому времени здание было уже полностью объято пламенем. Пожарные начали заливать огонь водой из находящегося поблизости бассейна, однако тушению мешал сильный ветер. Несмотря на то что на помощь бранденбургским добровольцам прибыли пожарные команды из Бейнбриджа и Керуотера, здание сгорело полностью. Во время тушения двое пожарных пострадали и были доставлены в больницу.

По некоторым сведениям, возгорание произошло в номере владельца отеля мистера Бенсона Хардинга, который недавно потерял жену. Миссис Элиза Хардинг утонула в находящемся на территории отеля бассейне две недели назад.

На фотографии, предварявшей статью, я увидела группу пожарных, стоявших на фоне развалин отеля, над которыми местами еще поднимался дымок. Повсюду громоздились кучи мусора и обугленные бревна, страшной раной зияла черная яма подвала. Как ни странно, фонтан перед отелем уцелел и даже продолжал работать, выбрасывая высоко в воздух струи чистой воды.

Страшная новость произвела на меня ошеломляющее действие. Мне даже показалось – я вдыхаю горький запах дыма и чувствую жар раскаленных углей. По моему лицу стекали крупные капли пота, голова кружилась, к горлу подкатывал комок. Словно сквозь толстый слой ваты до меня донесся голос Миртл:

– Ты, кажется, говорила, что переписываешься с Элизой Хардинг… Ты знала, что она утонула? – Она пристально всмотрелась в мое лицо, но я отвернулась.

Цена, которую он назначает, пропорциональна полученному дару…

Напиши мне, исполнилось ли твое желание?..

Прежде чем ответить, я расправила на животе платье и прижала к нему ладони, словно стараясь защитить ребенка от страшных новостей.

– Нет, – солгала я. – Бедняжка Элиза… Какой ужас!

Миртл хотела сказать что-то еще, но в этот момент в притворе появилась Ханна Эдселл с огромным подносом, на котором стояли тарелки с жареными цыплятами, картофельным пюре, клюквенным соусом и бобами.

– Все готово, можно накрывать! – сказала она весело.

Я все еще сжимала в руках газету. Расстаться с ней я была не в силах. Тем временем из подвала поднялась Рут Эдселл – тоже с подносом.

– Позвони в гонг, Этель, – попросила она. – Пусть люди понемногу рассаживаются.

* * *

Уилл и я ужинали в третью смену. Рядом с нами за столом оказалась Миртл, а также мистер и миссис Миллер.

– Ты уже рассказала Уиллу? – спросила Миртл.

– О чем это? – спросил мой муж, слегка приподняв брови, и я бросила на него виноватый взгляд. Все время, пока ужинали две первые смены гостей, я хваталась то за одно, то за другое дело, стараясь занять себя чем угодно, лишь бы не думать о пожаре и о том, что́ все это может означать. Обсуждать новости с Уиллом мне хотелось меньше всего, и теперь я не знала, что ему сказать. За меня ответила Миртл.

– Бранденбургский отель сгорел дотла! – выпалила она.

– Я слышал об этом, – вмешался мистер Миллер, который сидел за столом напротив нас. – Кажется, были жертвы…

– В газете пишут – погибло пятнадцать человек, – сказала Миртл. – А от отеля осталась только кучка углей. – Ее лицо блестело от испарины, хотя день склонялся к вечеру и на открытом воздухе стало заметно свежее.

– Какой ужас! – воскликнул Уилл. – Мы были там в июне, правда, Этель?

Я кивнула. Во рту у меня было сухо, как в пустыне. Я вспомнила, как мы с Уиллом танцевали в уютном ресторанном зале, вспомнила павлинов, сладкий запах роз в саду и дорожку к источнику.

– Ты, кажется, ждала миссис Хардинг в гости? – продолжал Уилл.

Я хотела ответить, но, несмотря на все усилия, так и не сумела издать ни звука. Я только открывала и закрывала рот, словно выброшенная из воды рыба.

И снова за меня ответила Миртл:

– Она умерла, бедняжка, но пожар тут ни при чем. В газете написали – она утонула в бассейне недели две тому назад.

– Боже мой! – Уилл отложил вилку и повернулся ко мне: – Ты знала?

Он ждал ответа, и я отрицательно покачала головой. На этом силы мои иссякли, и я закрыла глаза.

Я – миссис Монро, глава комитета по подготовке осеннего фестиваля. Мы ужинаем с друзьями, и мой муж сидит рядом со мной. Мы ждем ребенка. Весной у нас родится крепкая, здоровая девочка.

Я так крепко сжала кулаки, что ногти впились глубоко в ладони. Казалось, еще немного, и из-под них брызнет кровь. Боль помогла мне немного прийти в себя. Открыв глаза, я взяла вилку и, отрезав кусок пирога с цыплятиной, отправила его в рот. Мясо показалось мне пересоленным, а соус – слишком кислым и густым. Тесто во рту превратилось в безвкусную клейкую массу, но я заставляла себя жевать и глотать, чтобы никто ничего не заподозрил.

Цена, которую он назначает…

– Моя тетка Ирма живет в Бранденбурге, – вступила в разговор миссис Миллер. Ее губы были измазаны в клюквенном соусе, словно в крови. – Она говорит, люди, страдающие самыми ужасными болезнями, приезжали на источник со всей страны. Многие действительно исцелялись, но с некоторыми происходили потом всякие несчастья…

Я выпустила из рук вилку, и она упала на стол, громко звякнув о тарелку.

– Несчастья?.. – переспросила я.

– О да! – кивнула миссис Миллер. – Говорят, что слепой фермер промыл глаза водой из источника и прозрел, но через два месяца все его коровы пали от неизвестной болезни, а потом еще брата убило молнией. В общем, как в пословице, только наоборот: нет добра без худа.

Напиши мне, исполнилось ли твое желание…

На мгновение мне показалось, будто я куда-то уплываю, удаляясь от моего мужа, соседей и друзей. Все вокруг заволоклось плотным туманом, сквозь который я едва расслышала голос Уилла.

– По-моему, это просто ерунда, – сказал он, насаживая на вилку фасоль. – В американской глуши бытуют самые фантастические суеверия и предрассудки. – Уилл покачал головой. – Пожар в отеле и смерть миссис Хардинг – это действительно большое несчастье, но… Подобные вещи, к сожалению, случаются достаточно часто, и наделять их сверхъестественным значением совершенно ни к чему.

Я хотела сказать ему, что между источником, отелем и нашим ребенком есть связь и что пожар – это дурной знак, но снова не смогла найти слов. Вместо этого я продолжала уплывать, отдаляться от них, пока все четверо не превратились в крошечные, едва различимые точки.

11 ноября 1929 г.

Снова плохие новости! В газетах пишут, что фондовый рынок рухнул, банки закрываются, крупные и мелкие компании одна за другой объявляют себя банкротами. Я, конечно, не очень хорошо в этом разбираюсь, но меня не оставляют дурные предчувствия. Похоже, впереди трудные времена. Уилл уговаривает меня не волноваться; он уверен, что мы переживем кризис легче, чем другие, поскольку врачи нужны всегда, к тому же у нас есть кое-какие сбережения, но я продолжаю беспокоиться. Трудно быть спокойной, когда не знаешь, что станет с тобой завтра. Будь я одна, я, быть может, и прислушалась бы к его словам, но меня снедает тревога за нашу малышку, которая должна появиться на свет меньше чем через четыре месяца. Вряд ли за это время ситуация изменится к лучшему.

Я, впрочем, очень стараюсь улыбаться и выглядеть спокойной и счастливой. «Я – миссис Монро, – твержу я себе. – Я и мой муж любим друг друга. Нам нипочем любые штормы и ураганы».

Между тем ситуация действительно ухудшается, и дело не только в том, что люди нищают и теряют работу. У мужа Миртл возобновились боли в спине. Он чувствовал себя все хуже и хуже и в конце концов снова потерял способность ходить. Теперь Феликс инвалид, прикованный к креслу на колесах. Миртл говорит, что его мучают ужасные боли.

Уилл, к сожалению, не может ничем помочь, если не считать опийной настойки, которую он прописал Феликсу, чтобы хоть немного облегчить его страдания. «У него поражены суставы и поврежден позвоночник, – сказал он мне. – Ведь пулю, которая его ранила, так никто и не удалил. Просто поразительно, что он вообще мог ходить!»

Миртл призналась мне, что собирается съездить в Бранденбург, чтобы набрать для мужа воды из источника. Болезнь Феликса сильно на нее подействовала. За последние недели она сильно похудела, под глазами залегли темные тени, лицо проре́зали глубокие морщины, которых раньше не было. Выглядела она скверно, и я попыталась отговорить Миртл от ее намерения.

– Там же ничего нет, – сказала я. – Ты сама сказала, что отель сгорел, осталось одно пепелище.

– Отель, может, и сгорел, но источник наверняка действует, – возразила она.

– Все равно это очень опасно, – не уступала я, вспомнив фотографию в газете: груды головешек и глубокий черный провал на месте подвала.

– Ничего не поделаешь, я должна попытаться, – вздохнула она. – Для Феликса это единственный шанс снова встать на ноги.

Вчера она уехала – уехала в машине мужа, которой едва умела управлять.

Сегодня я весь день гляжу на серое небо, на голые деревья, которые, словно замерзшие великаны, дрожат на ледяном ноябрьском ветру, и гадаю, как она там? Нашла ли она дорогу? Что она увидела на том месте, где был отель?

Я не особенно религиозна и почти не верю в молитвы. В традиционные молитвы, я имею в виду. И все же я не выдержала и поставила за Миртл свечку.

– Прошу Тебя, помоги ей! Помоги и сохрани от зла! – прошептала я.

Потом я пошла в ванную, достала булавку и нацарапала на лодыжке маленькую букву М.

12 ноября 1929 г.

Миртл вернулась!

Она зашла ко мне прямо с дороги, одетая в толстое пальто, шарф и теплую вязаную шапочку с помпоном. Увидев ее, я испытала такое облегчение, что крепко обняла и от души расцеловала. Мне, правда, показалось странным, что Миртл стоит неподвижно и никак не реагирует на мое приветствие, но я не обратила на это внимания и потащила ее в кухню, где как раз поспел чай. На десерт у меня был свежий яблочный пирог, и я отрезала Миртл большой кусок.

В кухне было тепло и уютно, но Миртл не спешила снимать пальто. Она даже шарф не развязала и только стащила с головы шапку.

– Никак не могу согреться, – пожаловалась она и, сунув руку в карман пальто, достала небольшую склянку с водой из источника и протянула мне.

На мгновение мне показалось, будто вода светится. Это, конечно, была только игра света, но впечатление все равно было чрезвычайно сильное, и я почувствовала себя так, словно держу в руках полную банку звезд.

– О-о-о! – выдохнула я. Это было все, на что я оказалась способна, хотя на языке у меня вертелись тысячи вопросов. Осталось ли что-нибудь от отеля? Сильно ли пострадал розарий? Куда девались павлины?

Миртл, очевидно, почувствовала мое нетерпение и, не дожидаясь вопросов, начала свой рассказ:

– До Бранденбурга я доехала без приключений. Задерживаться в городе я не стала и сразу поехала на холм, где стоял отель. Как я и думала, источник совершенно не пострадал; даже ограда вокруг сохранилась, хотя пожарные и брали из него воду. Замок на калитке, правда, сломали, но это вполне понятно. Но когда я подошла к бассейну, я увидела… В воде кто-то был!

Рука, в которой Миртл держала чашку, задрожала, чай выплеснулся на скатерть, но она ничего не заметила.

– Только не говори мне, что я сошла с ума, Этель! Обещай мне!

– Конечно, обещаю! – сказала я, накрывая ладонью ее вторую руку, лежавшую на столе. Рука была холодной как лед, но я решила, что Этель просто никак не согреется после того, как провела несколько часов за рулем. – Все в порядке, рассказывай.

– Я увидела голую женщину, – сказала Миртл, опуская на стол чашку с чаем, из которой так и не сделала ни глотка. – Она как ни в чем не бывало плескалась в бассейне, словно на дворе лето и ни холод, ни ветер на нее не действуют.

– Женщину?

Миртл так долго не отвечала, что я почти решила: она раздумала продолжать. И в глубине души я была этому почти рада. На самом деле мне вовсе не хотелось дослушивать эту историю до конца.

Потом мне вспомнилось письмо Элизы, в котором она утверждала, будто видела в бассейне маленькую Марту Вудкок.

В одно мгновение моя аккуратная, уютная кухонька наполнилась тенями и стала сырой и холодной.

– Да, женщину… – проговорила наконец Миртл. – На вид ей было лет тридцать. У нее были темные, собранные в пучок волосы и темные глаза… И под левым глазом – маленький белый шрам.

При этих словах я буквально похолодела. Мне казалось – мое сердце остановилось, и только легкое движение в животе, похожее на касание крыльев бабочки, привело меня в чувство.

Элиза Хардинг…

Это невозможно, этого не может быть, подумала я и до боли закусила губу, стараясь сдержать рвущийся изнутри крик.

Лицо Миртл, и без того бледное, стало серым.

– Она помогала мне наполнить водой банки.

Я посмотрела на склянку на столе. Звезды внутри погасли, вода потемнела и стала как будто гуще, плотнее. Казалось, это не вода, а какой-то странный сироп.

– Потом она предложила мне искупаться, – сказала Миртл. – И не просто предложила… Она была очень… настойчива. – Взгляд Миртл потяжелел, зубы сжались. – Я, конечно, отказалась – сказала, что мне нужно как можно скорее вернуться к мужу, но… На самом деле я подумала… нет, я поняла, что если я сейчас залезу в бассейн, то обратно уже не выберусь. И вовсе не из-за холода, а из-за нее. Из-за этой женщины. «Ну, значит, в другой раз…» – сказала она, потом улыбнулась и нырнула. Больше я ее не видела.

Я хорошо помнила, как купалась в бассейне и как холодна была вода. Она была такая холодная, что буквально обжигала – обжигала до боли, до крика. И еще я помнила отчетливое ощущение сотен прикасающихся к коже пальцев, которые тянутся к тебе из глубины и хотят схватить, увлечь в бездну.

– …Она нырнула и больше не вернулась, – повторила Миртл. – Не было ни пузырей, ничего… Разве человек может нырнуть и исчезнуть, не оставив никакого следа? – Ее голос задрожал. – Я стояла на берегу, пока не начало темнеть. Я знала, что должна позвать кого-нибудь на помощь или… последовать за ней. Но я просто стояла не шевелясь, а эта женщина… Она так и не появилась.

Глава 17

19 июня 2019 г.

Я сидела на складном пластмассовом стуле в первом ряду и держала Теда за руку. На церемонию он надел потертый черный костюм и повязал галстук. Насколько я помнила, этот же костюм отец надевал сначала на мамины, а потом на бабушкины похороны.

– …Лекси обладала редким качеством привлекать к себе окружающих. – Диана промокнула глаза платком. – А еще она была одним из тех немногих людей, кому неизменно удавалось вывести меня за пределы моей зоны комфорта. Те, кто меня знает, должны быть в курсе, насколько это непростая задача, но Лекси проделывала это играючи!..

По залу прокатились приглушенные смешки.

– У нее была способность видеть тебя насквозь, видеть, что происходит у тебя в голове и в сердце. – Диана слегка запнулась, словно у нее перехватило горло. – Благодаря этому дару Лекси вошла в жизни многих, со многими поделилась своим душевным теплом. И сегодня, когда я вижу, сколько людей собралось почтить ее память, это становится очевидно мне как никогда.

Народу действительно собралось порядочно. Похоронному бюро даже пришлось принести в зал дополнительные стулья, и все равно у дальней стены стояло несколько человек, кому мест не хватило. Казалось, не меньше половины жителей Бранденбурга пришли сегодня сюда, чтобы попрощаться с моей сестрой. Многих я знала, но некоторых совершенно точно видела впервые в жизни.

Справа от Дианы, на низкой деревянной тумбе, стояла невзрачная урна из серой пластмассы, которая, вероятно, должна была имитировать гранит или какой-то другой благородный материал. Ее принес служащий похоронного бюро. В ней, в обычном целлофановом пакете, лежало все, что осталось от Лекси. Прах. Я знала про пакет, потому что еще до начала церемонии Тед заглядывал внутрь.

– Я имею право видеть, – сказал он и приподнял крышку с таким видом, словно Лекси была джинном, которого необходимо выпустить на свободу. Но ничего не произошло – должно быть, потому, что горловина пакета была закручена проволокой с привязанной биркой, на которой значились имя и фамилия Лекси и какой-то номер. Глядя на бирку с именем сестры, на пакет, меньше чем наполовину заполненный комковатым светло-серым пеплом, я всхлипнула, и Диана положила руку мне на плечо. Перед нами было неопровержимое доказательство того, что Лекси действительно не стало.

– Как мало от нее осталось, – проговорил Тед и коснулся пакета кончиками пальцев.

* * *

Несколько позднее я убедилась, что отец был прав лишь отчасти. Физически от Лекси действительно осталась всего лишь горсточка пепла, но ее дух, ее личность наполняли просторный зал до краев и были почти осязаемы.

Когда началась церемония, Тед первым взял слово.

– Лекс разбивала все шаблоны, любые рамки были для нее тесны́, – начал он уверенным, успокаивающим тоном. – Да, я знаю, это затасканное выражение и многие из вас говорят сейчас про себя: «Ну да, конечно-конечно…» Но поверьте – к Лекс это относилось в полной мере. – Подняв голову, Тед окинул зал быстрым взглядом. – Моя дочь была человеком, с которым я ощущал глубокую духовную близость. Можно даже сказать, что более близкого по духу человека у меня никогда не было. Она понимала меня всегда, понимала глубоко и полностью, каковы бы ни были внешние обстоятельства. И даже когда Лекс была совсем крохой, мне было чему у нее поучиться.

Потом он рассказал, как Лекси училась кататься на велосипеде – как она решительно отказалась от дополнительных роликов и стала вместо этого съезжать с горки, не слушая советов и не прося о помощи.

– В шесть лет у нее было больше мужества, чем у большинства взрослых, – сказал Тед.

Диана, как и собиралась, прочла стихотворение Мэри Оливер «Когда приходит смерть», которое тронуло большинство гостей до слез. Я и сама почувствовала, как теснит в груди, а плечи слегка вздрагивают от беззвучных рыданий. Наконец тетка передала слово мне, и я, вытерев слезы, неверным шагом поднялась на возвышение.

«Расскажи им, как ты вычеркнула меня из своей жизни, – раздался у меня в ушах голос сестры. – Как ты не брала трубку. Как не подошла к телефону, когда я звонила тебе в последний раз в жизни».

Лица собравшихся передо мной расплывались, но я чувствовала, что все взгляды устремлены на меня. Кое-кто из этих людей наверняка знал, какая я эгоистичная свинья. Я не навещала сестру целый год. Я не приехала ни на День благодарения, ни на Рождество, ни на Пасху и появилась, только когда Лекси не стало.

В замешательстве я провела тыльной стороной ладони по лбу и почувствовала, что моя кожа покрылась липким холодным потом. Под глазом запульсировала жилка – предвестник очередного приступа мигрени.

– Позвольте мне рассказать один случай из нашей с Лекси жизни, – начала я. – Когда моей сестре было девять, а мне – шесть, она придумала построить космический корабль…

В зале засмеялись. Несколько человек кивнули, а Тед улыбнулся. Он знал эту историю и сам не раз рассказывал знакомым, когда хотел похвастаться, какая у него умница-дочь. Я перевела дух и продолжила:

– …Лекси взяла большую коробку от холодильника и оклеила фольгой. По бокам и наверху она прорезала иллюминаторы и затянула пищевой пленкой. Потом она перетащила коробку в нашу комнату, закрыла дверь и опустила жалюзи, так что внутри стало темно. А потом Лекси сотворила маленькое чудо. Она взяла большой электрический фонарь, с которым мы ходили в походы, и надела на него консервную банку без дна. Вместо дна была фольга, в которой Лекси проткнула иголкой множество отверстий. И вот когда она включила фонарь и направила его вверх, я увидела, как потолок нашей комнаты превратился в звездное небо…

Зажмурив глаза, я представила себе эту картину и на несколько мгновений словно вернулась в прошлое. Я даже услышала, как голос Лекси произнес: «Начинаю обратный отсчет! Залезай скорее внутрь, Джекс, иначе мы опоздаем!»

Слегка откашлявшись, я продолжила:

– …В тот день мы облетели всю Галактику, потрогали кольца Сатурна и устроили пикник на Плутоне. Лекси вращала фонарь, и звезды тоже вращались, так что у меня даже закружилась голова. Это было так чудесно, что мне совсем не хотелось возвращаться на Землю. Немногим людям дано владеть волшебством. Моей сестре это было дано… – закончила я.

* * *

Когда церемония закончилась, мы пригласили всех на поминки в Ласточкино Гнездо. Перед отъездом туда многие подходили к нам и говорили, что прощание получилось на редкость трогательным. Диана, стоя рядом со мной, представляла мне тех, кого я не знала. Я честно пыталась запомнить лица и имена, но уже очень скоро они так перепутались у меня в голове, что я бросила это занятие.

Самым любопытным мне показалось, что почти каждый из пришедших на прощание горожан мог рассказать мне что-то о моей сестре. Так я узнала, что Лекси каждую среду ездила на фермерский рынок и покупала там выращенную на органических удобрениях клубнику, чтобы готовить джем. Кто-то спросил, пробовала ли я когда-нибудь этот джем, и мне пришлось солгать – сказать, что да, конечно, было очень вкусно, такого замечательного джема я никогда в жизни не пробовала. Потом какая-то женщина сообщила мне, что Лекси писала чу́дные акварели и даже выставляла их на местной ярмарке ремесел.

– Я и не знала, что Лекси рисует, – ляпнула я, не в силах скрыть свое удивление.

Женщина – я смутно помнила, что ее фамилия Диган и она является председателем местной гильдии искусств, – смерила меня недоуменным взглядом. Как можно не знать такие вещи о своей родной сестре, словно хотела она сказать. Впрочем, вслух миссис Диган сказала совсем другое.

– Лекси была очень талантлива. Все акварели, которые она выставляла, были проданы. Я сама купила одну.

Между тем моя мигрень потихоньку набирала силу, и каждая история, каждый факт, который я узнавала о сестре, вонзались в мой мозг точно раскаленный гвоздь. Похоже, я действительно многого не знала о Лекси – о человеке, с которым когда-то делилась самым сокровенным.

– Если можно, я бы хотела на нее взглянуть, – сказала я. Миссис Диган кивнула и растворилась в толпе, а я бросилась искать отца.

– Ты знал, что Лекси рисует? – требовательно спросила я, обнаружив его в другой группе гостей.

– Да, она писала. Акварелью, – сказал Тед. – Разве ты не видела ее рисунки, когда убиралась в доме?

Ну, разумеется, он знал! Он знал, а я – нет.

– Нет, ничего такого я не видела, – ответила я. В самом деле, среди гор мусора и грязной посуды я обнаружила лишь бесчисленные тетрадные листки с записями. Ни рисунков, ни набросков, ни красок или кистей нам не попадалось.

Выразить свое недоумение отец не успел: к нам подошли Райан со своей бабушкой Ширли, которая была лучшей подругой моей бабушки.

– Как приятно снова видеть тебя, дорогая, – сказала Ширли, обнимая меня на удивление крепко для восьмидесятивосьмилетней женщины. От нее пахло фиксатуаром и сиренью. Этот запах так сильно напомнил мне мою собственную бабушку, что я снова почувствовала выступившие на глазах слезы. Машинально отвернувшись, я вдруг заметила мать Райана Терри, которая разговаривала о чем-то с Дианой. Терри выглядела просто замечательно: если бы не трость, на которую она опиралась, я бы ни за что не поверила, будто она испытывает какие-то проблемы со здоровьем. Казалось, ее переполняют силы и энергия – так оживленно она кивала в ответ на что-то, что говорила моя тетка.

Райан проследил за моим взглядом, потом снова посмотрел на меня.

– Мне надо отвезти бабушку обратно в Эджвуд, – сказал он. – Это не займет много времени. Потом мы с мамой приедем к вам в Ласточкино Гнездо. – Он повернулся к Ширли и проговорил чуть громче, четко выговаривая слова:

– Побудь пока здесь, ба! Я подгоню машину прямо ко входу и отвезу тебя. – Он поцеловал ее в напудренную щеку и исчез. Ширли повернулась ко мне.

– Извини, что не смогу поехать к вам вместе со всеми, – сказала она. – В последнее время я что-то очень ослабела.

– Ничего страшного, я все понимаю… – Я взяла ее за руку. – Я вам очень благодарна, что вы смогли прийти хотя бы на прощание.

Она сжала мои пальцы, и я снова удивилась силе ее пальцев, которые выглядели совсем тонкими и слабыми.

– Старость не радость, моя дорогая. Это все равно что снова стать ребенком – окружающие начинают разговаривать с тобой так, словно ты их не понимаешь, не слышишь или не слушаешь. Они говорят тебе, что можно, а что нельзя, беспокоятся, что ты устанешь, и объясняют тебе простейшие вещи, которые ты и без них прекрасно понимаешь. В общем, сплошная морока!.. Твоя бабушка поступила очень мудро, умерев еще до того, как все это началось.

Я слушала ее и кивала, не зная, что говорить. Судя по всему, Ширли была совершенно уверена, что у моей бабушки был выбор и она поступила совершенно сознательно и исключительно разумно, когда отправилась в туристическую поездку и умерла от сердечного приступа в далекой Аризоне.

– Что касается твоей сестры, то она значила для меня очень много, – сказала Ширли, и ее блеклые гла́зки наполнились слезами. Заключив мое лицо в ладони, как делала моя бабушка, она заставила меня слегка наклониться и проговорила негромко, но твердо: – Имей в виду, на самом деле Лекси вовсе не ушла в небытие.

Сейчас мне было крайне не с руки выслушивать уверения в том, будто моя сестра превратилась в ангела и спокойно живет-поживает у себя на небесах, но спорить с престарелой дамой по поводу ее религиозных воззрений мне не хотелось, поэтому я только еще раз кивнула. Признаюсь честно, я испытала большое облегчение, когда краем глаза заметила направлявшегося в нашу сторону Райана.

– Вот и я, ба, – сказал он – Ты готова?

– Сходи к бассейну, детка, – прошептала Ширли мне в самое ухо. – Там ты найдешь свою сестру.

Эти слова заставили меня окаменеть. Впрочем, я быстро справилась с оцепенением, напомнив себе, что передо мной – добрая старая женщина, которая, возможно, страдает легкой формой слабоумия. Набрав в грудь побольше воздуха, я улыбнулась как можно любезнее.

– Еще раз спасибо, что смогли приехать, – сказала я, и Райан, взяв бабушку под руку, повел ее к выходу.

* * *

Когда я приехала в Ласточкино Гнездо, Тед, добровольно взявший на себя роль бармена, священнодействовал в столовой, опытной рукой смешивая для гостей крепчайшие коктейли с помощью миксеров и шейкеров, которые Диана выставила в ряд на буфете. Так, владелице городской гостиницы Лили Брук он подал джин с тоником, в котором первого было намного больше, чем второго. Та, впрочем, только одобрительно улыбнулась и сразу же сделала из бокала большой глоток.

Лили приехала на поминки с дочерью Минди, которой было лет двадцать с небольшим. От нее-то я и узнала, что примерно в начале мая Лекси устраивала в Ласточкином Гнезде что-то вроде вечеринки.

– Представляете, – сказала Минди, – весь дом и сад были освещены одними только свечами! Даже в бассейне плавало несколько свечей на специальных подставках. Выглядело это просто волшебно! Разумеется, всем сразу захотелось купаться…

Я кивнула в знак согласия, а про себя подумала, что майская погода вряд ли располагала к купанию. Впрочем, спросить, нашлись ли храбрецы, отважившиеся лезть в ледяную воду, я не успела. Мое внимание снова привлекла Лили, которая откровенно заигрывала с Тедом. А этот старый козел отвечал ей тем же!

– Не могу поверить, что ее нет! – говорила тем временем Минди. Голосок ее дрожал – похоже, ей стоило немалых усилий держать себя в руках. – Каждый раз, когда я думаю о Лекси, я вспоминаю этот майский вечер. Вы ведь знаете – она очень любила старые пластинки; у нее была целая коллекция! Так вот она поставила «Я слышу, как ты стучишь в мою дверь» Фэтса Доми́но и танцевала под нее, а потом стала подпевать. – И Минди, слегка покачиваясь, негромко напела мелодию.

Я покачала головой.

Тук-тук, Джекс. Неужели ты меня не впустишь?

Закусок, которые Диана заказала в ресторане, было достаточно, но многие гости по традиции приехали в Ласточкино Гнездо, нагруженные всякой домашней снедью: пирогами, салатами, кассеролями и тефтелями. Мужчины выгружали из машин ящики с пивом и бутылки с вином. Патрик и Джеми Брюэр, владевшие загородной экофермой, привезли несколько кувшинов самодельной настойки из бузины. Райан появился с бутылкой голландской водки в руках, и я мысленно сделала пометку: спросить, не он ли привез Лекси ту бутылку, которую мы нашли в первый день.

Сама я выпила подряд два бокала вина и теперь потягивала «Маргариту», которую сунула мне в руки Диана. Я знала, что впоследствии мне придется за это расплачиваться, но мне было все равно. Крепкий алкоголь притуплял чувства и давал приятное ощущение отстраненности. Правда, голова у меня по-прежнему раскалывалась, хотя я приняла уже три таблетки «Адвила», зато теперь я могла не обращать на боль внимания. То и дело прикладываясь к бокалу с «Маргаритой», я переходила из гостиной в столовую и обратно, раскланиваясь с людьми, которых помнила очень смутно, и заново знакомясь с теми, которых не помнила совсем. Дело облегчалось тем, что почти все гости знали меня и могли многое вспомнить о моей бабушке, о моей матери, и тетках, и, конечно, о Лекси.

– Мы очень рады снова тебя видеть, – говорили они. – И мы искренне тебе сочувствуем.

В какой-то момент меня перехватила Глэдис Биссет, жена владельца универмага Билла. Судя по всему, она опрокинула уже несколько коктейлей, составленных рукой моего отца, и они возымели свое действие: спереди на ее темно-сером платье виднелись пятна пролитого напитка.

– Я отлично помню, как вы с сестрой гоняли по городу на этих ваших велосипедах с вертушками на руле и звонили в звоночки. Вы еще заходили к нам, чтобы купить сладости и газировку.

– Да, я тоже помню. Мы всегда брали у вас рутбир «Хайрес». Лекси его очень любила.

– Вы были очаровательными детьми. Обе… – Глэдис кривовато улыбнулась и взяла меня за руку. – Дорогая моя, я понимаю, что сейчас, быть может, не очень уместно об этом говорить, но… Как вы намерены поступить с бассейном? Дело в том, что мой Билл хромает. Он был ранен во Вьетнаме. Врачи ничего не могут сделать. Они говорят – поврежден какой-то там нерв…

– О, я не знала!.. – пробормотала я, не совсем понимая, к чему она клонит.

– Билл регулярно купался в вашем бассейне. Только благодаря этому он и ходит на своих ногах.

– Хватит докучать бедняжке, Глэд! – сказал, подходя к нам, Билл. Лицо у него покраснело и блестело от испарины. В руке он держал бокал виски. – За твою сестру, Джекси, – добавил он и, отсалютовав мне бокалом, осушил его до дна. Я тоже приподняла свою «Маргариту» и в несколько глотков прикончила коктейль.

– Я не знала, что моя сестра интересовалась рыбалкой, – проговорила я, видя, что Билл не собирается уходить. Насколько я знала, в озере Уилмор водилось довольно много рыбы – окуни, форели, лучеперки и другие, но, на мой взгляд, все они были мелковаты для охоты с гарпуном.

– Лекси интересовалась буквально всем, – ответил Билл. При этом его лицо приобрело какое-то странное выражение, словно он давал мне понять: он знает о Лекс много других, куда более странных вещей. Впрочем, быть может, Билл просто хотел напомнить мне, что я слишком долго отсутствовала и теперь задаю вопросы, ответы на которые известны всем, кроме меня.

– Это верно, – согласилась я и отошла, сославшись на необходимость уделить внимание другим гостям. «Маргарита», которая поначалу подействовала на меня столь благотворно, сыграла со мной злую шутку: в голове у меня плыло, мысли путались. Я пыталась привести их в некое подобие порядка, но лишь вспоминала все новые и новые факты, которые были мне неизвестны. Лекси писала акварели. Лекси нравились стихи Мэри Оливер. Лекси готовила замечательный клубничный джем. Лекси интересовалась подводной охотой.

Похоже, она провела в Ласточкином Гнезде довольно насыщенный год. Год, о котором я не знала ничего.

А теперь Лекси умерла.

Она умерла, и не было такой силы, чтобы ее вернуть.

Потом в кухне зазвонил телефон. Этот громкий, дребезжащий звук был в точности таким же, как и много лет назад, и я направилась туда. Двигалась я медленно, словно под водой, и со всех сторон до меня доносились обрывки разговоров. «Бедная Лекси… Просто не верится, что ее нет… Это ее сестра… Я слышала, в последний год они не общались…».

Наконец я вошла в темную кухню и сняла с рычагов увесистую холодную трубку.

– Алло?

В трубке раздалось шипение статики и далекие щелчки.

Нет, это не статика. Это вода. Звук текущей воды.

– Алло? Кто это?!

Ничего в ответ. Потом я услышала – или он мне почудился – слабый, чуть слышный шепот:

– Ты жалеешь? Теперь ты жалеешь?

Я швырнула трубку обратно на рычаги. Черт, черт, черт!.. Меня шатало, мысли разбегались, и я машинально схватилась рукой за стенку. Мне просто послышалось, уговаривала я себя. Ну конечно – послышалось! Это все моя мигрень, вино, таблетки, текила, стресс и, конечно, старая телефонная линия. Глупые ржавые провода, которые качаются на ветру, задевают за ветки и друг за друга…

Подняв голову, я отвела в сторону прилипшие ко лбу волосы и посмотрела в окно над раковиной.

И увидела у бассейна Диану и Терри.

Они целовались.

Это не был невинный дружеский поцелуй. Это был долгий, полный томления и страсти поцелуй двух влюбленных.

Я тряхнула головой. Теперь-то я была уверена, что у меня галлюцинации. Моя тетка и мать Райана? Да, они дружили с детства, но такое… А может?.. Я снова затрясла головой, пытаясь думать, но мой разум по-прежнему плавал в густом пьяном тумане. Неужели Терри решила развестись с Рэнди из-за Дианы? А Райан?.. Он и в самом деле ничего не знает?

За окном Терри неловко отпрянула и стала оправлять одежду. Диана что-то сказала, и Терри протянула ей стеклянную банку. Моя тетка зачерпнула банкой воды из бассейна, завинтила крышку и вернула Терри. Странно… Я помнила: моя бабушка всячески расхваливала целебные свойства источника, но Диана никогда в них не верила и заявляла об этом открыто. Неужели она уверовала? Или, преследуя какие-то свои цели, просто использовала бассейн как средство воздействия на любовницу?

Диана обернулась и взглянула в сторону дома. Мне показалось – она смотрит прямо на меня.

В замешательстве я отвернулась. На разделочном столике стоял позабытый кофейник, и я налила себе чашку кофе. Кофе давно остыл и казался очень горьким, но я выпила его залпом. Сейчас мне нужно было любой ценой протрезветь и собраться с мыслями. Когда, отставив чашку, я снова выглянула в окно, ни Дианы, ни Терри нигде не было видно. Только бассейн никуда не делся; он был таким темным, что казалось, будто вода полностью поглощает лучи жаркого летнего солнца, не нагреваясь при этом ни на градус. Мне он чем-то напомнил ночное небо; на мгновение я даже вообразила, что вижу на поверхности бледные пятна звезд. Звезды двигались, и у меня снова закружилась голова, а тошнота подступила к горлу.

Я вспомнила…

Однажды Лекси разбудила меня среди ночи и потащила к бассейну. «Бабушка говорит, что он исполняет желания!» – возбужденно шептала она.

Исполняет желания…

Моя бедная голова буквально разламывалась на части, в глазах пульсировала боль. Она была такой сильной, что по моим щекам потекли слезы.

Исполняет желания.

Мне необходимо было глотнуть свежего воздуха, но выходящая в патио голландская дверь по-прежнему не открывалась. Пришлось выбираться из дома через парадный вход. Стоило мне выйти на крыльцо, как в глаза ударили солнечные лучи – такие яркие, что я зажмурилась.

Когда я их снова открыла, то увидела, что стою на коленях возле бассейна.

Как я здесь оказалась? Что я здесь делаю? Я попыталась припомнить, как шла по дорожке, как открывала калитку, но голова по-прежнему ничего не соображала. Головная боль, текила, лекарства продолжали действовать каждый по-своему, и мои мысли размывались, перетекали одна в другую, таяли, как тает под дождем рисунок, сделанный мелом на асфальте.

Бассейн исполняет желания…

Интересно, что бы я пожелала, если бы действительно верила, что такое возможно? Чего мне хочется больше всего на свете?

Я посмотрела на свое отражение, дрожавшее на поверхности, и представила, как Лекси задерживает дыхание под водой.

Разбивая свое отражение, я опустила руку в бассейн.

– Я хочу, чтобы она вернулась, – прошептала я. – Чтобы мы снова могли быть вместе. Пожалуйста!.. Я хочу, чтобы Лекси вернулась ко мне.

На какую-то долю секунды мне померещилось, что в воде рядом с моим отражением появилось еще одно. Отражения накладывались друг на друга, и все-таки их было два, а не одно.

Затаив дыхание, я наклонилась ниже и чуть было не произнесла ее имя вслух.

Лекси?..

Да, Джекс, это я. Я здесь.

– Надеюсь, ты не собираешься туда нырнуть?..

Я вздрогнула и обернулась. Позади меня стоял Райан.

– Т-ты?..

– …Потому что именно это случится, если ты наклонишься хотя бы еще немного. – Райан с подозрением покосился на неподвижное зеркало воды, словно перед ним был старый враг, с которым он какое-то время не сталкивался, потом протянул мне руку и помог подняться. Увидев, что я покачиваюсь, Райан отвел меня на пару шагов от края.

– Как насчет того, чтобы немного прогуляться? – предложил он.

Я кивнула. По-прежнему держась за руки, мы вышли из калитки и свернули в сад, который поразил меня своей буйной красотой. Выглядел он еще лучше, чем при бабушке, лучше, чем год назад, когда я видела его в последний раз. Ведущая к нему дорожка была обсажена желтыми и оранжевыми лилейниками, выглядывавшими из-за бордюра, сложенного из белых камней размером с кулак и на удивление правильной формы. Когда мы были маленькими, Лекси называла их «лунные камни». В плане сад представлял собой три концентрические окружности, крест-накрест перечеркнутые прямыми как стрела дорожками; в центре располагалась изящная беседка, решетчатые стены которой были сплошь увиты розами. Лекси говорила, что такое устройство сада напоминает ей паутину. За прошедший год сад зарос и одичал: вдоль дорожек поднялась трава, розы нуждались в обрезке, а клумбы – в прополке. Кое-где на листьях и лепестках виднелись проеденные вредителями округлые дыры, однако, несмотря на это, сад по-прежнему производил впечатление своей пышностью. Шагая вдоль благоухающих розовых кустов, стоявших сплошной стеной по обе стороны дорожки, я невольно вспоминала, как после обеда мы с Лекси и бабушкой приходили сюда и она называла нам каждый сорт: «снежная королева», «аврора», «девичий румянец»… «Большинство этих кустов даже старше меня, – добавляла она. – Их посадили здесь еще в те времена, когда отель, который был на этом месте раньше, только-только открылся». Тогда эти слова мне, девчонке, казались удивительными и странными: как это может быть, думала я, чтобы какие-то розы оказались старше бабушки, старше нашего Ласточкиного Гнезда?

Тем временем Райан подвел меня к беседке. Мы вошли внутрь и опустились напротив друг друга на сырые деревянные скамьи, с которых давно облезла краска. Так мы обычно садились, когда были детьми. Воздух в беседке был прохладным и свежим, и я подумала, что могла бы просидеть здесь до вечера.

– Ты как, держишься? – заботливо поинтересовался Райан.

– А что мне еще остается? – Я слегка пожала плечами. – Не могу поверить, что ее больше нет… Все это словно дурной сон… Кроме того, за сегодняшний день я узнала о Лекси много нового – такого, о чем не имела ни малейшего представления. А ведь она была моей сестрой!

Где-то с другой стороны дома хлопнула дверца и послышался шум отъезжающего автомобиля.

– Я облажалась, Рай… Я хотела вычеркнуть ее из своей жизни, и вот результат: всего за год родная сестра стала мне чужой. Один только клубничный джем чего стоит!.. – Я нервно хохотнула, потом заплакала, отчего головная боль сделалась еще более пронзительной. – За этот год Лекси сделала так много всего, а я ни о чем не знала!

– Не стоит казнить себя, Джекс. Думаю, Лекси не стала бы на тебя сердиться, – сказал Райан. – Ты ведь понимаешь это, правда?

Я кивнула. Райан был прав – что-что, а долго обижаться моя сестра не умела.

– Я тоже чувствую себя странно, – признался он. – Снова вернуться в этот дом после стольких лет…

– Кажется, последний раз был как раз тогда, когда вы с Лекси решили посостязаться, кто сумеет дольше пробыть под водой. Ты еще говорил, будто тебя что-то схватило…

Он вздрогнул, словно вновь почувствовал вцепившиеся в лодыжку невидимые пальцы.

– После этого ты больше никогда к нам не приходил, точнее – не входил в дом. Ты ждал на парадном крыльце, а то и на улице.

Райан молчал. И не только молчал, но, кажется, не производил вообще никаких звуков.

– Джеки?! – донесся из патио голос Дианы. – Ты где?

– Я здесь, в саду! – отозвалась я и, вскочив со скамьи, направилась к выходу из беседки. Райан волей-неволей последовал за мной.

Диану мы встретили на дорожке. Увидев нас, она окинула меня довольно прохладным взглядом. Похоже, она видела, как я подглядывала за ней и Терри у бассейна. Может, она думала, что я все рассказала Райану?

– Приехала Марси́я, сказала Диана. – Ты ей зачем-то нужна.

– Марсия? – переспросила я.

– Марсия Диган. Она возглавляет местную гильдию искусств.

– А-а… – Я кивнула. – Хорошо, я иду.

– А я пойду проведаю маму, – сказал Райан. – Она, наверное, устала…

– Я только что видела ее возле бассейна, – проговорила Диана самым светским тоном.

* * *

Мне не пришлось долго разыскивать Марсию Диган. Когда я вошла в дом, она стояла в прихожей и разглядывала вышивку, которую я снова повесила на стену. «Человеку свойственно ошибаться, а Богу – прощать». В руках она держала какой-то плоский предмет, завернутый в плотную бумагу.

– Вот и я, вы меня искали? – сказала я, делая шаг в ее сторону. – Большое спасибо, что приехали… – Я мягко тронула ее за руку. – Проходи́те. Мы организовали фуршет в столовой.

– Я привезла картину вашей сестры, – перебила Марсия, протягивая мне сверток. – Я хочу, чтобы она была у вас. Думаю, так будет правильно…

– Но я не могу!.. – Я даже растерялась. – Конечно, мне было бы очень любопытно взглянуть, но…

– Я настаиваю, – сказала Марсия. – Лекси наверняка захотела бы, чтобы картина осталась у вас.

– Вы очень любезны, – сказала я и стала осторожно разворачивать бумагу. Чувствовала я себя при этом так, словно один из участников карнавала нарядился призраком и я пыталась заглянуть под белый балахон, чтобы узнать, кто под ним скрывается. Кто или что…

Наконец бумага, в которую была обернута картина, упала…

На меня смотрела моя сестра.

От неожиданности я вздрогнула и едва не выпустила картину из рук.

Это был автопортрет, точнее – изображение лица Лекси, отраженного в воде. И не в какой-нибудь воде вообще, а в воде бассейна. Сходство было поразительным: светлые волосы небрежно собраны в «конский хвост», веснушки на носу, огромные, с легкой сумасшедшинкой глаза. Я никак не могла поверить, что моя сестра умела так рисовать, хотя и держала в руках доказательство. Да, в детстве она постоянно что-то рисовала – чем попало и на чем попало, а впоследствии, в колледже, даже посещала художественную студию, но ни одной «взрослой» ее работы я ни разу не видела.

– Когда я ехала сюда, – запинаясь проговорила Марсия, – я думала, что, быть может, этот рисунок… он… Как бы это сказать? Ну, немного не ко времени, но… Просто он нравился мне больше остальных, хотя почти все ее рисунки были очень похожи, все были частью определенной тематической серии. Больше всего она рисовала бассейн; иногда в нем отражалось ее собственное лицо, иногда – еще чье-то…

– Мне тоже очень нравится этот рисунок. Это просто поразительно! – сказала я совершенно искренне. – А чьи еще портреты она рисовала?

Марсия слегка пожала плечами:

– Женщин. Девочек. Вашей бабушки и вашей мамы.

Я подумала, что и на эти портреты мне тоже не мешало бы взглянуть.

– …Были там и лица, которых я не знала.

– А где сейчас эти… серии?

– Некоторые рисунки Лекси дарила, но большинство – продала. Я, кажется, уже говорила… Все рисунки, которые Лекси выставляла на ярмарке ремесел, были куплены. Замечательный портрет, – добавила она, переводя взгляд на акварель у меня в руках. – От него просто невозможно оторвать глаз.

– А вы не можете сказать, кто купил те, другие рисунки? Мне было бы интересно взглянуть и на остальные работы Лекси.

– Прямо сейчас – не могу, но, если хотите, я наведу справки и сообщу вам, если мне что-то удастся узнать.

В прихожую вышла тетя Диана.

– Ты не знаешь, куда девался твой отец?.. О боже! – воскликнула она, увидев портрет. – Невероятно! Этот рисунок я еще не видела.

Некоторое время мы молча разглядывали портрет. Или нет, не совсем так. Это Лекси смотрела на нас, не давая нам отвести взгляды. Наконец я снова завернула портрет в бумагу.

– Еще раз спасибо вам, Марсия. Не могу выразить, как много значит для меня этот подарок.

– Не за что, дорогая моя. И не сомневайтесь, я непременно дам вам знать, когда выясню что-то о других портретах.

– Спасибо огромное, – повторила я.

И я отнесла рисунок наверх, в свою комнату, а для большей сохранности положила его на кровать. При этом я на мгновение снова встретилась взглядом с сестрой. У меня было о чем ее спросить. Что она делала возле бассейна в свою последнюю ночь? Что означают все эти зашифрованные записи? Почему она решила, что смерть Риты, утонувшей много лет назад, не была несчастным случаем? Каждый новый вопрос порождал еще десяток других, и вскоре я почувствовала, что могу в них захлебнуться.

Диана говорила, мы никогда не узнаем, что привело Лекси к воде в ту роковую ночь и что происходило у нее в голове в последние дни перед смертью, но я знала, что это не совсем так. Моя сестра оставила нам кое-какие подсказки, которые могли бы помочь нам понять ее мысли, чувства, страхи, намерения. И подсказки эти следовало искать именно в ее записях.

Повернув голову, я посмотрела на стоящие в углу картонные коробки, где лежали страницы ее дневника, фотографии, копии журнальных статей. Вернуть сестру я не могла, но если бы я разобралась в ее записях – разобралась как следует, – мне, быть может, многое стало бы понятно. Не исключено, что я нашла бы ответы на большинство своих вопросов.

Я как раз открывала крышку верхней коробки, когда во дворе раздался какой-то шум. Кричали у бассейна. В мгновение ока я сбежала вниз и вихрем промчалась в кухню, но вспомнила, что кухонная дверь не открывается. Прежде чем выбежать обратно в коридор, я бросила взгляд в окно над раковиной и увидела, что возле бассейна собралась небольшая группа гостей. И по крайней мере один человек барахтался в воде!

Через считаные секунды я была уже на крыльце. Сбежав по ступенькам, я обогнула угол дома и помчалась по дорожке.

Когда я достигла бассейна, то увидела своего отца. Он сидел на гранитной плитке, кашляя и отплевываясь. Вода потоками стекала с его одежды. Рядом стоял на коленях Райан. Он тоже был мокр насквозь. Одной рукой Райан поддерживал отца за плечи, но взгляд его был устремлен на бассейн. Рядом стояла Диана.

– Принесите кто-нибудь полотенца! – распорядилась она, и две женщины, имена которых я позабыла, бросились к дому.

– Твой отец упал в воду, – сказала тетка, увидев меня. – Райан его вытащил.

Тед перестал кашлять.

– Со мной все в порядке, – заявил он. – И я вовсе не упал!

Я посмотрела на него. Его седые волосы свисали неряшливыми прядями, а на макушке я увидела изрядную проплешину. Мокрая одежда липла к худому телу. Он выглядел таким жалким и до того напоминал растрепанную, старую птицу, что я почувствовала невольный страх. Еще никогда отец не казался мне таким уязвимым и слабым.

Потом я посмотрела на бассейн. На воде у самого края покачивался какой-то предмет.

– Что это? – спросила я, ни к кому в особенности не обращаясь.

Диана проследила за моим взглядом и, наклонившись, достала из бассейна маленький бумажный кораблик, сложенный из тетрадного листка.

– Просто мусор, – сказала она, скомкав кораблик в руке.

– Ты свалился, когда полез доставать кораблик? – спросила я отца.

– Нет. И вообще, я не падал. Я сам прыгнул в воду.

– Зачем? – удивилась я.

– В воде кто-то был, – ответил он и добавил, понизив голос: – Мне показалось, что там Лекси!

Глава 18

12 декабря 1929 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Ребенок внутри меня растет. Ворочается, подает сигналы своей особой азбукой Морзе; кажется, даже смеется. Он будит меня среди ночи словно для того, чтобы сказать: «Привет, я здесь! Я плаваю в твоем животе!»

Мой живот еще больше разбух, но я стараюсь следовать привычной рутине. По воскресеньям я хожу в церковь. По понедельникам посещаю швейный кружок. По средам у нас заседание женского отделения Ассоциации ветеранов. В четверг я играю в бридж в клубе. В пятницу штопаю белье и занимаюсь домашними делами.

К сожалению, экономическая ситуация в стране продолжает ухудшаться. Литейный завод в Сент-Олбансе закрылся. Бумажная фабрика работает по полдня. У пациентов Уилла осталось так мало денег, что они платят нам продуктами – свежим молоком, яйцами, маслом, домашним вином, овощами. Некоторые и вовсе приходят очищать наш двор и подъездную дорожку от снега. По нам кризис ударил не так сильно (Уилл был прав, когда говорил, что врачи нужны во все времена), но люди вокруг с каждым днем живут все хуже и хуже. И это просто ужасно.

Да, со стороны может показаться, будто я очень занята, но в действительности у меня только одно настоящее дело. Я жду. Сидя по вечерам у пылающего очага, я смотрю в огонь и жду, когда кончится зима и наступит весна. Весна, когда появится на свет наша дочь.

Бедняжка Миртл сама не своя с тех пор, как съездила к источнику. Уилл прописал ей лекарство от нервов, но, по-моему, оно ей почти не помогает. Миртл очень исхудала – платья висят на ней как на вешалке, но главное не в этом. Моя подруга буквально ни секунды не может оставаться в покое – она все время суетится и без конца болтает о всякой ерунде. Несколько раз я замечала, как она вздрагивает без всякой видимой причины. Что-то ее гнетет и пугает, но я могу только гадать, что именно, тем более что Феликс чувствует себя лучше. Намного лучше. Он снова ходит (Уилл говорит, что не понимает, как это возможно!) и по мере сил заботится о Миртл. Они вместе бывают в церкви, вместе работают в магазине, хотя торговля, конечно, идет не так хорошо, как раньше.

Однажды Миртл призналась мне, что по ночам ее мучают кошмары. Она сказала, ей все время снится женщина, которую, как ей показалось, она видела в воде источника. Я сказала, что ей нужно постараться как можно скорее о ней забыть, но Миртл только покачала головой.

– Но почему? В чем дело? – удивилась я. – Ты своего добилась: твой муж поправился. Думай лучше об этом!

Но успокоить Миртл мне так и не удалось.

Впрочем, мне и самой хотелось бы поскорей забыть все, что рассказывала Миртл о поездке к источнику. Эта история крутится и крутится у меня в голове, и меня все больше пугают вечерние тени, сгущающиеся по углам комнаты, когда я долгими холодными вечерами сижу у очага. Боюсь, что со временем я сделаюсь такой же нервной, как Миртл.

Хуже всего я чувствую себя, когда остаюсь дома одна. Чтобы справиться с нервами, я включаю все лампы, ставлю на патефон, который Уилл подарил мне на прошлый день рождения, пластинку Бесси Смит и начинаю делать что-нибудь по хозяйству. Я пеку хлеб, чиню одежду, вышиваю, готовлю рагу или жаркое. Иногда, чтобы приободриться, я даже напеваю себе под нос: «Я – миссис Монро, и у меня будет ребенок! Все идет отлично. Я счастлива, счастлива, счастлива!»

Чаще всего я занимаюсь уборкой. Я мою, чищу, скоблю, и от этого мои руки становятся красными, как у прачки, а кожа трескается. Я мою полы и обметаю стены, я полирую мебель и натираю паркет. Еще никогда наш дом не был таким безупречно чистым.

И все равно, готовлю ли я тесто или опускаю щетку в ведро с мыльной водой, какая-то часть моего мозга пытается найти ответ на вопрос: действительно ли Миртл видела в бассейне Элизу Хардинг или ей только почудилось?

И каждый раз, когда я ловлю себя на этой мысли, я холодею с ног до головы, словно ледяной ветер, который стучит в окна моего дома, сумел каким-то образом прорваться в комнаты.

15 декабря 1929 г.

Сегодня у нас был первый настоящий зимний буран. Я сварила горячий шоколад, и мы с Уиллом вместе смотрели из окон, как снег заметает подъездную дорожку и ложится у стен и дверей большими сугробами, погружая дом в тишину.

– А вдруг его будет столько, что мы не сумеем выйти? – спросила я.

– Сумеем, – ответил Уилл.

– Ну а все-таки?.. Что, если снег будет идти долго-долго и наш дом заметет по самую крышу? Мы же просто не сможем открыть дверь!

Он рассмеялся:

– Тогда я выпрыгну из чердачного окна и пойду за помощью. – Он поцеловал меня в лоб. – Не волнуйся, Этель, все будет хорошо.

Я ненадолго закрыла глаза.

«Я – миссис Монро, и за окнами идет снег, но я не буду волноваться. Не буду. Не буду. Не буду».

– О чем ты думаешь, дорогая?

Я открыла глаза.

– О том, какая я счастливая.

Мы развели в камине огонь и сели играть в парчиси[10], с азартом бросая кости и передвигая фишки по игровому полю. Несмотря на то что мы недавно поужинали (на ужин было тушеное мясо, которое еще не остыло и стояло на плите), я вдруг почувствовала зверский голод. В последнее время я ела много и жадно, ела буквально все подряд. К примеру, мне могло вдруг захотеться сырого картофеля, квашеной капусты, вареной свеклы или мятного желе. Буквально вчера я поймала себя на том, что тщательно пережевываю шкурку апельсина, наслаждаясь ее ароматной горечью.

Прервав игру, я вышла на кухню, достала из овощного ящика брюкву и откусила большой кусок, даже не очистив ее от приставшей земли, которая приятно заскрипела у меня на зубах.

«Я – миссис Монро, и у меня странные вкусы».

Когда я вернулась, Уилл сидел у камина с книгой и бокалом бренди. Убедившись, что он погружен в чтение, я с самым деловым видом прошла в кладовую и, встав на маленький стул-стремянку, сдвинула в сторону банки с консервированными помидорами, кукурузой и бобами, которые мы заготовили летом. За ними, в самом дальнем углу, стояла склянка с водой, которую привезла мне Миртл. Я старалась расходовать ее очень экономно, но все когда-нибудь приходит к концу. Закончилась и волшебная вода – в банке ее оставалось буквально на один глоток. Отвернув крышку, я поднесла банку к губам и сделала этот глоток. Мой рот заполнился резким металлическим вкусом воды, и я невольно закрыла глаза от удовольствия. На те несколько секунд, пока я ощущала на языке этот вкус, я как будто перенеслась назад во времени, снова оказавшись в воде источника, которая поддерживала меня и ласкала, растворяя все мои волнения и страхи.

Чья-то рука схватила меня за талию, и я задержала дыхание, в полной уверенности, что она утащит меня в холодную глубину.

– Что это ты делаешь, Этель? – спросил Уилл.

Я открыла глаза и обнаружила, что все еще стою на стуле-стремянке, держась одной рукой за полку. В другой руке я сжимала пустую банку.

– Я… я хотела просто достать банку бобов на завтра, – сказала я и действительно сняла с полки банку консервов. Уилл помог мне спуститься со стула.

– Тебе следует быть как можно осторожнее, – ласково сказал он, коснувшись рукой моего раздувшегося живота. Он не мог не заметить пустую банку из-под воды, которую я так и не выпустила, но почему-то не задал больше ни одного вопроса.

1 января 1930 г.

Буквально накануне Нового года Феликсу внезапно стало хуже. Миртл примчалась к нам без пальто, без шапки и в домашних туфлях – просто удивительно, как она ничего себе не отморозила. Она, впрочем, не замечала ни холода, ни сосулек в волосах – Миртл была на грани истерики.

Я провела ее в гостиную, усадила у огня и закутала в толстое шерстяное одеяло.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – утешала я подругу. – Уилл знает, что нужно делать. – И, чтобы она побыстрее успокоилась и согрелась, я налила ей бокал яблочного бренди.

Пока Уилл собирал свой докторский саквояж, Миртл наклонилась ко мне и шепнула:

– У тебя не осталось той воды? Хотя бы капельки?

Ее глаза сверкали, но в глубине их таилось отчаяние. Как она сказала, ее запас воды иссяк: последние несколько глотков Феликс допил три дня назад и почти сразу перестал чувствовать собственные ноги, только на этот раз странное онемение распространилось выше. Сейчас, сказала Миртл, у него почти не действуют руки, но хуже всего было то, что и дышал Феликс лишь с огромным трудом.

– Мне очень нужна эта вода, но я никак не могу заставить себя снова отправиться туда. – Миртл плотнее закуталась в одеяло, а ее руки продолжали беспрестанно мять и скручивать край ткани. Несмотря на тепло огня и выпитое бренди, она продолжала дрожать. – Конечно, мне следовало съездить к источнику еще до того, как началась зима, но я никак ее могла справиться с собой. Я боялась… Ты даже не представляешь себе, как я боялась!

Я похлопала ее по плечу и сказала, чтобы она не волновалась и что все будет хорошо. Увы, я жестоко ошиблась.

Как сказал мне впоследствии Уилл, который сам отвез Феликса в больницу, сделать было ничего нельзя.

К утру муж Миртл умер. Врачи сказали – у него была запущенная спинальная инфекция.

Так печально начался для нас новый, одна тысяча девятьсот тридцатый год.

Уилл провел в больнице всю ночь и вернулся домой очень усталый. Глаза у него покраснели, лоб прорезали две глубокие морщины. Крепко обняв меня, он поцеловал меня в волосы.

– Откровенно говоря, Этель, – сказал он, – просто чудо, что Феликс прожил так долго и при этом ходил своими ногами, а не ездил в инвалидном кресле. Пуля в позвоночнике, осколочные ранения ноги… Они уже давно должны были свести его в могилу.

Я вышла в коридор и сняла с вешалки пальто и шляпу.

– Ты куда, Этель?

– К Миртл, естественно. Такая ужасная новость… Ее нельзя оставлять одну.

Уилл покачал головой:

– Миртл все еще в больнице. Ее накачали успокоительным.

– Тогда я поеду к ней туда…

Уилл подошел ко мне, взял у меня из рук пальто и повесил обратно на вешалку.

– Никуда ты не поедешь. Миртл на себя не похожа, ей сейчас не до визитов. А если ты увидишь ее в таком состоянии, ты и сама расстроишься.

– Но я…

– Думай о ребенке, – сказал он, прижимая ладонь к моему животу.

8 января 1930 г.

Вчера мне снова приснился бассейн. Он звал меня по имени. Его голос был ласковым, успокаивающим, словно журчание воды по камням. И знакомым.

Ты сказала, что готова отдать все, лишь бы иметь ребенка…

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

Негромкое мелодичное журчание вдруг превратилось в громкий зловещий хохот, который заставил меня содрогнуться.

Глава 19

19 июня 2019 г.

Мы стояли на подъездной дорожке. Райан был одет в забрызганные краской шорты и футболку с рекламой «Гиннесса», которые он позаимствовал из чемодана моего отца. Свою намокшую одежду он затолкал в пластиковый пакет и забросил в багажник машины. Его мать уже сидела в салоне, на пассажирском сиденье. Лицо у нее было усталым.

– Если тебе что-нибудь понадобится, сразу же позвони, – сказал Райан.

Я крепко обняла его.

– Спасибо, – сказала я. – Как хорошо, что ты оказался рядом! Если бы ты его не вытащил…

– Ерунда. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Быть может, это купание научит его не подходить к воде в пьяном виде.

Я очень сомневалась, что урок пойдет впрок, но ничего не сказала.

– Поезжай осторожно. Завтра я зайду к вам в пекарню.

– Спокойной ночи. – Райан взялся за ручку водительской дверцы. – Да, хотел спросить… Что это за разноцветные отметки на стенках бассейна?

Тсс, Джекси! Ни слова!

Я подумала о тех многочисленных секретах, которые на протяжении многих лет доверяла мне Лекси. И я ни разу ее не подвела. Какая мне разница – секретом больше, секретом меньше?

– Понятия не имею.

Райан нахмурился.

– Ну, ладно, – проговорил он. – Мой телефон у тебя есть, так что в случае чего звони, я сразу приеду. Здесь всего-то пять минут на машине.

Вернувшись в дом, я увидела отца и Диану, которые на кухне пили кофе. Судя по всему, тетка была чем-то расстроена – она так яростно размешивала сахар в своей чашке, что ложечка громко звякала по фарфору. Отец мрачно уставился в стол перед собой. Он уже переоделся – на нем были шорты и футболка. На кухне царил относительный порядок – кто-то из гостей сложил грязную посуду в раковину и отнес в мусорный бак пустые банки и бутылки.

Я подсела к столу. Моя мигрень разыгралась не на шутку – казалось, будто у меня ноют все зубы одновременно. Когда я сказала об этом Диане, она порылась в сумочке и протянула мне начатую упаковку каких-то таблеток:

– Попробуй-ка вот это.

– Что это?

– Тайленол с кодеином. Мне прописал их мой зубной врач, когда у меня воспалился канал. Оставь их у себя, похоже, тебе они нужнее, чем мне. – Она широко зевнула и помассировала шею. – Ф-фух, я еле на ногах держусь – до того вымоталась, да и выпила порядочно.

– Так оставайся на ночь, – предложила я.

Диана поморщилась:

– Я не ночевала в этом доме с тех пор, как была подростком.

– Все лучше, чем садиться за руль в таком состоянии. Ну пожалуйста, Ди! Мне будет спокойнее, если ты останешься. – Я озабоченно покосилась на Теда. – Я постелю тебе в комнате Ле… в бывшей бабушкиной комнате.

– Ну ладно, – согласилась наконец Диана. – Думаю, одна ночь меня не убьет.

Решив одну проблему, я решила перейти к другой.

– Ну, Тед, как ты себя чувствуешь? – спросила я, проглотив одну таблетку из Дианиной упаковки. – Надеюсь, купание тебя взбодрило?

– Нормально я себя чувствую! – огрызнулся он. – И хватит меня уже об этом спрашивать, надоело.

Последовала неловкая пауза, во время которой я размышляла о том, что с некоторых пор отцовское пьянство стало в нашей семье фигурой умолчания: все о нем знали, но никто не упоминал вслух. Так, может, не стоит ломать традицию? Наконец я все-таки решилась.

– Не хочешь рассказать нам, как все произошло? – спросила я голосом завзятого психотерапевта.

Он не ответил.

– Думаю, Лили Брук была разочарована, что тебе не понадобилось дыхание «рот в рот». Ничего, в следующий раз попробую упасть в бассейн вместо тебя, – заметила Диана и подмигнула. Она явно пыталась придать назревающему разговору более легкий тон, но Тед снова не отреагировал.

Диана нахмурилась:

– Мне кажется, этот чертов бассейн и впрямь пора засыпать. От него одни только неприятности. – Она бросила взгляд на кухонное окно – на видневшийся за ним бассейн, и на мгновение ее лицо стало испуганным, словно она боялась, что бассейн может услышать ее слова.

– Одни неприятности, говоришь? – переспросила я. – А как насчет людей, которых он излечил? Весь вечер гости только и спрашивали меня о том, смогут ли они пользоваться им и дальше. Они верят, что эта вода излечивает от многих болезней… практически от всех. Кажется, я даже видела, как двое или трое гостей потихоньку набирали целебную, магическую воду в пустые бутылки из-под текилы!

Тут я подумала, что зашла слишком далеко. Я вовсе не хотела говорить о бассейне – это получилось как-то само собой. Похоже, Диана была не единственной, кто выпил лишнего.

Тетка смерила меня мрачным взглядом и стиснула зубы. Мгновение спустя она поднялась из-за стола.

– Пойду постелю себе постель и лягу. Я действительно очень устала. Спокойной ночи. – И, взглядом показав мне на отца – мол, присматривай за ним, – она двинулась к выходу.

– Ди! – окликнула я ее. – Скажи, на том бумажном кораблике, который ты вытащила из воды, было что-нибудь написано?

Тетка слегка вздрогнула, но быстро овладела собой.

– Кажется, нет… Точно – нет, – медленно проговорила она, глядя на меня так, как всегда смотрела на Лекси, когда та загоралась очередной сумасшедшей «идеей». – Это был просто мусор.

И она вышла. Мы с отцом некоторое время прислушивались к тому, как она поднимается по лестнице. Когда ее шаги затихли, я открыла холодильник, достала две банки пива и поставила одну из них перед отцом в качестве оливковой ветки мира.

– Я знаю, ты считаешь меня спятившим с ума алкоголиком, который не соображает, что несет, – сказал Тед. Он сильно сутулился и выглядел старым, слабым и больным. При мысли о том, что могло случиться, если бы Райан не вытащил его, я снова вздрогнула.

– Ничего такого я не думаю, – сказала я. В глубине души я именно так и считала. Отрицать это было бы глупо, но еще глупее было сказать об этом вслух. – Я думаю… – проговорила я, тщательно подбирая слова. – Я думаю, ты делал все, что было в твоих силах.

– Вот только не надо этих твоих психотерапевтических штучек. – Тед усмехнулся и покачал головой. – Я знаю, что был дерьмовым отцом, но я никогда тебе не лгал. Ни тебе, ни Лекс. И я клянусь: я действительно что-то видел… Нет, не что-то – я видел в бассейне ее. Конечно, я выпил, но я уверен, что это была не галлюцинация и не обман зрения.

– О’кей, – согласилась я, думая о том, что во многих случаях решить проблему можно, всего лишь дав человеку возможность спокойно рассказать о ней. Прием был старым как мир, но весьма действенным. Ну-ка, попробуем… – Давай разберемся по порядку, Тед, – сказала я. – Расскажи мне подробно, как все было.

– Ну, сначала я разговаривал с Лили… Ты ведь ее знаешь? У нее небольшой отель в городе. Очень приятная женщина… Она предложила мне выйти на улицу: у нее было с собой немного травки – лучшей в Вермонте, как она сказала, – и она хотела угостить меня.

– Постой-постой… – перебила я. – Уж не хочешь ли ты сказать, что вы с Лили еще и накурились? – Не сдержавшись, я криво усмехнулась. Трудно все-таки сохранять объективность, когда дело касается твоих близких родственников.

– В том-то и дело, что нет! Когда я вышел из дома, то не нашел Лили. Она, наверное, ждала меня в саду, а я пошел к бассейну. Мы же не договорились, где мы встретимся!

Я кивнула.

– Ну вот, я стоял у ограды и рассматривал эти буквы и цифры на бортике, когда в бассейне что-то громко плеснуло. Я даже подумал: неужели кто-то из гостей решил потихоньку искупаться? Я бросился к бассейну и увидел на воде расходящиеся круги. И пузыри…

– Может, это был ветер?

Отец посмотрел на меня блестящими от волнения глазами.

– Я видел руку, Джекс. Она тянулась из глубины к поверхности. Вот я и подумал, что в бассейне кто-то тонет!

– Может быть, это было отражение? Игра света?

В этой воде есть только то, что мы носим в себе.

Я прикрыла глаза, вспоминая ту ночь, когда я – еще совсем маленькой – оказалась возле бассейна ночью. Одна.

Нет, не одна…

В воде что-то было. Что-то или кто-то…

Я открыла глаза и тряхнула головой, чтобы отогнать воспоминание.

Если это было воспоминание.

– Ничего подобного. Я абсолютно в этом уверен! – сказал Тед. – В общем, я, недолго думая, прыгнул в воду – даже ботинки не снял. Прыгнул и поплыл туда, где я видел руку, но она уже исчезла. А потом я и сам каким-то образом оказался под водой. Кто-то схватил меня за ногу и потащил вниз. Я подумал, что это утопающий. Когда люди тонут, они часто впадают в панику и не соображают, где верх, где низ. Знакомые рыбаки в Ки-Уэсте не раз говорили мне, что спасение утопающих – дело очень рискованное. Тот, кто тонет, может запросто утащить под воду и того, кто решил ему помочь, и тогда обоим конец.

Об этом мне тоже приходилось слышать. На уроках плавания, которые мы по настоянию бабушки посещали каждое лето, нам рассказывал об этом пожилой спасатель.

– Так вот, – продолжал отец, – когда я почувствовал, что меня тянут вниз, я забарахтался и попытался выплыть на поверхность… – Его дыхание участилось, речь сделалась отрывистой. – И тут она схватила меня за запястье! Схватила и снова потащила в глубину. Я видел ее лицо, Джекс. Это была она, Лекси… – Он покачал головой. – Я уверен, что не ошибся. Не мог же я не узнать свою собственную дочь!

– Страх и адреналин могут сыграть с человеком шутку и покруче, – сказала я, пытаясь вернуть разговор на твердую почву. – Ты сам сказал, что утопающий впадает в панику и перестает мыслить здраво.

Тед выпрямился и посмотрел на меня в упор.

– Так ты считаешь, я до того перепугался, что вообразил то, чего на самом деле не было?

– Ты же знаешь, какая темная в бассейне вода. На глубине всего нескольких футов невозможно разглядеть собственную руку, даже если поднести ее к самому лицу!

Он снова покачал головой. Похоже, мои слова его не убедили.

– Нет, я не сомневаюсь, что ты что-то видел, – сказала я примирительным тоном. – Но мне хорошо известно, что в темноте воображение начинает работать на полную мощность и человек может увидеть… увидеть что угодно!

Я действительно знала, что говорила, – знала на собственном опыте. Я и сама кое-что видела в этой воде.

На мгновение мне снова вспомнилась та давняя ночь, когда я стояла на краю бассейна и смотрела в его черную воду.

Что же померещилось мне тогда? И померещилось ли?..

– Лекси утонула всего несколько дней назад, и утонула именно здесь, в этом бассейне. Ты скорбишь о ней, и больше всего на свете тебе хочется увидеть ее снова. Все эти дни ты испытывал сильный стресс, поэтому, когда ты выпил лишнего, твой мозг частично утратил способность нормально функционировать. Вот почему, когда ты оказался в необычной и, прямо скажем, опасной ситуации, ты увидел не то, что есть на самом деле, а то, что ты хотел видеть. И это совершенно нормально, Тед!

– Конечно, я понимаю. – Он отвернулся. – Как скажешь, Джекс.

* * *

Когда я наконец поднялась к себе в спальню, сестра уже ждала меня там. Конечно, не она сама, а ее портрет, но какая разница? Я совершенно забыла о нем и, увидев на подушке лицо сестры, невольно вздрогнула.

– Ну, я и идиотка! – пробормотала я себе под нос.

«И трусишка!» – прозвучал у меня в ушах голос сестры.

Взяв с подушки портрет, я поставила его на высокий комод, но и оттуда Лекси продолжала следить за каждым моим движением. Не выдержав ее немигающего взгляда, я подошла к портрету, всмотрелась. В ее глазах – в темных, чуть расширенных зрачках – что-то было. Отражение? Да, это было отражение ее собственного отражения: Лекси на краю бассейна отражалась в глазах Лекси, которая отражалась в воде. Или… была в воде.

Я вернулась к кровати и легла поверх одеяла. Сестра продолжала наблюдать за мной с комода. Вино, коктейль, кодеин и непонятное происшествие с отцом вымотали меня до крайности. Слава богу, головная боль не то чтобы улеглась, но, по крайней мере, перестала буравить мозг словно раскаленное шило, превратившись просто в тупую ломоту в висках. Мой телефон, который я поставила заряжаться перед отъездом в траурный зал, по-прежнему лежал на тумбочке, и сейчас я взяла его в руки. На экране я увидела уведомления о двух пропущенных вызовах и об оставленных на голосовой почте сообщениях. Одно было от Карен Херст, другое – от Барбары. Я набрала короткий номер и включила телефон на громкую связь.

«Привет, Джеки, это Барбара. Я свободна завтра с часу до трех, попробуй позвонить мне в это время. Если не сможешь, пришли эсэмэску: попробуем придумать что-нибудь еще».

«Привет, Джеки, прости, что снова тебя беспокою, но мне хотелось узнать, сумела ли ты связаться с Валери́ Шипи. Она так и не привезла Деклана в больницу, и я не знаю, где она и что с ней. На мои звонки она не отвечает. Попробуй дозвониться ей сама – быть может, тебе больше повезет. Честно говоря, я начинаю волноваться за мальчика. Позвони, если что-то узнаешь. Спасибо».

Я еще раз проверила телефон. Пропущенных звонков от матери Деклана не было. Черт! Время было совсем позднее, к тому же я еще не совсем протрезвела. Придется позвонить ей утром.

Я очень устала и вымоталась, но возбуждение прошедшего дня еще не оставило меня, поэтому о сне нечего было и думать. Пытаясь придумать себе какое-нибудь занятие, которое помогло бы мне успокоить взбудораженные нервы, я остановилась взглядом на коробках с записями Лекси. Крышка верхней коробки по-прежнему была открыта – я бросила ее, когда услышала шум у бассейна.

Кое-как спустив ноги с кровати, я с трудом поднялась и, подойдя к коробкам, стала перебирать бумаги, гадая, сколько тысяч лет мне понадобится, чтобы привести их в порядок и разгадать их значение. Впрочем, попытаться все равно стоило, и я поднесла к глазам очередной тетрадный листок в мелкую клеточку.

3 июня

Мне начинает казаться, что бассейн или как минимум вода, которой он наполнен, представляет собой живое существо. Невероятное, невозможное, но живое – такое же, как птицы или звери в лесу. И у этого существа есть свои инстинкты, желания, потребности.

И главная из этих потребностей – голод…

6 июня

Г-11 13 час. – 7,4 м

Г-11 17 час. – 15 м

Г-11 23 час. – больше 50 м!

Невольно я вспомнила последний звонок Лекси, ее взволнованный голос на автоответчике: «Джекс! Джекс! Я действовала по науке. Сначала гипотеза, потом – эксперимент». На других листках я уже видела похожие записи и решила, что держу в руках отчет о результатах этого эксперимента, состоявшего, по всей видимости, в измерении глубины бассейна. Как ни странно, глубина изменялась в зависимости от времени суток. Как это может быть, спросила я себя и сама же ответила: никак.

Потом я подумала о последних обращенных ко мне словах, прозвучавших из динамиков автоответчика. «Она здесь, Джекс. Боже мой, она все время была здесь!» Кто это – она?.. Вероятно, Лекси что-то почудилось, но она решила, что действительно что-то видит. Ведь померещилось же что-то Теду! Почему же тогда результаты измерений не могут быть плодом ее воображения, результатом деятельности больного рассудка? Хотела бы я знать: как давно она отказалась от лекарств?

Я посмотрела на портрет. «Чем ты тут занималась, Лекс? И зачем?»

Она не ответила (естественно!), а я подумала о том, как отец обвинил меня, что я не даю Лекси сказать ни слова, что я прерываю разговор еще до того, как он начнется. Наверное, если бы я захотела понять сестру по-настоящему, мне, возможно, это и удалось бы. Не исключено, что я сумела бы даже разгадать, что происходило у нее в голове в последние дни и недели, но для этого мне пришлось бы выйти за пределы моей зоны комфорта, пришлось бы разгадывать ее секреты, отыскивать следы и расшифровывать записи, какими бы бессмысленными и безумными они ни казались.

Ну-ка попробуй, Джекс! Спорим, у тебя ничего не получится?

Я повернулась к портрету.

– А вот посмотрим!..

* * *

Выйдя в коридор, я на цыпочках прокралась мимо закрытой двери бабушкиной комнаты, где спала Диана. В эти минуты я снова чувствовала себя девчонкой, которая намерена совершить ночной налет на холодильник или встретиться с Райаном, чтобы отправиться навстречу запретным приключениям при свете звезд. Правда, раньше со мной всегда была Лекси. Она шла первой и поминутно шикала на меня, чтобы я не очень шумела. «Ни звука, Джекс! Ну что ты топаешь, как бегемот? Ты разбудишь весь дом!»

Подростками мы нередко нарушали бабушкино Правило Номер Один. Обычно Лекси будила меня среди ночи, шептала: «Вставай. Пора!» – после чего мы вместе спускались по ступенькам вниз и потихоньку выбирались через кухонную дверь в патио. Уже тогда я знала: если сестре захотелось поплавать в бассейне ночью, это означает, что она в очередной раз перестала принимать лекарства. Ночные купания успокаивали ее, благотворно воздействуя на беспокойный, мятущийся разум. Мне не особенно нравилось нырять в холодную воду, да еще в темноте, но я старалась не отставать от сестры. Добравшись до берега, мы сбрасывали наши фланелевые пижамы и беззвучно сползали в бассейн. В первые секунды вода казалась просто ледяной и у меня буквально перехватывало дыхание от холода. Каждое такое погружение казалось мне похожим на маленькую смерть, но я не могла не признать, что в нем было и что-то сказочное, волшебное. Мы с Лекси плыли рядом, и наши тела слегка фосфоресцировали в воде, члены немели от холода, но сердца громко стучали, и я с особенной остротой чувствовала себя живой. Помню одну картину: Лекси – ей тогда было уже семнадцать – сидит голышом на краю бассейна и курит, запрокинув голову и откинув на спину волосы. Капли воды стекают по ее телу, а она задумчиво пускает кольца и смотрит, как они уплывают высоко в небо – к темным тучам, закрывшим луну.

И сейчас, спускаясь по лестнице, я словно наяву услышала ее шепот: «Вставай. Пора!» Лекси снова звала меня, и я беззвучно скользнула в кухню, не зажигая света. Там я открыла ящик буфета и достала электрический фонарь, который мы нашли, когда прибирались. Я щелкнула кнопкой, чтобы убедиться, что он работает, потом все так же тихо, чтобы не разбудить тетку и отца, вышла из дома через парадный вход. Как ни странно, я отлично понимала, что задуманная мною авантюра не имеет никакого рационального объяснения, но отказываться от своих намерений не собиралась. Отец и – до него – Лекси что-то видели в бассейне. Теперь я хотела взглянуть на это что-то сама.

Подобный план мог родиться только в голове, из которой еще не выветрился весь алкоголь. Я очень хорошо это сознавала, поэтому придумала себе более реальную цель. Мне нужно убедиться, сказала я себе, что глубина бассейна не может достигать пятидесяти метров, что моя сестра ошиблась – или вообразила, – будто она может меняться в зависимости от времени. После этого (это я пообещала себе твердо) я пойду в дом, лягу спать и постараюсь забыть о своей дурацкой идее – о том, что записи моей сестры могут хотя бы отчасти отражать реальное положение вещей. В конце концов, размышляла я, логика всегда была моей сильной стороной. Даже на жизнь я зарабатываю тем, что помогаю людям переживать разного рода критические ситуации, и мне в общем-то не пристало тайком покидать дом, да еще ночью, чтобы измерить глубину бассейна, который не может – просто не может! – быть бездонным.

Что за нелепая фантазия!

Вымощенная плиткой дорожка, что вела вокруг дома к бассейну, все еще хранила тепло прошедшего дня; я отчетливо ощущала его ступнями босых ног. Калитка в ограде была заперта. Я отодвинула щеколду, и калитка отворилась с пронзительным скрипом. Надо будет смазать петли, машинально отметила я и потянулась к рубильнику, включавшему фонари, которые установила еще моя бабушка, любившая купаться ранним утром, еще до света. Но не ночью. Ночью она не купалась никогда. Нам это тоже было строжайше запрещено.

Фонари не включались, хотя я дернула рубильник два или три раза. Должно быть, в них тоже не было лампочек. Днем мы с Дианой заменили все лампочки в доме, но проверить фонари возле бассейна нам просто не пришло в голову.

Сейчас я, впрочем, думала не столько о лампочках, сколько о том, что в последний раз Лекс пришла к бассейну в полной темноте. Она сняла шорты и футболку и бросила на бортике – на том самом месте, где на следующий день их нашли Диана и полиция. А что, если лампочки в фонарях выкрутила или разбила вовсе не Лекси? Что, если она услышала какой-то подозрительный шум, доносящийся от бассейна, и пошла проверить? Что, если на нее кто-то напал?

Но эта версия казалась сомнительной даже мне самой. В конце концов, полиция не обнаружила никаких следов борьбы и никаких следов незаконного проникновения. Смерть от несчастного случая – такой вердикт вынес коронер, и он ни у кого не вызвал сомнений. В самом деле, что тут странного, если психически нездоровая женщина с неустойчивым поведением и суицидальным мышлением бросается ночью в бассейн и тонет? Ничего странного. Все объяснимо, все понятно.

Отчего печален ты, мой цветок осенний?..

Я включила фонарик и сделала несколько шагов к бассейну. Он чернел между гранитных берегов, неподвижный, черный, смутно угрожающий, и мне пришлось совершить над собой форменное насилие, чтобы не броситься наутек. До края бассейна оставалось еще несколько ярдов, но даже на этом расстоянии я почувствовала, что к острому минеральному запаху воды примешивается еще один не особенно приятный аромат, который, впрочем, был мне знаком. Да, порой от нашего бассейна попахивало и сыростью, и гнилью, и – как сейчас – тухлыми яйцами. Лично мне всегда казалось, что вода, которую бабушка называла целебной, должна пахнуть совсем не так, но бабушка продолжала утверждать, что стоит только нам в ней искупаться, и любую хворь как рукой снимет.

Как рукой… Я вспомнила Глэдис Биссет, которая просила для мужа разрешения приходить к источнику, чтобы облегчить боль от полученных на войне ран, вспомнила Диану, которая налила банку воды для Терри. Должно быть, мать Райана тоже верила, что она поможет ей от склероза. Конечно, самовнушение – великая сила, но… Что же все-таки оцарапало Райану ногу? И кто сегодня приманил к бассейну моего отца?

А я?.. Я-то зачем приходила сюда ночью много лет назад?

Впрочем, со мной все было более или менее ясно. Виновата была Лекси, которая взяла меня «на слабо». Она сказала, что мне ни за что не хватит смелости прийти к бассейну ночью одной. День за днем она всячески изводила и дразнила меня, пока я, наконец, не разозлилась и не решила доказать, что смелости у меня достаточно. Было где-то около полуночи, когда я потихоньку выбралась из своей комнаты, спустилась вниз и вышла к бассейну. Ночь была черной как чернила, и мне пришлось ждать, пока мои глаза привыкнут к темноте. Но еще до того, как я начала различать что-то вокруг, от бассейна донесся громкий плеск. Сначала я вздрогнула, но потом подумала, что это наверняка Лекси. Она услышала, как я вышла из дома, и поспешила к бассейну, чтобы меня напугать. В полной уверенности, что это сестра, я вполголоса окликнула ее, но… Но никакой Лекси возле бассейна не оказалось.

Сейчас я, однако, постаралась поскорее отогнать от себя это воспоминание. По правде говоря, стоять возле бассейна в темноте мне было очень страшно. Холодок пробежал у меня по спине, и я подумала, что самым разумным с моей стороны было бы поскорее вернуться в дом и лечь спать. Но сначала я должна все-таки подойти поближе… просто чтобы проверить, все ли в порядке…

– А еще я хотела измерить глубину, – сказала я вслух и сама не узнала собственного хриплого голоса. Стараясь как-то подбодрить себя, я взмахнула фонариком и направила луч на бассейн. Вода в нем была совершенно неподвижна, но она почти не блестела, как любая нормальная водная поверхность. Казалось, темный прямоугольник бассейна способен поглощать свет, словно настоящая черная дыра, гравиполе которой затягивает в себя любую материю и энергию. На мгновение мне даже почудилось, будто даже вершины холмов за бассейном (в темноте я их, разумеется, не видела, но ощущала их присутствие) начинают понемногу склоняться в его сторону.

Стараясь не смотреть туда, где прятались во мраке холмы, я двинулась вдоль бассейна к дальнему бортику, где располагался водослив. Именно там мы привязали надувной матрас Лекси. Я, конечно, не собиралась выплывать на нем на середину бассейна; про себя я решила, что измерю глубину только у бортиков. Проведем научный эксперимент, уговаривала я себя.

Давай-давай, Джекс! Попробуй! Просто так, для прикола!

Я посветила фонарем на матрас. Измерительная лента с грузиком была на месте.

– Ну вот, все просто, – снова сказала я себе, надеясь таким образом справиться с овладевшими мною нервозностью и страхом. Взяв ленту в руки, я перешла к левому от меня углу бассейна, который, согласно нарисованным на бортиках координатным отметкам, имел обозначение А-1. Осторожно, чтобы не поскользнуться, я встала на краю бассейна, вытянула перед собой руку и опустила груз в воду. Потихоньку разматывая ленту, я чувствовала, как он задевает за неровные стенки бассейна, и крепче сжимала пальцы, словно боясь, что какая-то неведомая сила может вырвать измерительный снаряд у меня из рук. Я была уверена, что груз очень быстро достанет до дна. Так и произошло. Продолжая держать мерную ленту натянутой, я наклонилась, подсвечивая себе фонариком. Шесть метров и восемьдесят сантиметров. Тогда я перешла к квадрату А-2 и получила почти такой же результат. Медленно двигаясь вдоль бассейна, я измеряла глубину через каждый фут. Везде глубина составляла от 6,8 до 7,4 метра, то есть от двадцати до двадцати четырех футов. Многовато, конечно, для плавательного бассейна, но бездонным он определенно не был.

Убедившись в этом, я даже почувствовала что-то вроде разочарования. Все-таки я привыкла считать наш бассейн как минимум необычным. Я хорошо помнила, как Лекси, надвигая на глаза очки для плавания, кричала мне: «Смотри, Джекси, смотри! Сейчас я донырну до обратной стороны мира!» Тогда я верила, что когда-нибудь она действительно сможет это сделать и, вернувшись, расскажет мне, что она там видела. Но теперь я сама, можно сказать своими руками, добыла доказательство того, что ни Санта-Клауса, ни пасхального кролика не существует. И как тут не разочароваться, не почувствовать себя обманутым?..

Ладно…

Пора было уходить, но я все же забросила грузик подальше от бортика. Теперь лента уходила в воду под углом, а это означало, что измерение будет неточным, однако и здесь я получила примерно такую же глубину. Опустившись на корточки с фонариком в руках, я как раз пыталась разглядеть цифры на ленте, когда позади меня – где-то у дальнего конца бассейна – раздался громкий всплеск. Вздрогнув от неожиданности, я уронила фонарик в воду и сама едва не полетела следом, лишь чудом удержавшись на скользком граните. Фонарик пошел на дно. В течение нескольких секунд его свет был виден под водой, потом он исчез, и я осталась в полной темноте.

– Черт! – Я поспешно выпрямилась и огляделась по сторонам, изо всех сил стараясь разглядеть во мраке хоть что-нибудь. – Кто здесь?

Ответа не было, и я поскорее вытащила из воды мерную ленту с болтавшимся на конце грузиком. Не бог весть какое оружие, но все-таки…

Но, как я ни вглядывалась в темноту, мои глаза различали лишь бесформенные неподвижные тени, в которых я угадывала шезлонги, столы, пляжный зонт, полусдутый матрас. Выглядели они довольно зловеще, напоминая каких-то неведомых тварей, которые только притворились мебелью, а сами только и ждали, чтобы я отвернулась. Тишина стояла оглушительная; единственным звуком, который я различала, было приглушенное журчание воды, утекающей через водослив в дальнем конце бассейна. Все было спокойно, но поджилки у меня тряслись, а колени дрожали. Все же я нашла в себе силы сделать несколько шагов туда, откуда донесся плеск. Чтобы придать себе уверенности, я размахивала грузиком на конце мерной ленты, прикидывая, как бы половчее треснуть им по голове того, кто пробрался на участок и вздумал меня пугать. Но в темноте по-прежнему не было заметно никакого движения. Поверхность воды тоже казалась непотревоженной. Похоже, у меня снова разыгралось воображение и плеск мне просто почудился.

Можешь сколько хочешь отрицать реальность; от этого она не перестанет быть реальностью. Или ты и в самом деле думаешь, что коли ты сказала «там ничего нет», значит, там и вправду ничего нет?..

– Заткнись уже, – сказала я Лекси. То есть не ей, а себе, потому что на самом деле эту насмешливую фразу произнесла вовсе не моя сестра. Никто со мной не разговаривал, и никакого плеска просто не было. Я его придумала, потому что, как и отец, находилась под воздействием стресса, горя, вины, недосыпа и алкоголя.

Но пока я стояла в темноте, до боли в глазах вглядываясь в черную воду, мне вспомнилась маленькая девочка, которую я видела много лет назад, когда Лекси вынудила меня пойти к бассейну ночью. Да, я ее видела… Она стояла в воде почти в середине бассейна. Выглядела она чуть младше меня – на вид ей было лет семь-восемь, поэтому я не особенно испугалась. Волосы у нее были такими светлыми, что мерещилось – они светятся в темноте. Лицо девочки казалось мне незнакомым, но я была совершенно уверена, что знаю ее. Это была Марта. Я видела достаточно портретов этой воображаемой подруги моей тетки Риты (выполненных, правда, в стиле «палка-палка-огуречик») и не могла ошибиться.

– Прыгай в воду, поплаваем! – сказала мне девочка, но я покачала головой. Я не хотела нарушать установленные бабушкой правила. Марта хихикнула и нырнула. Затаив дыхание, я мысленно отсчитывала секунды. Прошла минута. Вторая. На поверхности не было заметно никаких признаков движения. Не было даже пузырей.

Потом в доме за моей спиной вспыхнул свет. Обернувшись, я увидела Лекси, которая смотрела на меня из окна спальни и махала рукой. Я бросилась к дому, взбежала наверх, и сестра одобрительно хлопнула меня по спине в знак того, что я не трусиха и не слюнтяйка. О том, кого я видела в бассейне, я рассказывать ей не стала. Я вообще никому об этом не рассказывала, даже Барбаре. За годы мне почти удалось убедить себя в том, что все это мне просто показалось. Что я наслушалась рассказов Лекси, и в конце концов Марта явилась мне во сне.

Вода в конце бассейна озарилась бледной вспышкой света и снова потемнела. Должно быть, закоротило утопленный мною фонарик.

– Джеки? – За моей спиной скрипнула калитка, и я резко обернулась. В ограду вошла Диана и остановилась. В руке у нее был маленький фонарик, который давал ровно столько света, чтобы я успела сдержать замах и не треснуть ее гирькой по голове.

– Что ты тут делаешь?!

Хороший вопрос.

– Мне что-то не спалось, – ответила я, стараясь говорить как можно равнодушней. – Вот я и решила подышать свежим воздухом… и измерить глубину бассейна.

Взгляд тетки переместился на мерную ленту у меня в руках.

– Что-что? Ты пришла сюда среди ночи, чтобы измерить глубину?.. – Она слегка пожала плечами. – Ну конечно!.. Я бы сказала, это совершенно естественное и вполне объяснимое желание. Тебе просто захотелось, да?..

– Не просто, – поспешила объяснить я. – Тем же самым занималась и Лекси. Помнишь ее записи?.. Это были координаты и результаты измерений. Вот этой мерной лентой она измеряла глубину бассейна в разных точках, но результаты получились какие-то странные. Вот я и решила проверить, насколько точно они соответствуют…

– Ступай-ка в дом, – проговорила Диана без тени шутливости в голосе и, отступив чуть в сторону, пошире распахнула калитку. Петли снова взвизгнули.

– Сейчас, только положу эту штуку на место, – ответила я и, свернув мерную ленту кольцом, понесла к дальнему концу бассейна, чтобы положить обратно на матрас.

– Завтра надо будет ввернуть новые лампочки в фонари, – сказала Диана. – И повесить на калитку замок. Не хватает еще, чтобы местные мальчишки пробирались сюда без взрослых, особенно ночью. Это может плохо кончиться.

– Хорошая идея, – откликнулась я.

Я уже шла к калитке, когда в районе квадрата А-3 мое внимание привлек какой-то предмет, лежавший на самом бортике. Наклонившись, я взяла его в руку.

– Что за…

– Эй, Джеки, что случилось? – Диана сделала пару шагов в мою сторону. – Уж не хочешь ли ты последовать отцовскому примеру и искупаться?

Я ответила не сразу. Отупение, вызванное кодеином и алкоголем, сменилось мощным выбросом адреналина. В одно мгновение я почувствовала себя трезвой и на взводе. А если называть вещи своими именами, то я здорово испугалась.

– Нет. Все в порядке, – отозвалась я наконец, тщетно стараясь унять сердцебиение.

На самом деле ни о каком порядке не могло быть и речи. Не могло, потому что предмет, который я держала в руке, нарушал любой порядок.

Это был фонарик. Тот самый, который я пять минут назад утопила в бассейне на глубине шесть и восемь десятых метра или около того. Он был мокрым и холодным, но, когда я щелкнула кнопкой, фонарь включился как ни в чем не бывало. Объяснить это я могла двумя разными способами, но какой из них выбрать? На чем остановиться?..

Возможно, я просто-напросто спятила. Это было самым простым объяснением.

Но существовал и другой вариант. Невероятный, невозможный, но исключить его я почему-то не решалась.

В воде кто-то был.

Глава 20

11 февраля 1930 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Деторождение – дело трудное, шумное и грязное. Чувствуешь себя яйцом, из которого ложечкой достают содержимое. Кроме того, никто не предупредил меня, что будет больно. Такой боли я не испытывала еще никогда.

Маргарет появилась на свет на три недели раньше срока, застав нас врасплох. Она родилась сегодня, в семь часов и девятнадцать минут утра, в нашей спальне. Мне она показалась крошечной, как маленькая кукла. Весила она пять фунтов и три унции.

Я – миссис Монро, и я – мать.

* * *

Вчера я весь день просидела дома, глядя в окно на темнеющее на глазах небо. Собирался очередной буран. Плотные, серые облака, чуть подсвеченные красноватым светом заходящего солнца, затянули небосвод, а воздух словно сгустился.

Весь этот день я, по обыкновению, мыла, чистила, скоблила, вытирала пыль. Особой необходимости в этом не было – дом так и сверкал чистотой, но меня переполняла какая-то нервная энергия. Казалось, я вся вибрирую, словно камертон. Наверное, думала я, это потому, что погода меняется. И действительно, после обеда накатил туман, да такой плотный, что очень скоро я перестала различать ограду палисадника перед домом. Такого тумана я еще никогда не видела. Он поднялся от реки и укрыл весь город, он клубился за стеклами и просачивался в комнаты, наполняя их холодной сыростью, несмотря на горевший в камине огонь. От сырости у меня заныли суставы. Очень скоро мне стало казаться, что туман явился персонально за мной, что он хочет поглотить меня и спрятаться от него невозможно. Глупости, конечно, но что только не придет в голову женщине в положении!

Внутренне посмеиваясь над собой, я все же заложила окна сложенными полотенцами и даже подсунула под входную дверь старое одеяло. Включив во всех комнатах свет, я отправилась на кухню, чтобы почистить овощи к ужину, и тут в одно из окон что-то сильно ударило снаружи. Потом еще раз и еще… В первую секунду я подумала, что это птицы, которые заблудились в тумане. Удары продолжались, и я решила, что их там целая стая – огромная стая птиц, которые со всей силы бьются о стекло и замертво падают на землю. Наверное, они летят на свет, подумала я и бросилась гасить лампы. Удары действительно почти сразу прекратились, а когда я выглянула в кухонное окно, то увидела, что снаружи поднялся ветер и повалил густой снег.

Когда Уилл вернулся с работы, я сидела в темноте и плакала, жалея птиц. Его приход заставил меня приободриться. Уилл промок до нитки. Я спросила, что случилось, и он ответил, что проехать по улицам стало невозможно и ему пришлось оставить машину в городе. Домой он шел пешком.

Ужинать я не стала – у меня не было аппетита. В начале восьмого у меня отошли воды.

– Слишком рано! – простонала я, когда Уилл уложил меня на кровать. Схватки уже начались, и я с трудом дышала.

– Дети появляются на свет, когда сами захотят, – ответил Уилл. – Должно быть, маленькая Брунгильда уже готова и ей не терпится увидеть нас. – Улыбнувшись, он начал готовить инструменты.

– Мы не поедем в больницу? – задала я дурацкий вопрос. За окнами продолжал валить снег, и ни о какой больнице не могло быть и речи.

– Не волнуйся, дорогая, я принял уже много родов, – добавил Уилл, целуя меня в лоб. – В каком-то смысле рожать дома даже лучше, чем в больнице. У нас все будет отлично.

И вот, через двенадцать часов мучительных схваток, я произвела на свет нашу дочь. Когда Уилл дал мне ее подержать, я чувствовала себя совершенно обессиленной. Комната у меня перед глазами расплывалась, руки тряслись, пот заливал глаза.

– Какая она маленькая! – воскликнула я. – Совсем как птенчик! – Я коснулась губами ее мокрой, темной головки. – Мой маленький воробышек!

Девочка действительно была крошечной, но мне она казалась совершенством. У нее была белая, точно фарфоровая кожа, черные волосы и глаза цвета штормового моря. Личико у нее было ужасно серьезное и по-взрослому сосредоточенное – просто невероятно, что такое лицо может быть у младенца, который появился на свет считаные минуты назад. И она не была похожа ни на меня, ни на Уилла. Она была… как бы это сказать?.. Человек сам по себе.

На мгновение наши глаза встретились, и у меня аж дыхание перехватило. «Ну вот, наконец, и ты…» – прочла я в ее взгляде.

Глава 21

20 июня 2019 г.

Утром меня разбудил запах кофе и жарящегося бекона.

Незадолго до этого мне снилось, что Лекси стоит в углу моей комнаты. С волос у нее текло, в комнате остро и сильно пахло бассейном. Мы играли в загадки. Мои были попроще. На четырех ногах, а не ходит? Стол! Загадки Лекси были сложнее. У кого есть и жабры, и крапинки? У мухомора. Ну и так далее… Честно говоря, я мало что запомнила, и только последняя загадка, которая так и осталась без ответа, продолжала мучить меня даже после того, как я проснулась.

Черный, холодный и пахнет тухлыми яйцами. Кто это?..

Когда я открыла глаза, Лекси отнюдь не исчезла. Она продолжала смотреть на меня с комода – отражение, в зрачках которого застыло отражение настоящего лица. Нарциссизм в квадрате. Или нарциссизм в версии моей сестры.

Машинально я бросила взгляд в тот угол, где в моем сне стояла Лекси. Там лежал на половичке Свинтус. Свернувшись клубком, он положил морду на лапы и поглядывал на меня прищуренным желтым глазом.

Выбравшись из постели, я спустилась в кухню. После вчерашнего голова у меня была словно ватой набита, глаза опухли, виски́ ломило. Соображала я с трудом, но мне очень хотелось поскорее найти логичное объяснение происшествия с фонариком. Действительно ли я уронила его в воду? Вчера я сосредоточилась на том, чтобы как можно точнее измерить глубину бассейна. Кроме того, я была напугана. Может, мне только показалось, будто фонарик пошел ко дну? Может, я уронила его не в бассейн, а на бортик и он все время там лежал? Наверное, когда он стукнулся о гранит, в нем отошел какой-то контакт и свет погас, а когда я его подобрала и снова включила, контакт встал на место и фонарь заработал… Может же быть такое? Вполне может.

А свет, который я видела в воде? Он мне что, почудился?

А всплеск, который я слышала совершенно ясно?

А…

– Доброе утро, Джекс, – приветствовал меня Тед. Он стоял у плиты и жарил бекон на большой низкой сковородке, на которой бабушка когда-то пекла оладьи: простые для меня и с шоколадной крошкой для Лекси. На соседней конфорке шипела и плевалась маслом вторая сковородка, в которой подрумянивалась картошка фри по-домашнему.

– Надеюсь, ты проголодалась, – сказал он, не дожидаясь моего ответа, и взял с тарелки два яйца. – Тебе, кажется, с двух сторон?

На самом деле поджаренную с обеих сторон яичницу любила не я, а Лекси.

– Мне – болтунью, – поправила я, бросая взгляд на часы. На часах еще не было девяти, а ведь отец никогда не вставал раньше полудня! И сомневаюсь, чтобы он хоть раз в жизни приготовил мне завтрак. – Вот не знала, что ты умеешь готовить, – заметила я, но мой сарказм пропал втуне.

– Еще как умею! – жизнерадостно откликнулся Тед. – Сейчас сама увидишь. А твоя тетка еще спит? Может, ее разбудить?

– Ни в коем случае, – решительно сказала я, наливая себя большую кружку вожделенного кофе. – Пусть выспится как следует. А ты что так рано?

– Мне приснился удивительный сон. – Тед улыбнулся мечтательно, как мальчишка. На кухонном столе, куда я присела с кружкой, валялись блокнот для эскизов, несколько цветных карандашей, ластик и точилка.

– А это у тебя откуда? – удивилась я.

– Это твоей сестры, – ответил отец. – Она устроила на чердаке настоящую художественную студию. Я позаимствовал кое-что из ее запасов.

– На чердаке? Ты ходил на чердак? – Когда мы с Лекси были маленькими, подниматься на чердак нам категорически запрещалось. Еще раньше, когда маленькими были наша мама и тетя Диана, на чердаке жила прабабушка. Насколько я знала, там до сих пор стояла ее тяжелая латунная кровать с матрасом и полным комплектом белья и покрывал. Тот, кто не знал, что прабабушка давно скончалась, мог подумать, что она по-прежнему там спит. Несколько раз я тайком все же пробиралась на чердак, и каждый раз эта кровать пугала меня до жути. Кроме того, мама и тетя частенько рассказывали, что бабушка под конец жизни окончательно спятила и стала совершать непонятные и необъяснимые поступки. Например, она хранила свои вставные зубы в большой стеклянной банке, которую ставила на пол рядом с передними ножками кровати, и, поднимаясь на чердак, я боялась столкнуться либо с безумной прабабушкой, либо с ее зубами, которые каким-то образом ожили, выбрались из банки и отправились путешествовать по всей мансарде.

– Да, – кивнул Тед. – Мне послышалось… показалось, что оттуда доносятся какие-то звуки, – («Прабабушкины вставные зубы прыгают по полу!» – пронеслось у меня в голове.), – и я решил проверить… Но там, конечно, никого не было – наверное, просто мыши. Зато я нашел студию Лекси. На столе лежал блокнот для эскизов, и я чисто машинально набросал кое-что из своего сегодняшнего сна… Знаешь, Джекс… – Тед лучезарно улыбнулся. – Так приятно снова начать работать! Откровенно говоря, я уже давно не занимался настоящим искусством. Мне даже начало казаться, что мой, так сказать, родник вдохновения иссяк и что я истратил свой талант на все эти дерьмовые флоридские пейзажики, которые так нравятся туристам. Оказывается, нет! Есть еще порох… Как бы там ни было, эти наброски – лучшее, что я сделал за годы. – Он разбил яйца и выпустил на сковородку. Масло зашипело, и Тед перемешал их лопаточкой.

Пока он возился с яичницей, я взяла в руки альбом для эскизов. Когда я была маленькой, отцовские рисунки мне очень нравились – он работал широкими, стремительными штрихами и использовал яркие, живые цвета. Кажется, в те времена его кумирами были немецкие экспрессионисты – Клее, Кандинский и Франц Марк.

– Эй, эй!.. – окликнул меня Тед, размахивая испачканной в белке лопаточкой. – Не смотри! Они еще не готовы!

– Ладно. – Я положила альбом обратно на стол. – А какие-то рисунки Лекси там были? Я имею в виду – на чердаке?

– Я видел несколько набросков и пару начатых картин. – Он покачал головой. – У нее глаза настоящего художника. – С этими словами он вывалил яичницу на тарелки, добавил картошки и поставил на стол.

– А что тебе снилось?

– Потом расскажу. Когда рисунки будут готовы.

Никому ни слова, Джекс! Ни единой живой душе!

– Скажи, что ты знаешь о Марте – о выдуманной подруге нашей тетки Риты?

– О Марте?.. – Тед, кажется, был удивлен моим вопросом. – Да ничего практически. Как мне рассказывала твоя мама, Рита считала, что Марта живет в бассейне и иногда из него выходит. Еще она часто просила твою бабушку ставить на стол лишнюю тарелку. А когда Марта не приходила к ужину, Рита относила тарелку к бассейну.

– Марта была ребенком? Маленькой девочкой?

Он кивнул.

– Да, наверное… Скорее всего.

Я тоже кивнула, вспомнив изображение Марты на крышке коробки со «Змеями и лестницами»: ручки-спички, голубенькое платьице, светлые волосы.

– А почему ты спрашиваешь? – поинтересовался отец. – Почему ты вдруг вспомнила про Марту?

– Марта? Это какая Марта? – сказала Диана, входя в кухню. Мгновенно сориентировавшись, она двинулась туда, где стоял кофейник. Одета она была в старые беговые шорты и одну из футболок Лекси. Волосы Дианы были взлохмачены, а темные круги под глазами делали ее похожей на енота.

– Ритина подружка, – усмехнулся Тед. – Джекс спрашивала, что́ я о ней знаю, но… Ты, я думаю, сможешь рассказать ей больше, чем я.

Диана налила себе кофе и повернулась ко мне:

– Да там нечего особо рассказывать. Рита всегда отличалась буйным воображением. Из нас троих она была самой младшей, и, если говорить откровенно, мы с Линдой не особенно охотно принимали ее в наши игры. Вот она и придумала себе подружку-ровесницу.

– А вам не приходило в голову, – начала я, – что Марта существует на самом деле?

Диана нахмурилась:

– На самом деле? Девочка, живущая на дне бассейна? Девочка, которую никто не видит, кроме Риты?.. – Она усмехнулась, отпила кофе, потерла припухшие глаза. – Нет, Джеки, такая возможность мне в голову не приходила.

– Как тебе спалось, Ди? – спросил Тед.

– Так себе. – Диана повернулась ко мне: – А тебе, Джеки? Надеюсь, ты больше не ходила к бассейну в темноте?

– К бассейну? В темноте?.. – Тед удивленно вскинул на меня глаза.

– Вчера вечером я не могла заснуть и решила спуститься к бассейну… – нехотя пояснила я.

– Она не просто ходила к бассейну, она измеряла глубину, – уточнила Диана, пристально глядя на меня поверх чашки с кофе.

– Просто я очень долго думала, зачем Лекси нанесла на бортики буквы и цифры, зачем поделила бассейн на квадраты. Ты сам меня об этом спрашивал… – сказала я. – И мне пришло в голову, что записи, которые мы нашли, – это глубина бассейна в каждом квадрате.

– Я помню, ваша бабушка постоянно твердила, что у бассейна нет дна. Лекси всегда была умной девочкой; наверное, она решила проверить, правда это или нет, – сказал Тед неожиданно взволнованным голосом. – Ну и что показали ваши с сестрой измерения?

Я пожала плечами:

– Насколько я могу судить, бассейн вовсе не бездонный. Там, где я опускала мерную ленту, глубина была в среднем около семи метров.

На лице Теда появилось разочарованное выражение.

– Но, если судить по записям, которые оставила Лекси, дело обстоит несколько иначе…

– Вот как?! – Мои слова, похоже, его заинтересовали.

– Стоп-стоп-стоп! – вмешалась Диана. – Вы это серьезно? Однажды Лекси пыталась убедить нас, что в стенах ее спальни живут пчелы, которые подслушивают ее секреты, а потом рассказывают бабушке. А как насчет того раза, когда она начертила план сада и отметила на нем все сливные решетки? Ты, Джекс, кажется, тоже в этом участвовала… Вы обе считали, что люди-ящерицы пользуются подземными канализационными тоннелями и, если держать решетки под постоянным присмотром, их можно будет увидеть.

– Но я думала…

– Ты давно не виделась с Лекси и не разговаривала с ней, – решительно сказала Диана. Ее взгляд, еще недавно вялый, сонный и похмельный, неожиданно стал пристальным и острым. – И ты должна учитывать, что за последний год…

– Я все учитываю, – отрезала я. – И я отлично понимаю: я не имею никакого права судить о том, что происходило у нее в голове, потому что не общалась с ней целый год. И все же я…

– Извини. – Диана бросила на меня еще один взгляд. – Я не должна была так говорить… Но я еще не отошла после вчерашнего… после вчерашней церемонии, я не выспалась и вообще… Но это меня, конечно, не извиняет. – Она глубоко вздохнула. – Собственно говоря, я имела в виду только одно: в последние месяц-полтора болезнь твоей сестры обострилась. И я не стала бы вкладывать какой-то особенный смысл во все, что́ она говорила, делала или писала в последние недели перед… перед своей смертью.

Некоторое время мы сидели молча, не глядя друг на друга. Наконец Тед повернулся к Диане:

– Есть жареная картошка и бекон. Я могу приготовить яичницу. Тебе какую? – Он отодвинул стул, собираясь встать.

– Спасибо, мне пока только кофе, – ответила она. – Ешь сам, пока не остыло.

Тед снова сел на место, а у Дианы зазвонил телефон. Она ответила. Разговор был недолгим и напряженным: несколько раз тетка повторила слово «профнепригодность».

– Боюсь, мне придется срочно съездить в офис, – сказала она, убирая телефон обратно в карман. – У меня на руках проблемная недвижимость, и мне нужно сгладить кое-какие углы. Я помню, что сегодня мы собирались съездить на озеро и… развеять прах, но…

– Это можно сделать и завтра, я не против, – сказала я.

– Я тоже, – сказал Тед. – Я взял обратный билет на воскресенье. Я мог бы задержаться и подольше, но боюсь, что тогда Дункан начнет нервничать и гадить где попало и Ванесса попросту вышвырнет его на улицу.

Дунканом звали его старого рыжего одноглазого кота. Откровенно говоря, я удивилась, когда услышала, что он еще жив.

– Ванесса? – переспросила Диана.

– Папина сожительница, – пояснила я.

– Спутница жизни, – поправил он.

– А ты, Джеки? Когда ты возвращаешься к себе в Тако́му?

– Тоже в воскресенье.

Диана отставила в сторону кружку с остатками кофе.

– Быть может, сейчас не самое подходящее время, чтобы обсуждать этот вопрос, но… Ты ведь понимаешь, что теперь и этот дом, и земля – все это твое? Разве Лекс не обсуждала с тобой свое завещание?

Я покачала головой. Тело вдруг стало каким-то чужим; во всяком случае, я ощущала его как что-то постороннее, не имеющее ко мне никакого отношения.

– Я даже не знала, что Лекси оставила завещание.

– Не только оставила, но и зарегистрировала его по всем правилам. В нем она отписала все свое имущество тебе. Дом, участок, остатки маминых сбережений и даже машину. Разумеется, никто не требует, чтобы ты принимала решение прямо сейчас, но…

Я вспомнила, как сильно мне хотелось получить дом и участок, когда вскрывали бабушкино завещание. Я надеялась, что мне достанется хоть что-нибудь, но, когда выяснилось, что все имущество полностью перешло к Лекси, я почувствовала себя глубоко уязвленной и очень разозлилась. Но теперь… теперь мне хотелось только одного. Я хотела вернуть сестру.

– Я работаю с одним очень толковым менеджером, который может взять на себя управление недвижимостью, пока ты будешь думать, – сказала Диана деловым тоном. – Дом и участок можно сдать, и у тебя будет дополнительный доход. Вещи Лекс мы поместим на хранение, и ты разберешь их, когда… когда будешь в состоянии этим заняться.

– А разве тебе не хотелось бы получить этот дом? – спросила я. – В конце концов, ты ведь бабушкина дочь, ты здесь выросла… Разве не будет правильнее, если он перейдет к тебе?

– Этот дом мне точно не нужен, и мама отлично это знала. Ласточкино Гнездо, этот чертов бассейн и я – вещи абсолютно несовместимые. Такое положение сложилось уже довольно давно, и я не намерена ничего менять. – Диана немного помолчала, глядя в сторону. – Кстати, кроме недвижимости, есть еще трастовый фонд, – промолвила она после паузы.

Действительно, когда стало очевидно, что Лекси, возможно, никогда не сможет себя обеспечивать, бабушка передала какие-то деньги в доверительное управление, чтобы у нее был независимый доход. Подробностей я не знала, но не раз мысленно благодарила судьбу за то, что мне не приходится содержать сестру на мою скудную зарплату.

– По условиям соглашения, – продолжала тем временем Диана, – средства фонда должны были достаться детям Лекси, если бы они у нее были. Но, раз детей нет, эти деньги тоже переходят к тебе.

– Ого! – потрясенно пробормотала я.

– Думаю, адвокат Нокс, который занимается делами фонда, свяжется с тобой в самые ближайшие дни.

– Фонд выплачивает доход каждый квартал, – добавил Тед. – И это довольно крупная сумма.

Эти слова снова заставили меня испытать острое чувство вины и… ревности. Ну почему, почему он знает о жизни Лекси то, о чем я не имела ни малейшего понятия?

– Ну, мне пора, – сказала Диана, вставая. – Я побежала. Мне еще нужно заскочить домой, забрать кое-какие документы. Вечером я вернусь, а по дороге – возьму в ресторане что-нибудь нам на ужин.

– Хорошо, – согласилась я.

– Отличный план, – кивнул отец.

– Ну а пока меня не будет, – добавила Диана и нахмурилась, – я бы предпочла, чтобы вы оба съездили куда-нибудь в город. Главное, держитесь подальше от этого распродолбанного бассейна!

* * *

Лестница, ведущая на чердак, была узкой, крутой и такой темной, что, поднимаясь по ней, я дважды оступилась и не упала только потому, что успела схватиться за перила. Если бы я свалилась, то наверняка свернула бы себе шею.

Добравшись до верхней площадки, я ненадолго задержалась, чтобы отдышаться. На чердаке было сухо, пахло пылью, нафталином и старой рухлядью. Пожелтевшие от времени обои в мелкий цветочек кое-где отстали от стен и пошли пузырями; с потолка свисали гирлянды забитой пылью паутины, а пол из широких сосновых досок, когда-то выкрашенный коричневой краской, облез и стал щелястым и серым.

В мансарде, слева от входной двери, стояла вешалка, на которой пылились плащи и пальто. Под ними я увидела большой старый сундук, обитый железными полосами. Приподняв крышку, я обнаружила, что он битком набит скатертями, полотенцами, занавесками и покрывалами, среди которых я заметила ветхое детское одеяльце, которое когда-то было желто-белым, а теперь выглядело просто серым. Ничего интересного в сундуке не было, и я, закрыв крышку, повернулась, чтобы взглянуть на прабабушкину кровать. Как и раньше, она стояла у дальней стены, застеленная пыльным белым покрывалом. Отдергивая его, я невольно затаила дыхание. Что я ожидала увидеть? Высохшую мумию старой женщины? Комплект зубных протезов, которые тут же вцепятся мне в палец?..

Но, к счастью, ничего подобного там не было. На кровати не оказалось даже постельного белья – я увидела перед собой только старый соломенный матрас, покрытый желтоватыми разводами и пятнами.

За моей спиной раздался чуть слышный шорох, и я медленно обернулась. Пальто на вешалке чуть заметно покачивались на своих «плечиках».

– Кто здесь?!

Из-за вешалки показались острые уши, и я, вскрикнув, попятилась.

– Свинтус! Чтоб тебя!..

Это и в самом деле был кот. Выбравшись из-за вешалки, он с довольным видом потерся о мою ногу и мурлыкнул.

Яркий солнечный свет врывался в большое полукруглое окно. Я подошла к нему, на ходу отпихивая ногами какие-то бумаги и фотографии. Под самым окном стоял шаткий складной столик, который Лекси приспособила для своих нужд. На столе валялись тюбики с краской, кисти и испачканные палитры, стояли чашки со следами недопитого чая и тарелки с засохшими крошками. Несколько чайных блюдец служили пепельницами, в них я обнаружила многочисленные окурки косяков с травкой.

Кроме них, на столе лежали еще три предмета, которые я узнала с первого взгляда. Это были наши «сокровища» – артефакты из старого отеля, которые мы нашли в лесу: старомодная дверная ручка из ограненного стекла, почерневшая серебряная вилка и фаянсовый кран с надписью «холодная» мелкими синими буквами.

Я помнила, как мы нашли эту дверную ручку под кучей старой листвы. Сначала мы решили, что это огромный алмаз, но, когда Лекси выковыряла его из земли, стало ясно, что именно дверная ручка. От этого, впрочем, наш восторг нисколько не уменьшился.

– Должно быть, она из того отеля, – догадалась Лекси, и мы некоторое время передавали ручку друг другу, стирая с нее грязь и любуясь игрой света на стеклянных гранях. Потом я сказала:

– Как ты думаешь, какой он был, этот отель? Наверное, очень шикарный, раз в нем были такие дверные ручки!

Лекси, прищурившись, огляделась по сторонам.

– Почему – был? – сказала она с улыбкой. – Мне кажется, он до сих пор здесь.

– Как так?

– Я думаю, где-то поблизости есть волшебная дверь. Если сумеешь войти в нее, как раз в этот отель и попадешь.

– Ты хочешь сказать, он в другом мире?

Лекси кивнула:

– Да. И этот мир совсем рядом, как мир фей, просто мы его не видим. Но теперь у нас есть ручка, и только мы можем открыть дверь, которая туда ведет, – добавила она. – Эта дверь где-то здесь, в лесу. Именно через нее прилетел в наш мир павлин. Она надежно спрятана, но мы обязательно ее отыщем.

Я рассмеялась:

– Верно! Я и не подумала про павлина. Если он прилетел к нам из сказочного мира, значит, этот мир существует на самом деле!

Сейчас я взяла стеклянную ручку со стола и повертела в пальцах, глядя, как солнечный свет, преломляясь в стекле, разбрасывает во все стороны маленькие радуги. В комнате было совсем тихо, и я невольно затаила дыхание. Казалось, чудо совсем рядом. Еще немного, и…

Но никакая волшебная дверь передо мной так и не открылась.

Свинтус негромко мяукнул и поглядел на меня снизу вверх.

Размечталась, глупенькая!..

На столе лежал карандашный набросок ручки. Я положила ее поверх бумажного листа, а сама отошла к стене, где были кучей свалены наброски, эскизы, незаконченные акварели. Перебирая рисунки (несколько вариантов дверной ручки, крана, серебряной вилки), я наткнулась на набросок, на котором Лекси запечатлела свою собственную руку. Левую. Зачем ей это могло понадобиться, я даже не стала гадать. Вместо этого я легонько прижала к изображению кончики пальцев и попыталась представить, будто касаюсь живой теплой плоти, а не карандашных линий. Они легко смазывались, и, спохватившись, я отдернула руку, чтобы не погубить рисунок.

Быть может, подумала я, мне вовсе не стоило сюда приходить. Не знаю почему, но у меня появилось отчетливое ощущение, будто я вторглась в личную жизнь Лекси, в мир ее потаенных переживаний и мыслей, вход в который был для меня закрыт. В самом деле, если бы она хотела, чтобы я знала о ее увлечении живописью, она сама рассказала бы мне о нем.

Я бы и рассказала, да только ты не взяла трубку!

Слева от окна я увидела мольберт, а на нем – незаконченное изображение павлина: тело птицы было написано яркой, переливающейся голубой краской, клюв разинут в крике, зеленые пятна на раскрытом, как веер, хвосте похожи на огромные злые глаза, при виде которых меня пробрала дрожь.

Странный рисунок.

Пугающий.

Поспешно отвернувшись, я схватила со стола растрепанный альбом для эскизов и стала его листать. Отец часто повторял, что Лекси – артистическая натура, но я никогда не считала ее таковой. Интересно, когда она начала рисовать и писать красками? Может, она говорила, а я запамятовала? Или – еще хуже – просто не слушала? Сколько всего я упустила просто потому, что сестра, по обыкновению, тарахтела как пулемет, а я лишь рассеянно поддакивала: угу да ага?

Ну, что́ еще я не знаю, хотя должна была бы знать?

Твоя беда, Джекс, в том, что ты не умеешь жить настоящим, не умеешь по-настоящему ценить здесь-и-сейчас.

Сестра была права. Абсолютно. Она-то жила каждой секундой, каждым мгновением, она погружалась в них с головой и впитывала все, что могла, тогда как я слушала вполуха, раздраженная необходимостью выслушивать очередной «бред», очередную сумасшедшую теорию вместо того, чтобы заниматься другими, «важными» делами. А теперь ничего уже нельзя было исправить.

Почти весь альбом был заполнен эскизами, сделанными карандашом и углем. Некоторые были датированы, но большинство – нет. Впрочем, по некоторым признакам я предположила, что они относятся к началу лета. Кухонная раковина, в которой скучает одинокая чашка, использованный пакетик чая «Липтон» на блюдце, стулья из столовой и гостиной, полукруглое окно чердака (вид снаружи), старая ванна на львиных лапах, платье, висящее на дверце шкафа, и так далее. На нескольких страницах были нарисованы цветы: эти рисунки были подписаны: «Незабудки», «Ирис», «Турецкая гвоздика», хотя узнать их не составляло труда.

Перелистывая страницы альбома, я неожиданно наткнулась на портрет незнакомой женщины, которую я не знала. Женщина купалась в нашем бассейне: на заднем плане несколькими штрихами было изображено Ласточкино Гнездо. Темные волосы женщины были собраны в аккуратный пучок на затылке, темные глаза озорно поблескивали, под левым виднелся небольшой шрам. Казалось, она дразнит художницу – мою сестру, а может, смеется над какой-то шуткой, предназначенной только для них двоих. Я почти не сомневалась, что, как только рисунок был закончен, они дружно расхохотались… Вот только что это была за женщина? Откуда она взялась в нашем бассейне?

В правом нижнем углу рисунка стояла дата: «10 июня».

Значит, рисунок был сделан Лекси незадолго до смерти.

Я была уверена, что не видела этой женщины на траурной церемонии – такое необычное лицо я бы, несомненно, запомнила. Наверное, это была очередная «туристка», которая прослышала про наш «целебный» источник и приехала, чтобы решить какие-то проблемы со здоровьем.

И я стала листать альбом дальше. Сначала мне попадались только цветы – флоксы, настурции, фиалки, розы. Роз было больше всего – они занимали не меньше десятка страниц. Наконец я наткнулась на еще одно изображение той же женщины. На этот раз она голышом сидела в шезлонге возле бассейна. Время явно было позднее: патио утопало в густой тени, вода бассейна на заднем плане была сплошь заштрихована черным. На этом фоне кожа женщины буквально светилась. «Короткий сон после ночного купания», – гласила надпись в углу, сделанная почерком Лекси. Я смотрела на рисунок, на длинные опущенные ресницы, на темные ареолы сосков и треугольное облачко лобка, и во мне понемногу просыпался стыд. Я чувствовала себя как человек, который тайком глядит на что-то запретное, не предназначенное для его глаз. В изображении женщины, несомненно, была глубокая интимность и какая-то смутная тоска, граничащая с желанием. И снова я подумала о том, кто она, эта незнакомка? Любовница Лекси? Показывала ли сестра ей этот рисунок или она сделала его для себя?

Наконец я перевернула страницу и стала смотреть дальше. Я увидела несколько крупных планов: входная дверь дома, несколько окон, ведущая к бассейну калитка. На одном листе дом был изображен целиком: насколько я могла судить, Лекси рисовала его, стоя где-то в начале подъездной дорожки. Позади дома грозно вздымались Божья горка и Чертова гора, густо заросшие лесом, в котором мы нашли ручку, кран и другие обломки. Наши сокровища. Именно там Лекси якобы видела павлина.

Когда мы показали наши находки бабушке, она запретила нам ходить в лес, но мы, конечно, все равно бегали туда тайком.

Я открыла очередную страницу. Рисунок на ней показался мне странным, но я не сразу поняла, в чем дело. Только потом я сообразила, что сквозь изображенное на нем Ласточкино Гнездо просвечивает какое-то значительно большее по размерам здание, едва намеченное тончайшими волосяными линиями. В нем было три этажа, вокруг первого тянулась широкая веранда, фасад был украшен балконами. Это был отель. «Бранденбургский источник» – кажется, так он назывался. На рисунке оба здания – и реальное, и призрачное – как бы сливались, составляя единое целое.

«Чтобы понять настоящее, нужно повнимательнее всмотреться в прошлое», – написала Лекси под своим рисунком. Чуть ниже я увидела еще несколько слов, которые не сумела разобрать, а под ними – обведенное кружком имя: «Элиза Хардинг».

Последние страницы альбома были заняты набросками бассейна: навязчивая идея Лекси, запечатленная на бумаге.

Совершенно неожиданно изображения бассейна напомнили мне рисунки Деклана – темная вода, страшные, зубастые рыбы, женщина, которую тащат ко дну извилистые щупальца. Не просто женщина. Я…

На мгновение я закрыла глаза и почти сразу ощутила во рту минеральный вкус черной воды бассейна. Вода заливала мне горло, я захлебывалась, тонула…

– Черт! – выругалась я, резко открывая глаза. – Деклан!

Мне нужно было дозвониться его матери, нужно было поговорить с Карен. И лучше сделать это не откладывая. Сейчас я спущусь вниз, и…

…И я стала торопливо перелистывать последние страницы альбома. На них тоже был изображен бассейн. Лекси нарисовала его так искусно, что я почти ощущала на коже его холод, чувствовала его запах. На некоторых набросках мне мерещились в воде чьи-то лица, размытые очертания ног и рук с тонкими пальцами. Была ли это та же темноволосая женщина или кто-то другой? Этого я не знала. Иногда мне казалось – я узнаю́ этих людей. На одном рисунке лицо под водой было чем-то похоже на мое собственное, но…

Я захлопнула альбом и, бросив его обратно на стол, наклонилась и стала быстро перебирать разбросанные по полу фотографии, листки с записями, ксерокопии каких-то документов.

17 мая

Бабушка никогда не уезжала из Ласточкиного Гнезда, потому что НЕ МОГЛА!

Она знала, что если она уедет, то умрет.

Она знала, но все равно уехала.

Бабушка никогда нигде не бывала. А ей очень хотелось увидеть пустыню.

Под грудами бумаг я наткнулась на старый фотоальбом в потрескавшемся кожаном переплете.

Внутри было полным-полно старых пожелтевших фотографий, на которых были изображены мои прабабушка и прадедушка, одетые по моде тех давних времен. Прадедушка выглядел как человек, который вот-вот рассмеется. Прабабушка казалась изящной, утонченной, хрупкой. Трудно было представить, что через много лет она превратится в дряхлую безумную старуху, которая, словно сова, безвылазно живет на чердаке и которую будут до полусмерти бояться моя мать и тетя Диана.

Я с любопытством рассматривала фотографии предков. Вот несколько свадебных снимков. Вот они путешествуют по Европе, вероятно – в свой медовый месяц.

Я перевернула несколько страниц и наткнулась на пожелтевшее рекламное объявление, зачем-то вклеенное в альбом.

«Приглашаем в наш курортный отель «Бранденбургский источник» в Вермонте! Это лучшее место для самых разборчивых и требовательных клиентов, укрытое от шума и суеты в самом сердце романтического Зеленогорья. Испытайте на себе действие целебного источника, вода которого возвращает здоровье и молодость. В нашем отеле имеется 35 отдельных номеров, в которые подается чистейшая вода непосредственно из источника. Вам также могут понравиться изысканная кухня мирового класса, теннисные корты, солярий и сады, где цветут сотни роз европейских сортов. Открыто с мая по ноябрь. Не мешкайте, забронируйте номер уже сегодня!»

На иллюстрации был изображен большой трехэтажный отель с верандой вокруг всего первого этажа – точно такой же, как на рисунке Лекси. Позади отеля вздымались к небесам два хорошо мне знакомых холма.

До этого момента я еще никогда не видела изображений или фотографий отеля. Я только слышала рассказы о нем – даже не рассказы, а слухи или обрывки слухов. Но сейчас передо мной было вещественное доказательство того, что он на самом деле существовал – существовал на том самом месте, где стояло сейчас Ласточкино Гнездо.

От этой мысли у меня захватило дух.

– Эй, Джекс, ты все еще там? – донесся до меня снизу голос Теда, и я вздрогнула.

– Да! – крикнула я, по-прежнему не отрывая взгляда от рекламной листовки с изображением отеля.

Чтобы понять настоящее, нужно повнимательнее всмотреться в прошлое.

– Спускайся! У нас гости!

Не выпуская альбома из рук, я сошла с чердака. Отец поджидал меня на площадке второго этажа.

– Ну, что ты там застряла?

– Смотри, что я нашла! – воскликнула я, показывая Теду альбом, раскрытый на странице с рекламой. – Это тот самый отель! Ты когда-нибудь видел его фотографии?

– С ума сойти! – Отец покачал головой. – Нет, я никогда не видел ни фотографий, ни рисунков… Твоя мать говорила мне, что на этом месте когда-то стоял отель, но я и представить себе не мог, что он был таким большим.

Он взял у меня альбом и стал листать дальше, но, кроме нескольких фотографий, на которых были запечатлены разные этапы строительства Ласточкиного Гнезда, там больше не было ничего интересного. Во всяком случае, не было фотографий отеля, и Тед снова открыл альбом на странице с рекламой.

– А знаешь, что с ним случилось? – спросила я.

– Нет. Это была одна из тех тем, обсуждать которые твоя бабушка категорически отказывалась, да я и не настаивал. Мне это было… не особенно интересно.

Я кивнула. Отель. Рита. Странные слухи о бассейне. Мама не разрешала нам расспрашивать об этом бабушку. «Ей не хочется об этом вспоминать», – говорила она.

– Эй! – донеслось с первого этажа.

– Ах ты… чуть не забыл! – Тед хлопнул себя по лбу. – Там пришел Райан. И принес нам целую коробку замечательных кексов.

* * *

В коробке Райана, которую он поставил на кухонный стол, оказались не только кексы, но и свежие, еще теплые булочки, и румяные ячменные лепешки, и кое-какая сладкая выпечка. Кроме этого, он привез нам бутылку молока и пакет кофе эспрессо.

– Привет, Рай… – Я крепко обняла его, и этот простой дружеский жест помог мне взять себя в руки. Он был такой крепкий, такой живой, такой реальный, что я сразу успокоилась. Даже бассейн, который виднелся в кухонном окне за его спиной, больше не казался мне угрожающим. Все вокруг казалось таким обыденным, обыкновенным, что мне захотелось рассказать отцу и Райану о том, что случилось со мной накануне. Я даже начала мысленно подбирать слова, чтобы представить всю историю в шуточном ключе.

«Вы не поверите, – скажу я им, – но вчера вечером я решила прогуляться к бассейну. После траурной церемонии и поминок я была слишком взвинчена, и мне показалось, будто там кто-то есть! Там, конечно, никого не было, но… возле бассейна я оступилась и уронила в воду фонарик. То есть это я так думала, что в воду, потому что на самом деле он упал на бортик и лежал там, пока я случайно на него не наступила. Никогда бы не подумала, что мой собственный мозг способен сыграть со мной такую шутку!»

Я почти открыла рот, чтобы произнести эти слова, но… но так и не сумела издать ни звука.

– Ну, как вы тут? – спросил Райан и с легким беспокойством покосился на Теда.

– У нас все отлично. Правда, Джекс?.. – Отец рассмеялся. – Живы-здоровы, как говорится…

Умер-шмумер, лишь бы был здоров. Я точно знала, что именно это сказала бы сейчас Лекси. Словно наяву я увидела, как она, пританцовывая, несется вокруг дома, во все горло выкрикивая это глупое присловье, а в руках у нее почему-то зонтик. Умер-шмумер!.. Я бегу следом и кричу, мол, говорить такие слова вслух – плохая примета, но сестра меня не слушает. Умер-шмумер, лишь бы был здоров.

И кстати, кто это у нас тогда умер?..

Я кивнула, подтверждая отцовские слова, но, по правде говоря, я вовсе не была уверена, что мы так уж здоровы. Я, во всяком случае, чувствовала себя не лучшим образом: виски опять ломило, шея едва ворочалась.

– Приятно слышать, – откликнулся Райан, продолжая поглядывать на Теда. Он словно ждал, что отец что-нибудь добавит – например, попытается как-то объяснить свое вчерашнее падение в бассейн или хотя бы поблагодарит за помощь. Под его взглядом отец нервно переступил с ноги на ногу, но молчал. Наконец он схватил одну из булочек и откусил огромный кусок.

– Я всегда говорил: лучшие на Земле булочки выпекают здесь, в Бранденбурге, – проговорил он жуя. – Мне во Флориде их очень не хватает. – Тед посмотрел на меня: – Вот если бы нам к тому же удалось как-то раскочегарить этот адронный коллайдер, – добавил он, показывая на кофемашину, – я бы умер счастливым.

Умер-шмумер… Не говори так, это плохая примета!

– Я знаю эту модель, – спокойно сказал Райан. – Вам какой кофе? – Он шагнул к разделочному столу, где стояла огромная кофеварка Лекси, и в самом деле похожая на космический аппарат.

– Капучино, – сказал Тед. – Если, конечно, получится…

– Два капучино, – сказала я, кладя на стол альбом с фотографиями. – Кстати, Райан, ты что-нибудь знаешь о старом отеле, который когда-то стоял на этом самом месте?

– Не очень много, – отозвался он, засыпая в измельчитель кофейные зерна. – Знаю, что отель сгорел дотла и его владелец оказался на мели. В конце концов он уступил пепелище твоему прадеду за смешные деньги и убрался восвояси. Кажется, вернулся в Нью-Йорк или откуда он там приехал…

– А почему я ничего об этом не слышала? – спросила я.

Райан пожал плечами:

– Лекси была в курсе. Одно время она очень интересовалась отелем и его историей. Кажется, буквально месяц назад она расспрашивала о нем мою бабушку. У нее сохранилось несколько старых фотографий. Лекси очень разволновалась, когда их увидела.

– А мне твоя бабушка их покажет?

Райан улыбнулся:

– Спрашиваешь! Она будет в полном восторге – бабушка обожает говорить о старых временах. Если хочешь, можем поехать к ней прямо сегодня – она любит гостей. Тем более сегодня среда, а по средам у них там не бывает ни концертов, ни карточных турниров, так что мы не будем ее ни от чего отвлекать.

Я вспомнила свой разговор с Ширли после траурной службы. Вряд ли старуха могла служить надежным источником информации – слишком уж очевидны были признаки старческого слабоумия, но больше мне не к кому было обратиться. Послушаем, что она скажет.

– Поехали, – сказала я и посмотрела на часы. На часах было без нескольких минут час. – Только сначала попьем кофе и я сделаю пару звонков по работе.

Мы напились кофе, наелись кексов и булочек и заодно выслушали красочный рассказ Теда о том, как он с любовницей и котом пережидал ураган «Ирма» в школьном спортзале. В итоге отец и Райан завели разговор о влиянии глобального потепления на погоду и о трудностях жизни на побережье, подверженном воздействию приливов, циклонов, ураганов и прочих катаклизмов, а я, извинившись, поднялась наверх, чтобы сделать свои звонки.

Первым делом я проверила свой телефон, но ни входящих звонков, ни сообщений не было. Тогда я снова набрала номер матери Деклана и еще раз оставила на голосовой почте номер моего мобильного и номер городского телефона в Ласточкином Гнезде. «Пожалуйста, перезвоните мне! – сказала я под конец. – Нам обязательно нужно поговорить о здоровье вашего сына. Это важно!»

Потом я позвонила Барбаре и рассказала ей о событиях последних дней, о своих страхах и переживаниях.

– Значит, – проговорила Барбара, – ты решила заняться бумагами сестры, чтобы понять, что же с ней случилось, и тебе хочется услышать мое мнение. Но ведь ты и сама прекрасно знаешь, что́ я собираюсь тебе сказать. Так ведь, Джеки?..

– Знаю, – коротко выдохнула я. – Ты собираешься сказать, что моя сестра была серьезно больна и что ничто на свете не сможет помочь мне понять случившееся с ней до конца. Все это я отлично понимаю, Барб. Я просто хочу… – Тут я запнулась. В самом деле, чего же я хочу?.. – Понимаешь, – продолжила я после паузы, – когда я просматриваю ее дневниковые записи и пытаюсь представить, какой была ее жизнь в эти последние дни и недели, я… Ну, это все равно что слышать ее голос, словно она снова со мной. И я действительно чувствую, как мы с Лекс становимся ближе. Сейчас я нуждаюсь в этом, пожалуй, больше всего. Ну и наконец, сейчас мне необходимо хоть какое-то занятие. Дело, на котором я могла бы сосредоточиться.

– Я все понимаю, Джеки, но… Постарайся не ожидать слишком многого, чтобы не разочароваться. Откровенно говоря, я не думаю, что ты сумеешь найти ответы на все свои вопросы.

– Я это понимаю, – согласилась я. – Пока вместо ответов у меня появляются лишь новые вопросы. Но на текущий момент мне этого достаточно.

На этом наш разговор закончился. О том, что произошло со мной ночью возле бассейна, я не обмолвилась ни словом.

Глава 22

3 марта 1930 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

С ребенком что-то не так!

Мы с Уиллом заметили это в первые же дни. Во-первых, наша Маргарет спит гораздо больше, чем следует. Во-вторых, она неохотно берет грудь. Можно подумать, что она вовсе не голодна. Когда я прикладываю ее к груди и пытаюсь заинтересовать малышку соско́м, она просто закрывает глазки и засыпает. Личико у нее такое усталое, такое измученное, словно сил у нее хватает только на сон и ни на что больше. Такое ощущение, что кормление, купание, переодевание и все наши попытки играть с ней утомляют ее сверх меры и ей хочется только одного – спать. С каждым днем Маргарет выглядит все более слабой и бледной, а кожица у нее такая тонкая, что сквозь нее можно разглядеть каждую жилочку.

– Что-то не так, – сказала я и погладила мою крошку по прохладной щечке. Маргарет ненадолго открыла глаза и посмотрела на меня серьезным и мудрым взглядом. Я знаю, что младенцы, которые недавно появились на свет, бывают очень похожи на древних старичков и старушек, но сейчас это сходство меня пугает. Мне хочется как-то помочь моей ласточке, но я не знаю как. А она – она даже не может сказать мне, что у нее болит!

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной и никчемной.

Сначала Уилл пытался обнадежить меня, говорил, что Маргарет скоро придет в норму. «Старайся почаще прикладывать ее к груди, – советовал он. – В первые дни младенцы сильно теряют в весе, это обычное явление». Но я знала, что это не тот случай.

Даже ее плач звучал тише и слабее, чем должно было быть. А иногда у нее в грудке начинало так страшно сипеть, что меня бросало в дрожь. В конце концов я позвала Уилла, чтобы он тоже послушал.

– Что с ней такое? – спросила я.

Он не ответил, только прикладывал к крошечной груди нашей дочки костяной кружок стетоскопа и озабоченно хмурился. В тот раз он так ничего и не сказал. А через неделю Уилл повез нас в больницу в Вэли.

Больница была очень чистой и современной, и в первую минуту это подействовало на меня успокаивающе. Мы поднялись на лифте на третий этаж, где находилось детское отделение, и я почувствовала, как мое спокойствие улетучивается на глазах. Как и внизу, коридор здесь сверкал свежей краской, а полы были вымыты до блеска, но в воздухе слишком сильно пахло антисептиком, а этот запах ассоциировался у меня с болезнью. В одной из палат надрывно плакал ребенок. «Мама, мама, мама!..» – неслось по коридору.

В смотровом кабинете нас ждал старший коллега Уилла доктор Хансен. Он тоже долго выслушивал Маргарет с помощью стетоскопа, и, хотя он пытался улыбаться мне в знак ободрения, мною овладели тревожные предчувствия.

Когда осмотр закончился, доктор Хансен попросил меня подождать в коридоре. Уилл остался с ним в кабинете. Я слышала, как они вполголоса о чем-то переговариваются, но не могла разобрать ни слова. Крепко прижимая к себе Маргарет, я ласково гладила ее по головке и даже пыталась напевать какую-то песенку, а она смотрела на меня своими русалочьими глазами – серыми, как штормовое море, с крошечными черными точечками, которые своим блеском неожиданно напомнили мне источник в отеле: глубокий, с холодной темной водой, в которой, казалось, были растворены бесчисленные – и самые разные – возможности.

– Ты – моя мечта, которая сбылась, – сказала я дочери. В ответ Маргарет моргнула и тяжело, протяжно вздохнула.

Когда Уилл вышел наконец из кабинета, его лицо было озабоченным, почти мрачным.

– Нужно везти ее в Бостон, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – Доктор Хансен считает, у Мэгги что-то с сердцем. Он обещал позвонить тамошним специалистам, они примут нас вне очереди.

С этим словами Уилл попытался забрать у меня Маргарет, но я только крепче прижала дочь к себе, слушая, как стучит ее крохотное сердечко.

– Она… она не умрет? – Чтобы задать этот вопрос, мне понадобились все силы и все мужество, какое я только сумела собрать.

– Ну, нашу Мэгги так просто не одолеешь. И потом, у нее есть лучшая в мире мама. – Уилл попытался улыбнуться, но по глазам я угадала страшную правду. Угадала и почувствовала, как мое собственное сердце сжало словно клещами. Я не могла вымолвить ни слова, не могла даже пошевелиться. Уилл помог мне добраться до кресла, усадил, принес стакан воды, но пить я не стала. Мне и без того казалось, будто ледяная вода заполнила меня изнутри, залила легкие, заморозила кровь в жилах. В себя я немного пришла только в машине на пути домой. Уилл ехал очень быстро – нам нужно было еще собрать вещи для поездки в Бостон.

Дома мы упаковали один небольшой чемодан: сменный костюм, пижаму и туалетные принадлежности для Уилла, черное шерстяное платье, ночную рубашку и запасные чулки для меня. И, разумеется, пеленки, подгузники и одежду для нашей Маргарет. В дорогу я одела ее в самый теплый костюмчик и завернула в одеяло, которое сшила для нее моя сестра.

Поездка в Бостон казалась бесконечной. Я сидела рядом с Уиллом на переднем сиденье нашего «Франклина» и держала Маргарет на коленях. Бо́льшую часть времени она спала, и я то и дело наклонялась к ней, чтобы удостовериться, что моя дочь еще дышит. Губы и кончики пальцев Маргарет приобрели легкий синюшный оттенок, и мне это очень не нравилось, но я ничего не говорила и только мысленно умоляла Уилла ехать быстрее.

В Бостоне мы долго кружили по улицам и бульварам. Это был настоящий лабиринт. Уилл даже вспотел: он не очень хорошо знал город, да и уличное движение было слишком напряженным – куда там Лейнсборо с его десятком машин! В конце концов мы все-таки отыскали Центральную детскую больницу – огромное здание из камня и стекла, которое располагалось на Лонгвуд-авеню, рядом с корпусами Гарвардской медицинской школы. Фасад больницы украшали четыре белоснежные колонны, поддерживавшие куполообразную крышу атрия.

В больнице нас уже ждали. Моей Маргарет занялась целая команда врачей, в том числе кардиолог и пульмонолог. Уилл сказал, что это очень хорошие специалисты, пожалуй – лучшие в нашей части страны.

Наконец обследование закончилось, и нас пригласили в кабинет, отделанный красивыми деревянными панелями. Медсестра принесла кофе и сэндвичи, к которым мы, впрочем, так и не притронулись.

– Если хотите, миссис Монро, можете подождать в коридоре, – предложил высокий черноволосый врач-кардиолог. Другая медсестра, приторно улыбаясь, сразу направилась ко мне, чтобы вывести из кабинета, но я покачала головой.

– Нет, – сказала я как можно тверже. – Я хочу… я должна знать правду! Я должна знать, что с моей дочерью.

Врач переглянулся с Уиллом и слегка пожал плечами. Посмотрев на меня, он повернулся к коллегам и чуть заметно кивнул.

Новости оказались ужасными. Маргарет родилась на месяц раньше срока, и обследовавшие ее специалисты пришли к выводу, что именно недоношенность стала причиной, по которой сердце и легкие моей девочки оказались недостаточно развитыми. Это было то немногое, что я поняла. Дальше врачи заговорили на своем медицинском жаргоне – что-то насчет клапанов, кислорода, перикарда. Казалось, они вдруг перешли на какой-то незнакомый язык. Уилл, впрочем, понимал больше, чем я: он задавал вопросы и, выслушивая ответы, хмурился все сильнее. Что касалось меня, то я почти не воспринимала ничего из того, что происходило вокруг. Мне снова стало казаться, будто меня захлестывает волна, вода поднимется все выше, журчит в ушах, заливает рот и нос. Я дрожала от холода и чувствовала, что погружаюсь куда-то в темную, ледяную пучину, где нет ни тепла, ни света, ни жизни.

Погружаюсь вместе с Мэгги на руках.

Я – миссис Монро, и я тону!

Медицина бессильна, сказал кардиолог. Никакая операция и никакие лекарства не помогут.

По их мнению, Мэгги должна была умереть раньше, чем ей исполнится годик.

– Не может быть, чтобы нельзя было ничего сделать! – пробормотала я. Мои слова словно стайка пузырьков выпорхнули у меня изо рта и устремились к поверхности. – Не может такого быть!

– Отвезите девочку домой и окружите любовью, – сказали врачи. – Дорожите каждой минутой, пока ребенок еще с вами, потому что чудес не бывает.

Маленькая Маргарет хрипло, тяжело дышала у меня на руках.

И я мысленно поклялась, что не дам ей умереть.

3 апреля 1930 г.

Уилл говорит, мы должны смириться с неизбежным. Смириться и быть готовыми. Но разве можно смириться со смертью единственного, долгожданного ребенка? Его слова меня нисколько не убеждали, больше того, они казались заученными и неискренними. Он повторял их снова и снова, словно актер, который плохо играет доставшуюся ему роль. При других обстоятельствах я, быть может, даже рассердилась бы на него, но сейчас мне было его просто жаль – таким несчастным он выглядел. Щеки у него ввалились, волосы спутались, под глазами залегли черные тени.

– Но почему?! – сказала я однажды. – Почему мы должны смириться? В конце концов, это неправильно и несправедливо.

– Такова, как видно, Божья воля, Этель.

– А я не хочу, не хочу верить в такого Бога! – воскликнула я.

Уилл открыл было рот, чтобы что-то возразить, привести какие-то доводы, но так и не сказал ни слова. Повернувшись, он нетвердой походкой вышел из комнаты.

Должно быть, именно Уилл пригласил ко мне преподобного Бикфорда. Наверное, он думал, что священник сумеет как-то меня утешить, успокоить, на худой конец – подобрать подходящие цитаты из Священного Писания, за которые я смогла бы уцепиться как за соломинку, но из этого ничего не вышло. Я только крепче прижала к груди Маргарет и, крепко зажмурив глаза (наверное, я сделала это потому, что руки у меня были заняты и я не могла заткнуть уши), вежливо, но твердо попросила преподобного оставить нас в покое.

Священник вышел, и я услышала, как они с Уиллом говорят на кухне. Преподобный сказал:

– Даже в самых трудных обстоятельствах нам подобает сохранять веру.

И тут я рассмеялась. Или, скорее, зарычала. Мой смех был презрительным и злым.

Потом я отправилась в ванную и спустила до колен свои толстые шерстяные рейтузы. За последние дни мои ноги сплошь покрылись глубокими царапинами и следами от уколов, словно у какой-нибудь Татуированной Женщины, которую показывают как диковину на деревенской ярмарке. Разница была в том, что линии и узоры, которые испещрили мою кожу, были нанесены не чернилами, а кровью. Кое-где рейтузы присохли к ранкам, и теперь, когда я их сняла, царапины снова начали кровоточить, но несильно. Больше всего крови проступило на заглавной М – букве, с которой начиналось выцарапанное на коже левой ноги имя моей дочери. Маргарет. Со всех сторон его окружали целые созвездия красных точек, символизировавшие яйцо ласточки, розу, отель, источник.

Достав булавку, я заново процарапала буквы на бедре, как завороженная глядя на выступившие из ранок рубиновые капельки.

Маргарет.

Маргарет.

Маргарет…

* * *

Вчера, во второй половине дня, я, по обыкновению, вытянулась на кровати, уложив Маргарет себе на грудь. И я, и она то погружались в короткий, непродолжительный сон, то просыпались вновь. Именно так – в нервной, зыбкой полудреме – мы проводили отпущенное нам время. Иногда я прижималась лицом к пушистой головке Мэгги, гладила ее по спине или проводила пальцем по крохотным, острым лопаточкам, которые казались мне зародышами ангельских крыльев.

Ни днем ни ночью я не расставалась с ней, моей ласточкой.

Если ей суждено умереть, думала я, пусть умрет у меня на руках.

Кровать, на которой мы с ней спали, казалась мне похожей на лодку, которую бросают и кружат бурные воды.

Как-то раз в дверь постучали, и я услышала голос Миртл:

– Этель, ты не спишь?

– Нет, – откликнулась я. – Входи.

Миртл появилась на пороге. Она все еще была очень худой, но я знала, что в последнее время подруга чувствует себя лучше. На ее щеках появился здоровый розовый румянец, глаза заблестели, а равнодушие и апатия отступили. Она стала очень деятельной и сделала нам с Уиллом много добра. Казалось, наша беда придает ее жизни новый смысл: помогая нам, Миртл забывала о смерти мужа. Она готовила нам еду, прибирала в доме, приносила разные лакомства и рассказывала городские новости. Миртл приходила к нам чуть не каждый день и держала Маргарет на руках, пока я ела или принимала душ.

Войдя в спальню, Миртл плотно прикрыла за собой дверь и, сделав несколько шагов вперед, проговорила шепотом:

– Я ездила в Бранденбург.

При этих словах я села на кровати и крепче прижала Мэгги к груди.

– К источнику я, к сожалению, не попала – не нашла дороги, – продолжала Миртл. – Тогда я зашла в самый большой магазин и спросила хозяина, нельзя ли нанять кого-то из местных, чтобы он достал для меня хоть немного целебной воды. И представляешь, оказывается, он сам продает воду приезжим и у него как раз осталась одна банка! Я ее купила. – Опасливо обернувшись на дверь, Миртл достала из сумочки небольшую склянку. Отвернув крышку, она смочила в воде палец и коснулась им бледной щечки Маргарет. – Поверни-ка ее, я хочу смочить ей ротик, – сказала она. – Вот так… И несколько капелек на язычок.

– Но, Миртл… Если Уилл узнает, он решит, что я спятила!

– А мы ничего ему не скажем, – решительно заявила Миртл. – В конце концов, это источник подарил тебе Мэгги. Быть может, теперь он поможет сохранить ей жизнь. Да и что за беда, если мы просто попробуем? Хуже ведь не будет, правда, Этель?..

Я приподняла ребенка и повернула лицом к Миртл. Глаза Мэгги были открыты, и в них светилось… ожидание?

– Вот хорошая девочка!.. – проворковала Миртл и, снова намочив в воде кончики пальцев, поднесла их к губам моей дочери. – Вот молодчина!.. – Снова и снова она обмакивала палец в банку и, раздвинув крошечный ротик Мэгги, смачивала водой ее язык и десны. Как ни странно, та нисколько не возражала; напротив, она издала несколько звуков, которые я истолковала как удовольствие.

– Вообще-то, пипеткой было бы удобнее, – сказала наконец Миртл.

– Возьми в ванной, в аптечке рядом с зеркалом, – ответила я.

* * *

Банку и пипетку Миртл оставила мне, и я спрятала их в ящик моего ночного столика. До того как Уилл вернулся домой, я успела дать Маргарет еще несколько капель воды. Третью порцию она получила уже вечером, когда после ужина Уилл отправился в гостиную, чтобы выкурить трубку.

Уилла я позвала, когда переодевала Мэгги перед сном. Он примчался в ту же секунду. Вероятно, он решил, что у нашей дочери остановилось сердце или что она перестала дышать. Но Маргарет лежала на пеленальном столике и как ни в чем не бывало сучила ручками и ножками. Ее грудка равномерно вздымалась и опускалась, как у всякого здорового ребенка, а крошечные ногти и губы были совершенно нормального, розового цвета. И не только губы – она вся была розовенькая и пухлая и дышала, казалось, без малейшего напряжения. Никаких хрипов и сипения я, во всяком случае, не слышала. Когда Уилл коснулся пальцами ее щеки, Маргарет негромко взвизгнула от удовольствия.

В тот вечер она долго сосала грудь, пока не насытилась. Потом Мэгги уснула и впервые за все время спокойно проспала до утра.

– Ничего не понимаю! – признался Уилл, когда на следующий день выслушивал ее сердечко с помощью стетоскопа. – Никаких хрипов, а сердце стучит как часы.

– А может, нам и не надо ничего понимать, – сказала я. – Что, если это просто чудо?

– Чудо… – медленно повторил он, словно пробуя это слово на вкус.

Я кивнула и улыбнулась.

Я – миссис Монро, и я верю в чудеса.

Глава 23

20 июня 2019 г.

– Лекси называла это место «приютом чудаков», – сказал мне Райан, когда мы подъехали к Эджвудскому дому престарелых. Это было длинное, приземистое, одноэтажное здание, стоявшее на опушке леса, довольно далеко от города. Его стены были отделаны темным сайдингом, благодаря чему оно почти полностью сливалось с окружающим ландшафтом.

«Приют чудаков»? Что ж, Лекси вполне могла такое придумать. Очень даже запросто.

– Мне кажется, – продолжал Райан, – она не имела в виду ничего плохого. Напротив, здесь ей даже нравилось. Она навещала бабушку раз в неделю и часто садилась играть с ней и с другими стариками в скребл или в червы. Здесь ее все любили. Однажды, когда штатный пианист заболел, Лекси сама села за рояль и стала разучивать со стариками старый рок-н-ролл. Когда я приехал, они хором пели «Черничный холм».

Я представила, как Лекси одной рукой барабанит по клавишам, а другой – дирижирует (а хор стариков вразнобой поет о «наслаждении»), и фыркнула. Должно быть, зрелище было еще то. Жаль, что я его не видела.

– Должен тебя предупредить, – добавил Райан, сворачивая на крошечную парковку и выключая двигатель. – У бабушки бывают, гм-м… странные идеи. В целом она достаточно адекватна, но ведь ей уже почти девяносто, и иногда она соображает… не слишком хорошо. Иногда она говорит вещи, которые кажутся бессмысленными, или забывает, какой сейчас год на дворе. Например, она может говорить о своей матери так, словно только недавно с ней виделась, а ведь она давно умерла. В общем, имей в виду: не все, что скажет бабушка, следует воспринимать в буквальном смысле.

– Ладно, – сказала я. – И спасибо, что вселил в меня уверенность и оптимизм.

Мы вошли в здание и остановились у регистратуры. Дежурная медсестра записала нас в книгу. Впрочем, Райана она узнала сразу.

– Ширли только что пообедала и вернулась к себе в комнату, – сообщила она.

И Райан повел меня по длинному коридору. Мы миновали большой зал, где стоял рояль, зал для физических упражнений, холл с телевизором и библиотеку. Дальше начинались жилые комнаты. На большинстве дверей было по две фамилии, но бабушка Райана жила одна. На двери ее комнаты номер 37 было только одно имя: Ширли Дюфрен.

– Никак это мой любимый внучок?! – воскликнула Ширли, когда Райан, постучав, вошел.

Комната оказалась на удивление уютной. Регулируемая кровать больничного типа была застелена красно-розовым покрывалом, поверх которого лежало несколько подушек в ярких наволочках. На стене висел нарядный лоскутный коврик, на книжных полках выстроились книги и фотографии. У окна стоял небольшой письменный стол и мягкое кресло, задрапированное тканью с растительным орнаментом.

– Да, это я, – отозвался Райан, целуя бабушку в щеку. – Вообще-то, я ее единственный внук, – пояснил он, повернувшись ко мне, – так что быть «любимым» не самая трудная задача. Я это к тому, тебе вовсе не обязательно преклоняться перед моими исключительными моральными достоинствами.

– Не обращай на него внимания, детка, – сказала мне Ширли. – Я рада, что ты пришла. Посиди-ка со мной немного. – Она указала на кресло, и я послушно села.

– Вот какая ты стала, Джеки! – сказала Ширли и улыбнулась. – Твоя бабушка могла бы тобой гордиться. Жаль, что она так рано ушла от нас.

Я кивнула:

– Мне тоже жаль.

Про себя я, впрочем, подумала, что бабушке, пожалуй, было бы очень тяжело, доживи она до сегодняшнего дня. Потерять сначала дочь, потом – внучку, которые умерли одной и той же смертью, утонув в одном и том же бассейне, – даже не знаю, как бы она это вынесла!

– Знаешь, ты очень на нее похожа, – говорила тем временем Ширли. – На свою бабушку в молодости, я хочу сказать.

Я снова кивнула, хотя никакого особого сходства никогда не замечала. Разве что и у бабушки, и у меня были темные волосы.

– Райан, дорогуша… – Ширли повернулась к «любимому внуку». – Будь добр, сходи к Бекки. Быть может, тебе удастся уговорить ее дать нам чаю с печеньем.

– Ну, не знаю, получится ли… – Райан с сомнением пожал плечами. – Ты сама знаешь: Бекки все и всегда делает строго по правилам.

– Тогда сходи на кухню сам. Прояви находчивость и инициативу. Отправляйся!

– Слушаюсь, мэм. – Райан поднял руки в знак шуточной капитуляции, потом, слегка приподняв брови, быстро взглянул на меня: «Ты не против?» Я чуть заметно качнула головой, и он вышел, а я повернулась к Ширли.

– Миссис Дюфрен… – начала я.

– О нет, дорогая. Зови меня просто Ширли.

Всю жизнь она была для меня «миссис Дюфрен», поэтому называть ее Ширли мне было неловко, но я решила попробовать.

– Хорошо, Ширли… – поправилась я. – Я приехала, чтобы попросить у вас помощи в… в одном деле. Мне нужно побольше узнать об отеле, который когда-то стоял на месте нашего Ласточкиного Гнезда. Вы что-нибудь о нем знаете?

Лицо старухи внезапно помрачнело.

– Это они тебя подослали? Те, которые живут в воде?

– Н-нет. Я просто хотела…

– Понятно. Ну что ж, дорогуша, я расскажу. Правда, мне известно совсем немного, но зато у меня есть старые фотографии. Их сделали и мои собственные родители, и дедушка с бабкой. – Поднявшись, Ширли подошла к книжным полкам и взяла в руки старый альбом для фотографий, переплетенный в коричневую кожу. Положив его на стол, она открыла его на снимке, на котором был запечатлен отель, а перед ним – довольно многочисленная группа людей: мужчины в старомодных костюмах, женщины в униформе горничных. «15 мая 1929 года, – было написано внизу. – День официального открытия отеля «Бранденбургский источник».

Ширли листала страницы, и передо мной возникали новые и новые фото, в основном – крупные планы отеля и сада. На одном из снимков промелькнул каменный бассейн. Подпись внизу гласила: «Целебный источник».

– Постойте! – воскликнула я. – Это и есть тот самый источник? Наш источник?

Ширли кивнула:

– Да, разумеется. В те времена он был гораздо меньше. Он стал таким, как сейчас, только после того, как его расширили по желанию твоего прадеда.

На другом снимке я увидела фонтан перед фасадом отеля. Он был окружен цветочными клумбами, а по лужайке бродили три павлина.

Я моргнула, не веря своим глазам.

– Там были павлины?

– Тогда это было модно, – слегка пожала плечами Ширли. – Соответствовало представлениям о роскоши и прочем. Насколько я знаю, они свободно ходили по территории и только на зиму их загоняли в теплое помещение. Между прочим, когда мы с твоей бабушкой были девчонками, мы встречали в лесах потомков этих павлинов. Они, разумеется, одичали, но это были именно павлины. Эти трое на снимке – самцы, но, должно быть, были и самки, раз они смогли размножиться. Не представляю, как они пережили наши морозы! Наверное, кто-то из местных их подкармливал, а то и прятал в своем курятнике. – Она хмыкнула. – А может, они сами нашли себе убежище в чьем-нибудь заброшенном амбаре.

Я вспомнила павлина, о котором Лекси прожужжала нам все уши. Неужели она действительно видела в лесу отдаленного потомка одного из этих трех красавцев? Невероятно! Через столько лет… Мне всегда казалось, что сестра это просто придумала, вообразила, но сейчас я подумала, что, возможно, она говорила правду. Хотелось бы мне знать: что еще из тех вещей, о которых Лекси так любила рассказывать и которые я привыкла считать плодами ее больного воображения, существовало на самом деле?

Ширли перелистнула еще несколько страниц, и я увидела группу мужчин, которые с мрачными лицами стояли среди груд обугленных бревен. На заднем плане виднелась наполненная водой черная яма – остатки подвала.

– Говорят, – сказала Ширли, – отель сгорел за считаные минуты. Огонь распространился так быстро, что не все успели выскочить. Погибло полтора десятка человек. – Она закрыла альбом.

– Как это ужасно!

Ширли кивнула:

– Твоя бабушка не любила говорить об отеле. Это место, этот источник… в наших краях у них довольно мрачная репутация. Когда я была девочкой, мне не разрешали ходить к вам в Ласточкино Гнездо именно по этой причине, а уж о том, чтобы купаться в бассейне, и речи быть не могло! Мои родные всеми силами старались оградить меня от дружбы с твоей бабушкой, от общения с ее родителями. Мне говорили – эти люди не наши, они приезжие, чужаки… Но я не слушала и продолжала встречаться с твоей бабушкой тайком. Несколько раз я даже прокрадывалась к бассейну…

Она некоторое время молчала, глядя на закрытый альбом на столе, потом заговорила вновь.

– Иногда, гуляя в лесу, мы находили всякие предметы из отеля. У нас даже игра была – кто соберет больше интересных вещей. Мы находили старые бутылки, столовое серебро, осколки чашек и тарелок и прочий мусор. В глубине леса, на берегу ручья, мы построили из веток и коры крошечную хижину и сносили все находки туда. Это был наш музей. Или, точнее, музей старого отеля.

– Мы с Лекс тоже кое-что находили, – сказала я. – Дверную ручку, вентиль от крана… знаете, такой фаянсовый, как делали раньше, серебряную вилку и разные осколки. Мы показали их бабушке, но она велела нам не играть в лесу. И она ни за что не хотела рассказывать нам об отеле!

– У твоей бабушки были на это свои причины. В первую очередь ей хотелось защитить вас. Она знала, как сильно вы с сестрой любите Ласточкино Гнездо и бассейн, и делала все, что могла, чтобы они не ассоциировались у вас с разными пугающими историями из прошлого.

С этими словами Ширли снова подошла к полкам и взяла в руки небольшую деревянную шкатулку, на крышке которой был очень искусно вырезан какой-то цветок. Подсев к столу, она открыла шкатулку.

– Я до сих пор храню кое-что из тех сокровищ, которые мы когда-то нашли. – И Ширли достала из шкатулки осколок суповой тарелки с широкой золотой каймой вдоль края, потом – потемневшую серебряную ложку с узором на черенке, который был точно таким же, как на найденной мной и Лекс вилке. И ложку, и тарелку она держала в руках так торжественно, словно это и в самом деле настоящие сокровища или даже какие-то священные предметы.

– А вот эта штука нравилась мне больше всего, – сказала Ширли, вынув из шкатулки продолговатый, ограненный в виде слезы кусок стекла или хрусталя. – Я думаю, это деталь одной из люстр. – Она протянула стеклянную подвеску мне, и я невольно залюбовалась игрой света на прозрачных острых гранях.

– Какая красивая! – зачарованно выдохнула я.

– Я много раз пыталась представить себе, как выглядела целая люстра, как она искрилась и сверкала, когда ее включали, и как владельцы отеля стояли под ней, когда встречали гостей. Они, наверное, думали, что их мечты наконец-то сбылись, и знать не знали, что́ ждет их в самом ближайшем будущем. А ждали их пожар, разорение и… и другие страшные несчастья.

Я протянула хрустальную слезу Ширли.

– Никто не может знать, что его ждет, какие беды обрушатся на него, быть может, уже завтра, – задумчиво произнесла Ширли, в свою очередь разглядывая хрустальную безделушку. – Мы видим только сверкающую поверхность и наше собственное в ней отражение и не замечаем чудовищ, которые таятся в глубине. – На ее глазах показались слезы.

– Простите, миссис Дю… простите, Ширли, я не хотела вас расстраивать.

– Лекси поняла… догадалась насчет воды. Конечно, не сразу, но потом… Твоя сестра всегда была умной девочкой. Ты ее еще не видела?

Я вздрогнула. Чувствуя, как пересохло во рту, я уставилась на Ширли, не зная, что сказать.

– Я…

– Чай подан, – объявил Райан, появляясь в дверях. В руках он держал поднос, на котором стояли три чашки, сахарница, молочник и вазочка с румяным печеньем. Поспешно вскочив, я бросилась к нему, чтобы помочь поставить посуду на стол. Райан появился очень вовремя. Теперь мне не надо было отвечать на вопрос Ширли.

* * *

После чая Райан предложил сыграть в холле в скребл. Там Ширли представила меня другим обитателям дома престарелых. Тут же выяснилось, что почти каждому есть что рассказать мне о сестре. Кто-то спросил, умею ли я играть на рояле и петь, как Лекси. Когда я покачала головой, на многих лицах отразилось разочарование. Какой-то пожилой мужчина сообщил, что моя сестра превосходно играла в карты.

– Никто из нас не мог выиграть у нее в червы, – сказал он и, наклонившись вперед, добавил заговорщическим шепотом: – Но, между нами говоря, я подозреваю, что она жульничала.

Я рассмеялась:

– Это очень на нее похоже!

В результате мы с Райаном проторчали в Эджвуде до ужина. Наконец мы проводили Ширли в столовую, и Райан повез меня в маленькое кафе на Мидоу-роуд, стоявшее на самом берегу озера напротив пляжа. Там мы сели на веранде за шаткий пластиковый столик и принялись, как в детстве, уплетать жареных моллюсков и нарезанный полукруглыми дольками картофель фри, а после еды отправились пройтись вокруг озера – после весьма калорийной трапезы шестимильная прогулка была нам только на пользу. По дороге мы вспоминали Лекси и наши совместные похождения, путешествия на плотах, плавание наперегонки и прочие развлечения. Райан вспомнил, как Лекс сделала из пластиковой бочки подводную лодку, которая пошла ко дну, как только она в нее села.

– Просто чудо, что она не утонула! – Райан рассмеялся, качая головой, но тут же спохватился, поняв, что сказал что-то не то. – О господи! Извини, ладно?

Некоторое время мы оба молчали, потом я спросила:

– Ты ведь был когда-то в нее влюблен, правда?

– Влюблен? Н-нет, я бы так не сказал. Я просто… Ты же знаешь, какой она была… и тогда, и потом. Мне хотелось только быть с ней рядом, понимаешь? Как и всем нам. Мы хотели быть с Лекси, потому что с ней было интересно. Она вечно что-то придумывала, изобретала…

Я кивнула. Я отлично понимала, что он имеет в виду.

Некоторое время мы молчали, глядя на озеро. Солнце садилось, гладкая как зеркало поверхность воды вспыхнула оранжево-алым, и казалось, будто озеро объято огнем.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – сказал он, когда мы прошли примерно половину пути вокруг озера.

– Конечно, спрашивай.

– Твоя тетя Диана… она ничего не говорила про мою маму? Про ее развод? Дело в том, что в последнее время мама ведет себя как-то странно. Она стала очень скрытной, и я просто не знаю…

– Нет, – сказала я чистую правду. – Она ничего мне не говорила. – Я подобрала камешек и, швырнув в воду, некоторое время смотрела на разбегающиеся по поверхности круги, но видела перед собой только Диану и Терри, целующихся возле бассейна. Но рассказывать об этом Райану я не собиралась ни под каким видом.

Райан продолжал пытливо смотреть на меня. Он как будто чувствовал, что я что-то скрываю, и я почла за лучшее переменить тему.

– Твоя бабушка меня немного напугала, – сказала я и с облегчением увидела, как с его лица исчезли подозрительность и сомнения.

– Давай угадаю… Она сказала тебе что-то насчет бассейна, верно?

– Абсолютно верно. То есть не совсем о бассейне. Она…

– А бабушка говорила тебе, что думала о бассейне Лекси?

– А что думала Лекси?

– Она считала, что с бассейном что-то происходит. Точнее, не с самим бассейном, а с водой.

– И что с ней происходит?

Он не ответил.

– Дело в том, что прошлой ночью я ходила к бассейну, и мне показалось… Я уронила фонарик, но он…

Райан взглянул на меня вопросительно, но я уже передумала.

– Впрочем, это неважно, – сказала я решительно. – Все это ерунда. Просто я немного испугалась.

– Что ж, я думаю, там есть чего пугаться, – серьезно проговорил Райан и, наклонившись, потер лодыжку, которую оцарапал много лет назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, ничего особенного. – Райан потер глаза. – Извини, я немного устал, вот и несу невесть что. – Он виновато улыбнулся. – Давай лучше вернемся к машине, пока не стало слишком темно, и я отвезу тебя обратно в Ласточкино Гнездо.

Глава 24

4 мая 1930 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Чудесной воды с каждым днем оставалось все меньше, пока она наконец не закончилась вовсе. Вчера вечером я дала Мэгги последние несколько капель из пипетки. Она проглотила их, словно проголодавшийся птенец, и уставилась на меня широко раскрытыми глазенками.

– Все, – сказала я ей. – Лекарства больше нет, моя ласточка, но ты ведь уже выздоровела, правда? Ты снова стала здоровой и крепкой, и оно тебе больше не нужно.

В ответ Мэгги схватила меня за палец и сильно сжала, словно говоря: «Да, я снова сильная и здоровая».

А утром крошечные ноготки у нее на ногах и руках снова посинели. Мэгги с трудом дышала и не брала грудь, и я почувствовала, как мною с новой силой овладевает отчаяние.

– Нет! Нет! Нет! – повторяла я, плача и расхаживая из стороны в сторону. Схватив пустую банку, я попыталась набрать в пипетку хоть что-то, но на дне набралась всего капля воды.

Когда Уилл вернулся домой обедать, он застал меня в состоянии полной и абсолютной паники. Вне себя от тревоги и страха, я показала ему пустую банку, показала посиневшие пальчики девочки.

– Нужно немедленно ехать в Бранденбург! – заявила я. Чемодан я уже достала, и он, раскрытый, лежал на кровати. Внутрь я покидала вещи, которые могли нам пригодиться, если обстоятельства вынудят нас заночевать в чужом городе. – Я уже положила твои шерстяные брюки и ботинки, теплые вещи для Мэгги и кое-что для себя. Ты не видел фонарик? Я никак не могу его найти!

– Фонарик? – Уилл смотрел на меня, словно я сошла с ума. Так он мог бы смотреть на пьяницу, который на улице клянчит у него несколько монет на стакан джина.

– Да! Ведь когда мы доберемся туда, может быть уже темно. Пожалуйста, Уилл, поедем скорее! – Я пыталась объяснить ему все сразу, и моя речь звучала сбивчиво и бессвязно, слова превращались в кашу. Бранденбург, Миртл, источник, чудесная вода…

Он взял меня за руку.

– Я что-то ничего не понимаю, – проговорил он. – Объясни, пожалуйста, еще раз, и помедленнее. И лучше – с самого начала.

Мое сердце отчаянно стучало в груди. Я знала, что надо спешить, что у нас совсем не осталось времени, и все же я заставила себя объяснить ему все четко и последовательно. Я рассказала Уиллу о том, как Миртл ездила в Бранденбург, как она привезла оттуда банку с целебной водой и как я тайком давала эту воду дочери.

Уилл уставился на меня ошалело.

– Но ведь отель сгорел, – сказал он. – На его месте ничего не осталось, одни головешки.

– Источник сохранился, – возразила я, размахивая в воздухе пустой банкой, словно это было решающее доказательство. – И вода по-прежнему действует. Действует, Уилл! Я не могу объяснить как – я просто знаю, что она почти исцелила нашу дочь. Ты сам видел, что Мэгги окрепла и перестала задыхаться.

Он снова взял Мэгги за ручку и внимательно осмотрел синюшные ногти и фаланги пальцев.

– Все это время она была здоровым, нормальным ребенком, – сказала я. – Еще вчера вечером, когда мы ее купали, все было в порядке, правда?

Он кивнул.

– Так вот, вчера вечером, перед сном, я дала ей последние несколько капель. А сегодня… сегодня у меня уже не было воды, и посмотри, что с ней стало! Мэгги необходима эта вода, и мы должны как можно скорее отвезти ее к источнику.

Уилл посмотрел на меня, на Мэгги, снова на меня. Открыл рот. Снова закрыл.

– Я… я не… – начал он неуверенно.

Мэгги начала корчиться у меня на руках. Тяжело, с хрипом дыша, она вся выгибалась, не сводя с Уилла больших темных глаз.

– Ну, хорошо, – промолвил он наконец. – Давай закончим с вещами и скорее в путь.

* * *

Из Лейнсборо мы выехали в начале второго. Перед тем как отправиться в путь, я успела наполнить термос свежим горячим кофе и положила в корзинку несколько сэндвичей, а также печенье и яблоки. После затяжной, холодной весны сельские дороги оказались в ужасном состоянии: они стали почти непроезжими и напоминали порой настоящие реки жидкой грязи. Глубокие, заполненные водой колеи и промоины сильно мешали нашему движению, и Уилл вел «Франклин» очень осторожно, боясь застрять. Я сидела рядом с ним, держа Мэгги на коленях, и смотрела в окно. Однажды мы уже проезжали по этой дороге, но я совершенно не узнавала местности. Казалось, чем ближе мы подъезжали к Бранденбургу, тем меньше примет весны было вокруг. Земля цвета мокрой глины была совсем голой, и бредущие через поле худые коровы были забрызганы грязью по самую шею. Двигались они с явным трудом, так как при каждом шаге их копыта вязли в раскисшей почве. Коровник, к которому они направлялись, был давно не крашен и кренился набок; выглядел он заброшенным, а небольшой загон из жердей рядом почти развалился. У подножья каменных оград лежали пятна снега, словно зима только и ждала подходящего момента, чтобы вернуться.

Было уже начало седьмого, когда мы наконец добрались до Бранденбурга. На заколоченных досками воротах лесопилки висел большой плакат с надписью «закрыто». Несколько маленьких магазинов и лавчонок по сторонам главной улицы тоже не работали, и похоже, уже давно. Указатели, обозначавшие дорогу к отелю, убрали после пожара, поэтому на развилке Уилл остановился.

– Ты не помнишь, куда нужно ехать, налево или направо? – спросил он.

Я покачала головой.

– Здесь все так изменилось, – сказала я. – Кажется, направо…

Мы проехали по правой дороге несколько сот ярдов, когда я заметила примыкавший к ней узкий проселок, который выглядел смутно знакомым.

– Вон туда, – сказала я. – Если я не ошиблась, эта дорога ведет прямо к отелю.

Уилл послушно свернул, куда я показывала, но почти сразу остановил машину.

– Мы здесь не проедем, – сказал он мрачно. – Эта жидкая грязь слишком глубока. Если засядем, придется здесь ночевать. – С этими словами Уилл включил заднюю передачу и, неловко вывернув шею, стал сдавать назад, к шоссе.

Нужно было искать обходной путь, и мы решили расспросить местных жителей, но все, кто попадался нам на пути, в один голос твердили, что дорога к источнику закрыта и проехать туда невозможно. А одна пожилая женщина, подметавшая веранду своего дома, и вовсе попыталась отговорить нас от нашей затеи.

– Ходить к источнику – беду кликать, – коротко сказала она и, увидев у меня на руках Маргарет, добавила: – Разворачивайтесь-ка поскорее и езжайте туда, откуда приехали, если хотите вашему ребенку добра.

И, не сказав больше ни слова, она снова заработала веником, подняв целую тучу пыли.

– Давай заедем в универмаг, – предложила я. – Может быть, там нам помогут.

Уилл развернулся, и мы поехали по главной улице обратно к центру города. Остановились мы напротив почты, немного не доезжая до универмага, и двинулись дальше пешком. Поднявшись на крыльцо, мы, однако, увидели в окне табличку «закрыто». Уилл посмотрел на часы работы, написанные на двери, сверился с карманными часами и покачал головой:

– Они закрылись почти час назад.

Не отвечая, я привстала на цыпочки и заглянула в окно.

– Там горит свет и кто-то ходит, – сказала я. – Давай постучим. – И, не дожидаясь его ответа, я постучала в окно – сначала тихо, потом все громче и громче.

– Осторожно, не разбей стекло, – сказал Уилл.

Загремел дверной засов, и дверь приоткрылась. За ней стоял пожилой мужчина в вязаной шерстяной кофте. Я узнала его сразу – в прошлом году он предлагал купить целебную воду в бутылках и, в подтверждение ее удивительных свойств, показывал нам свою обожженную руку, которую вылечил с ее помощью. Он почти не изменился, только лицо выглядело более худым и на нем прибавилось морщин.

– Мы закрыты, – буркнул он и попытался захлопнуть дверь, но Уилл просунул ногу между ней и косяком.

– Простите сэр, – быстро сказал он. – Мы сбились с пути и хотели спросить дорогу. Нам нужно попасть к источнику. Все, кого мы спрашивали, почему-то посылают нас не туда, так что мы уже больше часа ездим кругами. Не могли бы вы нам помочь?

– Отель сгорел год назад, туда никто не ездит, – хмуро сказал мужчина и снова попытался закрыть дверь.

– Постойте! – воскликнула я и сделала шаг вперед, крепче прижимая к себе Маргарет. – Моя дочь очень больна! Моя подруга была здесь месяц назад, она купила у вас банку воды из источника. Вот эту!.. – Я показала ему пустую банку, которую зачем-то захватила с собой. – Мы каждый день давали ей по нескольку капель, и в конце концов ей стало лучше, намного лучше, но теперь вода кончилась и болезнь вернулась. Нам очень нужна эта вода, сэр! Помогите нам, пожалуйста!

Хозяин магазина пристально взглянул на меня голубоватыми, как льдинки, глазами, потом распахнул двери шире, и мы вошли.

В магазине оказалось очень жарко. В дальнем углу, в чугунной печке-голландке, постреливали дрова, пыльная голова лося мрачно взирала на нас со стены тусклыми стеклянными глазами. Под ней висело расписание поездов, но я заметила, что станция «Бранденбург» была вычеркнута. Рядом было нацарапано карандашом: «Поезда не останавливаются впредь до особого распоряжения». Рядом с расписанием я увидела еще одно объявление: «Отель и дансинг «Сосновый мыс» на озере Уилмор закрыты навсегда».

– Вы точно решили? – хмуро спросил хозяин.

– Если бы ваш ребенок был болен, разве вы поступили бы иначе?

Несколько секунд он смотрел на меня в упор, потом повернулся и шаркающей походкой убрел куда-то в глубь магазина. Минут через пять он вернулся в сопровождении мальчика лет двенадцати, одетого в заплатанный джинсовый комбинезон и старый серый свитер, который был ему велик.

– Это мой внук Филипп. За доллар он отведет вас к источнику.

Филипп нервно переступил с ноги на ногу.

Уилл посмотрел на мальчишку, потом на меня. Я кивнула, и он, достав кошелек, протянул Филиппу доллар. Мы уже шагали к двери, когда хозяин неожиданно сказал:

– Я делаю это только в виде исключения. Возьмете, что хотели, и сразу поезжайте домой, да больше не возвращайтесь. И поспешите, скоро стемнеет. Нехорошо оставаться у источника после наступления темноты.

На улице мальчишка сел на свой велосипед, а мы вернулись к машине и поехали за ним. Сначала мы доехали до дороги, потом миновали уже знакомый нам поворот на проселок. Чуть дальше по шоссе мы увидели еще один проселок, такой же узкий и грязный, как первый. Свернув на него следом за Филиппом, мы едва не налетели на баррикаду из бревен, лежащих поперек дороги. Проезд был закрыт.

– Отсюда придется пешком, – сказал мальчишка.

Уилл поставил машину у обочины, и мы вышли. Филипп спрятал велосипед в ельнике и двинулся вверх по холму, показывая дорогу. Он шел довольно быстро, и я начала отставать. Уилл предложил было взять у меня Маргарет, но я отказалась. Несмотря на то что было довольно холодно, мы оба вскоре вспотели и перемазались в глине, но упрямо шли вслед за Филиппом. Подъем был трудным, мы задыхались, а наши ноги то и дело скользили в грязи, словно сама дорога пыталась нам помешать. Кроме того, мы боялись потерять из виду нашего проводника, без которого мы не только не дошли бы до источника, но и, пожалуй, не нашли бы обратную дорогу в город.

Чем выше мы поднимались, тем у́же становилась дорога, заросшая по краям кустами и молодыми елями. Вскоре она превратилась просто в широкую тропу, проехать по которой можно было разве что на лошади. Ветви деревьев смыкались над ней плотным шатром, сквозь который почти не проникал свет, и вокруг нас сгустились сумерки, хотя времени было еще не так много. «Нехорошо оставаться у источника после наступления темноты», – вспомнила я предупреждение хозяина и почувствовала, как у меня по спине пробежал холодок.

Мы почти не разговаривали. Маргарет у меня на руках становилась все тяжелее, и, хотя Уилл еще несколько раз пытался забрать ее у меня, передать ему дочь я почему-то так и не решилась.

– Мы почти пришли, моя ласточка, – прошептала я Мэгги на ухо.

Наконец деревья поредели, расступились, и мы вышли на большую поляну. Там, где когда-то стоял великолепный отель, виднелась только оставшаяся от подвала яма, наполовину затопленная водой и заваленная обгорелыми бревнами, осколками черепицы и прочим мусором. Несмотря на то что пожар случился почти год назад, в воздухе все еще пахло гарью и горьким дымом.

Но главное, это место перестало быть знакомым и близким – таким, где мне когда-то было хорошо и радостно.

Подойдя к краю провала, я уставилась на черную, грязную воду внизу. Из бетонной стены торчали перекрученные и поломанные медные трубы, среди обугленных балок виднелась закопченная ванна и фрагменты хрустальной люстры из вестибюля. От этого зрелища у меня закружилась голова, я покачнулась, но Уилл успел подхватить меня под локоть.

– Осторожнее, Этель, – сказал он, отводя меня подальше.

Повсюду под ногами хрустели осколки стекла. Должно быть, окна полопались от жара и осы́пались еще до того, как рухнули стены. Я попыталась представить, как это было: дым, пламя рвется из всех щелей, пронзительно кричат люди… Мне даже казалось – я и сейчас слышу отчаянные вопли тех, кто не смог выбраться из огня. Можно было подумать, залитый водой подвал сохранил эхо их голосов.

– А что говорят у вас в городе, из-за чего начался пожар? – спросил Уилл у Филиппа, предусмотрительно отводя меня еще дальше от провала. Здесь, возле остатков розария, битого стекла было меньше, а глины больше; она чавкала под башмаками, словно трясина, грозя засосать нас на самое дно.

– Говорят, это Бенсон Хардинг виноват. – В устах мальчишки имя владельца «Бранденбургского источника» прозвучало как рычание. – Говорят, он сам поджег свой отель.

– Зачем это могло ему понадобиться? – удивился Уилл.

Филипп пожал плечами, потом наподдал комок глины мыском стоптанного кожаного башмака.

– Кто его знает… Говорят, он спятил, когда утонула его жена. Она тоже была сумасшедшая, – добавил мальчишка убежденно. – Говорят, она видела в бассейне каких-то чудовищ. – Он отвернулся и сплюнул на землю.

Мы с Уиллом переглянулись. Думаю, нам обоим стало не по себе, но в этот момент у меня на руках заворочалась Мэгги – заворочалась и вздохнула хрипло, с трудом. Я снова посмотрела на Уилла. «У нас нет выхода» – вот что означал мой взгляд.

И, обогнув развалины отеля, мы ступили на полускрытую прошлогодней травой дорожку. Как ни удивительно, розарий слева от нас почти не пострадал: листья были зелеными, разросшиеся плети полностью скрыли деревянные шпалеры, а первые, еще совсем небольшие бутоны обещали взрыв ярких красок и чудесных ароматов. И все же я не могла отделаться от какого-то странного чувства. Этот зеленый оазис на месте катастрофы выглядел почти противоестественно.

Запах источника мы почувствовали еще до того, как его увидели, – резкий, сернистый, гнилостный запах.

Деревянный заборчик, когда-то окружавший чашу бассейна, был повален, но на калитке все еще сохранилось объявление: «закрыто до 9 утра». Лужайка заросла сорной травой, но выложенный камнем бассейн выглядел в точности таким же, как и тогда, когда мы видели его в последний раз. Интересно, куда девались павлины, спросила я себя, но сразу же о них забыла. Неподвижная темная поверхность бассейна напомнила мне об утонувшей здесь Элизе Хардинг, и я вздрогнула. На какое-то мгновение мне показалось, будто я вижу под водой бледное, бескровное лицо подруги, но я моргнула, и видение пропало. Наверное, на меня просто подействовал рассказ Миртл, которая не только видела Элизу, но и разговаривала с ней.

Что за чушь, подумала я.

– Отец говорит, этот бассейн – бездонный, – сообщил Филипп, который остановился поодаль, явно опасаясь приближаться к источнику. – А еще он говорит, эту воду даже трогать нельзя, не то что пить! Она ядовитая, от нее бывают всякие видения… – Он посмотрел на солнце, садившееся за холмы. – Ну ладно, – деловито добавил мальчишка. – Думаю, обратную дорогу вы и сами найдете. – И с этими словами он умчался прочь, словно испуганный кролик.

«Найдем ли?.. – подумала я, глядя ему вслед. – Или так и пропадем здесь навсегда?»

Но раздумывать было некогда, и я опустилась на колени. Мэгги я положила на каменные плиты подальше от края. Бедняжка дышала тяжело, как маленький паровозик, который тащит в гору слишком тяжелый состав.

– Пожалуйста… – проговорила я вслух, обращаясь то ли к воде, то ли к Богу, то ли к Элизе. – Пожалуйста, спаси моего ребенка!

С этими словами я зачерпнула ладонью немного черной воды, смочила Мэгги губы и даже сумела влить немного в крошечный ротик. Глаза малышки широко распахнулись, она поглядела на меня, и я принялась втирать воду в ее щеки, лоб, пальчики.

– Как ты думаешь, – спросила я Уилла, – может, нам ее окунуть?

– Нет, для этого слишком холодно. Купание ее убьет, – ответил он. Взгляд его неожиданно стал суровым, и он отошел в сторону и встал там, разглядывая кучи обугленных деревяшек и ковыряя каблуком слежавшуюся золу. Будь на его месте какой-то другой человек, я бы сказала, что он сильно испуган, но я знала Уилла и не могла даже в мыслях допустить подобное.

Вооружившись губкой, я распеленала Маргарет и стала обтирать ее холодной водой, приговаривая:

– Это хорошенькая водичка, она поможет. Потерпи чуточку, тебе скоро станет лучше… – А когда Уилл отошел еще чуть дальше и уже не мог меня слышать, я шепнула: – Это волшебная вода, Мэг. Самая настоящая волшебная вода! Благодаря ей ты не умрешь – я в этом абсолютно уверена. Ты ведь хочешь остаться с нами, правда, крошка? С мамой и с папой?..

В ответ Маргарет довольно гугукнула. «Да, мама, да!» – словно хотела она сказать.

Наконец я снова завернула ее в пеленки и теплое одеяло. Перед тем как тронуться в обратный путь, я наполнила водой четыре большие банки, которые лежали у Уилла в сумке. Уже совсем стемнело, он достал фонарик и первым начал спускаться по тропе туда, где мы оставили машину. Я шла за ним, и мне все время казалось, будто я слышу за спиной какое-то чавканье и хлюпанье, словно кто-то шел за нами, увязая ботинками в грязи, но, когда я не выдержала и обернулась, позади никого не было – только тени.

– Ну что, попробуем найти гостиницу? – спросил Уилл, когда мы спустились вниз и сели в машину.

Я вспомнила объявление в универмаге.

– Вряд ли здесь осталась хоть одна, – ответила я. – Поехали лучше домой.

Обратный путь был таким же долгим и утомительным, но настроение у меня было совсем другое. На заднем сиденье чуть позвякивали банки с волшебной водой, Мэгги дышала ровно, без этих страшных хрипов, и время от времени принималась довольно гулюкать. Наконец она заснула у меня на руках, а я все прислушивалась к ее тихому, мерному дыханию.

В Лейнсборо мы вернулись далеко за полночь, и я сразу пошла с Маргарет в детскую, чтобы переодеть и уложить. Ручки и ножки у нее были розовыми, дыхание – нормальным. Кроме того, она проголодалась.

– Я смотрю, к нашей крошке вернулся аппетит, – заметил Уилл, входя в детскую следом за мной.

– Не только аппетит, – сказала я. – Ты только посмотри – она явно чувствует себя лучше и совсем не задыхается. Вода излечила ее.

Он кивнул, но я заметила, как крепко он стиснул зубы. Мне даже показалось, что помимо изумления и надежды в его глазах промелькнуло еще что-то… Страх. Крошечный огонек страха, который способен превратиться во всесжигающий пожар.

Глава 25

20 июня 2019 г.

Домой я вернулась только в половине десятого. Райан высадил меня у дверей и уехал, а я поднялась на крыльцо. Диана прислала эсэмэску, что задерживается на работе, но обязательно приедет – привезет пиццу и вино.

Едва войдя в прихожую, я сразу почувствовала, что отец снова взялся стряпать. В воздухе пахло приправами, перцем и разогретым маслом.

– Тед?! – позвала я, направляясь в кухню. Свет горел только там – и в коридоре, и в гостиной лампочки были выключены.

Отец что-то сказал, но так тихо, что я не разобрала слов. Обращался он явно не ко мне. С кем же он может разговаривать? С Дианой? Но ведь я только недавно получила от нее сообщение, да и машины ее на подъездной дорожке я не заметила.

– Тед?.. – снова сказала я, входя в кухню, в которой царил полный разгром. На полу валялись пустые пакеты из универмага, все конфорки были включены, и на каждой стояло по кастрюле, разделочный и рабочий столы были заставлены жестянками с мукой, сахаром, перцем, вскрытыми консервными банками, завалены блюдцами и мисками, мерными стаканами, грязными ложками и ножами. На обеденном столе теснились тарелки и подносы с шоколадным печеньем, чизбургерами, поджаренными сырными сэндвичами и прочим. Дверцы кладовки были распахнуты настежь, а за ларем с овощами что-то торопливо поедал Свинтус.

– Что здесь происходит? – спросила я отца, который переворачивал лопаточкой бекон. Я очень старалась, чтобы мой голос звучал спокойно и доброжелательно, хотя на самом деле я разозлилась и испугалась. Подобный «творческий беспорядок» на кухне был в стиле Лекси, она всегда все переворачивала вверх дном, когда готовила. Тед ничего подобного себе не позволял.

Он не ответил, и я, подойдя к нему, тронула его за плечо:

– Эй? Что случилось?

– Она проголодалась, – ответил он каким-то не своим голосом и продолжал орудовать изогнутой лопаточкой. На меня он даже не взглянул. – Она проголодалась, но не хочет ничего есть. – И он вывалил в сковородку полбанки кукурузы под белым соусом.

– Кто проголодался, Тед?

Он наконец-то посмотрел на меня.

– Лекси, кто же еще! – сказал Тед. Его зрачки казались огромными, а лицо, хотя и блестело от пота, как у всякого человека, простоявшего у горячей плиты несколько часов, было мертвенно-бледным.

Я выключила конфорки и взяла его за руку. Она была холодной и липкой.

– Лекси? Но ведь она…

– Она была здесь! И сказала, что хочет есть. – Он бросил на меня безумный взгляд. – Я готовил ей самые разные блюда, но она так ничего и не съела. Даже не попробовала!

Его лицо сделалось таким расстроенным, таким несчастным, что мне стало его жалко.

– Ну-ка присядь, – сказала я и повела его к столу. Двигался он медленно, как лунатик, но мне все же удалось усадить его на стул. Сама я села напротив, сдвинув в сторону часть стоявших на нем тарелок и мисок с едой. Только сейчас до меня дошло, что все это были любимые блюда моей сестры.

– Она была здесь, – повторил Тед. – И сидела на том самом месте, где ты сейчас. Вот смотри!.. – Он лихорадочно зашарил по столу, едва не столкнув на пол тарелку с чизбургерами, и наконец извлек из-под завалов альбом для эскизов. – Доказательство! – выкрикнул он и, раскрыв альбом, поднес его к моему лицу.

Я взяла альбом у него из рук и стала рассматривать серию набросков, торопливо сделанных карандашом: Лекси в кухне, Лекси рядом с буфетом, Лекси сидит за столом… На рисунках глаза у сестры выглядели абсолютно сумасшедшими, а волосы – мокрыми.

Я с трудом подавила дрожь.

– Она сказала, что могла бы вернуться и снова жить с нами, – сказал отец. – Но мы должны ей помочь…

– Тед! – проговорила я с интонациями социального работника. – Я не думаю, что…

В прихожей грохнула входная дверь, и я выронила альбом. Отец подпрыгнул на стуле и посмотрел на меня расширенными от волнения глазами.

– Она вернулась! – прошептал он. – Сейчас ты сама увидишь…

Я попыталась встать и не сумела. Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. На мгновение мне показалось – я снова под водой и мы с Лекс играем в утопленников.

Кто первым пошевелится, тот проиграл.

– Эй, это я! Я дома! – донесся из прихожей голос Дианы.

Я с облегчением выдохнула. Лицо Теда разочарованно вытянулось.

– Ничего не говори ей про Лекси, хорошо? – быстро шепнула я и, подобрав альбом, сунула ему прямо в руки.

– Но ты мне веришь? – так же шепотом отозвался он. Его лицо приобрело умоляющее выражение.

Верила ли я? Могла ли я поверить, что моя утонувшая (и кремированная) сестра сумела найти обратную дорогу и преспокойно сидеть в кухне?

Нет. Это было невероятно. Невозможно!

– Давай поговорим об этом, когда Дианы не будет, – нашлась я. – Это будет наш с тобой секрет, ладно?

Никому ни слова!

– Извините, что задержалась, зато я принесла вам пиццу и вино, – сказала Диана, появляясь в кухне. – В магазине «У Излучины» готовят отличную греческую пиццу, просто пальчики оближешь! Я уверена, вы со мной согласитесь, когда попробуете это чудо.

На Диане был светло-бежевый полотняный костюм, прическа и макияж выглядели безупречно. В левой руке она удерживала огромную плоскую коробку с пиццей, в правой – пакет, в котором позвякивали бутылки. Увидев царивший на кухне разгром, Диана резко остановилась.

– Что тут у вас произошло?! – с беспокойством воскликнула она.

– Ничего особенного. Тед… Он хотел кое-что приготовить.

Диана еще раз обвела взглядом хаос на столе, мусор на полу, кастрюли на плите.

– Один? Или ему помогала сотня дрессированных обезьян?

Я взглядом показала Диане, что сейчас эту тему развивать не стоит. Тетка покачала головой, потом посмотрела на отца, особо отметив его странную бледность и испачканную жиром и мукой одежду, но я уже забрала у нее пиццу и положила на рабочий стол, предварительно сдвинув в сторону гору посуды.

– Давайте скорее поедим! – произнесла я с напускной жизнерадостностью. – Я ужас как проголодалась!

* * *

– Как ты думаешь, с твоим отцом все в порядке? – спросила Диана, когда мы наконец остались одни. Мы съели почти всю пиццу, выпили две бутылки вина, и Тед, опрокинувший «для комплекта» пару стаканчиков джина, ушел спать относительно рано. «Сегодня был длинный день, и я совершенно вымотан», – фальшиво пожаловался он, наливая себе еще порцию крепкого. Вымотанным Тед, однако, не выглядел. Напротив, он был взвинчен и возбужден. И, разумеется, он не лег, как собирался. Нам было отлично слышно, как он расхаживает по комнате наверху.

После ужина мы с Дианой занялись уборкой. Я мыла посуду, а тетка убирала продукты и вытирала столы.

– Мне кажется, да, – ответила я.

– Тогда объясни мне, пожалуйста, что он здесь готовил. И для кого? – спросила Диана, выбрасывая в мусорный бак нетронутые оладьи. – Я не идиотка, Джеки, – добавила она, подкладывая в раковину испачканную кетчупом тарелку. – Шоколадное печенье. Чизбургеры с беконом, жареным луком и заправкой по-фермерски. Кукуруза в белом соусе. Все это любимые блюда твоей сестры.

Я кивнула. А что мне еще оставалось?

– И зачем ему все это понадобилось? Он что, вызывал души умерших с помощью бекона и чизбургеров? Как он тебе это объяснил?

Я пожала плечами, но врать и изворачиваться мне не хотелось (да и, скорее всего, это было бессмысленно), поэтому я сказала:

– Он говорит, что видел ее. Что она была здесь, в доме, и что она была голодной.

– Господи Иисусе! – Диана оперлась бедром о разделочный столик, обеими руками обхватив себя за плечи. – Ради бога, Джекс, скажи, что все это просто шутка! Сначала Лекси померещилась ему в бассейне, и он чуть не утонул, теперь она явилась ему в кухне и попросила что-нибудь перекусить! Ничего себе расклад!

– Он устал, он горюет и пьет.

Тут я подумала, что и сама недалеко ушла от Теда. Мне послышалось что-то в бассейне, мне почудилось, что я утопила фонарик и кто-то достал его для меня с глубины семи метров…

– Уж не собирается ли он потребовать, чтобы мы оставляли для нее еду, как Рита оставляла для Марты?

При звуке этого имени я вздрогнула, припомнив ту давнюю ночь, когда на спор пошла ночью к бассейну одна. Кого же я тогда видела?

Диана тем временем стала снимать с сушки тарелки. Она яростно терла их посудным полотенцем и складывала стопкой на столе.

– Меня это беспокоит, Джеки, – проговорила она. – Очень беспокоит. Горе – это одно, а вот галлюцинации… Это, как ты понимаешь, нечто совершенно другое. Кто-кто, а уж ты-то должна это знать.

– Да, – согласилась я. То, что происходило с отцом, очень напоминало экстремальную форму психического феномена, известного как отрицание реальности. Внутренне Тед был не в силах принять смерть дочери, вот он и вообразил, будто видит ее, разговаривает с ней. Я и сама, приехав в Бранденбург, уже не раз воображала, будто вижу Лекси. Я, как наяву, слышала ее голос и даже ловила себя на том, что разговариваю с ней. Потеря близкого человека – мощный стресс, защищаясь от которого психика пускает в ход самые причудливые защитные механизмы.

– Я думаю, что горе и алкоголь могли породить… – начала я.

– Надеюсь, ты его не поощряла? Не притворялась, будто веришь в весь этот бред?

– Конечно нет! – сказала я. Сказала слишком громко и слишком быстро.

Диана немного помолчала, словно размышляя, потом понесла вытертую посуду в буфет.

– Мне кажется, будет лучше, если я переночую здесь и сегодня, – сказала она наконец. – Нас, по крайней мере, будет двое. Вдруг среди ночи ему снова вздумается что-то приготовить или повезти Лекси кататься на машине? – Диана посмотрела на потолок, и я только сейчас заметила, что шаги наверху стихли. – Завтра утром первым делом надо будет взять у Вэл лодку и отправиться на озеро, чтобы развеять прах Лекси… Быть может, это убедит его в том, что ее больше нет, даст ему хоть какое-то чувство завершенности…

Больше нет…

– Чувство завершенности, – повторила я. Я не особенно верила в завершенность. По собственному опыту – рабочему и жизненному – я знала, что «окончательное решение проблемы» вещь чаще всего иллюзорная, ускользающая. Особенно если дело касалось горя, потери или даже просто ссоры. Лично мне всегда казалось, что гораздо продуктивнее было бы назвать эмоции своими именами и научиться жить с ними, чем, завязав чувства крепким узлом, утверждать, будто добился «завершенности».

Некоторое время мы молчали. Я домывала посуду, Диана убирала ее в шкаф.

– Слушай, Ди, давно хотела тебя спросить… Что тебе известно об отеле, который когда-то стоял на этом самом месте? Об отеле, который был здесь еще до того, как построили Ласточкино Гнездо?

Тетка прищурилась, словно смотрела на меня с очень большого расстояния.

– Немного. Кажется, он просуществовал всего год, а потом сгорел.

– Понимаешь, мне показалось странным, что в детстве я ни разу об этом не слышала. То есть я знала, что когда-то здесь был отель, но я ничего не слышала ни о пожаре, ни о людях, которые погибли.

– Ничего странного тут нет. – Диана вздохнула и устало потерла лоб. – В нашей семье не принято говорить о неприятных вещах. Мы верим, что если о чем-то не упоминать, значит, этого и не существует. Как будто реальность зависит от того, о чем мы говорим и о чем умалчиваем.

Я собиралась было заспорить, но осознала, что Диана права. Никто из моих родных никогда не говорил о том, что случилось с Ритой. А как мы поступили, когда у Лекси появились первые признаки психической болезни? Спрятали головы в песок, как страусы, наотрез отказываясь признать, что с ней, может быть, что-то не так.

– Лекси много узнала про отель, – сказала я. – Она провела целое исследование, изучила не только историю нашей семьи, но и историю Бранденбурга. Я нашла в ее бумагах старые газетные вырезки, землеустроительные планы, какие-то договоры. Все, что ей удавалось узнать об отеле и о земле, на которой он стоял, Лекси записывала в дневник. Сегодня мы с Райаном ездили к его бабке, у который есть целый альбом с фотографиями этого отеля. И она сказала, что показывала его Лекси.

Диана нахмурилась:

– Ты имеешь в виду Ширли? Я видела ее на траурной церемонии, и… по-моему, у нее не все дома.

– А знаешь, что еще сказала мне Ширли? Она сказала, что Лекс до сих пор здесь. В воде.

Тетка покачала головой:

– Твой отец готовит для Лекси чизбургеры, а Ширли считает, что она просто отправилась в бассейн поплавать. Обалдеть можно!.. – Она немного помолчала. – Знаешь, что я думаю? Выкинь-ка ты все эти бумаги и дневники или хотя бы спрячь обратно в коробки, в которые мы их сложили, а коробки заклей скотчем, чтобы не было соблазна снова рыться в этой… в этих записях. Мне кажется, что это – неподходящее занятие ни для тебя, ни для кого-либо другого. Во всяком случае – сейчас. Все эти записи… в первую очередь это история болезни твоей сестры. Разбираться в них сейчас тяжело, да и не время. Слишком рано.

– Но дневник Лекси – это не только история ее болезни, но и история ее жизни. История человека, которым она была.

Диана прикусила губу, покачала головой:

– Нет. Лучше всего убрать его подальше. Вот увидишь, когда ты вернешься домой, твой разум очистится и ты будешь воспринимать все это… несколько иначе.

Я хотела сказать, что не могу уехать, не разобравшись во всем как следует, но тетка не дала мне этой возможности.

– Не сто́ит принимать важные решения прямо сейчас, – сказала она. – Ты ведь не собираешься переехать в Ласточкино Гнездо насовсем? Нет, я, конечно, была бы не против, чтобы ты жила поблизости, а не на другом конце страны, но мне кажется, что это не самая лучшая идея. Ты… тебе не надо оставаться здесь, в этом доме.

Казалось, эта возможность ее не на шутку пугает, и я спросила без обиняков:

– Скажи, ты уже видела здесь что-то странное? Здесь или… в бассейне?

Она покачала головой:

– Разумеется, нет. Дело лишь в том, что твоя сестра умерла именно здесь, а я знаю, что ты винишь в этом себя. Для этого, разумеется, нет никаких оснований, и тем не менее… Сказать по правде, я и сама чувствую себя виноватой. Кроме того, вся эта старая история с отелем, все эти записи, которые Лекси сделала во время обострения… это не…

– Здесь она жила, – перебила я. – И она любила этот дом, любила бассейн. И бабушка их тоже любила. – Я с вызовом взглянула на нее, упрямо выставив подбородок. – Я пока еще не решила, как быть с домом. В воскресенье я улечу – у меня есть кое-какие важные дела по работе, но, как только я решу хотя бы самые острые проблемы, я приеду сюда снова, чтобы действительно во всем разобраться, расшифровать записи и дневники…

– И что ты надеешься найти? – спросила Диана.

– Пока не знаю, но я уверена…

Она взяла меня за руку:

– Что бы ты ни обнаружила, это не вернет Лекси. И ничего не изменит. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Понимаю.

Но в ушах у меня колоколом звучали слова Ширли:

«Сходи к бассейну, детка. Там ты найдешь свою сестру».

* * *

Пожелав друг другу спокойной ночи, мы с Дианой наконец отправились спать. Я захватила из кухни отцовский альбом с эскизами и, крепко прижимая его к груди, крадучись поднялась к себе в комнату: почему-то мне казалось, что Тед может вспомнить о нем и потребовать назад. Правда, совсем недавно он сам показывал мне эскизы, но, взяв альбом без его разрешения, я, пожалуй, нарушила границы приличий.

Бесшумно затворив за собой дверь спальни, я села на кровать, держа альбом на коленях. Лекси смотрела на меня с комода.

«От любопытства кошка сдохла», – словно предупреждала она.

– Заткнись, – сказала я ей и открыла альбом.

И вздрогнула.

Еще одна Лекси смотрела на меня со страницы. Она была изображена в бассейне: на губах улыбка, поднятая рука манит: «Иди скорее! Вода сегодня отличная!»

У меня перехватило дыхание, но минуты через полторы я пришла в себя настолько, что смогла перевернуть еще несколько страниц. На них тоже была Лекси: она стояла рядом со своим столиком для рисования на чердаке или сидела на краешке отцовской кровати. Несколько эскизов явно были сегодняшними: на них Лекси сидела за кухонным столом, заваленным едой. Я переворачивала страницы, и мое тело словно пронзали ледяные молнии. Отец верно подметил и передал все детали: наклон носа, влажные волосы, россыпь веснушек, крошечную ямочку на щеке, которая становилась видна, когда Лекси ухмылялась. Но хуже всего были глаза. О, какие это были глаза!.. Они смотрели прямо на меня, затягивали, парализовали волю. В их взгляде светился вызов: только попробуй не поверить в меня! Только попробуй не поверить, что я нашла способ вернуться! На всех рисунках Лекси была голышом: ноги скрещены, локти упираются в столешницу. Но с чего бы Теду вздумалось рисовать дочь обнаженной?.. И откуда он знал все подробности ее телосложения, каждую складку кожи, каждый маленький шрам, каждое родимое пятнышко?

Положив альбом на покрывало, я достала телефон и посмотрела на экран. По-прежнему ни одного сообщения от матери Деклана. Тогда я вбила в поисковик слова «Отель «Бранденбургский источник». Первой в списке оказалась ссылка на любительский блог «Нелли исследует загадочные места Новой Англии». Открыв указанную страницу, я наткнулась на снимок отеля, очень похожий на тот, который показывала мне Ширли. Внизу было написано:

ПРОКЛЯТИЕ БРАНДЕНБУРГСКОГО ИСТОЧНИКА

Город Бранденбург находится в юго-восточной части штата Вермонт, почти на границе с Нью-Гэмпширом. Даже в наши дни этот город чрезвычайно мал, однако о нем ходит немало самых мрачных легенд.

Дело в том, что почти в самом центре города находятся природные минеральные источники, якобы обладающие могучей целительной силой. На протяжении многих поколений люди приезжали в Бранденбург со всей страны, чтобы пить «волшебную» воду или принимать лечебные ванны. Утверждалось, что вода источников излечивает подагру, туберкулез, артрит, ревматизм, хронические боли любого происхождения и многие другие болезни. Местные жители утверждают, что погружение в источник способно излечить даже боль от потери любимого человека. Индейцы, которые обитали в этих холмистых местах задолго до прихода белых поселенцев, поклонялись источнику, считая его дверью между мирами. В их дошедших до нас сказаниях содержится недвусмысленное предупреждение ни в коем случае не использовать воду источника, которая может не только излечить человека от любой болезни, но и принести ему бесчисленные беды и несчастья.

Легенды, возникшие несколько ближе к нашему времени, повествуют о Хозяйке Источника, которая появляется из воды и заманивает мужчин и женщин обещанием богатства и несокрушимого здоровья, а потом топит в самой глубокой части водоема. В разных вариантах Хозяйка может принимать облик юной девушки, девочки или сгорбленной старухи с зелеными, как тина, волосами и кривыми когтями вместо пальцев.

Первым, кто решил извлечь выгоду из целебных свойств воды, стал некий Нельсон Девитт. В 1850 году он открыл в Бранденбурге пансион для тех, кто приезжал лечиться к источнику. Впоследствии он начал разливать целебную воду в бутылки и отправлять их поездом в Бостон и Нью-Йорк, где она продавалась как «Чудесный эликсир Девитта – верное средство от любых болезней». Однако всего через полгода Девитт утонул в бассейне, в котором накапливалась вода. Его работники утверждали, что незадолго до этого он сошел с ума: они якобы видели, как их босс, стоя на коленях на краю бассейна, разговаривает с ним и что-то у него просит.

После смерти Девитта пансион был закрыт, а несколько десятилетий спустя наследники продали земельный участок с источником известному предпринимателю Бенсону Хардингу, владевшему в штате Нью-Йорк несколькими крупными гостиницами, в том числе – широко известным курортом «Звезда Саратоги». Хардинг, по-видимому, не верил в проклятия. Обладая немалым опытом в гостиничном бизнесе, он был уверен, что его ждет очередной успех.

Строительство нового отеля продолжалось шесть лет – в первую очередь из-за целого ряда проблем. Поезда, которые везли для отеля строительные материалы, сходили с рельсов, рабочие разбегались, обширный котлован несколько раз затапливало грунтовыми водами, фундамент трескался в результате прорыва труб. И все же отель «Бранденбургский источник» был построен и весной 1929 года распахнул свои гостеприимные двери для первых постояльцев.

Увы, планам Хардинга не суждено было осуществиться. Похоже, он напрасно не верил легендам. Уже очень скоро ужасные беды обрушились и на самого предпринимателя, и на его родственников, и на клиентов бранденбургского отеля. Вскоре после открытия в источнике утонула семилетняя дочь одного из постояльцев. Маленькая Марта Вудкок, приехавшая в отель с родителями и младшим братом из Клермонта, Нью-Гэмпшир, играла возле бассейна без присмотра и упала в воду. Спасти ее не удалось. После этого случая Бенсон Хардинг распорядился поставить вокруг бассейна ограду, оборудовал на берегу стенд со спасательными средствами и нанял профессиональных пловцов, которые должны были дежурить у воды. Кроме того, посещение источника было ограничено только дневными часами.

К сожалению, принятые меры не помогли. Уже осенью 1929 года в отеле произошла новая трагедия. На этот раз в бассейне утонула жена Бенсона Хардинга, миссис Элиза Хардинг, а спустя две недели отель был уничтожен страшным пожаром, во время которого погибли 15 из 24 постояльцев. От великолепного трехэтажного здания остался только подвал, почти полностью затопленный водой, которая по трубам подавалась из источника в номера. Сам Бенсон Хардинг не пострадал, но в Саратогу он вернулся уже совсем другим человеком – опустошенным и несчастным, потерявшим всякий интерес к жизни. Дела его шли все хуже, вскоре последовало банкротство, и спустя год Бенсон Хардинг покончил с собой.

Так проклят ли бранденбургский источник? Пусть каждый решает сам, однако череда необъяснимых трагедий невольно наводит на мысль о сверхъестественном.

Примечание: в настоящее время источник находится в частном владении и закрыт для широкой публики.

Я перечитала статью несколько раз, чувствуя, что голова у меня идет кру́гом. Девочке, которая утонула в бассейне отеля, было семь лет. И ее звали Марта Вудкок.

Марта В.!

Выдуманная подруга Риты!

Маленькая девочка, которая живет в бассейне и иногда выходит на берег. Девочка, которую никто, кроме Риты, не видел.

Никто? Но ведь я тоже однажды ее видела!..

Я спрятала телефон обратно в сумочку и бросила еще один взгляд на раскрытый альбом на кровати. Со страниц продолжала улыбаться Лекси. Улыбка ее была победной и торжествующей.

– Ты знала, – проговорила я. – Ты догадалась…

Поднявшись, я прошла в угол, где были сложены картонные коробки с бумагами, и принялась рыться в них, пока не нашла то, что искала.

Листок бумаги в клеточку, на котором рукой Лекси было написано:

Нельсон Девитт

Марта В.

Элиза Хардинг

Рита Харкнесс

Все, кто в разное время утонул в источнике.

Или, может быть, не все?..

На мгновение я задумалась, не добавить ли мне к списку пятое имя. Имя моей сестры.

«Послушай, что́ я тебе скажу!..» – Голос Лекси прозвучал у меня в голове отчетливо, как наяву, и я невольно затаила дыхание, изо всех сил напрягая слух. Кажется, я схожу с ума, промелькнула в мозгу шальная мысль. Смерть сестры, возвращение сюда, в Ласточкино Гнездо, – вынести все это оказалось мне не под силу. Я спятила, точно!.. Так я думала, но продолжала прислушиваться, однако вместо голоса Лекси я услышала голос отца, доносившийся сквозь открытое окно.

– Пожалуйста. Прошу тебя!.. – повторял он снова и снова.

Я подошла к окну, открыла противомоскитную раму и, высунувшись как можно дальше, вытянула шею, пытаясь разглядеть бассейн. Должно быть, когда-то и моя мать (она жила в этой комнате, когда была маленькой) точно так же выглядывала в окно, гадая, с кем же разговаривает снаружи ее сестра Рита – с подругой, которую она себе придумала, или же с реальной Мартой.

Мне вспомнился рисунок на крышке коробки со «Змеями и лестницами». Маленькая девочка в голубом платьице – Марта В. 7 лет.

Тед сказал что-то еще, чего я не расслышала, потом женский голос отчетливо произнес:

– Тсс! Никому ни слова!

Этот голос я узнала бы где угодно.

Лекси! Это была она!!!

Я так резко дернулась назад, в комнату, что треснулась головой об оконную раму. Из глаз посыпались искры.

– Ч-черт!.. – Потирая ушибленное место, я выбежала в коридор и налетела на Диану, одетую в любимую старую футболку с «Нирваной» и беговые шорты Лекси.

– Черт! – повторила я, на этот раз – испуганно. В первую секунду мне показалось, что передо мной призрак.

– Мне что-то послышалось, – сказала тетка, придерживая меня за плечи. – Где твой отец? В комнате его нет!..

– Он пошел к бассейну! – почти выкрикнула я и, вырвавшись, бросилась к лестнице.

Там с ним – Лекси. Она вернулась!

Диана мчалась следом. Прыгая через ступеньки, мы спустились по лестнице и выбежали в прихожую. Входная дверь была распахнута настежь. Я рванулась к ней, но нога у меня поехала, и я едва не упала. Лишь в последний момент я сумела сохранить равновесие, удержавшись за стену рукой.

Повсюду на каменном полу прихожей поблескивали лужи воды.

Не лужи. Следы. Следы мокрых ступней.

Ее следы.

– Осторожней, здесь мокро! – крикнула я Диане, хотя она наверняка видела, как я поскользнулась. Взгляд мой упал на кота, который, забившись в дальний угол, неотрывно смотрел на входную дверь. Шерсть у него на спине поднялась дыбом, глаза сверкали.

– Пожалуйста! – донесся снаружи голос Теда, но на этот раз он не говорил, а кричал.

Я выбежала из двери, пересекла подъездную дорожку и помчалась по дорожке, ведущей к бассейну. Калитка в ограде была открыта. Вот и бассейн, но возле него был только мой отец.

И никакой Лекси.

– Тед! – позвала я, притормаживая, чтобы не поскользнуться на мокром граните.

Отец сидел на корточках у дальнего конца бассейна, держа что-то в вытянутых руках, и я напрягла зрение, пытаясь разобрать, что же это такое. Какая-то банка?.. Шкатулка?.. Больше похоже на банку с крышкой, которую Тед пытался открыть, подцепив ногтями.

– Стой! Что ты делаешь?! – выкрикнула Диана, обгоняя меня.

Только теперь до меня дошло, что́ это может быть. Отец держал в руках пластмассовую урну с прахом Лекси. Крышка наконец поддалась, и он, достав из урны пластиковый пакетик, поднял его над водой, словно ожидая какого-то знака или знамения, но вода, на которую был устремлен его неподвижный взгляд, была, как обычно, безмятежна и темна.

– Нет! – снова крикнула Диана, подбегая к нему. – Прекрати сейчас же! Остановись!

Но было поздно. Отец перевернул пакет и одним взмахом вытряхнул все, что осталось от тела Лекси, в темную как чернила воду. Он не произнес ни слова. Не попрощался с дочерью, не сказал, как мы ее любили. Его движения были угловатыми и резкими – так вытряхивают пыль из мусоросборника автомобильного пылесоса.

– Не-е-ет!!! – взвизгнула Диана.

Отец посмотрел на нее отрешенным взглядом.

– Так хотела Лекс, – проговорил он. – Она сама мне сказала.

– О боже! – Диана остановилась в нескольких футах от него. – Что ты наделал?! – Она посмотрела на пустой пакет в его руках, потом перевела взгляд на поверхность воды, чуть припорошенную слоем тончайшего пепла. – Что ты наделал, Тед!.. – повторила Диана и вдруг заплакала. Сделав несколько неверных шагов в сторону, она рухнула в шезлонг и зарыдала, закрыв руками лицо.

Я еще никогда не видела, чтобы моя тетка так плакала.

Отец посмотрел на меня, и его глаза приоткрылись чуть шире.

– Разве ты не понимаешь?.. – произнес он с каким-то странным нажимом. – Твоя сестра так хотела. Она сама мне велела! Она сказала – так ей будет легче вернуться. Вернуться, чтобы остаться насовсем.

Я смотрела, как серый пепел темнеет, намокая, и крупинка за крупинкой погружается в воду, растворяясь в ней.

– Смотри! – воскликнул Тед, показывая рукой куда-то на центр бассейна. Смотри же, вон она!

Я обернулась. Там, куда указывал отец, на поверхности воды появилось какое-то пятно. Оно было чуть светлее воды и имело форму сердца, каким его рисуют на праздничных «валентинках».

Я затаила дыхание.

По зеркально-гладкой поверхности бассейна пробежала легкая рябь.

Прищурившись, я шагнула вперед, опасно балансируя на самом краю. В ноздри мне ударил тяжелый железистый запах, похожий на запах крови.

На мгновение мне показалось, будто я действительно что-то вижу – светлое пятно в глубине.

Словно бледная рука тянулась к поверхности из бездонного мрака.

– Лекс?.. – произнесла я одними губами. – Лекси?..

Потом я моргнула, и видение пропало.

Глава 26

20 августа 1930 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

К источнику мы ездили уже дважды.

Пока мы ежедневно даем Мэгги по нескольку капель воды, все идет просто прекрасно, но, как только вода заканчивается, ее здоровье резко ухудшается. К счастью, теперь у нас всегда есть запас, и наша девочка растет не по дням, а по часам. У нее отличный аппетит, крепкий сон и смышленая розовая мордашка. Уилл регулярно ее обследует, но никаких проблем, или, как он выражается, «патологий», у Маргарет нет. Ее сердечко в полном порядке, и легкие тоже. Каким образом вода помогает нашей девочке, Уилл объяснить не может, но не сомневается, что Мэгги жива только благодаря ей.

Оба раза мы ездили в Бранденбург летом. Погода стояла прекрасная, и помимо рюкзаков с пустыми бутылками и банками мы брали с собой сумку с продуктами для небольшого пикника на природе.

По дороге к источнику я твердила себе: «Я – миссис Монро, и мы с мужем и маленькой дочкой едем за город на прогулку. Мы расположимся на мягкой траве и устроим пикник. Я приготовила нам бутерброды с ветчиной и салатом и бутылку с холодным лимонадом, а на десерт у нас будет пирог с вареньем».

Источник как будто ждал нас. Ждал и не сомневался, что мы придем. Так, во всяком случае, мне казалось. Дорогу мы теперь находили без труда – не приходилось даже спрашивать, как проехать, куда свернуть. Покосившиеся каменные ограды, старые фермы, амбары, пастбища и неработающая лесопилка – все эти ориентиры и приметы были нам уже хорошо известны.

Возле отеля все оставалось как прежде. Правда, поднявшаяся трава почти скрыла дорожки, а розарий, за которым никто не следил, разросся и одичал. Колючие побеги свалились со шпалер и вились по самой земле, но зато все они были сплошь покрыты крупными цветами, наполнявшими воздух густым, сладким ароматом, от которого начинала кружиться голова.

«Что же вы встали? Подходите ближе!» – словно говорил нам сад, но я никак не могла решиться. Я слишком боялась того, что́ я могла увидеть в самой его середине – того, что до поры до времени затаилось в полусгнившей, покосившейся беседке.

В последний раз, когда мы приезжали к источнику, Уилл, увидев, что я залюбовалась садом, предложил мне выкопать несколько розовых кустов, чтобы посадить их у нас дома, но его предложение неожиданно меня испугало.

– Н-нет, лучше не надо… – ответила я и даже слегка попятилась. В этот момент я была совершенно уверена, что в беседке, скрытой ветвями роз, шевельнулась какая-то тень. Там определенно было что-то, и я повернулась к Уиллу. Я думала, что он тоже заметил это, но Уилл только покачал головой.

– Жаль, – проговорил он совершенно спокойно. – Такая красота пропадает зря!..

Потом мы стали наполнять водой привезенные емкости, и все время меня не покидало ощущение, будто из беседки за нами наблюдают. Потом что-то яркое промелькнуло на опушке леса.

– Смотри! – воскликнула я, показывая в ту сторону рукой.

И мы увидели…

Это был один из павлинов. С пронзительным криком он скрылся в листве.

* * *

Уилл уехал на несколько дней, оставив нас одних. Как он сказал, ему нужно было побывать в Саратоге по делам. Перед поездкой он целую неделю сидел по вечерам в своем кабинете, что-то подсчитывал и делал какие-то наброски или чертежи. Когда я спросила, чем он так занят, Уилл ответил, что у него появилась одна интересная идея, которую ему хотелось бы как следует обдумать.

Все это было очень таинственно, но я не стала настаивать.

Теперь, отправляясь играть в бридж, я брала с собой Маргарет. Все леди, члены нашего клуба, ласкали и баловали ее, брали по очереди на руки и восхищались ее цветущим видом. «Малышка просто прелесть! – говорили они. – И какая красивая! Настоящая маленькая фея!»

Я соглашалась. О своих ночных кошмарах я никому не говорила.

Даже Миртл.

* * *

На четвертый день Уилл вернулся из поездки и привез нам подарки: крошечный свитер из ангорской шерсти для Маргарет и крепкие кожаные башмаки для меня. Нам это пригодится в нашей будущей загородной жизни, сказал он. Настроение у него было превосходное – Уилл разрумянился и едва не подпрыгивал на месте от возбуждения.

– Знаешь, с кем я встречался в Саратоге? – спросил он. – С Бенсоном Хардингом!

– С тем самым?.. – переспросила я недоверчиво. При упоминании этого имени мое горло судорожно сжалось – я вспомнила бедняжку Элизу, вспомнила пожар, который уничтожил отель.

Уилл кивнул:

– Он почти разорился, бедняга. Похоже, после смерти жены он так и не оправился. Я сказал ему, что хотел бы купить земельный участок, где стоял отель, и спросил, сколько он за него хочет. И – представляешь?.. Бенсон предложил мне разыграть этот участок в карты. Если я выиграю, сказал он, я могу забирать участок вместе с источником. Но, если я проиграю, мне придется отступиться и навсегда забыть о своем намерении его приобрести. В общем, как распорядится удача, добавил он.

– В карты?

– Да, в покер. Мы сели играть, и удача мне улыбнулась: при первой же сдаче у меня на руках оказался королевский флеш, у него – две пары. В общем, теперь и источник, и двадцать акров земли вокруг него принадлежат нам с тобой!

Мое сердце отчаянно билось в груди, кровь шумела в ушах как океанский прибой.

– Но… разве так можно? Я имею в виду – это законно?

– Абсолютно законно. Мы сразу поехали к нотариусу, подписали договор, и я получил свидетельство о собственности. Эта земля наша, Этель! – С этими словами Уилл достал из портфеля бумаги и показал мне. Он выглядел таким счастливым, таким довольным, что мне не оставалось ничего другого, кроме как притвориться, будто я тоже рада, но в душе у меня нарастало какое-то тревожное предчувствие.

И страх.

К счастью, Уилл ничего не заметил. Он подхватил меня на руки и закружил по кухне. Наконец он опустил меня на пол, снова полез в портфель и достал что-то вроде большого блокнота.

– Вот погляди, я здесь набросал дом, который мы там построим. Это будет большой каменный дом, похожий на за́мок. Ведь ты мечтала жить в замке, когда была маленькой, правда?

Он раскрыл блокнот, и я увидела аккуратный рисунок каменного дома с большими арочными окнами, с черепичной крышей и высокими остроконечными башенками. «Ласточкино Гнездо» – было написано под рисунком.

– И в самом деле похоже на замок! – сказала я, целуя Уилла в щеку. Я старалась улыбаться, чтобы он думал, будто я тоже рада. Потом я под каким-то предлогом удалилась в ванную комнату и уколола себя булавкой семь раз подряд. Смахнув с ресниц слезы, я увидела, что красные точки на бедре расположились в виде очертаний дома с высоким коньком. Я попыталась стереть их, но только размазала кровь по ноге.

Глава 27

21 июня 2019 г.

– Как дела, Джеки? – спросил Райан. – Только честно?..

Я отправилась к нему, потому что не знала, кому еще можно рассказать о том, что́ случилось с прахом Лекси. Сейчас мы сидели за угловым столиком в «Голубой цапле» и пили латте с горячими булочками. Из колонок лился мелодичный софт-рок 70-х, группа «Америка» исполняла «Жестяного человека». Именно такую музыку всегда предпочитали родители Райана.

Я потерла глаза.

– О’кей. Если честно, то… мне кажется, будто я схожу с ума, – сказала я и замолчала. Я вдруг обнаружила, что совершенно не представляю, с чего начать. Я была совершенно не готова рассказывать ему ни о том, как уронила фонарик в бассейн, а потом нашла его на берегу, ни о том, что имя реальной девочки, которая утонула в бассейне в 1929 году, совпало с именем воображаемой подруги моей тетки Риты. В конце концов, Марта – не такое уж редкое имя, не так ли?

Наконец я сказала:

– Мой отец утверждает, что видел Лекси. Что она приходила в дом и разговаривала с ним. В подтверждение своих слов он предъявил эскизы, которые он сделал якобы во время ее визитов. Он запечатлел ее на чердаке, в комнате, на кухне… Наверное, Тед смог бы нарисовать ее и по памяти, но есть некоторые детали, подробности… Они-то и беспокоят меня больше всего. Есть вещи, о которых он не мог знать, если только не увидел их своими глазами.

– Где сейчас твой отец? – спросил Райан. Его голос звучал абсолютно серьезно, и я почувствовала некоторое облегчение. В глубине души я боялась, что он меня просто высмеет.

– В доме, где же еще. С ним сейчас Диана. Она считает, что у него был нервный срыв или что-то вроде того.

– А что думаешь ты?

Я думаю, что нервный срыв случился со мной.

– Вчера вечером, после того как Тед вы́сыпал прах Лекси в бассейн, он показал на воду и сказал, что она там. Что он ее видит… – Я ненадолго замолчала, чувствуя, что вступаю на зыбкую почву. Видела ли я что-то сама? И что я видела? А главное, стоит ли рассказывать об этом Райану?

В этой воде есть только то, что мы носим в себе…

– Я тоже кое-что видела, – призналась я наконец. – Что-то белое. Словно рука протянулась со дна, поднялась над поверхностью и тут же исчезла.

Райан коротко взглянул на меня, но сразу же опустил взгляд и уставился на свой кофе. Я, однако, заметила, что он сильно побледнел. Я уже хотела спросить, что это с ним, но как раз в этот момент к нам подошла Терри, которая держала в руках только что вынутый из духовки пирог с малиной.

– Доброе утро, Джеки, – приветливо сказала она. – Я рада, что ты зашла. Как дела? Держишься?

Я улыбнулась в ответ:

– Спасибо, все в порядке.

– А как поживает твой папа?

– Сами понимаете, ему нелегко… Но он старается.

– Вы еще долго у нас пробудете?

– В воскресенье мы оба улетаем.

– Что ж, я понимаю, у вас обоих есть свои дела… Но, Джеки, если получится, постарайся перед отъездом еще раз повидать мою маму. Она была очень рада, когда ты навестила ее в Эджвуде. Думаю, ей хотелось бы попрощаться с тобой.

Я кивнула:

– Я постараюсь.

Терри вернулась за прилавок, и я снова повернулась к Райану:

– Не исключено, что нервный срыв пережил не только мой отец. – Я через силу усмехнулась. – Быть может, причина в том глубоком горе, которое я испытываю. Или в ощущении вины. Или в простом недосыпе… или во всем сразу. Как бы там ни было, я…

– Я не думаю, что ты сошла с ума, – перебил Райан. Говорил он тихо, чтобы не услышала его мать. Впрочем, Терри уже исчезла, оставив за кассой какого-то незнакомого парня с пирсингом в носу.

– Не думаешь?..

– Нет. И Лекси, мне кажется, тоже не была сумасшедшей. – Он набрал полную грудь воздуха и выпалил: – Она говорила мне, что в бассейне совершенно точно что-то есть… Что-то ужасное. И это что-то обитает там уже много-много лет. Может, даже столетий.

Я почувствовала, как зашевелились волосы у меня на затылке.

– Лекси сказала тебе такое? Когда?!

– Когда мы разговаривали с ней в последний раз. Мы сидели здесь, на этом самом месте, но я… В общем, тогда я подумал, что Лекси верна себе и что от нее можно ожидать еще и не такого…

– А теперь?

Райан разломил булочку, лежавшую перед ним на тарелке.

– Я должен сказать тебе одну вещь, – проговорил он, не глядя на меня.

– Хорошо, скажи, – ответила я, хотя вовсе не была уверена, что все действительно так уж хорошо, а главное – что я хочу слышать то, чем он собирался со мной поделиться.

– В тот день, – ну, когда мы с ней разговаривали в последний раз, – Лекси вдруг спросила, помню ли я, что случилось, когда мы соревновались, кто глубже нырнет… – Его голос вдруг стал тонким и ломающимся, словно Райан у меня на глазах превращался в двенадцатилетнего подростка.

Я кивнула:

– В тот день, когда ты в последний раз купался в нашем бассейне?

– Да. В общем, она спросила, не видел ли я чего-нибудь в воде… – Он нахмурился и глубоко вздохнул. – Я ответил, что ни черта не видел. И тут Лекси неожиданно разозлилась, разозлилась по-настоящему. Она сказала, что не верит мне, потом откинулась назад, сложила руки на груди и заявила, что никуда не уйдет, пока я не скажу правду. Я твердил, что ничего не видел, а она смеялась и кричала: «Лгунишка, лгунишка, твои горят штанишки…».

– Так вы из-за этого поссорились?

Он кивнул.

– Я стоял на своем, говорил, что под водой ничего не было и не могло быть, я даже намекнул, что она просто спятила, если думает иначе… Это, конечно, было довольно гнусно с моей стороны, но… – Райан отвернулся и потер лоб. – Но ничего не помогало. Лекси все сердилась, а потом заявила, что вода обладает такой огромной силой, потому что ее главный секрет остается секретом. Потому что никто никогда не говорит о том, что́ он видел на дне, потому что никто не обсуждает то, что там происходит. После этого Лекс сорвалась с места и выбежала вон. Больше я ее не видел…

Райан посмотрел на булочку, которую он успел разломить уже на десяток кусков, и отодвинул от себя тарелку.

– Проблема в том, Джекс, что я… что я ей солгал. В тот день я действительно кое-что видел, но… То, что я видел, просто не могло существовать. Ни тогда, ни теперь. Наверное, именно поэтому мне стало казаться, что если я не буду об этом говорить, то, что́ я увидел, со временем станет не таким реальным. И не таким страшным.

Я кивнула. Его речь звучала сбивчиво, почти бессвязно, но я прекрасно его поняла. Поняла и собрала все силы, готовясь выслушать то, что́ он мне скажет.

– И что же это было?

Последовала долгая пауза. Наконец Райан сказал:

– Это была девочка. Маленькая девочка с темными волосами и глазами. На ней было что-то надето – то ли белое платье, то ли ночная рубашка. Она схватила меня за ногу и потащила за собой в глубину…

Я слушала Райана и чувствовала себя так, словно я снова плаваю с сестрой в бассейне и мои глаза широко открыты. Но теперь я знала, что́ я могла увидеть там, в глубине…

– …Наверное, это звучит как полный бред, но я ничего не выдумал. Я клянусь – это было на самом деле!

– Это не бред, – сказала я, но моя рациональная половина на мгновение взяла верх, и я добавила: – Но ведь вода на глубине такая темная!..

Давай-давай, Джекс, успокаивай себя!

– Вечером, когда я вернулся домой, – продолжал Райан, – у меня на ноге, кроме царапин, появился синяк. Вся лодыжка почернела и распухла – с такой силой схватила меня эта… в общем, то, что живет в воде.

То, что живет в воде…

– Ну, как думаешь, я свихнулся?

Я покачала головой.

– Если ты и свихнулся, значит, и я тоже, – сказала я и глубоко задумалась. На самом деле я была не лучше Райана – скрытность давно стала моей второй натурой. Никому и никогда я не рассказывала о том, что мне довелось видеть, испытать, почувствовать. Единственным человеком, с которым я была более или менее откровенной, была Барбара, мой психотерапевт, но даже ей я не рассказывала всего. Потом я вспомнила слова Дианы, которая довольно точно определила наше общее семейное свойство, или, лучше сказать, порок. То, о чем мы не говорим, как будто перестает существовать. На протяжении десятилетий эта стратегия успешно работала, но к чему это в итоге привело? Я не очень долго пробыла социальным работником, однако мне было хорошо известно, что тщательно оберегаемые семейные тайны и секреты обладают свойством воспаляться, как гнойник, расти, превращаться в нечто более серьезное и страшное. Против этого существовало только одно средство – повернуться к проблеме лицом, вытащить ее на свет, обсудить во всех деталях. Только после этого можно было надеяться, что проблема перестанет быть проблемой, будет решена тем или иным способом или сойдет на нет сама по себе. Загнать проблему вглубь, молчать о ней означало создать десяток новых. Да, я прекрасно знала это правило, но использовать его в своей жизни мне все время что-то мешало.

Впрочем, еще не поздно было попробовать.

– Когда я была маленькой, – заговорила я очень быстро, чтобы не передумать, – я отправилась к бассейну ночью одна. Это было вскоре после того, как тебя что-то… оцарапало. И я… я тоже видела что-то. Или кого-то. Это была девочка…

– Темноволосая? В белой рубашке? – Райан смотрел на меня с надеждой, но и со страхом.

– Нет. У нее были светлые волосы и голубое платье. Я думаю… я думаю, это была Марта.

– Какая еще Марта? Кто это?

– Воображаемая подруга моей второй тетки, Риты. Семилетняя девочка, которая жила на дне бассейна, но иногда выходила из него на сушу.

– Господи! – вырвалось у Райана.

– Что касается девочки, которую видел ты… – Я сглотнула. То, что́ я собиралась сказать, не укладывалось ни в какие рамки. – Мне кажется, это была Рита.

Райан откинулся назад. Поставив стул на две задние ножки, он слегка раскачивался вперед и назад.

– Марта… она тоже реально существовала, но давно, – продолжала я. – Во всяком случае, я так думаю… Семилетняя Марта Вудкок утонула в источнике в 1929 году. Лекси узнала об этом, когда изучала историю отеля, который стоял когда-то на месте нашего дома. Я нашла страницу из ее дневника, где перечислены имена тех, кто когда-то утонул в бассейне.

– Ты хочешь сказать, что… что девочки, которых ты и я видели в бассейне, – обе в нем утонули? – Райан с силой потер лицо. – Знаешь, теперь я вспоминаю еще кое-что из того, что говорила Лекси. Тогда я был не готов воспринимать ее слова и поэтому просто пропустил их мимо ушей, но теперь… Лекси тоже кого-то видела.

– Кого же? Одну из девочек?

– Нет. Она сказала – это была бледная темноволосая женщина. Взрослая.

Короткий сон после ночного купания. Женщина из альбома Лекси!

– Лекси говорила – она тоже появилась из бассейна. А еще она говорила, что там, на дне, есть и другие. Она их тоже видела, но потом решила, что, быть может, на самом деле там есть только одна… одно существо, которое может принять какой угодно облик.

– Не понимаю, – сказала я.

– Я тоже сначала не понял. Лекс говорила очень быстро – ну, ты знаешь, как она умеет… умела. Она сказала, что с каждой поглощенной жизнью это существо становится сильнее. Именно поэтому вода из бассейна может исцелять любые болезни, исполнять желания и все такое… Она как бы завладевает этими людьми, удерживает, растворяет в себе. Каждый, кто утонул в источнике, становится его частью и… – Он тряхнул головой. – Когда я все это слушал, мне казалось – Лекси несет чушь, но теперь…

– Знаешь, что я тебе скажу, Рай? Все это просто… – Я запнулась. Просто что? Невозможно? Невероятно? Просто еще один образчик бреда, порожденного больной психикой?

– Когда твой отец высыпал в воду пепел, он сказал, что это она ему велела, так?.. – Теперь уже Райан заговорил быстро, словно у него в голове сами собой вставали на место фрагменты головоломки. – Возможно, это действительно так. Дело только в том, что он видел не настоящую Лекси и разговаривал не с ней, а с ее подобием. С фантомом, марионеткой, которая лишь исполняет волю того, кто на самом деле обитает на дне.

Я задумалась, но не о его словах, а о том, сколько раз моей сестре удавалось завлечь других в иррациональный сад своего безумия – завлечь вопреки их желанию и здравому смыслу. Даже сейчас, когда Лекси была мертва, она пыталась подчинить меня своей воле. Да и Райан, похоже, по-прежнему находился под ее влиянием.

– Все это, конечно, полный бред, – снова сказал он, потирая лицо ладонями. – И все же, Джеки… Как бы ни обстояло дело в действительности, мне кажется, что тебе не стоит оставаться в Ласточкином Гнезде. Это может быть… опасно.

Казалось, он искренне обеспокоен и боится. Совсем как тот двенадцатилетний мальчишка, который без оглядки бежал прочь от бассейна.

– Поверь, – продолжал Райан, – будет гораздо лучше, если ты и твой отец проживете оставшиеся до вашего отъезда дни у Дианы. Или у меня – у нас как раз есть свободная комната. Где угодно, лишь бы подальше от этого дома и бассейна!

Я поморщилась. Мне казалось, что кофе, который я выпила, сейчас прожжет у меня в желудке дыру. Чтобы как-то потушить пожар, я отломила кусочек булочки, но почувствовала, что все равно не смогу его проглотить, и положила обратно на тарелку.

– Я улетаю послезавтра, – сказала я. – И Тед тоже. Думаю, даже если мы останемся в Ласточкином Гнезде, за оставшиеся полтора дня с нами ничего не случится.

На этом наш разговор закончился. На прощание Райан крепко меня обнял.

– Будь осторожна! – прошептал он мне на ухо, но прозвучало это скорее как угроза, чем как предупреждение.

* * *

Выйдя из «Голубой цапли», я сразу же позвонила Барбаре и, шагая по направлению к Ласточкиному Гнезду, рассказала ей обо всем, что случилось.

– Да это же типичный случай folie à deux![11] – воскликнула она.

– Что-что? – переспросила я.

– Folie à trois, если точнее. А если считать и твоего отца, то folie à quatre.

– Извини, но по-французски я знаю только «спасибо» и «пожалуйста».

– Это коллективное помешательство, – пояснила Барбара. – Совместная мания, когда бредовые идеи и галлюцинации передаются от человека к человеку. Встречается не так уж редко… В твоем случае, я думаю, речь может идти о семейной мании.

– Спасибо, ты меня очень утешила, – сказала я. – Главное, я так и не поняла: я спятила или нет?

Прежде чем ответить, Барбара долго молчала. Так долго, что мне сделалось не по себе.

– Это все го́ре, Джеки, – промолвила она наконец. – Горе и скорбь. Неожиданная утрата единственной сестры стала для тебя сильным стрессом, к которому прибавились и неизбежное в таких обстоятельствах чувство вины, и сожаление, и старые воспоминания. Кроме того, ты вбила в голову, что если ты разберешься в бумагах, которые остались от сестры, ты сможешь понять, что с ней случилось. Все вместе сделало тебя уязвимой, или, лучше сказать, излишне восприимчивой, к иррациональным теориям, домыслам и легендам. Тебе повсюду мерещится заговор, преступление, инопланетяне… даже не знаю – что еще! И на этом фоне…

– Лучше скажи, что мне делать? – довольно невежливо перебила я.

– Что делать? В первую очередь – контролировать себя. Придерживаться здравого смысла и логики и быть осторожной. Вдвойне осторожной! Я считаю, что самым разумным в данной ситуации было бы убрать эти бумаги подальше. Они никуда от тебя не денутся, если захочешь – ты сможешь разобрать их потом, когда уедешь из этого дома и когда твое горе хоть немного притупится. Когда, ты говорила, ты возвращаешься? В воскресенье? Вот и прекрасно! Время и расстояние помогут тебе излечиться от твоей навязчивой идеи.

– Ладно, – сказала я. Возразить мне и в самом деле было нечего.

– И самое главное, Джеки!.. – спохватилась Барбара. – Держись как можно дальше от этого проклятого бассейна!

* * *

За разговором я незаметно дошла до самого Ласточкиного Гнезда и очень удивилась, когда увидела на подъездной дорожке не только автомобиль Дианы, но и маленький красный «Фольксваген Жук». Калитка, ведущая к бассейну, была открыта, и я, припомнив советы Барбары и Райана, направилась туда, чтобы закрыть ее на щеколду. Быть может, думала я, я даже повешу на нее замок, а ключ выкину. Бассейн чуть поблескивал за кустами – как всегда, безмятежный, черный, как нефть, Казалось, он ждал меня. На гладкой, как полированный оникс, поверхности не было ни рябинки, и только солнце отражалось в ней, как в зеркале.

Но возле бассейна кто-то был. Я услышала женский голос, произносящий какие-то слова, и почувствовала, как часто забилось в груди мое сердце.

Но нет, это была не Лекси и не Рита. Это был живой человек, и я, крадучись, сделала несколько шагов вперед.

На краю бассейна стояла на коленях Диана. Наклонившись над водой, она что-то говорила, обращаясь то ли к себе самой, то ли неведомо к кому. Можно было подумать – она решила загадать желание. Рядом поблескивали на солнце несколько бутылок. Вот Диана взяла одну, погрузила в воду – и вздрогнула, заметив меня.

– Я не знала, что ты уже вернулась, – проговорила она. Лицо у нее было бледным, под глазами залегли фиолетовые тени.

– Что это ты делаешь? – спросила я, разглядывая бутылки. Три из них были уже заполнены водой, четвертую Диана прижимала к груди.

– Это для Терри. – Тетка слегка покраснела. – Она стала чувствовать себя лучше после того, как начала пить воду и купаться. Намного лучше. В прошлом году она не вставала с инвалидного кресла.

– Ты думаешь, ее вылечила вода?

Диана ненадолго задумалась.

– Не знаю. Главное, она сама в это верит. Наверное, этого достаточно.

Я внимательно посмотрела на тетку.

– Ты и Терри… – начала я, твердо решив добиться правды. Я устала от тайн и секретов, от всего, что мы столько времени скрывали друг от друга.

– Терри – моя старинная и самая близкая подруга, – сказала Диана.

– Не хочешь – не говори. – Я пожала плечами. – Просто мне кажется, что мы все – вся наша семейка – буквально утопаем в секретах. Как ты совершенно правильно сказала, это наш общий порок.

Как только что говорил мне Райан, Лекси считала, будто вода получает свою силу от тех, кто в ней утонул, но сейчас мне казалось: секреты, невысказанные тайны – вот что дает бассейну его странное могущество.

Диана молчала. Она посмотрела на бутылки с водой, потом перевела взгляд на дом и на тень, которую он отбрасывал на нас.

– Терри была моей первой любовью, – начала она неуверенно и, горько улыбнувшись, посмотрела на свое отражение в воде. – Мы были еще подростками, и конечно, нас не могло не испугать, когда мы поняли, что любим друг друга. На дворе были семидесятые, а в те времена сапфическая любовь была не в почете. И это еще очень мягко сказано…

– Об этом кто-нибудь знал? – спросила я. – Бабушка? Моя мама?

Диана покачала головой:

– Нет. Мы скрывали наши отношения. Тайна их только усиливала и в то же время делала… все более нездоровыми. Мы то расходились, разругавшись вдрызг, то снова сходились… Но, как мы ни старались, мы просто не могли обойтись друг без друга.

Улыбка Дианы была печальной, но глаза неожиданно вспыхнули, и я на мгновение увидела перед собой безумно влюбленную девочку-подростка, чья страсть только подогревается тайной и запретами.

– В общем и целом наши отношения были достаточно бурными. В конце концов мы расстались, решив жить «нормальной» жизнью, как все наши ровесницы. Мы разъехались, окончили колледж, вышли замуж… Но, наверное, не зря говорится, что первую любовь невозможно забыть. Я убедилась в этом на собственном опыте. – Диана снова обернулась на дом. – За всю жизнь я ни разу не испытала того, что было у нас с Терри. И в мечтах я снова и снова возвращалась к ней.

Я представила, как Диана на протяжении многих лет пыталась строить счастливую жизнь, а сама сохла по Терри, и у меня сердце стиснуло от жалости.

– Ну а сейчас?..

– Сейчас… сейчас все сложно, – сказала Диана, и ее лицо на миг окаменело.

– А что сейчас просто?.. – Я снова посмотрела на бутылки с водой и подумала о пепле Лекси, который мой отец высыпал в бассейн, о светлом пятне в форме сердца, которое померещилось мне в воде.

– Бассейн… – задумчиво проговорила Диана. – Он притягивает к себе всех нас, не так ли?

Я кивнула.

– Некоторое время назад, еще до того, как умерла мама, я приезжала сюда погостить, – сказала тетка. – Как-то я выпила лишнего и… В общем, я пришла сюда и загадала желание. Я хотела получить то, о чем мечтала всю жизнь, хотела вернуть Терри… – Она покачала головой. – Ты, наверное, назовешь меня идиоткой и будешь совершенно права, но…

– Я думаю, в этом нет ничего плохого, – сказала я. – Мы все мечтаем о чуде и хотим, чтобы наши мечты сбылись. Некоторые читают молитвы. Некоторые загадывают желания на падающие звезды. И если кто-то верит, будто эта вода обладает какой-то силой, способной исполнить его самое сокровенное желание, что ж… Ничего такого тут нет.

Диана снова покачала головой:

– Она обладает только той силой, какой мы сами ее наделяем.

– Но ведь твое желание исполнилось. Ты и Терри – вы снова вместе.

– Все не так просто, – повторила она.

Я согласно кивнула, думая, что она имеет в виду Рэнди, развод, необходимость по-прежнему сохранять все в тайне. Но я ошиблась.

– Видишь ли, Джеки… – Диана на мгновение стиснула зубы, и ее глаза потемнели. – Когда я загадывала желание, Терри была здорова. Рассеянный склероз ей диагностировали после… Болезнь развивалась стремительно, и в конце концов Ширли посоветовала ей попробовать эту воду. Сначала Терри не хотела, но врачи и лекарства не помогали, и она стала приходить сюда, в Ласточкино Гнездо. Я встречала ее, помогала сойти в бассейн и выйти обратно. В конце концов между нами снова вспыхнула искра, и мы сошлись. Как в детстве…

– Постой-постой, уж не хочешь ли ты сказать, что Терри заболела потому, что ты загадала свое желание? Но ведь этого просто не может быть! Ты не должна ни в чем себя винить!

Диана нахмурилась. Некоторое время она рассматривала черную как чернила воду, на которой дрожало ее отражение, потом нехотя процедила сквозь зубы:

– Я-то себя не обвиняю. А вот Терри…

– Что-о?..

– Я ей рассказала… Рассказала, какое я загадала желание. А уж одно с другим связала она сама.

– Это получается… получается, Терри винит тебя в том, что заболела склерозом?

– Не знаю. – Диана опустила голову. – Она ни разу не сказала этого прямо, но иногда в ее речи проскальзывают разные намеки… «Вода дает, вода берет» – вот как она говорит.

– Так говорила и бабушка, – припомнила я.

– Каждое желание имеет цену. – Диана криво ухмыльнулась и, наклонившись, тщательно закрыла бутылку крышкой. – Терри очень верит в волшебную воду – думаю, эта вера перешла к ней от матери. Она утверждает, что бассейн исполняет желания, но только самые заветные, самые сильные.

– Лекси тоже так считала, – сказала я. – Однажды она так и сказала.

– Но за каждое исполненное желание, – продолжала Диана, – бассейн требует что-то взамен. Что-то столь же значительное. Как говорит Терри, так нужно, чтобы не нарушилось равновесие.

Я вздрогнула.

– Все это, конечно, полная чушь, – добавила тетка. – Просто смешно, сколько людей верит, будто эта вонючая вода может обладать какой-то особенной силой… – Она в очередной раз обернулась на дом и заговорила уже совсем другим голосом: – Вот что, Джеки, – Терри может появиться с минуты на минуту. Она пошла надеть купальник, чтобы окунуться разок-другой. Мне бы не хотелось, чтобы она застала нас за разговором о… о всех этих вещах.

Я кивнула:

– Разумеется. Кстати, ты не видела Теда?

– Он сказал, что собирается рисовать, а потом, быть может, вздремнет. А что?

– Ничего. Пойду проведаю, как он там.

– Только, Джекс, пожалуйста… никому не говори, что ты знаешь о нас с Терри, ладно? И в первую очередь – самой Терри. Даже не показывай виду! Она еще не… в общем, она не уверена насчет наших отношений, так что… Да, она потребовала у Рэнди развода, но все оказалось намного сложнее, чем она рассчитывала. Сейчас она винит себя за то, что причинила ему боль, и… и ей не хочется, чтобы о нас с ней кто-нибудь узнал. В особенности – Райан.

Я кивнула:

– Буду молчать как рыба.

На этом мы расстались, и я направилась к дому. Поднявшись по лестнице, я двинулась к комнате отца – мне хотелось удостовериться, что его там нет, прежде чем разыскивать его на чердаке. Внезапно я увидела, что дверь моей комнаты распахнута, хотя я была уверена, что, уходя, закрыла ее за собой. Невольно я пошла осторожнее, радуясь тому, что толстая ковровая дорожка глушит мои шаги. В комнате кто-то был. Я услышала шорох, а сделав еще пару шагов, увидела сквозь дверь голые женские ноги. Кто-то сидел на моей кровати.

Лекси?..

Но это была Терри. Она действительно сидела на кровати – отнюдь не в купальнике, а в цветастой футболке и коротких шортах – и, повернувшись к двери спиной, рылась в коробках, куда мы сложили бумаги Лекси. Движения ее были быстрыми, торопливыми, как у человека, который ищет что-то вполне определенное. Вот она вытащила из коробки голубой конверт, открыла, мельком взглянула на его содержимое и положила конверт на кровать рядом с собой, где уже скопилась порядочная стопка бумаг и фотографий. Запустив руку в коробку, Терри достала еще несколько бумажных листков и стала бегло просматривать. Спустя несколько мгновений, словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и увидела меня в дверях.

– Ах! – воскликнула она. – Как ты меня напугала!

Это я-то ее напугала?..

– Ты что-нибудь ищешь? – осведомилась я, еще не зная, как мне реагировать на это вторжение.

– Д-да… – пробормотала Терри и покраснела, словно до нее только что дошло, что она совершила и что я застала ее с поличным. – Я… мне…

Она протянула мне какую-то фотографию.

– Я искала вот это.

Я шагнула в комнату. На фотографии я увидела одетых в купальные костюмы Терри и Диану, которые стояли возле бассейна, обняв друг друга за плечи. На вид им было лет по пятнадцать. Волосы у обеих были мокрыми, на губах застыли одинаковые озорные улыбки. Две девчонки, у которых есть общий секрет.

– Лекси показывала мне этот снимок незадолго до… в общем, некоторое время назад. Я хотела найти его, чтобы показать Диане. – Терри бросила взгляд на фотографию. – Даже не верится, что когда-то мы были такими молодыми! Ты не против, если я ее возьму? У меня такой нет.

Я так растерялась, что совершенно машинально кивнула в знак согласия.

– Вот спасибо! – Терри вскочила и, убрав снимок в задний карман, сгребла с кровати остальные бумаги и засунула обратно в коробку. – Лекси нашла много интересных фотографий, касающихся вашей семейной истории, – тараторила она. – И фотографий, и разных других документов… Она проделала огромную работу! – Накрыв коробку крышкой, Терри потянулась к своей тросточке.

– Да, – согласилась я, – огромную.

Терри вышла. Я проводила ее взглядом, потом подошла к окну. Выйдя из дома, Терри сразу направилась к своему красному «Фольксвагену» – купаться она, похоже, передумала. С другой стороны к машине подошла Диана и стала грузить на заднее сиденье бутылки с водой. Казалось, она была чем-то взволнована. Я увидела, как она положила ладонь Терри на плечо, но та резким движением сбросила ее руку и села за руль. Наклонившись к окну, Диана что-то сказала, но Терри отрицательно покачала головой и уехала.

* * *

На ленч мы с Дианой на скорую руку приготовили себе по паре сэндвичей.

– Терри раздумала купаться? – спросила я небрежно.

– Она сказала, что не может. Терри быстро устает.

Но когда я рассказала, что Терри без спроса проникла в мою комнату и рылась в бумагах, тетка бросилась на защиту любовницы.

– Она всего лишь искала фотографию, Джеки! – сказала она, с резким стуком ставя на стол банку с горчицей.

– Я знаю. Она мне показывала.

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем, просто… просто она как-то странно себя ведет. Почему она ничего мне не сказала? Почему пробралась в мою комнату, когда думала, что меня нет дома?

– И ты еще спрашиваешь?! Или ты невнимательно слушала то, что я тебе рассказывала?.. – Диана мрачно посмотрела на меня. – Нет, Терри ничего против тебя не замышляет. Или ты, как твоя сестра, ищешь секреты и заговоры там, где их нет и быть не может?

И, отвернувшись, она принялась кромсать свой сэндвич, яростно скрипя ножом по тарелке. У меня было что ей сказать, но еще больше накалять обстановку мне не хотелось. К счастью, в этот момент в кухню вошел отец. Сначала он что-то беззаботно насвистывал, но, заметив наши мрачные лица, замолчал. Так и не сказав ни слова, он тоже сделал себе сэндвич. Минут через пятнадцать (за это время прозвучало всего несколько фраз типа «Передай, пожалуйста, кетчуп») Диана отнесла тарелку в раковину и объявила, что ей нужно на работу и что оттуда она отправится домой, а к нам приедет завтра.

– Надеюсь, – закончила она, – с вами ничего не случится, если я оставлю вас на ночь одних?

– Ничего не случится. Не беспокойся, – ответила я резче, чем собиралась.

Глава 28

11 февраля 1931 г.

Лейнсборо, Нью-Гэмпшир

Сегодня нашей малышке исполнился годик. Даже не верится! Уилл склеил нам красивые колпачки из цветной бумаги, а я испекла ванильный торт с масляным кремом. Пока он остывал на блюде, мы танцевали на кухне в наших смешных колпачках и чувствовали себя совершенно счастливыми. Мэгги, конечно, была с нами. Она без умолку смеялась, смеялась, даже если падала, потому что еще не очень твердо держалась на ножках, а когда Уилл притворился, будто тоже споткнулся, ее смех зазвенел, как десятки серебряных колокольчиков. Потом мы спели ей веселую песенку, которую специально к ее дню рождения сочинил Уилл, – песенку об одной маленькой девочке, которая на самом деле была птичкой и сумела долететь до Луны, чтобы водить хоровод со звездами. Маргарет слушала очень внимательно и серьезно и время от времени поднимала глаза к потолку, словно пытаясь разглядеть сквозь него звездное небо.

На Мэгги было прелестное розовое платье с отделкой из белых кружев, которое я для нее сшила.

– Она похожа на ангелочка, правда? – сказал Уилл, целуя Мэгги в нежные, румяные щечки. – Даже не верится, что мы с тобой произвели на свет такое совершенство!

Я только кивнула в знак полного согласия. Я и сама порой смотрю на Маргарет и удивляюсь. Мне не верится, что она мне не снится, что она существует на самом деле.

Мэгги всего год, но она уже маленькая личность. И она всегда так внимательно следит за нами своими большими темными глазами, словно запоминая каждый жест, каждое слово. Она может выглядеть задумчивой и серьезной, а может внезапно рассмеяться, да так заразительно, что просто невозможно не рассмеяться вместе с ней, не почувствовать, как переполняют тебя веселье и чистая, беспримесная радость невинного ребенка, который каждый день открывает для себя что-то новое.

Миртл тоже пришла к Мэгги на день рождения. Она подарила ей мягкую игрушку – прелестную белую собачку с крохотным красным язычком и блестящими черными глазами. Собачка очень понравилась Мэгги. Она прижала ее к себе и несколько раз повторила «Ав-ав!». За последний месяц с небольшим наша дочь научилась ходить. Правда, ей приходится пока держаться за стенки или за мебель, но шажки у нее уверенные, твердые. А еще она знает целых три слова: «мама», «папа» и «ав-ав» (собака). Вообще-то наша крошка говорит очень много и очень быстро, но пока – только на своем собственном языке, который я, впрочем, научилась прекрасно понимать.

Воду из источника мы по-прежнему даем ей каждый день. Всего по нескольку капель, но этого достаточно, чтобы она оставалась здоровой и бодрой. По опыту мы знаем: если перестать давать воду, страшные симптомы возвращаются в течение нескольких часов. К счастью, когда достроят наш новый дом, никаких проблем с водой у нас больше не будет.

О доме в Бранденбурге мы с Уиллом говорим постоянно. Мы говорим о том, как изменится наша жизнь, когда туда переедем, о том, как это полезно для Мэгги, и все же иногда мне кажется, что это только мечта, которая никогда не сбудется, и что наша жизнь в Ласточкином Гнезде (я решила назвать его так, потому что мы строим его для нашей ласточки, для Мэгги) – это просто волшебная сказка, которую мы сами для себя выдумали.

И иногда думать так бывает даже проще.

Между тем наш новый дом начинает понемногу превращаться из мечты в реальность. Уилл нанял в Барре бригаду карьерных рабочих и каменотесов, чтобы расширить бассейн, располагавшийся когда-то позади отеля. Это будет настоящий плавательный бассейн, отделанный гранитными плитами. Наш дом мы построим так, чтобы к воде можно было пройти прямо из кухонной двери. Рабочие уже убрали и вывезли весь мусор и обугленные балки. Я специально попросила, чтобы они не трогали розарий – в память об Элизе Хардинг и об отеле, где мы с Уиллом зачали наше долгожданное дитя; я хочу сохранить его таким, каким он мне запомнился. Я уже выписала по почте несколько специальных книг, чтобы знать, как правильно ухаживать за розами, как их подстригать, как удобрять, как бороться с вредителями. Несколько советов дали мне наши городские садовники, с которыми я советовалась. Возможно, я даже посажу в нашем новом доме несколько новых сортов.

Весной, когда дороги подсохнут, можно будет завозить на участок бревна, строительный камень и другие материалы. Именно тогда работа над домом и бассейном начнется всерьез. Уилл уверен, что к зиме мы уже сможем переехать.

– Я буду очень скучать по вам, когда вы уедете. А по тебе больше всего, моя маленькая птичка! – сказала Миртл и пощекотала Мэгги животик. Девочка захихикала – она была очень довольна.

– Ну, отсюда до Бранденбурга не так и далеко, – сказала я. – Надеюсь, ты будешь приезжать к нам достаточно часто. У нас в Ласточкином Гнезде места хватит. Если хочешь, у тебя даже будет там своя комната…

Миртл чуть заметно поморщилась и отвела взгляд, и я поняла, что приезжать она не будет. Миртл ненавидела источник. Она считала, это он отнял у нее мужа.

– Ты… ты мне пиши как можно чаще, – проговорила она. – Чтобы я знала, что у вас все в порядке.

Услышав эти слова, я крепко обняла Мэгги, словно стараясь защитить ее от любых будущих бед, и Уилл рассмеялся.

– Конечно, у нас все будет в порядке. Лучше, чем в порядке. Мы будем жить в доме мечты, в сказочном замке. Разве не так, Этель?

Я улыбнулась и кивнула как можно убедительнее, стараясь скрыть страх, который, словно стальная заноза, колол и колол меня в самое сердце. Я знала, что моя дочь жива лишь благодаря воде, что мы переезжаем в Бранденбург, потому что так будет лучше для нее, и все же мысль о том, что нам придется жить рядом с источником, видеть его каждый день, проходить мимо него, пугала меня не на шутку.

Чтобы отвлечься, я стала возиться с тортом, который уже остыл. Я покрыла его кремом, а в самую середину воткнула розовую свечку. Поджигая ее, я нарочно удерживала спичку слишком долго, чтобы огонь обжег мне пальцы. Резкая боль действительно привела меня в чувство, вернула к реальности, и я тихонько перевела дух. Быть может, все не так уж плохо, как я себе навоображала…

«Я – миссис Монро, и у моей дочери день рождения. Первый день рождения в ее жизни! Она совершенно здорова, и каждый день дарит мне новую и новую радость. Она – настоящая, и она пришла в этот мир, чтобы здесь жить. Теперь у меня есть все, о чем только может мечтать женщина. У меня есть дочь и любимый муж, и совсем скоро мы будем жить в доме нашей мечты!»

Потом мы хором спели «С днем рожденья, дружок!», а Мэгги смеялась и хлопала в ладошки. И от этого нам всем стало светло и радостно на душе.

Помогая дочери задуть свечу, я загадала: «Пусть мы всегда будем здоровы и счастливы, как сейчас!»

26 июня 1931 г.

Уилл вернулся из Бранденбурга. Он привез целую сумку банок и бутылок с водой для Мэгги и свежие новости о том, как строится наш дом.

– Фундамент уже полностью готов, а вот со стенами сложнее… Из-за дождя неожиданно разлился ручей, дорогу затопило, и грузовики не смогли по ней проехать. Пришлось нанять несколько конных упряжек, которые доставили на стройплощадку бревна для каркаса. Это нужно было видеть, Этель!..

Его башмаки и низ брюк были в засохшей глине, от одежды остро пахло по́том, а глаза покраснели, словно он целый месяц недосыпал. Кроме того, он похудел на несколько фунтов, и я невольно подумала, что Уилл взвалил на себя работу, которая не каждому по плечу. Нет, конечно, он не клал кирпичи и не управлял лошадьми, но ведь ему нужно было столько всего учесть, организовать, договориться – а потом еще проследить, чтобы все было сделано как надо. И даже когда Уилл был дома, он постоянно составлял какие-то списки, рисовал для рабочих схемы и чертежи или делал эскизы отдельных элементов внутреннего убранства – встроенных скамей в прихожей или опорного столба винтовой лестницы, который он планировал покрыть декоративной резьбой. Расположение кухонных окон Уилл менял не меньше четырех раз – ему очень хотелось, чтобы наш новый дом был настолько близок к совершенству, насколько это возможно. Иногда, спускаясь по утрам вниз, чтобы приготовить завтрак, я видела, что он все еще сидит за столом и работает. Меня это удивляло. Откровенно говоря, я не помнила, чтобы он так полно отдавался какому-то делу, с головой погружаясь в проблемы и хлопоты, не все из которых были достаточно приятными.

Почему-то сложнее всего оказалось удержать рабочих. Каменщики, плотники, кровельщики исчезали, подчас без всякого предупреждения. Главный мастер, мистер Галетти, с которым Уилл заключил договор, поначалу произвел на него впечатление человека компетентного и опытного, но теперь Уилл начал сомневаться, правильный ли выбор он сделал.

– Мы отстаем от графика уже на несколько недель, – говорил мне Уилл. – Я велел Галетти нанять дополнительных рабочих и выбрать людей понадежнее, на которых можно положиться. Я уверен, что с этим-то никаких трудностей не будет. Депрессия в самом разгаре, безработных везде хватает. Стоит только разместить в газетах соответствующее объявление, и желающие выстроятся в очередь длиной в милю.

– А мы можем себе это позволить? – осторожно поинтересовалась я. – Я имею в виду – увеличить количество рабочих?

Уилл кивнул:

– Конечно, это увеличит расходы. Мы и так уже превысили первоначальный бюджет, но… – Он озабоченно нахмурился, но, заметив, что я на него смотрю, улыбнулся. – …Но я уверен, что дело того стоит! В конце концов, я же строю не конюшню и не гараж – я строю дом для любимой жены и обожаемой дочери, и я хочу построить его как можно скорее!

И с этими словами он сжал в руках мои ладони и поцеловал.

2 августа 1931 г.

Уилл снова целую неделю пробыл в Бранденбурге и вернулся только сегодня поздно вечером. Выглядел он еще более худым и каким-то простуженным. Казалось, от него осталась одна оболочка – так он вымотался.

Когда он вошел, Мэгги уже давно спала в своей кроватке.

– Уилл, дорогой, как я рада! Ты, наверное, ужасно голодный? Будешь ужинать? – Я поцеловала его в обветренные щеки, стряхнула с куртки грязь. – Я пожарила цыпленка, он еще теплый. Я специально держала его в духовке – я же не знала, когда ты приедешь. Переодевайся скорее и приходи на кухню, я как раз успею собрать на стол. Можем даже выпить по капельке бренди в честь твоего возвращения.

– Все это может подождать, – сказал Уилл, снимая шляпу и вертя ее в руках. – У меня для тебя есть новости. – Он был явно возбужден и взволнован и все вертел и вертел в руках шляпу, нервно теребя то резинку, то ленту на тулье. Ногти у него были обломанные, и под ними чернела грязь.

– Что-нибудь случилось? – спросила я. – Что-нибудь нехорошее?

– Нет, почему же… Просто мы переезжаем в Ласточкино Гнездо.

Я кивнула, испытывая странное беспокойство.

– Конечно, мы туда переедем, – сказала я. – К зиме, как ты и говорил. А что?..

– Мы переезжаем туда на следующей неделе, – сказал Уилл и улыбнулся какой-то лихой, бесшабашной улыбкой.

– Но… – пробормотала я в замешательстве. – Разве дом уже достроили?

– Разумеется, он еще не совсем готов, но в нем вполне можно жить. Стены возвели, крышу покрыли, рабочие заканчивают нашу комнату, детскую и ванную… Завтра привезут и установят плиту. Конечно, дел еще много, но никаких препятствий для переезда нет. Я думаю, жить в таком доме будет даже интересно. Это же настоящее приключение! Кроме того, если я буду на месте, я смогу лучше следить за работами, да и рабочие в присутствии хозяев будут стараться. Вот увидишь, с нашим приездом дело сразу пойдет быстрее.

– Но… на следующей неделе?.. Ты серьезно?

Уилл кивнул:

– Абсолютно Я уже нанял машину и грузчиков, они помогут нам перевезти мебель. – Он шагнул вперед и крепко меня обнял. – Только подумай, Этель, как это будет замечательно! Ты и я – в своем доме… Мне просто не терпится поскорее переехать. А тебе?..

Я все еще сомневалась, но возразить не решилась.

– Отличный план, Уилл. Завтра же начнем собирать вещи!

Глава 29

21 июня 2019 г.

После обеда мы с Тедом отправились в сад. Он вбил себе в голову, что розовые кусты нуждаются в подрезке, поэтому, несмотря на жару, мы натянули толстые брезентовые рукавицы и вооружились найденными в гараже секаторами. В течение нескольких часов мы формировали кусты, выстригали обломанные и больные ветки, удаляли волчки. Работа была тяжелая, но я выполняла ее с удовольствием, так как она отвлекала от ненужных мыслей. Время от времени мы делали перерывы, чтобы утолить жажду холодным пивом и полюбоваться результатом наших трудов.

– Думаю, бабушка была бы довольна, – заметила я.

– Хотелось бы мне поглядеть, как все это выглядело в те времена, когда здесь был отель, – сказал Тед. – Мне кажется, что твои бабка и прабабка не меняли планировку – разве что посадили новые кусты взамен померзших и выродившихся.

– Странно подумать, что и розарий, и источник существуют уже столько лет, – сказала я. – Отель давно сгорел, вместо него построили Ласточкино Гнездо, а они почти не изменились. Лекси часто жалела, что розы не умеют говорить. Ей очень хотелось послушать истории, которые они могли бы рассказать.

Тед улыбнулся. Он нашел на чердаке старую коробку из-под сигар, в которой Лекси хранила свой запас травки. Сейчас он свернул из нее толстую самокрутку, и мы вместе выкурили ее, сидя в тени в старой беседке. В последний раз я курила марихуану еще в колледже, поэтому с непривычки у меня слегка закружилась голова.

– Какие у тебя планы насчет «замка Дракулы»? – спросил Тед, кивком показывая на дом. – Продашь или оставишь за собой?

Я немного подумала.

– Мы с Лекси приезжали сюда каждое лето, мы здесь росли, взрослели… Ласточкино Гнездо стало частью моей жизни, оно сформировало мой характер, сделало меня такой, какая я есть. Я и этот дом… мы накрепко связаны друг с другом; не думаю, чтобы у меня хватило духа его продать. Да мне и не хочется, – добавила я. – Бабушка всегда говорила, что он должен принадлежать нашей семье, и мне кажется, я обязана его сохранить. Ради нее, ради Лекси, ради себя самой.

– То есть ты будешь в нем жить? Бросишь свою работу в Такоме и переедешь сюда?

– Я пока не знаю. Не могу сказать. – Я посмотрела на него: – А ты как считаешь? Как мне лучше поступить?

Тед хохотнул:

– Ты спрашиваешь совета у меня?!

Я рассмеялась вместе с ним, но ответила:

– Да, спрашиваю. Почему бы нет?..

На самом деле я чувствовала себя довольно странно. Передо мной был человек, которого я на протяжении многих лет пыталась заставить измениться, стать другим, но сейчас я вдруг сердцем поняла: он именно таков, каким должен быть, и мне совсем не хочется, чтобы он перестал быть похожим на себя нынешнего. А еще я почувствовала, что именно сейчас мы понимаем друг друга так, как могут понимать друг друга только самые близкие родственники. Я доверяла ему настолько, что не боялась показать себя уязвимой. И, как бы безумно это ни звучало, мне действительно хотелось получить его совет. Или как минимум узнать его мнение.

Тед думал почти минуту, потом с важным видом погладил себя по бороде.

– Какая-то частица тебя будет здесь всегда, что бы ни случилось. Ты, Лекси, твоя мать и тетки, твоя бабка и прабабка – все вы такая же часть этого места, как бассейн или розовый сад, как цемент, который скрепляет камни этого дома. – Он посмотрел на меня: – Ну как, ответил я на твой вопрос?

Я рассмеялась и крепко обняла отца.

Закончив обрезать розы, мы вернулись в дом и изрядно опустошили холодильник, а потом перешли в гостиную. Я поставила одну из старых пластинок Лекси – «Как жаль» Фэтса Домино – и села на диван. Травка наконец подействовала в полную силу – я «поплыла». Какая-то частица тебя будет здесь всегда, что бы ни случилось… Отец был прав и насчет меня, и насчет Лекси тоже. Сейчас я чувствовала ее присутствие с особенной остротой: как и в первый день, мне казалось, что сестра вот-вот войдет в двери.

Да, мы с ней действительно были двумя половинками одного яблока. Инь и ян. К чему обманывать себя, думала я, ведь я всегда чувствовала себя целой именно тогда, когда Лекси была рядом.

Вернувшись наконец к себе в комнату, я бросила на кровать купленные в городе папки-скоросшиватели и перетащила туда же коробки с бумагами. Начать я решила с коробки, в которой рылась Терри.

«Она просто хотела найти фотографию», – напомнила я себе.

Но что, если на самом деле Терри искала что-то совсем другое, а старый снимок был только предлогом?

Стоп, сказала я себе. Паранойи мне только не хватало.

И я начала методично доставать из коробки листок за листком и раскладывать их на покрывале. Страницы из дневника я сразу убирала в красную папку, стараясь рассортировать их в хронологическом порядке, пока одна из записей не привлекла мое внимание:

2 июня

Прошлой ночью в доме кто-то побывал. Я видела в прихожей лужи воды, похожие на следы. Они вели от двери к лестнице и поднимались наверх.

Хотелось бы мне знать, подумала я, существовал ли этот таинственный гость на самом деле. И если да, то кто это был. Или – что?..

Продолжая рыться в коробке, я неожиданно наткнулась на свидетельства о рождении, принадлежащие моей матери, Рите и Диане. Здесь же оказались и газетные вырезки с некрологами матери и Риты, а также молитвенные карточки[12] с похорон. Я убрала их в прозрачные файлы и поместила в зеленую папку, которую отвела для семейных документов.

Потом мне попался старый ежедневник в потрескавшемся кожаном переплете. Его страницы покоробились и были покрыты следами плесени, словно когда-то он основательно намок. Чернила во многих местах расплылись, но имя на титульном листе почти не пострадало: Этель О’Ши Монро. Ежедневник принадлежал моей прабабке. Испытывая вполне понятное волнение, я стала быстро листать страницы, но смогла прочесть лишь отдельные абзацы – что-то о поездке в отель «Бранденбургский источник», о какой-то Миртл, у которой умер муж, о больном ребенке, о постройке Ласточкиного Гнезда. Разобрать остальное было невозможно.

Отложив ежедневник в сторону, я продолжила раскопки и была вознаграждена: почти со дна коробки я извлекла выгоревший голубой конверт – похоже, тот самый, который Терри держала в руках, а потом отложила в сторону. Внутри лежало несколько газетных вырезок. Первая из них была посвящена пожару в отеле.

«…Коридорный Сэмюель Клейборн, который первым заметил языки пламени, показал на следствии, что незадолго до этого он видел на этаже владельца отеля мистера Хардинга с канистрой керосина в руках. Когда начался пожар, мистер Клейборн сумел выломать дверь хозяйского номера и спас из огня маленькую дочь мистера Хардинга…»

У супругов Хардинг была дочь? И она выжила? Оч-чень любопытно! А еще любопытнее то, что Ширли не сказала мне об этом ни слова.

Вторая статья была еще интереснее:

«Семья Флемминг претендует на земли сгоревшего отеля

Мистер Уолтер Флемминг из Бранденбурга оспаривает в суде законность продажи земельного участка, на котором когда-то стоял уничтоженный пожаром отель «Бранденбургский источник». Владелец отеля мистер Бенсон Хардинг проиграл этот участок в карты доктору Уильяму Монро из Лейнсборо, штат Нью-Гэмпшир. Мистер Флемминг утверждает, что указанный земельный участок должен бы перейти по наследству к его внучке Ширли Хардинг, дочери Бенсона Хардинга и Элизы Хардинг, урожденной Флемминг, трагически погибшей в 1929 году.

«Моей внучке только недавно исполнился годик, – сказал на заседании суда мистер Флемминг. – Своих родителей она, разумеется, не помнит. Будет только справедливо, если земля достанется ей в память о них».

Мистер Хардинг покончил с собой вскоре после передачи земельного участка доктору Монро. Сделка была официально оформлена у нотариуса. Уолтер и Юрека Флемминг являются законными опекунами своей единственной внучки Ширли ».

Последняя вырезка была датирована 21 июня 1951 года.

«Семнадцатого июня текущего года мисс Ширли Хардинг, внучка мистера и миссис Флемминг из Бранденбурга, сочеталась браком с мистером Кристофером Дюфреном из Чикопи, штат Массачусетс. Венчание состоялось в методистской церкви Бранденбурга, таинство совершил преподобный Дэвид Торн. Свидетелем со стороны жениха был мистер Стивен Диксон из Чикопи, свидетелем со стороны невесты – мисс Маргарет Монро из Бранденбурга».

Трудно передать, что творилось у меня в голове, когда я дочитала заметку до конца. Выходит, думала я, бабка Райана Ширли была дочерью тех самых Хардингов, которые владели отелем «Бранденбургский источник»! И ее родные оспаривали передачу земель отеля моим прабабке и прадеду!

Несомненно, Ширли должна была знать, кем были ее родители и что с ними случилось.

Быть может, она до сих пор считала, что земля была передана или продана неправильно и что Ласточкино Гнездо должно принадлежать ей. Наверное, она так и выросла в уверенности, что все, чем владеет моя бабушка, должно было достаться ей. Так не поэтому ли Ширли так крепко «дружила» с моей бабкой, не поэтому ли она снова и снова приходила к ней в Ласточкино Гнездо?

А что, если Терри хотела найти именно эти бумаги, чтобы я никогда не узнала правды?

Что еще им известно? И что они от меня скрывают?

Снизу все еще доносился голос Фэтса Домино. Теперь он пел «Я слышу, как ты стучишь в мою дверь», и я невольно вздрогнула, когда услышала, как кто-то стучит – на самом деле стучит – в нашу входную дверь. Сначала я даже решила, что мне это чудится, но стук повторился, и я спустилась в прихожую, мимоходом отметив, что опьянение после травки еще не прошло. Это было очень некстати, но я не успела подумать об этом как следует, потому что увидела, как поворачивается из стороны в сторону ручка входной двери.

Тот, кто стоял с той стороны на крыльце, пытался войти.

– Тед! – крикнула я. Мне хотелось, чтобы отец меня подстраховал, но он либо не слышал, либо слишком увлекся рисованием и не хотел прерывать работу.

Я все еще раздумывала, кто бы это мог быть, когда внезапно зазвонил старый настенный телефон в кухне. Его резкое дребезжание, похожее на звон старого будильника, заставило меня вздрогнуть. На мгновение я даже растерялась, не зная, то ли бежать к телефону, то ли посмотреть, кто пришел. Наконец я сдвинулась с места и, подойдя к двери, заглянула в маленькое застекленное окошечко, но снаружи никого не было. Так и не открыв засов, я бросилась в кухню и схватила трубку.

– Алло?

Ответа не было, но я слышала в трубке легкое потрескивание, далекие гудки и, кажется, чье-то тихое дыхание.

– Алло, кто это? – И снова никто не отозвался, только треск на линии стал громче, и сквозь него мне послышалось единственное слово, повторенное несколько раз:

«Прости. Прости. Прости…»

В тот же миг стук в дверь повторился, и я подскочила от страха. Швырнув трубку на рычаг, я вернулась в прихожую и, на цыпочках подкравшись к двери, бросила еще один взгляд в окошко.

Никого.

Сдвинув засов, я рывком распахнула дверь. За ней никого не было, но когда я опустила взгляд, то увидела на крыльце и на ведущей к бассейну дорожке мокрые следы.

Отступив в прихожую, я снова позвала отца и снова не получила ответа. Куда, черт побери, он подевался?.. Но ни дожидаться, пока он откликнется, ни искать его на чердаке мне было некогда. Бросившись к чулану, где хранилась теплая одежда, я распахнула дверь и вытащила оттуда гарпунное ружье Лекси, которое мы убрали в дальний угол, за старые пальто и плащи. Зарядив его гарпуном, я натянула резинку, как показывал Тед, и снова вернулась к двери. Встав на пороге с ружьем на изготовку, я внимательно оглядывала двор и подъездную дорожку, высматривая в сгущающихся сумерках хотя бы намек на движение.

Быть может, стук в дверь мне почудился?.. Ну, допустим, звук я могла вообразить, но следы… Опустившись на колени, я коснулась пальцами верхней ступеньки. Она была влажной. Значит, мне не померещилось…

И никаких тебе folie à deux!

Я выпрямилась и окинула двор еще одним внимательным взглядом. Мне пришлось совершить над собой форменное насилие, но я все же заставила себя сойти с крыльца и сделать несколько шагов, хотя каждый из них уводил меня все дальше от света и безопасности. На негнущихся ногах я шла по мокрым следам и нисколько не удивилась, когда они привели меня прямо к калитке, за которой был бассейн.

Где-то далеко позади, в доме, снова зазвонил телефон.

Поудобнее перехватив ружье и положив палец на спусковой крючок, я пинком распахнула калитку и поморщилась от пронзительного визга петель.

– Эй? – громко сказала я, выходя на каменную площадку возле бассейна. – Кто здесь?

Никто не отозвался, но я обратила внимание, что от бассейна исходит какой-то необычный, чуть сладковатый аромат, смешивавшийся с обычным запахом ржавчины, минеральных солей и тухлых яиц. Потом раздался плеск, и я успела заметить у дальнего бортика какой-то светлый промельк.

– Кто здесь?! – повторила я, целясь из ружья в ту сторону, но там уже ничего не было. Только несколько небольших волн бежали по поверхности, постепенно исчезая.

Лекси… Пожалуйста! Пусть это будет Лекси!

Пусть сбудется желание, которое я загадала!

Верни мне Лекси…

Затаив дыхание, я ждала. Ничего. Ни звука, ни движения.

Только неподвижность, мертвый покой черной воды.

И все же я чувствовала, что бассейн влечет меня к себе, затягивает в свою черную бездну. Сама того не замечая, я сделала несколько шагов, подойдя чуть не к самому краю. Свет из дома бил мне в спину, и моя тень упала на неподвижную воду. Упала и растворилась в ней.

Крепко сжимая в руках гарпунное ружье, я на цыпочках двинулась к дальнему концу бассейна. Вдруг позади меня громко взвизгнула калитка, я резко обернулась и увидела темную тень, которая почти бесшумно приближалась ко мне. Еще немного, и я бы назвала ее по имени, но… нет. То была не Лекси. Это был кто-то более высокий и широкий…

– Стой на месте! Стой, или я стреляю! – взвизгнула я, вскидывая ружье.

Тень, качнувшись, остановилась и медленно подняла руки над головой.

– Не стреляй, Джеки! Это я, Райан! – услышала я знакомый голос.

– Что тебе здесь нужно? – требовательно спросила я, чувствуя, как мгновенно ослабли колени и затряслись руки. Тем не менее опускать ружье я не спешила.

– Я… я за тебя беспокоился. И хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я не слышала, как ты подъехал. И не видела свет фар.

– Я пришел пешком, – ответил он. – Я все время вспоминал наш разговор и… и отчего-то мне становилось все тревожнее на душе. В конце концов я не выдержал и…

– …И отшагал в темноте две мили вверх по холму?

– Ходьба всегда помогала мне думать. К тому же я надеялся, что на свежем воздухе я начну лучше соображать и мои тревоги рассеются… Слушай, опусти, пожалуйста, свой арбалет, ладно? – попросил он.

– Это не арбалет. Это гарпунное ружье. – Я шагнула к нему. – А ну-ка покажи ноги! Они у тебя мокрые?

Похоже, этот вопрос напугал его гораздо сильнее, чем направленное в грудь ружье. Я и сама понимала, каким безумием он отдает, но сейчас мне было наплевать.

– Господи, Джеки! Ты меня пугаешь! – Райан благоразумно не опускал рук. – При чем тут мои ноги?

– При том… При том, что я сама боюсь!

И это было еще мягко сказано!

– Все-таки не могла бы ты опустить эту штуку? – снова сказал он. – Пока ты меня и вправду не застрелила.

К этому времени мои глаза настолько привыкли к темноте, что я довольно отчетливо различала его бледное испуганное лицо и нахмуренный лоб. Ноги у него были сухие.

– Объясни-ка еще раз, что ты здесь делаешь в темноте. Зачем тебе понадобилось шпионить за мной?

– Я не шпионил. Я пришел, потому что волновался. Я никак не мог выбросить из головы наш утренний разговор, и с каждым часом мне все сильнее начинало казаться, что Лекси, возможно, была права. В конце концов я не выдержал, поехал в Эджвуд и поговорил с бабушкой. Кажется, впервые за всю жизнь я действительно ее слушал… Она сказала, что в бассейне уже много десятилетий обитает что-то странное и что все это время оно копило силы… Еще она сказала, что все, кто тонет в этой воде, остаются в ней навсегда. Конечно, это похоже бред, и я даже не буду притворяться, будто что-то понимаю, но…

– Зато я понимаю!

И я действительно поняла. Меня словно осенило: все странное и непонятное внезапно обрело значение и смысл. Я вспомнила все разговоры с Райаном, которые мы вели с тех пор, как я приехала, вспомнила все страшные истории, которые он мне рассказывал. А как он убеждал меня, что дом и бассейн могут быть для меня опасны!

– Понимаешь?.. – удивленно переспросил он.

– Теперь – да.

– И что ты понимаешь?

– Я знаю, кто ты такой.

– Я?..

Райан старательно делал вид, будто ничего не понимает. Жалкая уловка. И бесполезная к тому же.

– Ты правнук Бенсона и Элизы Хардинг, которые когда-то владели отелем.

Райан промолчал. Ему хватило ума не отрицать факты, но и признать их он был не готов. Не отводя взгляда от гарпунного ружья, Райан слегка попятился.

– О, ты очень не хотел, чтобы я об этом узнала. И твоя мать решила сделать так, чтобы я никогда не узнала. Она собиралась уничтожить улики. Собиралась, но не успела. Я застала ее на месте преступления, только тогда я еще не знала, в чем это преступление заключается. Но теперь я поняла. Не было никакого про́клятого бассейна, не было призраков и выползающих из воды чудовищ. Были только люди, которые любой ценой стремились получить то, что считали своим по праву.

– Мама? При чем тут она?

– А то ты не знаешь?.. Господи, какая же я была идиотка! Как я могла доверять тебе, Рай?!

Он тряхнул головой:

– Ничего не понимаю! Что я должен знать?

– Ты, твоя якобы больная мать и дряхлая бабка – вы все считаете, что эта земля и источник должны принадлежать вам! Что мой прадед приобрел их нечестным путем! Быть может, он действительно где-то сжульничал, передернул в карты – не знаю… Но вас это не оправдывает.

– Да в чем дело-то?! – Райан продолжал изображать из себя оскорбленную невинность, причем получалось у него это довольно убедительно. – Я честно не врубаюсь! В чем ты меня обвиняешь, Джекс?

– В том, что своими рассказами ты пытаешься отпугнуть меня от Ласточкиного Гнезда. То же самое ты хотел сделать и с Лекси. Ты хотел напугать мою сестру страшными историями о проклятии, о живущих в воде чудовищах. Не удивлюсь, если ты нанял какую-нибудь девчонку с темными волосами, чтобы она сыграла роль Хозяйки Источника. Может, она и в дом вломилась? Пробралась внутрь, пока Лекси спала, и принялась расхаживать по коридорам, оставляя мокрые следы… Или это все-таки твоих рук дело? Или, точнее, ног?..

Холодный страх, который владел мною, пока я стояла у бассейна одна, отступил, сменившись обжигающим гневом. У меня на лбу даже выступила испарина, а руки затряслись то ли от ярости, то ли оттого, что я слишком сильно сжимала ружье.

– Но ничего подобного я не делал! – воскликнул Райан. – Ничего! И потом… Ты сама послушай, что́ ты говоришь. Это же полный бред! Бред, в котором нет ни капли смысла!

От этого заявления у меня даже в глазах потемнело. Нет, я не позволю ему вывернуть мои слова наизнанку, не дам выставить меня сумасшедшей дурой.

– Не могу поверить, что ты мог так поступить с Лекси, – заявила я. – Ты воспользовался ее болезнью и заставил делать то, что нужно было тебе. Это ты уговорил ее отказаться от лекарств? Может быть, это ты напоил ее водкой?

– Нет! Я только…

Не слушая его, я решительно тряхнула головой:

– Когда мы были детьми, ты буквально из штанов выпрыгивал, стараясь произвести на нее впечатление. Ты повсюду таскался за ней, как собачонка, писал ей эти свои дурацкие записочки… Признайся, Рай, ведь ты был без ума от нее!

Он кивнул:

– Да. Именно поэтому я не стал бы ей лгать – ни тогда, ни потом. Лекси значила для меня очень много. Как и ты. Пожалуйста, Джекс, перестань…

Я не сразу сообразила, к чему относятся эти его последние слова, но потом обнаружила, что пла́чу. Это, однако, только сильнее меня разозлило.

– Какая же я была дура, что слушала эти детские страшилки, которыми пичкали меня ты и твоя бабка. А ведь я в них поверила. Почти поверила! И в дневнике Лекси тоже упоминалось о чем-то подобном. Похоже, моя несчастная сестра совершенно искренне считала, что все эти ваши выдумки могут существовать на самом деле!

Мои глаза заволокла багровая пелена, и я окончательно перестала что-либо соображать. Меня обманули и предали, и, не в силах больше мыслить рационально, я целиком отдалась владевшему мною бешенству. Еще немного, и я действительно выстрелила бы в Райана зазубренным алюминиевым гарпуном, но тут ржавые петли калитки снова взвизгнули, я бросила взгляд в ту сторону и увидела отца.

– Что происходит? – спросил он, переводя взгляд с меня на Райана и обратно. – Что за шум? – Тут он заметил у меня в руках гарпунное ружье. – Ты в порядке, Джеки?

– В полном порядке, – ответила я, неожиданно успокаиваясь, хотя пот по-прежнему лил с меня градом, а руки тряслись. – Райан уже уходит.

– Но я… – начал он, и я шагнула вперед, так что гарпун едва не воткнулся ему в грудь.

– Вон отсюда!

Райан кивнул и, не опуская рук, попятился обратно к калитке. Я продолжала держать его на прицеле, пока он не исчез в темноте. Только тогда я опустила ружье.

* * *

Бушующий в моих жилах адреналиновый шторм пошел на убыль, только когда мы с Тедом снова оказались в ярко освещенной кухне. Не говоря ни слова, он открыл нам по банке пива, потом взял у меня из рук ружье, разрядил и положил на стол рядом с раковиной.

В течение нескольких первых минут я безостановочно шагала из угла в угол, прихлебывая пиво, потом помчалась к себе в комнату и вернулась с охапкой вещественных доказательств. Я показала Теду все: и газетную вырезку о спасенном из огня младенце, и статью о судебном процессе из-за земли, и объявление о свадьбе Ширли, и страничку из дневника Лекси, где говорилось о том, как кто-то пробрался в дом и оставил на полу мокрые следы. Потом я изложила ему свою теорию.

– Что-то я никак не пойму… – проговорил он озадаченно. – Ты говоришь, Райан и его бабка пытались напугать Лекси?

– Не только Лекси, но и меня! Они напридумывали страшилок об источнике, о злом духе, который живет в бассейне и может каким-то образом использовать всех, кто в нем утонул. Лекси с ее болезнью очень легко поддалась на их уловку и сама стала выдумывать, воображать вещи, которых на самом деле не было. Ты же знаешь – она всегда жила в мире собственных фантазий, поэтому убедить ее им труда не составило. Уж не знаю, кто первым придумал, что бассейн может произвольно менять свою глубину и что где-то там, на самом дне, время от времени открывается таинственный портал, ведущий в другой мир. Главное, Лекси в это поверила – поверила, что сквозь эту дверь приходят и уходят призраки, ду́хи утонувших в бассейне людей. Впрочем, не ду́хи… Я абсолютно уверена, что Терри или Райан заплатили какой-нибудь безработной актриске, чтобы она исполнила роль женщины с темными волосами, которая появляется из воды… Лекси этого хватило – она, бедняжка, наверное, сразу поверила, что перед ней опасное, сверхъестественное существо, которое много лет жило на дне. Но вот когда они попытались пугать меня…

– Что за женщина с темными волосами? – перебил Тед. Он все еще был озадачен и, что гораздо хуже, выглядел не на шутку встревоженным.

И пугали его вовсе не призраки, а мое состояние. Отец боялся, что я тоже схожу с ума у него на глазах.

Я перевела дух и постаралась успокоиться. Возможно, я говорила слишком быстро, слишком сбивчиво – неудивительно, что он ничего не понял. Нужно быть логичной и последовательной, нужно его убедить…

«Возьми себя в руки! – мысленно приказала я себе. – Возьми себя в руки, сосредоточься и, главное, говори помедленнее. Тогда он поймет».

– Женщина из альбома для эскизов. Женщина, которую нарисовала Лекси. Та, которая якобы появилась из воды…

– Значит, ты хочешь сказать, что Райан и его семья наняли, э-э-э… эту женщину, чтобы она сыграла роль злого духа?

Я попыталась глотнуть пива из банки, но обнаружила, что там ничего не осталось, кроме пены.

– Что-то вроде этого.

Я понимала, что мое утверждение сильно отдает самым настоящим безумием. Кроме того, отец видел, как я целилась из ружья в Райана, и это тоже не могло не навести его на тревожные мысли. Мне нужно было изложить все так, чтобы Тед понял, но мне никак не удавалось собраться с мыслями.

Невольно я вспомнила свой недавний разговор с Карен о симптомах психического заболевания: беспорядочном мышлении, неустойчивом поведении, галлюцинациях, навязчивых идеях. Все эти симптомы я демонстрировала сейчас, хоть учебник пиши! Но, хотя я отлично это понимала, собраться и мыслить рационально мне по-прежнему не удавалось. Наверное, мне следовало бы позвонить Барбаре – позвонить прямо сейчас и спросить совета. С другой стороны, если бы она слышала мои путаные объяснения, ее диагноз не слишком отличался бы от моего.

Хлопнула входная дверь, в прихожей послышались шаги, и я услышала голос Дианы:

– Джеки?! Ты тут?..

– Мы в кухне! – откликнулся Тед, и спустя несколько мгновений в дверь ворвалась моя тетка.

– Ты что, с ума сошла?! – завопила она. – Какого черта ты целилась в Райана из гарпунного ружья? Скажи спасибо, что он не позвонил в полицию. Ты могла его убить!

– Я вижу, новости здесь расходятся быстро, – заметила я.

– Терри как раз была у меня, и…

– Разумеется, у тебя. Где же ей еще быть?

– Что ты хочешь этим сказать? – Глаза Дианы сердито сверкнули, но я ничего не ответила, и она продолжала: – Райан ей позвонил. Ты напугала его! Что, ради всего святого, на тебя нашло?!

– Джекс считает, что Райан и его родственники пытались манипулировать Лекси. Забивали ей голову страшными историями и даже наняли какую-то актрису, чтобы она сыграла роль живущей в бассейне утопленницы.

– Может быть, это была не актриса, а просто хорошая знакомая, – вставила я.

Диана переводила взгляд с меня на Теда и обратно.

– Но зачем? Зачем им это нужно?

– А ты знаешь, кто они такие? Кто такой Райан, твоя обожаемая Терри и ее мать?.. – Я потянулась к газетным вырезкам, которые показывала отцу. – Ширли – единственная дочь владельцев отеля, который когда-то стоял на этой земле. После того как отель сгорел, Бенсон Хардинг проиграл землю твоему деду в карты! – Я протянула вырезки тетке, но она только отмахнулась.

– Я все это знаю, – сказала она, и браслеты у нее на руках громко звякнули. – Давно знаю. В наших краях это ни для кого не тайна. Терри рассказала мне эту историю много лет назад, когда мы были детьми. А теперь скажи, с чего ты взяла, будто она или Райан наняли кого-то, чтобы пугать твою сестру? – Диана смотрела на меня как на человека, который крепко стукнулся головой. – Что это за глупые фантазии?

– Это не фантазии, – сказала я мрачно. – Они хотели вынудить Лекси продать Ласточкино Гнездо. Чтобы они могли его купить. А может, они действовали ради высшей справедливости, как они ее понимают. Я уверена – они до сих пор считают, что земля и источник должны принадлежать им!

– Значит, ты думаешь – дело в деньгах? В земле?

– Да. И в источнике.

Диана бросила быстрый взгляд на Теда. Ее лицо больше не было сердитым, оно смягчилось и выражало скорее жалость. Именно это подействовало на меня сильнее всего. Я вдруг поняла, как, должно быть, чувствовала себя Лекси все последние годы. Ловить на себе сочувственные взгляды, знать, что твоим словам никто не верит, – что может быть хуже? «Бедная девочка совсем спятила. Это же надо – выдумать такую чушь?!»

– Джекс, – начала Диана спокойно. – Мне кажется, ты просто проецируешь ситуацию на себя. Ведь именно эти причины привели к охлаждению твоих отношений с сестрой. Дом и деньги достались по завещанию ей, и ты решила, что тебя обошли, что с тобой поступили несправедливо…

– Это здесь ни при чем, – резко возразила я, но Диана и бровью не повела.

– Твоя обида наложилась на комплекс вины перед сестрой. Неудивительно, что теперь ты обвиняешь всех, кроме себя.

Я мрачно взглянула на тетку. Да как у нее только язык поворачивается такое говорить? И не только говорить, но и устраивать мне сеанс психоанализа?

– Ничего подобного, – отрезала я и повернулась к отцу: – Хотя бы ты веришь мне, Тед?..

– Хотел бы верить, – отозвался он и тут же удостоился негодующего взгляда Дианы. – Я понимаю, Джекс, ты сейчас страдаешь, – продолжал отец. – Как и все мы. Ты пытаешься найти объяснение, почему Лекси не стало, ты ищешь виноватых. И, как и мы, больше всего ты винишь себя… – Он крепко прижал ладони к лицу и добавил глухо: – И вот мы собрались здесь – несчастные, страдающие, истерзанные комплексом вины люди… Стоит ли удивляться, что нам в голову лезут самые невероятные, самые бредовые мысли?

– Да нет же! Говорю тебе, Тед: я вовсе не…

– Вот что мы сейчас сделаем, – перебила меня Диана. – Сейчас мы все сядем за стол и выпьем чаю, а потом пойдем спать. Утром вы проснетесь, и мы проведем завтрашний день спокойно и мирно. Никакого алкоголя. Никаких походов в город или к бассейну. Никаких гарпунных ружей. Вечером вы соберете вещи и приготовитесь к отъезду. В воскресенье утром я сама отвезу вас в аэропорт, и вы вернетесь домой. Думаю, в данной ситуации вам обоим будет очень полезно оказаться отсюда как можно дальше, чтобы спокойно обо всем подумать. Бог свидетель, это место крепко в нас вцепилось! Дом, бассейн и все, что здесь произошло, – все это не дает нам покоя и может в конце концов сыграть с нами злую шутку. Да мы уже видим все не так, как есть, а шиворот-навыворот!..

Диана перевела дух и повернулась к отцу:

– Поставь, пожалуйста, чайник.

Пока отец наливал воду и разжигал огонь, она достала телефон и вышла в коридор, а я достала из холодильника еще банку пива и подсела к столу. Сквозь дверь до меня доносились обрывки фраз:

– …Теперь все в порядке… Расскажу завтра… Мне придется здесь переночевать… Да, и завтра тоже… Нет… Ну, хорошо. Присмотри за всем, пока меня не будет… – И, после паузы: – Знаю… Я тебя тоже.

Я выпила чай. Больше всего мне хотелось уйти, и я сказала, даже не пытаясь изгнать из своего голоса саркастические нотки:

– Ну а теперь можно я пойду спать? Я что-то очень устала сегодня.

– Спокойной ночи, Джеки. Постарайся выспаться как следует, – как ни в чем не бывало сказала тетка, но в ее голосе сквозило раздражение. – Утром ты на все будешь смотреть иначе, – добавила она.

Я действительно ужасно устала, но спать мне совершенно не хотелось, поэтому, оказавшись в своей спальне, я включила свет и продолжила разбирать дневниковые записи Лекси.

9 июня

Я больше не плаваю в бассейне. Да, я знаю, что это глупо. Я купалась в нем всю жизнь, но теперь… Теперь я не могу заставить себя погрузиться в эту воду. Она кажется мне слишком темной. Слишком глубокой. Слишком холодной. А еще эта противная, скользкая тина… Ее стало больше в последнее время. Запах тоже с каждым днем усиливается, и я боюсь даже предположить, что это может означать.

Кроме того, есть вещи, которые я видела сама, видела своими собственными глазами.

Но о них я не осмеливаюсь даже писать.

Ночью мне приснилась сестра. Мне снилось, будто я проснулась, а она стоит рядом с кроватью и смотрит на меня. Свинтус с мурлыканьем ласкался к ее босым ногам. Лекси была мокрой, словно только что вылезла из бассейна. Когда она наклонилась, чтобы погладить кота, капли воды, скатываясь с ее кожи, глухо застучали по деревянному полу.

– Ты не настоящая, – сказала я вслух. Я не собиралась обижать Лекси, просто мне нужно было напомнить себе, что я вижу сон. Галлюцинацию.

– Тебе нужно поменьше думать о том, что настоящее, а что нет, пока твои крошечные мозги не лопнули от натуги, – отозвалась Лекси в своей неподражаемой манере. – Ты меня видишь, не так ли?

– Вижу.

– Ну и хватит с тебя.

Глава 30

10 августа 1931 г.

Ласточкино Гнездо,

Бранденбург, Вермонт

Сегодня я увидела его в первый раз. Ласточкино Гнездо. Наш новый дом.

Уилл привез нас сюда на нашей машине. Маргарет всю дорогу сидела у меня на коленях и беспрерывно болтала, показывая крошечным пальчиком на разные предметы и произнося те слова, которые она уже выучила: «Дом. Корова. Лошадка. Машина. Дядя. Тетя. Собачка. Дерево». Она очень смышленая девочка. Наша дочь знает уже полтора десятка слов и произносит их очень чисто и к месту. Уилл говорит – для своего возраста она очень хорошо развита.

Но главное, всё – буквально всё вокруг – доставляет ей удовольствие. И нам с Уиллом тоже, поскольку мы теперь смотрим на мир ее глазами.

Увидев на обочине корову, Маргарет каждый раз смеялась от удовольствия.

– А что говорит коровка? – спрашивала я. – Му-у?..

– Му-у! – повторяла она и смеялась. – Му-у! Му-у!

Уилл тоже смеялся, но я заметила, что он нервничает. Наверное, ему очень хотелось, чтобы новый дом мне понравился – чтобы он не разочаровал меня ни в одной детали, чтобы я увидела в нем воплощение своей мечты.

Наконец мы въехали в город, миновали универмаг, почту, церковь и крошечное школьное здание.

«Я – миссис Монро, и моя семья живет теперь в Бранденбурге».

Я повторяла эти слова снова и снова, пытаясь таким образом наконец-то превратить их в реальность. Мысленно я пыталась представить, как воскресным утром мы втроем входим в церковь, как покупаем в универмаге хлеб, крупу и мясо, как знакомимся с нашими новыми соседями. А когда-нибудь – я знала это твердо – Маргарет станет уже достаточно большой, чтобы идти в школу, и мы приедем в город, чтобы купить ей карандаши, тетрадки, учебники. И это будет просто чудесно!

Пока я размышляла, город остался позади, мы выскочили на шоссе и свернули на дорогу, которая вела к дому. Еще через несколько минут лес по сторонам начал редеть, и Уилл велел мне зажмуриться.

– Закрой глаза и не подглядывай, – сказал он. – И ты тоже, ласточка, – добавил Уилл, обращаясь к Мэгги. Подражая мне, девочка закрыла глаза ладошками, захихикала и стала считать вслух, как мы делали, когда играли в прятки:

– Один… два… четыре… шесть… два…

Через минуту машина остановилась, и Уилл выключил мотор.

– Не подглядывать! – повторил он и, обойдя машину, открыл дверцу с моей стороны. – Ну, теперь вылезайте, только осторожно…

Держа Мэгги на руках, я неловко выбралась из салона. Уилл взял меня под локоть и куда-то повел. Через несколько шагов он сказал:

– Все. Можно смотреть.

Я открыла глаза и ахнула. Я не сомневалась: Уилл решил, что я ахнула от восхищения и восторга, но на самом деле я испытывала страх. Крепко прижав дочь к себе, я с трудом втягивала в себя воздух, который застревал в стиснутой внезапной судорогой гортани.

Дом был огромен. Я не думала, что он будет таким большим, таким массивным, похожим на старинную каменную крепость. Наше Ласточкино Гнездо и впрямь напоминало за́мок, в каком я хотела жить, когда была маленькой, но сейчас я подумала, что оно не очень-то мне нравится. Серые каменные стены, тяжелая входная дверь, арочные окна, стекла в свинцовых переплетах, крытая серой сланцевой черепицей крыша с остроконечными башенками по углам, полукруглый глаз мансардного окна – все казалось мне исполненным какой-то неясной угрозы.

Это здание… даже не знаю, как сказать… Оно казалось живым. Его толстые стены настолько полно вписывались в окружающий ландшафт, что можно было подумать, будто дом был не построен, а вырос сам собой, поднявшись из каменистой почвы между высокими, сплошь заросшими темным хвойным лесом холмами. Фасадные окна нижнего этажа и дверь между ними напоминали суровое, грубое лицо, уставившееся на нас из-под круто заломленной крыши.

Входная дверь была приоткрыта, словно рот, готовый нас проглотить.

– Ах, Уилл… – пробормотала я, непроизвольно отступая назад. В эту минуту мне больше всего хотелось прыгнуть обратно в машину и уехать как можно дальше отсюда, но это было невозможно. Возвращаться нам было некуда. Теперь наш дом был здесь.

Уилл взял у меня из рук Мэгги и подбросил высоко в воздух.

– А тебе нравится наш новый домик, ласточка?

Мэгги взвизгнула от удовольствия и засмеялась.

– Домик! – повторила она.

– Ты будешь в нем жить. Именно поэтому он называется Ласточкино Гнездо, – объяснил ей Уилл и повернулся ко мне: – Ну что, пойдем внутрь?

И я на трясущихся от страха ногах последовала за ним.

Внутри еще шли отделочные работы. Маляры и штукатуры сновали по коридорам, точно муравьи, воздух пах краской и известкой. Грузчики, которые приехали раньше нас, вносили мебель, сундуки, чемоданы и узлы. Уилл представил меня мистеру Галетти – широкоплечему, очень смуглому мужчине с курчавыми черными волосами и густыми черными усами.

– Очень рад познакомиться, миссис Монро, – проговорил он приятным баритоном.

Прихожая была великолепна. Просторная, отделанная темными деревянными панелями, с блестящим каменным полом и встроенными скамьями, на которые можно было сесть, чтобы разуться, – все выглядело удобно, продуманно, красиво. Дальше по коридору я увидела огромную гостиную с каменным очагом в углу. Рабочий с узким мастерком в руках заделывал швы между каменными плитками пола. Увидев меня, он почтительно приподнял шляпу, но ничего не сказал. Столовая, куда мы перешли из гостиной, соединялась коротким коридором с кухней, которая тоже показалась мне огромной, как концертный зал.

– Надеюсь, тебе будет удобно, – сказал Уилл, демонстрируя мне глубокие встроенные шкафы, вместительные кладовки, раковину размером с деревенский пруд и новенькую газовую плиту. – Здесь ты сможешь готовить любые блюда, какие только захочешь!

– Она такая большая, что в ней и заблудиться недолго, – сделала я жалкую попытку пошутить.

– Ерунда! – отмахнулся Уилл. – Смотри лучше сюда… – Он показал мне ведущую на улицу дверь, сделанную из двух половинок: верхней и нижней. – Это так называемая голландская дверь. Если тебе нужно просто проветрить кухню, открываешь верхнюю половину, если выйти наружу – обе. Вот здесь есть защелка, которая скрепляет верхнюю и нижнюю части.

Он распахнул дверь и отступил в сторону.

– Сходи посмотри, что там снаружи, – предложил Уилл, но я словно примерзла к полу. Легкий летний ветерок, врывавшийся в дверь, заставил меня дрожать от холода, словно снаружи была лютая зима. По спине у меня побежали мурашки, и я машинально обхватила себя руками за плечи. Лишь несколько секунд спустя я кое-как сдвинулась с места и вышла из кухни в небольшое патио, до половины выложенное серыми каменными плитами. Дальний его конец еще не был закончен, там были натянуты разметочные шнуры, громоздились кучи песка и лежали штабели подготовленной к укладке плитки, но пройти там все же было можно.

Источник оказался совсем не таким, каким я его помнила и каким представляла, и все же выглядел он очень знакомо. Теперь это был большой прямоугольный бассейн, но вода в нем была все такой же непрозрачной, почти черной. И поднимавшийся над водой острый, минерально-железистый запах я тоже отлично помнила. Он забивался в нос, разъедал горло, и мне пришлось приложить все силы, чтобы не раскашляться.

– Какой он огромный, – проговорила я наконец. – По нему можно кататься в лодке!

Уилл рассмеялся:

– Ну, парусную регату здесь не устроишь, но для плавания места достаточно.

Я обошла бассейн круго́м, держась на всякий случай на безопасном расстоянии от края. Берега были выложены аккуратными гранитными блоками, у дальнего бортика был сделан водоотливной канал, пересекавший двор и впадавший в ручей, без умолку журчавший за кустами.

Некоторое время мы трое стояли у бассейна. Его безмятежное спокойствие словно загипнотизировало меня – я не могла отвести взгляда от наших отражений на гладкой темной поверхности. Кроме наших фигур, вода отражала дом, холмы, бегущие по небу облака. Наконец порыв ветра взрябил воду, наши отражения закачались и разбились на мелкие фрагменты. Наваждение прошло, и я с облегчением выдохнула. Притихшая было Мэгги тоже забарахталась у Уилла на руках, и он поставил ее на землю. Малышка сразу же двинулась к самому краю бассейна, и я, в свою очередь, подхватила дочь на руки, поцеловала в темные волосики на макушке и чуть слышно шепнула:

– Смотри, Мэгги, отсюда все началось. Ты началась…

«И благодаря этой воде ты не умерла», – добавила я про себя.

Постепенно мои мысли приняли иное направление. «Это судьба, – думала я. – Ведь мы можем жить только здесь и нигде больше. Придется мне спрятать мои страхи поглубже и делать вид, будто все идет так, как надо. Я должна сделать это ради Мэгги. Все, что мы с Уиллом делаем, – все ради нее, ради нашей крошки».

И, наклонившись, я снова поцеловала Мэгги. От нее пахло теплым молоком и яблоками, и, вдохнув этот запах, я почти поверила, что здесь нам ничто не угрожает.

Из дома донесся стук молотка, один рабочий что-то сказал товарищу, и оба расхохотались.

Вода в ручье громко журчала, словно тоже смеялась.

Нет, не смеялась…

Этот звук больше напоминал сдавленное хихиканье – насмешливое и злое.

– Идем, я хочу показать тебе второй этаж, – сказал Уилл. – И чердак… Я устроил для тебя в мансарде комнату для рукоделия.

– Для рукоделия? – Я снова почувствовала, как мое настроение улучшается. – Ты мне ничего про это не говорил.

– Я хотел сделать тебе сюрприз. Благодаря большому окну там довольно светло, но со временем, если захочешь, можно сделать потолочные люки. – От нетерпения Уилл буквально подпрыгивал на месте – до того ему хотелось как можно скорее показать мне светелку на чердаке.

«Ничего, все будет в порядке, – сказала я себе. – Это хороший дом, и мы еще будем в нем счастливы».

Держа Мэгги на руках, я пошла за Уиллом к двери кухни.

– Ну, что скажешь, моя ласточка? – обратилась я к дочери. – Здесь ведь хорошо, правда? Тебе нравится? Давай поднимемся наверх и посмотрим твою комнатку. Папа велел выкрасить ее в красивый желтый цвет.

Девочка зашевелилась у меня на руках и, вытянув руку, показала пальчиком куда-то мне за спину. На бассейн.

– Тетя, – сказала она, и я вздрогнула, крепче прижав дочь к себе. Медленно повернувшись, я бросила подозрительный взгляд на недостроенное патио и темный бассейн.

– Там никого нет, детка, – проговорила я внезапно пересохшим горлом. Сердце у меня билось так быстро и часто, что я испугалась, как бы оно не разорвалось.

– Тетя! – повторила Мэгги и захихикала.

– Что она говорит? – спросил Уилл, который успел войти в кухню.

– Ничего, – отозвалась я каким-то не своим голосом. – Наверное, просто играет…

– Тетя! – в третий раз выкрикнула Мэгги и снова залилась звонким, веселым смехом, продолжая показывать на бассейн. – Тетя! Тетя! Тетя!..

17 августа 1931 г.

Мои нервы натянуты до предела. Я не сплю. Я почти не ем. Каждую минуту я жду, что случится что-то ужасное.

Уилл, конечно, заметил мое состояние. Я говорю ему, что это из-за продолжающегося строительства – постоянного стука молотков, визга пил, криков и топота рабочих, которые разносят по всему дому запах пота, табачного дыма и перегара. Сухая гипсовая пыль и опилки витают в воздухе и оседают на полы, мебель, нашу одежду и постельное белье. Привезенные нами вещи так и остаются не разобранными, и из-за этого я по полдня разыскиваю самые обычные предметы: сковородку, свои любимые туфли, детские игрушки. Конечно, коробки, в которых все это лежит, можно было бы и распаковать, но это означало бы лишь увеличить хаос, в котором мы вынуждены жить. Нет уж, когда строительство будет закончено, тогда мы и наведем порядок, а пока… пока нам остается только доставать из ящиков и сундуков те предметы, которые нам абсолютно необходимы.

Но если быть до конца откровенной, на нервы мне действует вовсе не необходимость жить на строительной площадке.

Источник… Каждый день я прилагаю колоссальные усилия, чтобы не подходить к нему близко, не смотреть лишний раз в его сторону. Наверное, я поступаю глупо, по-детски: раз я тебя не вижу – значит, тебя нет, но… С другой стороны, чего я так боюсь?

– Сегодня жарко, – сказал однажды Уилл. – Почему бы тебе не искупаться? Я присмотрю за Мэгги.

– Я… я подумаю.

– За все время ты еще ни разу не искупалась.

– Ты и сам знаешь, сколько у меня было всяких дел! Я разбирала вещи, приводила в порядок кухню и комнаты, которые уже готовы. Кроме того, мне постоянно приходилось следить за Мэгги, чтобы она не путалась у рабочих под ногами, чтобы ее не придавило лестницей или не зашибло леса́ми.

Но, как бы я ни была занята, я все же заметила, что рабочие тоже избегают источника. Не раз я видела, как они поглядывают в его сторону и переговариваются вполголоса. Кажется, они считают, что вместо воды в бассейне плещется яд. Когда я ездила в город (всего два или три раза), я чувствовала, что местные жители косятся в мою сторону, обсуждают, быть может, даже осуждают. Возможно, им кажется, что я слишком хорошо одета. Что у нас слишком дорогая машина. Я для них чужая, посторонняя, но дело не только в этом. Нет, они улыбаются и разговаривают со мной очень вежливо, но стоит мне отвернуться, как я слышу за собой шепот: «Это она!.. Та самая, которая живет теперь возле источника!..» Некоторые глядят на меня со страхом, некоторые – с жалостью. Кажется, они уверены, что со мной непременно должно случиться что-то ужасное. И хорошо еще, если я просто заболею и умру.

В прошлое воскресенье я ходила в церковь. После службы меня остановила какая-то молодая женщина.

– Вы ведь живете там, наверху? У источника? Я слышала, ваш муж превратил его в плавательный бассейн.

– Совершенно верно, – сказала я и улыбнулась. – Он очень красив, и в нем приятно искупаться в жару.

При этих моих словах ее лицо странно исказилось и побледнело. Придвинувшись ко мне вплотную, она шепнула:

– Разве вы не знаете? Эта вода проклята!

Буквально позавчера у нас в Ласточкином Гнезде появился какой-то бродяга. Он попросил поесть и сказал, что ищет работу. Одежда его запылилась, и сам он был очень худым, но мне показалось, что у него доброе и честное лицо. Пока Уилл уговаривал мистера Галетти взять его подсобником, я отвела бродягу на кухню и на скорую руку приготовила ему пару сэндвичей и кофе.

– Нельзя работать на пустой желудок, – сказала я.

Бродяга – его фамилия была Бланшар – оказался очень вежливым человеком.

– Огромное спасибо, мэм, – сказал он. – Вы очень добры, и дом у вас очень красивый.

Садясь к столу, он снял шляпу, прочитал коротенькую молитву и начал есть.

– Давненько я не сталкивался с такими хорошими людьми, как вы, мэм, – с улыбкой проговорил он, покончив с первым сэндвичем. – Быть может, хотя бы теперь мне начнет везти. Вы не пожалеете, что взяли меня, – работать я умею. Я прокладывал железнодорожные пути во всех графствах Новой Англии, строил дома в Мэне, а еще раньше работал на корабельной верфи в Коннектикуте. Эти руки знают, что такое честный труд… – И он показал мне свои обветренные, мозолистые руки, покрытые желтыми пятнами от дешевых сигарет.

Когда он поел, мистер Галетти отправил его заканчивать каменную стенку возле бассейна, которую почему-то никто не хотел доделывать. Я видела, как Бланшар приготовил в ручной бетономешалке раствор и начал довольно ловко выкладывать небольшую каменную стенку по границе патио, однако не прошло и получаса, как он примчался обратно в дом еще бледнее, чем был, и с ходу заявил Галетти, что увольняется.

Мастер был в ярости.

– Ты что же это, сукин ты сын, удрать решил?! – вспылил он (я все прекрасно слышала из кухни). – Эти люди тебя подобрали, накормили, дали работу, а ты? И часа не проработал! Где же твоя благодарность?

– Я не могу… – выдавил Бланшар. – Этот бассейн…

– Что – бассейн?

– Я видел…

– Что ты мог там видеть? – рявкнул Галетти.

– Я… Простите, босс, я не могу… – И Бланшар бросился к выходу. Из окна я видела, как он бежит по подъездной дорожке к лесу, то и дело оглядываясь через плечо, словно человек, за которым кто-то гонится.

21 августа 1931 г.

В этот день вечером, примерно в начале девятого, я поднялась в детскую. Уложив Мэгги в кроватку, я села в кресло-качалку с книгой, но тут снаружи послышался какой-то шум. Громкие мужские голоса доносились от бассейна. В последние дни рабочие трудились допоздна, в том числе и по выходным: Уилл пообещал им премию, если они закончат отделку как можно скорее.

Я спустилась вниз, вышла во двор через дверь кухни – и наткнулась на Уилла.

– Что случилось? – спросила я.

– Один из рабочих свалился в бассейн, – ответил он. – Галетти вытащил его, так что все в порядке. Возвращайся в дом, Этель.

Но я не послушалась. Сделав несколько шагов, я приблизилась к группе рабочих и увидела среди них молодого маляра Брайана Смита – Смити, как прозвали его остальные, – который в мокрой одежде пятился от бассейна. Парнишку сотрясала крупная дрожь. Рядом стоял Галетти – тоже насквозь мокрый. Даже с усов у него текло.

– Пойдем в дом, – сказала я Брайану. – Я дам тебе горячего кофе и одеяло, чтобы завернуться, пока сохнет твоя одежда. Как получилось, что ты упал в воду?

– Я не падал! – стуча зубами, ответил он. – Она меня столкнула! Я подошел к краю, а она как схватит меня за ногу да как дернет!..

– Кто это – она?! – удивилась я.

– Та женщина. Которая живет в воде!

– Ты видел в бассейне женщину? – Мое сердце вдруг застучало так громко, что его, наверное, услышали все.

Брайан кивнул, и я увидела, как на его тонкой шее запрыгал острый кадык.

– Она… Она была вон там! – добавил он, показывая на черную воду.

– Я тоже видел! – подал голос еще один рабочий.

– Это была она, – прошептал еще кто-то. – Женщина из бассейна!..

– Женщина из бассейна? – повторила я дрожащим голосом. – Какая чепуха!

– Не чепуха! – возразил Брайан. – Она схватила меня и потянула в воду. Я хотел вырваться, но она не отпускала.

– Мы все ее видели, – подтвердил пожилой каменщик. Его голос показался мне визгливым, словно он был на грани истерики. – Ведь верно, ребята? – повернулся он к остальным. – Мы все ее видели и слышали ее зов!

– Кого вы слышали?! – Я почувствовала, что и сама почти кричу.

– Ступай в дом, Этель! – это сказал Уилл, который подошел сзади и взял меня за локоть. – Я разберусь.

– Ее, – ответил кто-то, и я услышала, как другие рабочие шепотом подтверждают эти слова. Похоже, каждый из них старался рассказать о своей собственной встрече с таинственной женщиной из воды, но я улавливала только отдельные слова: очень красивая… темные волосы… иногда она поет… зовет вместе поплавать…

– Это Элиза Хардинг, – громко сказал Галетти и, отступив в сторону, пристально взглянул на темную воду бассейна.

– Такого просто не может быть, – возразил Уилл.

– Элиза… – повторила я вполголоса, и он обернулся ко мне.

– Иди в дом, Этель! – приказал он резко. – Живо!

Элиза…

Я закрыла глаза и услышала ее голос – голос женщины из моих ночных кошмаров. Женщины с волосами из тины, бледной зеленой кожей и черными, как вода, глазами.

Неужели ты не понимаешь? Она принадлежит источнику!..

Земля ушла у меня из-под ног, ледяная вода сомкнулась вокруг моего тела. Она поднималась все выше, по мере того как невидимая сила тянула меня на дно.

* * *

Придя в себя, я обнаружила, что лежу на кушетке в гостиной. Одежда на мне была совершенно сухой.

– Мэгги?.. – прошептала я.

– С ней все в порядке, она наверху, спит. Ты упала в обморок. – В поле моего зрения появился Уилл с бокалом бренди в руке. – Ну-ка, выпей! Это поможет.

Он просунул свободную руку мне под плечи, и я кое-как села. Холодное стекло толкнулось мне в губы, и я сделала глоток. Никакого вкуса я не почувствовала.

– Ты точно знаешь? Когда ты к ней заходил?

– Точно. Она спит. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Легкая слабость, а так – ничего…

«Я – миссис Монро, и я пью бренди в собственной гостиной. Все нормально. Все хорошо».

– А как этот мальчик, Смити? Мне кажется, бренди ему нужнее, чем мне.

Уилл нахмурился:

– Его нет.

– Нет?

– Он удрал. Вся бригада взяла расчет. – Он тоже глотнул из бокала, и мне показалось, что у него слегка дрожат руки. – Трусы проклятые!

– Вся бригада?

Он кивнул:

– И Галетти в том числе. Суеверные дураки! Чего они только не наплели мне про этот бассейн! Тут тебе и проклятие, и ожившие утопленницы, и призраки! – Нервным жестом Уилл провел рукой по волосам.

– И что мы теперь будем делать? – Я окинула взглядом так и не покрашенные стены гостиной, стопку декоративных панелей в углу, забытый кем-то мастерок. – Мы же не сможем доделать все это сами!

– Разумеется нет! – Уилл скрипнул зубами. – Ничего, я найду новых людей – таких, кто еще не наслушался этих бредней. Не из Бранденбурга. Если придется, я поеду за новой бригадой в Нью-Гэмпшир или в Бостон. Там хватает безработных строителей, в том числе и весьма квалифицированных. Я предложу им двойную оплату, если они успеют закончить отделку к зиме, только теперь я поступлю умнее: каждую неделю буду платить им половину обещанной ставки, а рассчитаюсь полностью только в самом конце. Думаю, желание получить крупную сумму наличными окажется сильнее всех этих сказок о призраках.

Я хотела – действительно хотела – сказать ему, что из этого все равно ничего хорошего не выйдет и что нам тоже лучше отсюда уехать – собрать вещи, прыгнуть в машину и бежать без оглядки подальше от этого дома и страшного источника. Я готова была на коленях умолять его поступить так, но вспомнила о Мэгги, которая спала в детской наверху.

О Мэгги, которая умрет без этой воды.

Нет, никуда мы не могли уехать.

Мы и источник были связаны друг с другом навечно.

12 ноября 1931 г.

– Нет, так мне тоже не нравится, – сказала я, передвигая кушетку на новое место. Теперь напротив нее стояли два мягких кресла и низкий полированный столик со столешницей из клена. Мебель в гостиной я переставляла уже несколько часов и изрядно вымоталась. Руки ныли, поясницу ломило, голова раскалывалась от боли.

Отделочные работы наконец-то завершены. Уилл нанял бригаду из Нью-Гэмпшира – пятнадцать мужчин, которые приехали и поселились в палатках на заднем дворе. Работали они лучше и быстрее бранденбуржцев. Правда, Уилл хорошо им заплатил и к тому же заставил каждого подписать договор, в котором отдельно указывалось: каждый, кто станет болтать о призраках и проклятиях, будет немедленно уволен без всякой платы. Должно быть, это подействовало: отделочники трудились молча и сосредоточенно, стремясь поскорее закончить работу и получить обещанное вознаграждение.

Я не знаю, замечал ли кто-то из них что-то странное или нет. Говорить об этом они не осмеливались, но я была уверена: рабочие чувствуют неладное. Каждый, кто приезжал в Ласточкино Гнездо, чувствовал это сразу.

Впрочем, боялись бассейна далеко не все. Несколько раз к нам приезжали посторонние люди, порой – очень издалека, которые жаждали исцеления, жаждали чуда. Люди на костылях, в инвалидных колясках, дряхлые, трясущиеся старики, родители с больными детьми на руках… Но Уилл отсылал их прочь. Вскоре по границам нашей земли появились знаки: «Частная собственность» и «Проход запрещен».

Ласточкино Гнездо намного просторнее нашего прежнего дома в Лейнсборо. Иногда я даже думаю, что мы никогда не сумеем обжить его по-настоящему. Большие комнаты до сих пор кажутся мне пустоватыми, да и мебель, которую мы привезли с собой, выглядит в них довольно убого. Наш парадный обеденный стол, едва помещавшийся в гостиной в Лейнсборо, слишком мал для столовой, а кушетка и кресла в гостиной напоминают подобранную на помойке рухлядь.

– Ничего, купим новую мебель, – сказал Уилл, обнимая меня и целуя в щеку. – А еще лучше – закажем в Бостоне. Нужно только измерить комнаты и прикинуть, что мы хотим. Готовую мебель привезут по железной дороге, так что с доставкой проблем не будет, – добавил он, и я с благодарностью прильнула к нему.

– А мы можем себе это позволить? – спросила я на всякий случай, хотя мне очень хотелось новую мебель.

– Ерунда. Я обеспечу свою единственную жену лучшей мебелью, даже если это будет последнее, что мне суждено сделать в жизни!

И вот теперь я чувствую себя маленькой девочкой, которая играет в «дом» и ведет игрушечное хозяйство. Словно тень, я перехожу из комнаты в комнату и пытаюсь представить, что и где у меня будет стоять. Но пока что комнаты остаются пустыми и холодными, и я постоянно мерзну, хотя Уилл не жалеет дров и камины топятся постоянно. Но огонь почти не помогает, и я натягиваю на себя свитера и пальто, пока не начинаю походить на капустный кочан.

Время от времени я запираюсь в ванной комнате и колю себя булавкой.

«Я – миссис Монро, и я у себя дома. Дома. Я – дома!»

Частенько я вспоминаю тот первый вечер, который мы с Уиллом провели в отеле. Я вспоминаю, как стояла на балконе, очарованная и сбитая с толку внезапно нахлынувшим на меня ощущением, будто когда-то я уже здесь побывала. Все вокруг представлялось мне смутно знакомым. Я даже сказала тогда Уиллу: «Мне кажется – мы должны были здесь оказаться. Это как вернуться домой после долгой отлучки…»

Неужели уже тогда я догадывалась, предчувствовала, что когда-нибудь мы сделаем это место нашим домом, станем хранителями источника?

Слава богу, Мэгги здесь нравится. Она целыми днями переходит из комнаты в комнату, глядит в окна, играет сама с собой и без конца что-то говорит. Еще никогда наша крошка не выглядела такой здоровой, такой энергичной и полной сил. Но больше всего она любит сидеть возле бассейна. Мэгги разговаривает с ним, произнося длинные фразы, которые кажутся осмысленными (или, во всяком случае, интонационно завершенными), но я ни слова не понимаю.

Каждый вечер мы ходим к бассейну втроем. Купаться уже слишком холодно, но, если погода позволяет, мы садимся на бортик и опускаем ноги в воду. Я крепко держу Маргарет, чтобы она не свалилась, а она болтает ножонками и смеется.

– Мы должны внимательно следить за ней, когда бываем у бассейна, – снова и снова повторяет Уилл. – И дверь из кухни нужно всегда держать на запоре, чтобы наша ласточка ни в коем случае не выходила из дома одна. Не спускай с нее глаз!

Можно подумать, я не понимаю, чем может обернуться наша небрежность!

После ужина мы укладываем Маргарет спать и Уилл говорит:

– Ну что ж, дорогая, пора и нам… Сегодня у тебя был трудный день. Завтра ты снова сможешь заняться мебелью, а сейчас нам нужно отдохнуть.

– Ты иди, – отвечаю я. – Я скоро.

Он уходит, а я иду в кухню, отворяю голландскую дверь и выхожу из дома, полной грудью вдыхая холодный воздух, в котором витает железистый запах источника.

Жить на природе совсем не то, что в городе. Ночи здесь совсем темные и очень тихие – такой темноты и тишины я не помню. А какие здесь звезды!.. Ничего прекраснее я в жизни не видела! Я запрокидываю голову и смотрю в небо. Как их много! И какие они крупные и яркие! Кажется, будто до них можно дотронуться, стоит только протянуть руку. Я смотрю на звезды и изобретаю новые созвездия: Яйцо, Девочка, За́мок… В конце концов у меня начинает болеть шея, и тогда я опускаю голову и любуюсь звездами, которые отражаются в бассейне. Мне представляется, что вода – это галактика, состоящая из мириадов звезд. Я гляжу на них до тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова, и я уже не понимаю, где настоящие звезды, а где – отражения. Наконец я возвращаюсь в кухню, запираю двери и гашу свет.

«Я – миссис Монро, и я закрываю свой дом на ночь».

Не спеша я поднимаюсь по лестнице, заглядываю к Мэгги, которая мирно спит в своей кроватке, а потом иду в нашу спальню.

– Я подогрел для тебя бокал бренди, – говорит мне Уилл. – Выпей, это поможет тебе уснуть.

Я благодарю его, послушно выпиваю теплое вино и начинаю раздеваться.

Теперь я всегда сплю беспокойно. Я вижу странные сны, я ворочаюсь и мечусь. Иногда Уилл просыпается и видит, что меня нет рядом. Тогда он идет вниз и находит меня на кухне, где я пью чуть теплый чай, или возле бассейна, или в беседке розария.

– Не холодновато ли для ночных прогулок? – добродушно ворчит он.

Я только хмыкаю в ответ. Этот звук не означает ни согласия, ни возражения. Я просто даю ему понять, что я слышала его слова и ценю его заботу.

Сегодня, несмотря на выпитое бренди, я долго не могу заснуть. Я лежу неподвижно и слушаю, как за прочными стенами свистит и завывает холодный ноябрьский ветер. Уилл уже спит – кажется, он уснул, еще не успев коснуться головой подушки. Но я не сплю. Я напряженно прислушиваюсь, и… Вот оно!

Внизу открывается парадная дверь.

Осторожно, чтобы не потревожить Уилла, я выбираюсь из постели и выхожу в коридор. Я заглядываю к Мэгги, но она крепко спит.

Только потом я иду к лестнице, чтобы спуститься в прихожую.

Это ветер, твержу я себе. Это ветер распахнул дверь. Я знаю, что то же самое сказал бы и Уилл. И любой разумный человек тоже.

Но я знаю, что это не ветер.

Глава 31

18 июня 2019 г.

Чьи-то пальцы легко коснулись моей руки.

Тебе нужно поменьше думать о том, что настоящее, а что нет…

Мне не хотелось открывать глаза. Нет, ее я не боялась. Я боялась, что тогда я проснусь и она снова исчезнет.

Я открыла глаза и увидела Теда.

– Привет, соня! – сказал он. – Ты вообще собираешься сегодня вставать?

Я потерла глаза:

– Который час?

– Скоро два.

У меня в ногах свернулся клубком Свинтус.

Я села и потянулась к телефону на ночном столике. Действительно, без десяти два… Тед был прав, но я все еще не верила. Я никогда не спала так долго.

– Твоя тетка послала меня проверить, не вылетела ли ты ночью в каминную трубу, – улыбнулся Тед. – Завтрак ты проспала, но я принес тебе кофе.

– Спасибо. – Я взяла у него чашку и сделала большой глоток. Кофе оказался со сливками и сахаром. Такой кофе любила Лекси, известная сладкоежка. Я предпочитала черный кофе, но сейчас годился и этот, и я сделала еще один глоток.

– То, что надо, – солгала я.

Тед опустился на кровать рядом со мной.

– Вчера я тебе не поверил, – начал он смущенно. – Послушай, извини меня, ладно? Кажется, я тебя здорово подвел.

– А-а, ничего… Я сама понимаю, насколько дико все это выглядело со стороны.

Тед усмехнулся:

– Не более дико, чем мужчина, который готовит еду для своей утонувшей дочери. – Он немного подумал и нехотя добавил: – Диана права в одном: ни тебе, ни мне не стоит задерживаться здесь слишком долго. Этот дом и бассейн… они как-то воздействуют на нас обоих. К счастью, завтра мы уезжаем.

Я кивнула и снова отпила глоток переслащенного кофе.

– В холодильнике есть несколько сэндвичей. Впрочем, если захочешь, я пожарю тебе яичницу.

– Сэндвича вполне хватит. Ладно, сейчас иду…

Он вышел, и я, одевшись и приведя себя в порядок, спустилась в кухню и позавтракала – или пообедала – парой сэндвичей, запив их нормальным, крепким кофе. Пока я ела, Диана разложила на столе доску для скребла.

– Сыграем партию?

– Неплохая идея, – улыбнулась я.

Почти до вечера мы сидели в кухне, играли в скребл и пили чай. И все время Диана наблюдала за мной так пристально, что под конец я почувствовала себя почти что под домашним арестом.

– Что бы ты хотела на ужин? – спросила тетка и, поднявшись из-за стола, заглянула в холодильник. – У нас есть говяжий фарш, овощи и салат.

– Неважно, – ответила я, наградив ее самой искренней улыбкой, на какую я только была способна. – Что приготовишь, то и буду есть. – Я тоже встала и потянулась. – Пойду-ка приму душ. А потом, наверное, начну собирать вещи.

– Вот это правильно, – одобрила Диана. – Ну, ступай, а мы с твоим отцом займемся ужином.

Услышав эти слова, Тед вскочил и принялся хлопать дверцами шкафов и буфетов.

– Как насчет спагетти? – спросил он. – Я мог бы приготовить отличный соус болоньезе.

Оставив их решать вопрос с соусом, я поднялась наверх, вошла в свою комнату и остановилась, глядя на коробки с бумагами Лекси. На душе у меня было неспокойно. Я не могла уехать из Ласточкиного Гнезда, не докопавшись до правды.

В конце концов я схватила со столика свою сумочку и свой телефон, но он не включался. Аккумулятор сел, а заряжать его было некогда.

Ну и черт с ним…

Я бросила телефон на кровать и пошла в ванную. Там я на полную мощность включила душ и, оставив воду течь, вернулась в спальню, прикрыв дверь. Из спальни я на цыпочках выбралась в коридор. Там, прямо посередине ковровой дорожки, сидел Свинтус и вылизывался. Заметив меня, он ненадолго прервался, словно хотел спросить, какую глупость я опять затеваю, а потом снова заработал своим розовым язычком.

Прокравшись к лестнице, я стала осторожно спускаться, стараясь не наступать на ступеньки, которые могли выдать меня своим скрипом. Из кухни доносились голоса Дианы и отца. Я слышала, как он спрашивал, где терка.

– Некоторые просто режут лук, морковь и сельдерей, – говорил Тед, – но, если хочешь приготовить по настоящему вкусный соус, овощи лучше натирать на терке.

Проскользнув мимо кухонной двери, я сняла с крючка в прихожей ключи от машины Лекси и как можно тише открыла входную дверь. Спустившись с крыльца, я опрометью метнулась к «Мустангу», прыгнула в салон и рванула с места. Я так спешила, что даже не взглянула в зеркало заднего вида и не знала, слышали ли меня Диана с отцом или нет.

Нормально свалила, Джекс!

– Спасибо, – сказала я, поворачивая голову, но на пассажирском сиденье, разумеется, никого не было.

Я ехала к дому престарелых. Внизу я назвала свое имя, чтобы его записали в тетрадь посещений, и сказала, к кому я.

Райан так мне ни в чем и не признался, но я надеялась, что мне удастся разговорить Ширли. Интересно, насколько трудно будет заставить ее сказать мне правду?

– О, она вас ждет, – сказала мне медсестра.

– Меня? – переспросила я, чувствуя, как мгновенно пересохло в горле. Еще немного, и я бы просто удрала без оглядки.

– Вас. Она даже не пошла на ужин – боялась, что вы не станете ее дожидаться.

Поблагодарив медсестру, я пошла по коридору к комнате Ширли. Мне казалось, я двигаюсь очень медленно, как в замедленной съемке. Меня не оставляло ощущение, что я иду прямо в расставленный мне капкан. С другой стороны, что мне может сделать девяностолетняя старуха?

Дверь комнаты Ширли была приоткрыта. Она была там – сидела за маленьким столиком и раскладывала пасьянс.

– Ну, наконец-то! Я уж думала, ты не приедешь, – сказала Ширли, увидев меня, и сдвинула карты в сторону. – Да не стой как столб! Проходи, садись, да закрой за собой дверь.

Я шагнула в комнату. Только сейчас я заметила на столе у окна несколько вазочек с печеньем и графин сока, словно мы были дошкольницами, которые играют в «гостей».

– Садись же, – повторила Ширли, но я осталась стоять. Сложив руки на груди, я сказала:

– Я знаю, кто вы!..

– Вот как? – Бабушка Райана потянулась к миндальному печенью и откусила кусочек. – И кто я, по-твоему?

– Дочь Бенсона Хардинга и Элизы Флемминг.

Ширли продолжала пережевывать печенье и никак не отреагировала.

– Да, вы их дочь, и ваша семья по-прежнему считает, что источник и земля вокруг него принадлежат вам. Вы уверены, что Бенсон Хардинг был не в своем уме, когда проиграл участок моему прадеду.

Ширли кивнула, отложила недоеденное печенье и вытерла губы салфеткой.

– Мой отец умер глубоко несчастным человеком, – сказала она. – Пожар в отеле и некоторые более ранние события не просто разорили его, они сломили его морально и уничтожили физически. Разумеется, моим деду и бабке казалось, что он обошелся с нами – со мной – несправедливо. Откровенно сказать, они были просто в ярости.

Именно в этот момент я ощутила первые признаки приближающейся мигрени. Как и всегда, она дала о себе знать ломотой позади левого глаза. Боль была тупой и не слишком сильной, но я знала, что уже очень скоро буду чувствовать себя так, словно в мой мозг ввинчивается раскаленный докрасна штопор. Словно предваряя приступ, по моему лицу обильно заструился пот, а все предметы в комнате стали казаться необычайно яркими и четкими.

– И решили отомстить?..

– Отомстить?

Стараясь не обращать внимания на усиливающуюся боль, я сделала над собой усилие, чтобы ничего не упустить.

– В ту ночь, когда утонула моя тетка Рита, она была у бассейна не одна. Моя мать слышала два голоса. Может, это были вы? Вы заманили Риту в воду, чтобы она…

– Я? – У Ширли вытянулось лицо. – Зачем бы я стала это делать?

– Затем, чтобы причинить горе моим родным. Чтобы отомстить им. Это ваши дед с бабкой вас подучили?

– Нет, дорогая, ты все поняла неправильно, – проговорила Ширли неожиданно мягко, хотя обвинение, которое я бросила ей в лицо, было поистине чудовищным.

– Неправильно? – Комната вокруг меня начала расплываться, и я машинально прищурилась. Из моего левого глаза выкатилась слеза, и я смахнула ее ладонью. – Тогда что случилось с Ритой на самом деле? И с Лекси?..

Ширли вздохнула:

– Лекси узнала правду. Я ее предупреждала, но она не хотела слушать. Твоя сестра просто не понимала, насколько она опасна, эта правда.

Это было уже слишком!

– Единственная правда, которую она знала, – это те истории, которыми вы ее пичкали!

– Истории, которые я ей рассказывала, были правдой от первого до последнего слова. И то, что я говорила тебе, – тоже!

– Я вам не верю. – Я постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно и холодно. Меньше всего мне хотелось, чтобы на мой визг сбежались сиделки и медсестры. – Я не сомневаюсь, что это вы убедили мою несчастную сестру отказаться от лекарств. Вы, Райан и Терри постоянно рассказывали ей о бассейне всякие небылицы, в которые она в конце концов поверила. А еще я думаю, что вы наняли актрису, чтобы она сыграла темноволосую женщину, живущую в источнике с незапамятных времен.

Ширли рассмеялась, запрокинув назад голову.

– А тебе не кажется, что все это выглядит чересчур… сложно?

Но я не желала ее слушать.

– Несомненно, это она пробиралась в дом, пока Лекси была наверху, чтобы оставить на полу мокрые следы, чтобы заставить ее пойти к бассейну ночью. А потом… что было потом, Ширли? Только предупреждаю: я больше не желаю слушать эти ваши сказки! Мне нужна правда!

Старуха посмотрела на свои сморщенные руки, которые сложила перед собой на столе, вздохнула и повернулась ко мне.

– Мы были как сестры – твоя бабушка и я, – промолвила она и, поднявшись, подошла к книжным полкам. – И я никогда не сделала бы ничего такого, что могло ей повредить или причинить боль. – Ширли сняла с полки уже знакомый мне фотоальбом. – Единственное, что я делала… пыталась сделать, – это защитить всех вас. Да сядь же ты наконец!.. – неожиданно рассердилась она и, опустившись на кровать, похлопала ладонью по одеялу рядом с собой.

Я подчинилась, и она раскрыла альбом.

– Вот твоя бабушка, – сказала она, ткнув пальцем в фотографию, на которой была запечатлена группа школьниц. – Второй ряд, третья слева.

Я всмотрелась в пожелтевший снимок. Это действительно была моя бабушка, совсем юная, с темными волосами и глазами, и она улыбалась в объектив. Ширли была права: мы с ней были очень похожи.

В альбоме были и другие фото, где бабушка и Ширли снялись вместе: в бассейне, верхом на пони, в лодке на озере (Ширли держала на весу кукан с пойманной рыбой, у бабушки в руках были удочки). Они выглядели молодыми и счастливыми, и я невольно вспомнила наши с Лекси экспедиции по окрестностям Ласточкиного Гнезда.

Наконец Ширли открыла альбом на первой странице и повернула так, чтобы мне было удобнее смотреть. Это было то же фото, которое она показывала мне раньше. День открытия отеля. На дорожке возле фонтана стояла группа людей – горничных, коридорных и других служащих.

– Я это уже видела, – заметила я, даже не пытаясь сдержать раздражение. Я была уверена, что очередное обращение к прошлому ничего мне не даст.

– Видела, да не поняла. Смотри внимательнее! – Теперь уже Ширли, похоже, начинала терять терпение. – Вот… Я здесь тоже есть. – И она показала пальцем в центр снимка. Там стоял среди своих служащих мистер Хардинг, одетый в строгий костюм и черный галстук, и старательно улыбался в камеру. Рядом стояла его жена, державшая на руках младенца – маленькую Ширли. Я всмотрелась в лицо миссис Хардинг и почувствовала, как у меня занялось дыхание, а кровь застыла в жилах.

– Это… Элиза Хардинг? Ваша мама?

– Да, дорогая, – ответила Ширли, глядя на меня в упор. – Урожденная Флемминг.

Ее голос долетал до меня словно сквозь толстый слой ваты. Я рассматривала лицо на снимке – глаза, волосы, крошечный шрам под глазом. Никаких сомнений быть не могло: именно Элизу я видела в альбоме сестры.

– Я… – Я сглотнула. – Я ее уже видела. Лекси нарисовала ее в своем альбоме для эскизов. Это она приходила в Ласточкино Гнездо и купалась в бассейне. Значит, это была Элиза Хардинг? Но… как такое возможно?

– Ты еще не догадалась?

Я отрицательно покачала головой. Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь найти рациональное объяснение тому, что́ я узнала. Что, если женщина, которую нарисовала Лекси, приходилась Элизе дальней родственницей – скажем, племянницей, или, точнее – внучатой племянницей? Это объяснило бы сходство, которое казалось мне поразительным. В этом случае Ширли и Райану не составило бы труда выдать ее за настоящую Элизу, чтобы окончательно свести с ума мою несчастную сестру. Или все было иначе: Лекс видела это фото, и ей пришла в голову фантазия нарисовать Элизу возле бассейна? Но нет, слишком натянуто… Скорее всего, верна была моя самая первая версия: Ширли рассказывала Лекси страшные истории об источнике и показывала снимок матери, а потом нашла похожую на нее женщину и уговорила несколько раз искупаться в бассейне, чтобы моя сестра начала воспринимать легенду как реальность. Лекси в ее состоянии было немного нужно. Стоило ей увидеть в бассейне женщину с темными волосами – и готово! Для Лекс это стало доказательством того, что фантастические истории Ширли и Райана – чистая правда.

Теперь у меня болел уже не только левый глаз, но и левое ухо. Боль спускалась к подбородку, и вскоре у меня заныли все запломбированные зубы сразу.

– Моя мать утонула в источнике, – спокойно сказала Ширли. – Все, кто тонет в этой воде, навсегда становятся ее частью. Моя мать, твоя тетка Рита, твоя сестра – все они сейчас там…

– Прекратите! Я вам не Лекси! – грубо перебила я. – И я не позволю убедить себя в том, что… в том, чего не может быть!

Кровь шумела у меня в ушах. Сердце стучало все чаще, громом отдаваясь в затылке.

– Вода дает – вода берет, – произнесла Ширли, на которую моя вспышка, казалось, не произвела ни малейшего впечатления. – Источник спас от смерти твою бабушку. Ты знала, что она появилась на свет с пороком сердца и легких и должна была умереть еще до того, как ей исполнился год? Эта вода подарила ей здоровье и долгую жизнь, подарила семью. Если бы не источник, тебя бы тоже не было на свете.

Старуха посмотрела на меня неожиданно печальным взглядом.

– Но потом твоя бабушка решила, что с нее хватит. Она решила раз и навсегда оборвать тягостную связь с источником, хотя и знала, что это будет стоить ей жизни.

Я подумала о бабушке, которая умерла в полном одиночестве в номере отеля в далекой Аризоне. Я хорошо помнила открытку, которая пришла по почте через три дня после того, как нам стало известно о ее смерти. На открытке был изображен вид Седоны[13], а на обороте – всего одна строчка, которую я выучила наизусть: «Здесь так красиво, как я и представить себе не могла!»

– Твоя бабушка лучше, чем кто бы то ни было, понимала, что вода не только творит чудеса, но и берет кое-что взамен, – продолжала Ширли. – И каждый раз, когда она забирает человеческую жизнь, она становится сильнее. Ты это понимаешь?

Я ничего не сказала. Шум в ушах стал похож на шум прибоя, готового захлестнуть меня с головой. Во рту появился странный медный привкус.

– Те, кто утонул в источнике, могут возвращаться, – говорила старуха. – Чаще всего это бывает ночью, в темноте. Они выходят на берег, говорят с тобой, прикасаются к тебе. Оставляют следы. Это не привидения, не призраки – они достаточно материальны. Моя собственная мать приходила ко мне много раз. Она говорила – если я хочу, я могу отправиться к бассейну, нырнуть и остаться с ней навсегда, но я так и не решилась. Наверное, меня слишком многое привязывало к этому миру.

– Пожалуйста, перестаньте! – почти простонала я и, отодвинувшись от Ширли, закрыла глаза и прижала к вискам ладони. – Ни слова больше!

Только сейчас я поняла, что Ширли вовсе не выдумала эту историю, чтобы напугать меня или Лекси. Она действительно в нее верила – в этом я больше не сомневалась. Вопрос был в другом.

Зачем она заставила поверить во все это мою сестру?

– Лекси теперь тоже там, в воде. Ты ее, наверное, уже видела…

Я сделала отрицательный жест. Голова болела так, что меня затошнило.

– Берегись ее, Джеки. Она… она по-прежнему твоя сестра, но теперь она делает то, что велит ей источник.

– Хватит! – Я открыла глаза и сердито взглянула на Ширли. – Вы действительно считаете, что я поверю, будто наш бассейн полон мертвецов?

– Лекси в это верила.

– Но для нее это плохо кончилось.

– Лекси загадала источнику желание. Самое заветное – то, чего она больше всего хотела. Она тебе не говорила? Хочешь узнать, чего она пожелала?

Я встала и двинулась к выходу. Воздух казался плотным, как вода, и мне приходилось буквально раздвигать его, помогая себе руками. Запахи дома престарелых – подгорелого жира из кухни, вареных овощей из столовой, хлорки, мастики для полов и кислая вонь плохо вымытых старческих тел – комком стояли у меня в горле, вызывая сильные рвотные позывы.

– Хватит с меня сказок! – бросила я через плечо и буквально вывалилась в коридор.

Я так спешила оказаться как можно дальше от этого места, что едва не сбила с ног старика, который неспешно ковылял передо мной, опираясь на ходунки с надетыми на ножки теннисными мячами. На парковке я наконец глотнула чистого воздуха. Он освежил меня настолько, что я почти перестала бояться, что меня стошнит. Сев за руль, я заперла дверцы, повернула в замке ключ зажигания и дала задний ход. Крепко вцепившись в руль, я медленно продвигалась к выезду с крошечной стоянки, где машины были припаркованы как попало, к тому же левым глазом я почти ничего не видела.

«Дыши! – твердила я себе. – Дыши глубже, и все пройдет! А про эту старую дуру нечего и думать. Она просто хочет меня напугать. Напугать, как напугала Лекси!»

Ты уверена?

Краешком глаза я разглядела на пассажирском сиденье силуэт сестры, но, когда я повернула голову, Лекси уже исчезла.

Глава 32

12 июня 1936 г.

Ласточкино Гнездо,

Бранденбург, Вермонт

Я совершила ужасную ошибку!

Это было на прошлой неделе. Мы с Мэгги отправились на поезде в Бостон, куда недавно переехала моя младшая сестра Констанс с семьей. Она давно упрекала меня в том, что мы не приезжаем к ней в гости и она почти не видит свою племянницу.

– Ее двоюродные братья и сестры почти не помнят Мэгги, а это не годится! – убеждала меня Констанс. – Ведь мы – семья!

Я решила, что мы съездим к ней дня на три.

Мэгги, конечно, очень хотелось посмотреть большой город, побывать в зоопарке, покататься с кузинами на водных велосипедах и лодках, оформленных в виде огромных лебедей, поесть в детском кафе. Я ее отлично понимала – ведь Мэгги еще никогда не выезжала из Бранденбурга. Почти вся ее жизнь проходила в Ласточкином Гнезде. Даже в школу Мэгги не ходила – Уилл учил ее дома. Правда, школа в Бранденбурге была неплохая, хотя и совсем крошечная, поэтому, когда ей исполнилось шесть, мы попытались отдать ее в первый класс, но из города она возвращалась такая усталая, такая бледная (так бывало всегда, когда Мэгги слишком много времени проводила вне дома), что мы отказались от этой идеи. Уилл сказал, что подготовить ее по программе начальной школы ему вполне по силам, а там видно будет. Сначала мне было как-то не по себе, но Мэгги прекрасно успевала по всем предметам, и я перестала волноваться. Любимым ее предметом было природоведение. Кроме того, Мэгги научилась играть на рояле – каждый вторник к нам приезжала учительница музыки миссис Тафтс, которая давала ей уроки. Она говорила, что из всех ее учеников Мэгги – самая одаренная и со временем ей нужно будет подобрать хорошую музыкальную школу.

По странному капризу судьбы, Мэгги подружилась с Ширли Хардинг – дочерью Бенсона и Элизы. Сейчас она живет со своими бабушкой и дедом на старой семейной ферме позади Божьей горки. Ширли на год старше Мэгги, но уже сейчас трудно не заметить, что она как две капли воды похожа на свою мать. Иногда это сходство меня просто пугает; я вздрагиваю каждый раз, когда вижу, как маленькая Ширли играет в розарии, который посадила ее мать, и плавает в бассейне, в котором та утонула.

А моя Мэгги – такая же темноглазая и темноволосая – похожа на нее, как родная сестра.

* * *

Готовясь к поездке, я положила в чемодан две бутылки воды из источника. Всю дорогу Мэгги была очень возбуждена – они ни разу в жизни не ездила на поезде и без остановки болтала о том, что мы будем делать и что увидим, когда окажемся в Бостоне. Обедали мы в вагоне-ресторане – еще одно новое впечатление, хотя еда могла быть и получше, чем сэндвичи и жидкий чай.

– Как странно, мама, – сказала мне Мэгги, – мы так быстро мчимся и в то же время – сидим за столом и пьем чай, словно у себя дома!

Когда мы приехали в дом Констанс, Мэгги сразу же отправилась со своими кузинами в детскую, чтобы распаковать свои вещи и игрушки, а мы с сестрой сели в кухне, чтобы выпить по чашке чая с дороги. Не прошло и пятнадцати минут, как дочери Констанс примчались в кухню и сказали, что с Мэгги что-то не так. Мы с сестрой побежали в детскую. Моя дочь лежала на полу и тяжело, с хрипом дышала. Ногти и губы у нее посинели.

– Что с ней такое? – с тревогой спросила Констанс и нахмурилась. – У твоей девочки астма? Может, ее нужно отвезти в больницу?

– Нет, – сказала я, бросаясь к своим чемоданам. Достав бутылку с волшебной водой, я заставила Мэгги выпить несколько глотков.

– Что ты ей даешь? Это лекарство? – удивилась сестра, но я не ответила. Мэгги выпила уже почти полбутылки, но лучше ей не стало. Напротив, ее лицо заливала бледность, которая мне совсем не понравилась.

Мэгги могла умереть у меня на руках, и я приняла решение.

– Я должна увезти ее домой. Немедленно!

Благодаря расторопности Констанс, которая вызвала для нас такси, мы успели на тот же поезд, на котором приехали, только теперь он шел в обратную сторону. Всю дорогу Мэгги пластом лежала на диване в купе. Каждый вздох давался ей с огромным трудом. Кроме того, она дрожала, как от холода, но я понимала, что на самом деле моей крошке просто страшно. Очень страшно! Конечно, я старалась успокоить ее, как могла. Я гладила ее по головке, пела ей все песенки, которые знала, и, мысленно торопя поезд, без конца просила у Мэгги прощения за то, что потащила ее в Бостон.

– Не нужно нам было уезжать из Ласточкиного Гнезда, – снова и снова повторяла я, давая Мэгги отпить воды из второй бутылки, в которой оставалось уже меньше половины. – Там наш дом, там нам снова будет хорошо, вот увидишь!..

В Бранденбург мы прибыли вечером того же дня. Уилл, которому Констанс позвонила из Бостона, приехал за нами на станцию и отвез в Ласточкино Гнездо. Там, даже не заходя в дом, мы повели Мэгги к бассейну и окунули в воду.

– Ну как, маленькая моя, тебе лучше? – спрашивала я, плавая рядом с ней. Вода была чуть не ледяная, и я боялась, как бы меня не схватила судорога. Что касалось Мэгги, то она совсем не замечала холода, оживая буквально на глазах. Она плавала и резвилась в воде, как маленький дельфинчик, вернувшийся в родную стихию после того, как пролежал несколько часов на берегу. Вот она нырнула, набрала в рот воды и проглотила. Ее дыхание было свободным и глубоким, пальчики порозовели. Расшалившись, она брызнула на меня водой, и я рассмеялась от облегчения.

– Зачем нам какой-то Бостон и лодки с лебедями, если у нас есть наш бассейн? – сказала я. – Нам и здесь хорошо, правда?

* * *

Сегодня Мэгги спросила, можно ли ей поехать на поезде с Ширли и ее бабушкой к каким-то родственникам, которые жили в Уайт-Ривер.

– Всего на один день, мам! – сказала она. – Вечером мы уже вернемся. Ну пожалуйста! Мне очень нравится ездить на поезде! Дядя и тетя Ширли живут на самой настоящей ферме, там у них есть и цыплята, и маленькие поросятки, и новорожденный жеребенок!

Я погладила Мэгги по голове:

– Боюсь, ничего не выйдет, моя ласточка! Тебе не стоит уезжать из дома.

У нее обиженно вытянулось лицо.

– Ты ведь не хочешь снова заболеть?

Выражение лица Мэгги сделалось серьезным.

– Нет, мама, – сказала она, забираясь ко мне на колени.

Некоторое время мы обе молчали.

– А давай пить чай из наших красивых чашек? – предложила наконец Мэгги.

– Давай, – согласилась я, прижимая ее к себе и слегка покачивая, как я укачивала ее, когда она была совсем крошкой.

– Только тогда нам нужно будет надеть красивые платья, – добавила она. – И испечь пирог с земляничным вареньем!

– Отличный план. Так и сделаем, – сказала я и, не удержавшись, добавила: – Видишь, у нас здесь есть все необходимое. Зачем нам еще куда-то ехать?..

Глава 33

22 июня 2019 г.

– Тед?! – позвала я, открывая своим ключом запертую входную дверь. – Диана?.. Вы где?!

Никакого ответа.

– Куда вы подевались?

Но дом оставался тихим и угрюмым, и только из кухни тянуло очень аппетитным запахом. Направившись туда, я обнаружила на плите кастрюльку с еще горячим соусом болоньезе. В раковине громоздились грязные тарелки, ножи, вилки, терка и доска для резки. На разделочном столике валялись морковные очистки.

Моя мигрень, ненадолго утихшая, вновь набирала силу, и я, достав из холодильника банку пива, запила им еще одну таблетку из тех, что дала мне Диана. Продолжая потихоньку потягивать холодное пиво, я переходила из комнаты в комнату, не совсем хорошо представляя себе, что мне делать дальше. Дверь моей спальни наверху стояла открытой, душ был выключен. Я перешагнула порог, машинально поздоровавшись с портретом Лекси.

И тебе привет, Джекс.

Взяв с кровати разряженный телефон, я подключила его к зарядному устройству, потом вытащила из шкафа чемодан и начала складывать вещи. На это не потребовалось много времени, но, когда я закончила, голова у меня буквально раскалывалась от боли. Ни Тед, ни Диана так и не вернулись, и я вспомнила, что не видела возле дома теткиной машины. Интересно, куда их понесло?.. Я хотела было отправить им по эсэмэске, но решила, что они злятся на меня за мой побег и вряд ли ответят, да и телефон, наверное, еще не зарядился. Ладно, отложим выяснение отношений на потом.

И я повернулась к коробкам с бумагами, гадая, стоит ли мне везти их домой, чтобы разобраться с записями сестры спокойно, без помех. Я и сама не заметила, как снова открыла одну из коробок и стала перебирать смятые страницы дневника, пожелтевшие фотографии, ксерокопии газетных и журнальных вырезок за какие-то девятьсот лохматые годы. Неожиданно мне в глаза бросилась дата – 14 июня. Судя по всему, это была одна из последних дневниковых записей Лекси.

Я занимаюсь этим уже несколько недель, и все же я по-прежнему многого не знаю или не понимаю. Быть может, понять все мне просто не дано. Ни мне и ни кому другому.

Только в одном я абсолютно уверена: бассейн обладает огромной силой. Он способен творить настоящие чудеса. Исполнять желания. Еще бабушка говорила нам об этом.

А еще она говорила, что каждое желание имеет свою цену.

Сегодня ночью я ходила к бассейну и загадала желание. Самое сокровенное. Самое сильное.

Мне хочется этого больше всего на свете.

Я хочу, чтобы Джекси вернулась…

Вернулась сюда, в Ласточкино Гнездо.

Команда Икс – вместе навсегда!

Подняв голову от листа бумаги, я заметила, что в комнате как-то странно потемнело и только на самой периферии моего сузившегося поля зрения вспыхивают и гаснут крошечные искры. Такого со мной еще не было, и я испугалась, что могу потерять сознание. Крепко зажмурившись, я прижала к груди страницу из дневника сестры.

– Твое заветное желание исполнилось, – прошептала я, чувствуя во рту едкий вкус воды из бассейна. – Я здесь.

Да, желания тоже бывают жестокими.

Не выпуская из рук листок бумаги, на котором рукой моей сестры были написаны ее последние слова, я легла на кровать и снова закрыла слезящиеся глаза.

Я хочу, чтобы Джекси вернулась…

* * *

Когда я открыла глаза, за окном вступил в свои права вечер. Чтобы узнать, который час, я взяла в руки телефон, но он по-прежнему не включался.

Он даже не был подключен к розетке.

Потом в кухне зазвонил городской телефон. Я села на кровати и прислушалась, не возьмет ли кто-нибудь трубку. Теду или тетке давно пора было вернуться. Но трубку никто так и не снял, и вскоре телефон затих. В доме стояла полная тишина.

– Диана? Тед?..

В стену рядом с моей головой кто-то тихо постучал.

Я постучала в ответ.

Лишь несколько мгновений спустя до меня дошло, что все это происходит не во сне, а наяву, и я, вскочив, бросилась по коридору в соседнюю комнату. Раньше это была спальня Лекси, но сейчас в ней остановился отец.

В комнате, разумеется, никогда не было. То есть не совсем… На кровати свернулся клубком Свинтус. Увидев меня, он поднял голову и громко мурлыкнул.

– Это ты, что ли, стучал?

Глупый вопрос, конечно. Немудрено, что кот мне не ответил. Он только взглянул на меня равнодушными желтыми глазами и поуютнее свернулся на покрывале.

Сев на кровать рядом с ним, я почесала его за ухом, и тут в стену снова постучали, на этот раз – из моей комнаты. Как в детстве, я приложила ухо к старым, сухим обоям и услышала голос Лекси – приглушенный, но все же вполне различимый:

– Пора не пора, я иду со двора…

Я бросилась обратно в свою комнату и – я готова была в этом поклясться! – отчетливо ощутила ее присутствие. Но видно ее не было. Только портрет насмешливо взирал на меня с комода.

Попробуй поймай меня, если сможешь…

Устало чертыхнувшись, я вышла в коридор и прислушалась, пытаясь уловить новый стук, шорох шагов, что-нибудь…

И я услышала. Внизу кто-то был.

Не совсем внизу. Кто-то пытался открыть входную дверь – я слышала приглушенный лязг дверной ручки, которую кто-то поворачивал из стороны в сторону. Весь дом, казалось, затаил дыхание, чтобы не мешать мне слушать. И я слушала и… ждала.

Дверь со щелчком отворилась, в прихожей раздались шаги.

– Лекс?! – крикнула я, глядя в проем лестницы.

– Алло, это ты, Джеки? – откликнулась Диана.

Я с облегчением выдохнула. Голова у меня все еще слегка кружилась, но это была сущая ерунда.

– Я здесь, наверху! – Крепко держась за перила, я стала спускаться. – Где вы были?

– Тебя искали, где же еще! Мы ужасно волновались, – ответила тетка. – Ты так внезапно исчезла, никому ничего не сказала…

– Мы объехали весь город, – добавил отец.

– Ты не отвечала на телефонные звонки, – сказала Диана, – вот мы и искали по всем канавам разбитый желтый автомобиль. Потом… потом мы узнали, что ты побывала у Ширли.

Я кивнула:

– Да, я ездила к ней, потом сразу вернулась. А мой телефон не работает – должно быть, закоротило аккумулятор. Извините, что заставила вас беспокоиться, но…

Диана смерила меня взглядом.

– Ну, раз уж мы все снова здесь собрались, давайте наконец ужинать. Лично я умираю с голода. Пойду поставлю вариться макароны… – И она решительно зашагала в кухню.

– Прекрасная мысль, – поддакнул Тед и двинулся за ней. Я шла последней. Мигрень, о которой я ненадолго забыла, напомнила о себе острой, пульсирующей болью, и я на ходу нащупала в кармане очередную таблетку. От кодеина весь мир куда-то отдалялся и начинал зыбиться и расплываться, но это было лучше, чем вонзающиеся в мозг раскаленные гвозди.

В кухне отец достал большую кастрюлю и понес к крану, чтобы набрать воды. Диана попыталась включить свет, но, сколько она ни щелкала выключателем, ничего не происходило.

– Черт! – выругалась она. – Я думала, ты заменила лампочки!

– Я заменила, – ответила я, заглядывая в плафон настенного светильника над раковиной.

Никакой лампочки там не было.

Встав на стул, я проверила потолочный светильник.

Та же история.

Я почувствовала, как мной овладевает какое-то предчувствие. Очень, очень плохое предчувствие.

– Кто-то опять выкрутил все лампочки, – сообщила я, спрыгивая на пол. Сделала я это очень неосмотрительно – от сотрясения моя бедная голова едва не раскололась, и я поскорее сжала виски руками.

– К дьяволу здоровый образ жизни! – решительно заявила Диана. – Мне необходимо выпить.

С этими словами она открыла дверцу буфета, схватила коктейльный шейкер, текилу и ликер «тройной сухой» с ароматом апельсина.

– Вкрути новые, – посоветовала она мне, словно я была маленьким ребенком.

Отец поставил кастрюлю с водой на конфорку и повернул ручку. Зашипел и вспыхнул синеватым огнем газ. Я тем временем заглянула в кладовую, куда мы убрали три упаковки запасных лампочек, но их там не было. Я уже знала, что ничего не найду, но продолжала шарить на полках, чувствуя, как страх, словно большой шершавый паук, ползет вверх по позвоночнику.

– Как насчет «Маргариты», Джеки? – спросила Диана.

Я отрицательно покачала головой, тупо уставившись на пустые полки.

– Нет, спасибо.

– Да ладно тебе, Джекс, – сказал отец, доставая из нижнего отделения буфета пачку спагетти. – Давай выпьем все вместе.

– Значит, три «Маргариты», – резюмировала Диана, наливая в шейкер порцию текилы. – Если бы я еще видела, что́ делаю! – с досадой проговорила она. – Джеки, ты нашла лампочки?

– Нет, – ответила я, старясь, чтобы мой голос звучал спокойно. – Их здесь нет.

Отец, стоя у плиты, вполголоса напевал какой-то мотивчик, который я никак не могла узнать, хотя он и казался мне знакомым. Впрочем, я почти сразу перестала об этом думать. Выйдя в прихожую, я попыталась включить свет там. Ничего. То же самое повторилось и в гостиной, и в столовой. Я поднялась наверх, но и там не обнаружила ни одной лампочки. Кто-то выкрутил их из патронов все до единой. Между тем солнце опустилось за холмы и в доме стало темно.

Те, кто утонул в источнике, могут возвращаться.

Ночью, в темноте…

Я вернулась в кухню. Диана нашла где-то пачку свечей, зажгла две или три штуки, поставила их на стол и стала разливать «Маргариту» по бокалам. Отец уже сидел за столом, на его бронзовом от загара лице отражалось нездоровое оживление. Он предвкушал… Пальцы его нервно постукивали по столешнице в такт мотивчику, который он продолжал напевать себе под нос, а сам он то и дело бросал быстрые взгляды по сторонам. Интересно, что с ним, черт возьми, такое?..

– В доме не осталось ни одной лампочки, – сказала я громко. – Кто-то их украл.

– Кому они нужны? – удивилась Диана.

– Понятия не имею.

Тому, кто живет в воде, вот кому!

Я припомнила рассказ Ширли, и мое сердце забилось быстрее.

– Я-то, во всяком случае, их не брала! – заявила Диана. – Тед, может быть, это ты решил пошутить?

– Нет, – коротко ответил он.

Диана быстро взглянула на меня.

– Ты была в доме одна, пока мы не приехали… – начала она.

– Ты думаешь, это я вывернула все лампочки?

Мои слова прозвучали намного резче, чем мне хотелось, и Диана покачала головой.

– Я понятия не имею, кому это могло понадобиться! – добавила я чуть более спокойным тоном.

– Ну и бог с ними, с лампочками, – сказал тетка после непродолжительного молчания и сделала небольшой глоток из своего бокала. – Главное, мы здесь, мы живы и здоровы… – (Умер-шмумер…) – …и ужин уже готов. Иди к столу, Джеки. Как-никак, это, наверное, последний вечер, который мы проведем вместе. Просто удивительно, как нас до сих пор не заперли в психушке… – Она сделала глоток побольше и пробормотала так тихо, что слышала ее только я: – Этот гребаный дом меня уже достал!

Я села к столу.

Отец завладел бокалом и основательно к нему приложился.

– А ты помнишь, Джеки, – проговорил он, тщательно облизав губы, – как мы с мамой приезжали за вами сюда в конце летних каникул и как мы вместе – все вчетвером – ходили напоследок в город, в этот ваш местный универмаг… как его?.. «Четыре угла»?..

Я кивнула:

– Конечно, помню.

– А помнишь, как Лекси всегда убегала вперед? Ей не терпелось поскорее попасть туда, где продавали всякие сладости, поэтому почти каждый раз нам приходилось буквально гнаться за ней. Но в лучшем случае нам удавалось лишь не терять ее из виду…

Он снова принялся напевать и барабанить по столу, так что мне захотелось дать ему по рукам, как непослушному ребенку. И все время он продолжал поглядывать по сторонам – он смотрел то на окно над раковиной, то на голландскую дверь, которая по-прежнему была надежно заперта железными скобами.

Диана допила коктейль и вылила в свой бокал все, что оставалось в шейкере.

– Теперь я понимаю, почему мы не могли ее догнать, – сказал отец. – Лекси убегала от нас в свой собственный мир, а мы, как ни старались, никак не могли туда попасть, хотя нам и казалось, будто мы следуем за ней. Никому из нас просто не было туда хода.

Я почувствовала, как мне на глаза навернулись слезы. Взглянув на отца, я увидела, что он тоже плачет. Его глаза потемнели, зрачки почти слились с радужкой. В мигающем свете свечей они были похожи на два черных пруда. Он снова мурлыкал себе под нос все тот же мотив, и на этот раз я вспомнила. Это была песня «Я слышу, как ты стучишь в мою дверь».

Зазвонил телефон на стене. Звук показался мне неправдоподобно громким. Диана коротко взглянула на меня:

– Возьмешь трубку?

На негнущихся ногах я подковыляла к громоздкому черному аппарату и сняла трубку.

– Алло?

– Простите, пожалуйста, – сказал в трубке тонкий, слабый голос. Он был очень похож на мой собственный, но намного моложе, и на мгновение мне в голову пришла бредовая мысль, что это я-маленькая звоню себе-взрослой. Та самая десятилетняя я, которая только что пожелала, чтобы ее сестра перестала всегда и во всем быть лучшей, особенной, неповторимой.

А что, если то мое желание все-таки сбылось, подумала я сейчас. Что, если той ночью именно я запустила ту последовательность событий, которая включила в себя и болезнь Лекси, и наше растущее отчуждение, и даже ее смерть?

– Я сожалею. Мне не следовало так поступать, – сказал в трубке детский голос.

– Ничего страшного, – ответила я. – Все будет хорошо.

Но на самом деле я так не думала. Больше всего мне хотелось посоветовать себе-маленькой продолжать любить Лекси и не допускать, чтобы мелкие недоразумения разрушили их близость.

Я подавила рыдание. Глаза защипало, и по щекам покатились горячие слезы.

– Кто это? – спросила Диана страшным шепотом. – Что-нибудь случилось?

Но я не знала, что ей ответить. Не могла же я сказать ей, что это я звоню сама себе сквозь время!

– Но ведь я убил рыбок! – сказал детский голос.

Рыбок!..

Это Деклан, догадалась я. Я разговариваю с Дек-ланом.

– Я очень рада, что ты позвонил, Деклан! – воскликнула я. – Откуда у тебя этот номер?

– Но ведь вы сами оставили его на голосовой почте! Я звонил уже несколько раз, но никто не брал трубку.

Значит, это был Деклан. Ну конечно!.. Это не были звонки ни с того света, ни с обратной стороны нашего мира, где мне все еще было десять…

– Я хотел сказать насчет рыбок… Я пытался объяснить мисс Карен, но она не захотела меня слушать.

– О'кей, расскажи мне о них, – сказала я, чувствуя, как помимо своей воли переключаюсь в профессиональный режим. Ощущение было на редкость приятным. По крайней мере, хотя бы в этой области я могла что-то контролировать…

– Они не были теми, за кого себя выдавали, мисс Джеки. И они продолжали со мной разговаривать. И показывать разные вещи…

– Что же они тебе показывали?

Последовала пауза. Я отчетливо слышала в трубке его слабое дыхание и негромкое потрескивание на линии, но к этим звукам примешивалось что-то еще. Не сразу я поняла, что это шелест бумаги и шорох карандаша, которым что-то яростно чертят.

– Всякие вещи, которые я не хотел видеть, – сказал мальчик.

Прикрыв глаза, я попыталась представить, какой кошмар пытается сейчас перенести на бумагу Деклан. Новую стаю зубастых рыб со щупальцами? Или меня, продолжающую проваливаться в бездну?

– Кто звонит, Джеки? – снова спросила Диана, подходя ближе.

– Один из моих пациентов, – ответила я, прикрывая микрофон рукой.

Тетка удивленно вскинула брови:

– Где он взял этот номер?!

Ответить я не успела. Как раз в это время Деклан спросил:

– А вы когда-нибудь видели вещи, которые не хотели?

Именно в это мгновение мне показалось, что за кухонным окном я вижу лицо Лекси. Она смотрела на нас и улыбалась.

– Я…

Диана вырвала у меня трубку и прижала к уху.

– Там никого нет, Джеки! Только гудки.

По ее лицу было видно, что она считает меня сумасшедшей. И быть может, она была не так уж не права.

Лицо в окне исчезло.

Это вполне могло быть отражение моего лица.

Я начала медленно пятиться к двери. Мое сердце то отчаянно билось, то полуобморочно замирало. Нужно было выбираться отсюда. Бежать. Каждая клеточка моего тела вопила о бегстве.

– Куда это ты собралась, Джекс? – спросил отец, поднимаясь.

– В «Четыре угла», купить еще лампочек, – быстро ответила я. – Без них слишком темно.

– Зато со свечами уютнее.

Он поднял руку и схватил меня за запястье. Пальцы у него были холодные и мокрые. И сильные, как клещи.

– Посиди с нами, Джекс. – И внезапно в его взгляде я разглядела отчаяние. «Не уходи, – молил его взгляд. – Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста!»

– Ладно. – Я медленно опустилась на стул. Отец выпустил мою руку, но остался стоять.

– За Лекси! – провозгласил он, поднимая свой бокал с остатками «Маргариты». – За то, чтобы когда-нибудь мы с ней снова увиделись!

В кухню проник Свинтус. Он прокрался прямиком к голландской двери и уселся примерно в футе от нее, настороженно глядя на щель между нею и косяком. Его глаза странно мерцали, отражая огоньки свечей. Вот он прижал уши и чуть слышно заурчал, словно почувствовав кого-то снаружи, но никто, кроме меня, не обратил на это внимания. Диана поставила на стол тарелку с нарезанным сыром и крекерами, отец встал возле раковины и стал смотреть в окно на бассейн. Его лицо, подсвеченное огнями свечей, отражалось в стекле, и я увидела, как озабоченность уступила место широкой улыбке.

– Она там! – объявил он. – Я ее вижу!

Я знала, что должна встать, должна подойти к окну и посмотреть сама, но даже пошевелиться мне было страшно. Это Райан, сказала я себе. Райан или Терри, кому же еще там быть? Они продолжают свою глупую игру, хотя теперь в ней нет никакого смысла.

Но тут я вспомнила лицо Лекси, которое видела в окне, и моя уверенность стала таять.

Почему бы вам не пойти к бассейну? Мы могли бы поплавать вместе.

Тед повернулся к нам.

– Это она! – повторил он. – Это Лекс. Она вернулась, как обещала. – Он посмотрел на меня: – Она вернулась ради тебя.

Мое заветное желание… Оно исполнилось!

И желание Лекси тоже.

Я покачала головой. Я не верила, не хотела верить.

Отец быстро вышел – практически выбежал из кухни.

– Тед, ты куда?! Стой! – Диана тоже вскочила и бросилась за ним. Только когда их шаги раздались в прихожей, я опомнилась.

– Нет! Вернитесь! – крикнула я, поднимаясь, чтобы догнать обоих.

– Тед! – снова позвала Диана. – Возьми себя в руки!

Я услышала, как лязгнул засов на входной двери.

– Это она! – послышался голос отца. – Вы сейчас сами увидите… Она здесь, она вернулась!

Он распахнул дверь, выбежал на крыльцо и исчез в темноте. Мы с Дианой мчались за ним. Прохладный ночной воздух был неподвижен, а небо затянуло облаками, сквозь которые просачивался жиденький лунный свет.

Заскрипела впереди ржавая калитка, потом отец крикнул во все горло:

– Лекс!

Я бросилась вперед.

От бассейна, как всегда, тянуло сыростью и гнилью.

– Там никого нет! – сказала рядом со мной Диана. – Идем обратно, Тед. Пожалуйста.

В слабом голубоватом свете я различала неподвижную поверхность воды и бесформенные тени шезлонгов, похожих на изготовившихся к прыжку динозавров. Обернувшись, я увидела, как в кухонном окне мерцают свечи, отбрасывая на плитку странные, танцующие тени.

– Она в воде! – сказал отец с какой-то странной тоской в голосе. – Неужели вы не видите? Это же Лекс! – Он улыбнулся, и я увидела, как замерцали в темноте его зубы.

В следующую секунду Тед прыгнул в бассейн и исчез. Черная вода поглотила его в одно мгновение, и только волны побежали по поверхности.

– Тед!!! – Я рванулась вперед, хотя и понимала, что уже поздно и я вряд ли смогу что-то сделать.

И тут вода раздалась, и он вынырнул.

– Она там, внизу! – задыхаясь, выкрикнул он.

– Вылезай сейчас же! – Я протянула ему руку, но он отплыл от меня подальше и остановился в воде. – Ты должна это видеть, Джекс! Прыгай! Она хочет, чтобы ты тоже сошла к ней в воду!

И, набрав в грудь побольше воздуха, он нырнул.

– Тед! – снова крикнула я, но из воды поднялось лишь несколько пузырей.

– Нужно ему помочь. – Диана оказалась рядом со мной у самого края бассейна. Она явно собиралась нырнуть за Тедом. – Он не в своем уме. Если его не вытащить, он утонет.

– Стой! – Я сбросила с ног туфли. – Я сама!

И я прыгнула в воду.

Как и всегда, холодная вода обожгла мое тело словно кипяток. Тысячи отравленных жал впивались мне в кожу, члены теряли эластичность и отказывались повиноваться. Каждое движение давалось мне с огромным трудом.

Открой глаза, Джекси!

Что видела в воде Лекси в свой последний раз? Кто позвал ее ночью к бассейну?

Элиза?

Рита?

Марта?

Или это было всего лишь обещание – обещание, что, быть может, ее заветная мечта наконец сбудется? Что я вернусь к ней, вернусь в Ласточкино Гнездо?..

«Я здесь! – подумала я, чувствуя, как немеет тело, как ледяная вода растворяет и уносит все лишнее. – Я здесь, Лекс!»

Я открыла глаза, пытаясь разглядеть в темной воде хоть что-нибудь.

Сейчас я снова чувствовала себя десятилетней. От холода пальцы на ногах свело судорогой, и только сердце продолжало отчаянно колотиться в груди. Сделав несколько движений руками, я нырнула глубже и вдруг чего-то коснулась. «Господи, только бы это был отец!» Я крепко ухватила это что-то и с силой заработала ногами, устремляясь наверх. Лишь бы это была не Рита, думала я, вспоминая бледное раздутое лицо.

– Там, внизу, твоя сестра! – выкрикнул Тед, как только наши головы оказались над поверхностью. – Я ее видел!

В этой воде есть только то, что мы носим в себе.

Я потащила отца к бортику. Он хрипел и плевался.

– А ну-ка вылезай! – скомандовала я, и он вцепился пальцами в скользкий камень. Стоя в воде, я подтолкнула его снизу, Диана схватила за шиворот, и объединенными усилиями мы вытащили отца из воды. Оказавшись на суше, он попытался встать, но тут же снова опустился на четвереньки, дрожа от холода и сплевывая воду.

– Это была она! – упрямо твердил он. – Я видел ее лицо.

Я тоже взялась руками за край бассейна, но он оказался таким скользким, что мне никак не удавалось ухватиться за него как следует.

Что-то коснулось моей ноги, и я, вскрикнув, рванулась из воды. Опираясь о бортик обеими руками, я попыталась подтянуться, но чьи-то холодные пальцы обвились вокруг моих лодыжек, точно щупальца. Как у Деклана на картинке, подумала я. Но откуда он знал?!

– Тед! – крикнула я, но было поздно. Я снова соскользнула в воду, успев только сделать глубокий вдох. Вода сомкнулась над моей головой.

Что-то тянуло меня в глубину. На дно. На другую сторону мира.

Потом передо мной возникло лицо сестры. Это была не галлюцинация. Не образ, рожденный паникой и страхом. Это была Лекси.

Несмотря на полную темноту, я видела ее отчетливо и ясно. Как выглядит тело сестры, я знала очень хорошо. Старый шрам от аппендицита. Мускулистые плечи пловчихи. Маленькая родинка на левой груди. Длинные ресницы, которые, намокая, казались еще длиннее. Это была Лекси. Отпустив мои ноги, она взяла меня за руку. Наши пальцы сплелись, и в тот же миг мы снова стали детьми, которые играют в бассейне в утопленников, пока бабушка в спальне смотрит шоу Опры Уинфри.

Открой глаза. Мертвым нечего бояться.

Где-то далеко позади, на берегу, возвышался огромный темный дом – наше самое любимое место на свете. В нем мы мечтали жить, когда вырастем.

Джекс и Лекс – команда Икс. Вместе навсегда!

«Прости меня, – сказала я мысленно. – Прости, мне правда жаль!..» Конечно, лучше было бы произнести эти слова вслух, но я не сомневалась, что Лекси и так их услышит.

Мне действительно было жаль. Я жалела, что загадала это глупое желание, жалела, что не смогла ни вылечить сестру, ни спасти, жалела, что отдалилась от нее после смерти бабушки, что не взяла трубку, когда Лекси звонила мне в последний раз…

Пальцы сестры крепче сжали мою руку. Они были холодными, как вода, даже еще холоднее. Казалось, Лекси состоит теперь из самого холодного антарктического льда.

И она тянула меня все глубже и глубже – туда, где вода была черна, как ночное небо.

И, совсем как в небе, я неожиданно разглядела в этой черноте крошечные светящиеся точки. Некоторые из них были яркими, а некоторые – совсем тусклыми. Они выглядели точь-в-точь как в тот день, когда Лекси отправила нас обеих в космос в самодельной картонной ракете, за считаные минуты создав свою собственную галактику при помощи фонаря с колпачком из продырявленной фольги. Стоило ей покрутить фонарь, и бесчисленные звезды на потолке оживали и начинали кружиться, и точно так же танцевали сейчас крошечные звезды в самой глубине бассейна.

Но нет, это были не звезды. Чем глубже мы погружались, тем яснее я видела, что это – люди. И каждый излучал свое собственное зеленовато-белое свечение, словно в руке у него был крохотный ночник, сдерживавший молчаливый напор мрака.

Не выпуская моей руки, Лекси повлекла меня к ним.

Разве это не прекрасно, Джекс?..

Я знала, что человек не может разговаривать под водой, но все равно я слышала ее так ясно, словно она произнесла эти слова вслух. Не узнать голос сестры я не могла.

Только не бойся, и у нас все получится. Мы сделаем это! Донырнем до обратной стороны мира!

Но мои легкие уже требовали воздуха. Я с трудом удерживалась от того, чтобы не открыть рот и не вдохнуть полную грудь воды. Воздуха!!! Мое поле зрения страшно сузилось, как перед обмороком. Холод проникал глубоко внутрь моего тела, и мои кости превращались в хрупкий лед.

Я забарахталась, пытаясь вырваться, но все было бесполезно. Лекс держала меня мертвой хваткой и тащила за собой.

Вниз, вниз, вниз, вниз…

«Кто эти люди?» – мысленно спросила я, вглядываясь в лица тех, мимо кого мы проплывали.

На самом деле я знала ответ, потому что некоторые лица были мне знакомы. Я видела маленькую Риту, нашу семилетнюю тетку, чьи книжки мы читали и в чьи игры так любили играть, видела мистера Девитта, который продавал бутылки с волшебной водой источника, видела прабабку Райана Элизу Хардинг, видела маленькую Марту Вудкок, которая утонула в бассейне задолго до моего рождения. Правда, незнакомых лиц было куда больше, но я не сомневалась, что все эти люди, кружившиеся вокруг нас, словно светлячки ночной порой, когда-то тоже утонули в источнике, став его частью. И, если Ширли не ошиблась, именно от них вода бассейна получила свою страшную силу.

Останься с нами, Джекс! Сделай нас сильнее!

Я хорошо слышала эти слова. Они гипнотизировали меня, парализовали волю; казалось, силы уже начинают меня покидать, и я ничего не могла с этим поделать. Сдаться, уступить – это было так легко, так соблазнительно легко!..

И тут я подумала об отце, о Диане, о моих друзьях и моей жизни в Такоме. Я вспомнила даже Свинтуса, который был таким теплым, пушистым и живым. Я подумала о Деклане, о детях, которым я уже помогла и которым могла бы помочь в будущем.

Нет, я не могу остаться. Мое место не здесь, не с вами!

И я снова попыталась бороться, попыталась плыть вверх, к миру живых, но это было трудно, очень трудно. Лекси была такой сильной, а мои движения были слабыми, медленными, вялыми.

Наверное, это от холода, подумала я и вдруг поняла, что никакого холода больше не чувствую. Какое-то странное тепло возникло у меня в груди и стало распространяться по всему телу. Опустив взгляд, я увидела, что сама начинаю светиться и мерцать, точно звезда.

Видишь, Джекс? Только здесь могут исполниться оба наших желания!

Но вдруг я ощутила нечто другое. Кто-то держал меня за ворот, тащил, дергал, тянул наверх, прочь от людей-звезд.

Лекси вытянула руку, подняла указательный палец. Я повторила ее жест, и наши пальцы скрестились.

Ты и я, Джекс! Джекс и Лекс – команда Икс. Вместе навсегда!

Я закрыла глаза и почувствовала, как меня отрывают от сестры, тянут к поверхности, вытаскивают из воды.

Мне было жаль уходить.

– Я ее держу! – заорал у меня над ухом отец, как только моя голова появилась над поверхностью.

Потом меня вытащили на берег.

Глава 34

26 июня 1972 г.

Ласточкино Гнездо

Странная вещь – время. Порой оно летит, порой – еле-еле ползет.

В этом году мне исполнится девяносто пять. Как незаметно они прошли, эти годы! Уже давно нет Уилла, и наша жизнь вместе все чаще кажется мне сном. Теперь, когда я вспоминаю прошедшие годы, у меня появляется такое чувство, будто я листаю альбом со старыми фотографиями. Вот Уилл и я на балконе отеля. Вот маленькая Мэгги учится вышивать крестиком: она делает это настолько хорошо, что ее первую вышивку мы поместили в рамке и повесили на стену в прихожей. «Человеку свойственно ошибаться, а Богу – прощать» – вот что она вышила. Но это было очень давно, задолго до того, как она встретила Стива, который подарил ей трех дочерей – абсолютно здоровых и очень милых маленьких дочурок. Господи, как же я люблю детей! Они носятся по всему дому, смеются и болтают, и старые стены оживают вновь.

Да, я прекрасно знаю, что́ Стив и Мэгги говорят им про меня. «Бабушка выжила из ума. Она сама не понимает, что говорит, – не слушайте ее».

Что ж, быть может, я действительно спятила. Быть может, я действительно не понимаю, что́ существует на самом деле, а что – нет. Как-то на днях я сидела возле бассейна, перечитывала свой дневник, и вдруг мне стало ясно: то, что написано на этих страницах, никто никогда не должен прочесть. История источника принадлежит самому источнику, и только ему. И я бросила дневник в воду, но моя старшая внучка Линда закричала, прыгнула в воду и вытащила его, хотя он уже начал тонуть.

– Зачем ты это сделала? – спросила она, протягивая мне промокший дневник. – Смотри, он же весь размок! – Линда перелистала страницы, увидела расплывшиеся, размытые чернила и расплакалась. – Теперь его совсем нельзя читать!

Вот и хорошо, подумала я.

За обедом только и разговоров было о том, как я опять все перепутала и швырнула свой дневник в воду. Все качали головами, цокали языками и хмурились. Но я не стала ничего им объяснять. Пусть думают что хотят.

Моя младшая внучка Рита больше всех похожа на Мэгги. У нее темные волосы, темные глаза и какой-то нездешний взгляд. По ночам она частенько прокрадывается в мою комнату на чердаке, забирается рядом со мной под одеяло и просит рассказать ей какую-нибудь историю. Больше всего Рите нравится, когда я рассказываю о ее матери – о том, как та была совсем маленькой.

– Я звала ее своей ласточкой, – говорила я, – потому что, когда она родилась, она была маленькая, как птенчик.

– И поэтому наш дом называется Ласточкино Гнездо? – догадывалась Рита, и я кивала. О том, как я носила за корсетом яйцо ласточки, мечтая зачать ребенка, я никому не рассказываю.

Иногда Рита сама рассказывает мне разные истории. На прошлой неделе она поведала мне о своей подружке Марте, которая живет на дне бассейна.

– Марта говорит, что ей там очень одиноко и скучно, – сказала мне внучка. – Поэтому ей очень нравится, когда я с ней играю.

– Держись от нее подальше! – говорю я как можно строже. – И не приближайся к бассейну!

Но меня никто не слушает.

Я честно пыталась ее защитить. Спасти. Я даже достала булавку, которую прячу под матрасом, и нацарапала на бедре маленькую Р. С годами моя кожа стала сухой и тонкой, как бумага. Кровь текла, и текла, и никак не останавливалась.

* * *

Сегодня утром я услышала крики. Я сразу узнала голос Мэгги, которая безутешно рыдала где-то в доме. Почему-то я сразу догадалась, в чем дело, и эта догадка поразила меня в самое сердце. Я уже стара и не могу сама спуститься вниз, поэтому мне пришлось ждать, пока они придут и сообщат мне страшные новости. Новости, которые я уже знала.

Только через несколько часов – после того как отзвучали сирены, после того как приехали и отъехали машины и затихли шаги чужих людей внизу, – Мэгги поднялась ко мне на чердак. Ее волосы были в беспорядке, а сама она была в домашнем халате, надетом на ночную рубашку, хотя полдень уже миновал. Глаза у нее были бездонными, а взгляд – яростным и безумным.

– Это все-таки случилось, – сказала она. Ее голос резал как лезвие ножа. – То, о чем ты предупреждала… Полиция сказала – несчастный случай, но мы-то с тобой знаем, что это не так. – Мэгги всхлипнула, и ее плечи затряслись.

Я кивнула.

– А ты знаешь, мама, кто в этом виноват?

Я хотела сказать, что мы не знаем подлинного имени того, кто живет в источнике, – названия той грозной и таинственной сущности, которая определила всю нашу жизнь. Нет, не так… Она ничего не определяла. Мы сами выстроили наши храмы на зыбком песке, зная, что наводнение может начаться в любой момент. И вот вода пришла…

Источник… У него много лиц, или, лучше сказать, личин. Некоторые из них могут казаться знакомыми, но мы по-прежнему не можем сказать, кто же скрывается за ними на самом деле. Быть может, это существо не одно, быть может, их – легион. А может, сама вода и есть тот самый злой дух – чудовище, в котором соединились наши бесчисленные желания и страсти.

– Ты, мама!.. – сказала Мэгги. – Это ты во всем виновата!

Она смотрела на меня с таким отвращением, с такой ненавистью, что сердце у меня в груди в один миг разлетелось на тысячу осколков, точно стеклянное.

– Если бы ты не переехала сюда, если бы дала мне умереть еще в детстве… – Конец ее фразы утонул в рыданиях.

Когда-то я обещала моей ласточке весь мир. И в последующие годы я честно старалась подарить ей его. Сейчас я снова потянулась к ней – к моему ангелу, к моей сбывшейся мечте, к моей любимой дочери, которую я вызвала к жизни силой своего желания. Я даже успела коснуться ее лица, прежде чем Мэгги сморщилась и отшатнулась так резко, словно я приложила к ее щеке горячий уголек.

– Каждое чудо имеет свою цену, моя дорогая, – сказала я.

Эпилог

5 июня 2020 г.

– Прошу прощения, мы немного задержались, – сказала Диана, ставя на кухонный стол две бутылки вина. – Это из-за Терри. Переговоры немного затянулись.

Райан стоял у плиты и обжаривал лук с чесноком. В гостиной, на старом проигрывателе Лекси, крутилась пластинка, и из колонок доносился джаз. В подсвечниках горели свечи.

Свинтус свернулся на одном из кухонных стульев и дремал. Время от времени он посматривал на нас одним глазом. Дольше всего его взгляд задерживался на мне.

– Ну, как все прошло? – спросил Райан, подходя к матери, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Прекрасно! – ответила Терри. – Он сказал, чтобы я поступала так, как будет лучше для меня.

– И еще он согласился, что месяц в Испании – прекрасная идея! – добавила Диана, подходя к Терри сзади и обнимая ее за плечи. – Мне кажется, ему было немного завидно, что мы не пригласили его поехать с нами.

– Вы и меня не пригласили, – пошутил Райан.

Диана и Терри выглядели очень счастливой парой. Я была рада, что они вместе поедут в Испанию. Мне нравилось слушать, как они планируют свою поездку и практикуются в испанском, который решили выучить по этому случаю. Viajo a españa con mi amada[14].

– Как вкусно пахнет! – Диана заглянула в кастрюльку, над которой колдовал Райан.

За последние несколько месяцев пятничные ужины в Ласточкином Гнезде стали доброй традицией. Иногда – смотря по самочувствию – в них участвовала и Ширли. Пару раз прилетали из Флориды отец с Ванессой, а этой осенью они собирались приехать на целую неделю. Они в конце концов официально зарегистрировали брак (кто бы мог подумать!) и завели одноглазого мопса – не иначе как в пару к своему одноглазому коту-патриарху.

Пока Диана открывала бутылку, Райан достал бокалы, протер и расставил на столе. Разлив вино, тетка села за стол рядом с Терри и шепнула ей на ухо несколько слов, от которых та покраснела. Отведя от них взгляд, я повернулась к окну, в стеклах которого отражалось мое лицо. Там, в темноте, поблескивал черной водой замерший в ожидании бассейн: ненасытный и бесконечно прекрасный.

Как и всегда, ужин был великолепен. Где-то в начале двенадцатого Диана и Терри поднялись в спальню; Райан задержался до полуночи, чтобы прибраться. Наконец и он отправился домой, и я вышла на крыльцо и стала смотреть, как он медленно едет по подъездной дорожке к шоссе. Вот красные огни его машины в последний раз вспыхнули вдалеке, и я, как всегда в таких случаях, испытала легкий приступ сожаления. Отчего-то мне бывает грустно думать о том, что Райану каждый раз приходится возвращаться в свой ярко освещенный дом, к своим скучным делам, к будильнику, который поднимет его в пять утра, чтобы идти на работу в пекарню.

Потом я тоже отправилась в свою комнату. Я прекрасно вижу в темноте, к тому же дорогу я знаю наизусть. Ненадолго задержавшись на пороге, я взглянула на портрет сестры, который висел теперь на стене над кроватью. Лекси и бассейн. Бассейн и Лекси. Они отражались друг в друге, и так продолжалось до бесконечности.

Не отрывая взгляда от портрета, я прилегла на кровать прямо поверх одеяла и стала слушать, как вокруг меня дышит и потрескивает, засыпая, большой старый дом. Мои прадед и прабабка построили его, чтобы сохранить жизнь своей единственной дочери. Они готовы были пожертвовать всем, готовы были совершить невозможное, лишь бы их дочь осталась жива. В конце концов они добились своего, но для этого им пришлось заключить договор с бассейном.

Вся бабушкина жизнь тоже вращалась вокруг бассейна и Ласточкиного Гнезда. Она жила здесь как в тюрьме, из которой не было выхода. Наверное, она благодарила судьбу за все, что получила, и в то же время тосковала о том, что было у нее отнято, – тосковала настолько сильно, что в один прекрасный день просто взяла и уехала прочь, хотя и знала, что это будет стоить ей жизни.

Я тоже тосковала, но уйти не могла.

* * *

Я постучала в стену спальни.

Ты и я! Мы как близнецы, как инь и ян. Мы не можем существовать друг без друга.

Сестра постучала в ответ. Один, два, три раза.

Потом скрипнула дверь ее спальни, прошелестели шаги в коридоре.

Я закрыла глаза. Дверь моей комнаты отворилась, она тихо вошла и остановилась надо мной. Я слышала ее дыхание. Слышала запах сырости, минеральных солей и ржавчины, который был мне хорошо знаком. Так пахнут сокровенные желания. Так пахнут мечты. Рождение и смерть. А еще так пахнет надежда…

– Открой глаза, – сказала она. – Мертвым нечего бояться.

Но она ошибалась. Я по-прежнему боялась очень многого. А больше всего я боялась минут, когда она приходила, чтобы забрать меня из мира живых обратно в бассейн. Почему – этого я объяснить не могла. Здесь, на суше, я была чужой. Да и выходить из воды я могла только ночью, под покровом темноты. Иногда – не очень часто – они могли меня видеть. И только Ширли видела меня всегда, но не хотела разговаривать со мной в присутствии остальных. Диана, как мне казалось, замечала меня время от времени, но каждый раз притворялась, будто ничего особенного не видит.

Но, независимо от того, видели они меня или нет, я всегда – всегда! – продолжала вести себя так, будто остаюсь одной из них.

В ту ночь, когда я утонула, мне открылась важная истина. Лекси была права: бассейн исполнил оба наших желания.

Она хотела вернуть меня. Я – ее.

Команда Икс!..

Я открыла глаза и взяла сестру за руку.

Вместе мы спустились в прихожую, прошли мимо вышивки «Человеку свойственно ошибаться, а Богу – прощать», спустились с крыльца и свернули к бассейну.

Не расцепляя рук, мы без всплеска соскользнули в темную воду.

Две мертвые девочки.

Вместе навсегда.

Навеки.

Благодарности

Огромная благодарность моему агенту Дэну Лазару, который поддерживал меня в моей работе, верил в меня и в мой сюжет и всегда был готов помочь ценными замечаниями и руководством. Без него эта книга не состоялась бы. Кроме того, мне хочется поблагодарить Элисон Маккейб, которая так много работала с первым вариантом рукописи (и предложила ввести в сюжет кота!). Не могу не упомянуть и Сару Бейкер, от которой я впервые услышала историю о прóклятом источнике, не только ставшую основой сюжета, но и изрядно меня напугавшую. А еще я говорю огромное спасибо Дрее и Целле, которые помогли мне навести глянец на окончательный вариант романа.

Я также весьма признательна Кейт Дрессер и всей команде «Скаут Пресс» – с вами, ребята, было очень приятно работать!

Примечания

1

Кюблер-Росс, Элизабет – американский психолог швейцарского происхождения, создательница психологической модели, описывающей эмоциональное состояние неизлечимо больных или людей, потерявших своих близких.

2

Детская карточная игра, в процессе которой требуется собрать как можно больше наборов из четырех карт одинакового достоинства.

3

Эгног – яичный коктейль, изготовляемый из коньяка или рома, взбитых желтков, сахара и сливок. Традиционный рождественский напиток американцев немецкого происхождения.

4

Новогодний шар на Таймс-сквер – шар времени, расположенный на здании Уан-Таймс-сквер в Нью-Йорке. Каждый год, 31 декабря, в 23:59 по местному времени, шар спускается с 23-метровой высоты по специальному флагштоку.

5

Фэтс Домино – американский пианист и вокалист, один из родоначальников рок-н-ролла.

6

Макробиотика – учение о питании, основанное Джорджем Осавой и вобравшее в себя идеи даосизма. Учение предполагает, что в любой еде существует два вида энергии: инь и ян, но только в некоторых продуктах инь и ян являются сбалансированными между собой.

7

Индийский пейл-эль – разновидность сильно охмеленного пива.

8

Единая служба доставки посылок – транснациональная корпорация, предоставляющая услуги экспресс-почты.

9

Корнхол – традиционная американская игра. Смысл игры состоит в том, чтобы попасть мешочком с зернами кукурузы или горохом в отверстие в наклонной доске. За попадания начисляются очки.

10

Парчиси (лудо) – настольная игра.

11

Folie à deux! – (франц.) – двойная навязчивая идея, парная мания (у двух близких людей).

12

Молитвенные карточки – небольшие карточки с изображением святого и текстом молитвы. Печатаются к похоронам и раздаются присутствующим, чтобы те могли молиться за усопшего.

13

Седона – город в американском штате Аризона, окруженный скальными останцами красного цвета, каньоном с крутыми стенами и сосновыми лесами.

14

Viajo a España con mi amada (исп.) – Я ездил(а) в Испанию со своей любовницей.

Content

Дженнифер Макмахон
Темный источник

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Благодарности

Примечания