Эй Джей Гнюзи

Девочка из стен

Моей семье

A. J. Gnuse

GIRL IN THE WALLS

© Adam Gnuse, 2021 This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

В коллаже на обложке использованы иллюстрации: © Bur_malin, rudall30, Chipmunk131, NadzeyaShanchuk / HYPERLINK «http://shutterstock.com/» Shutterstock.com

Используется по лицензии от HYPERLINK «http://shutterstock.com/» Shutterstock.com

© Гаврикова Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Девочка, слишком привязанная к дому.

Девочка, потерявшая родителей.

Девочка, которая прячется в стенах.

Как жить дальше, если ты остаешься один? Маленькая Элиза потеряла родителей и спряталась в единственном знакомом месте — семейном доме. Она становится чужим кошмаром — ведь принадлежит этот дом совсем другой семье.

Захватывающая, леденящая кровь и по-настоящему готичная история от лауреата премии «Кеньон». Следуя по стопам великой Ширли Джексон, Гнюзи мастерски создает призраков. Вот только они осязаемы — и от этого могут причинить куда более серьезный вред…

1

ТЕМА: Ты не один

Слушай. Мы знаем, что в наших домах скрываются люди, которых там быть не должно. Они заползают на чердаки. Прячутся за садовой техникой в гаражах. Порхают из комнаты в комнату, стоит нам только отвернуться.

Некоторые из нас находили их гнезда, свитые в спальне прямо за развешанной в шкафу одеждой. Или под лестницей. Или за диваном в гостиной.

Мы натыкались на полупустые бутылки воды, обертки от конфет и остатки еды, приготовленной накануне. Я нашел на полу свою собственную одежду, измятую и пропитанную чужим потом.

Проверь за мебелью. Под кроватями. Обыщи каждый угол. Но нет никакой гарантии, что они не проберутся снова туда, где ты только что посмотрел.

Ты можешь провести дома весь день и все равно не обнаружить их. Они умны и терпеливы и знают твой дом лучше, чем ты когда-либо сможешь узнать. Но их нужно найти.

И искоренить.

Дж. Т.

Логово под домом

Кошка, моргая в полуденном свете, побрела прочь по длинной подъездной дорожке из гравия. Нащупывая лапами небольшие, проглядывающие между колкими камнями прогалины, она ступала столь тихо, что до девочки, следящей за ней с высоты своего наблюдательного пункта в гостевой спальне, не доносилось ни звука — это было похоже на немой фильм, который ей посчастливилось увидеть в окне. Ей подумалось, что, даже если бы она, прикрыв глаза, растянулась на лужайке, прямо за окаймляющими ее лилиями, которые мать мальчиков, миссис Лора, посадила вдоль дорожки, кошка, пробираясь всего в нескольких шагах от нее, все равно не выдала бы своего присутствия ни единым шорохом. И девочке это нра-вилось.

Она заметила трехцветную кошку, когда та вылезла из кустов азалии у стены дома. Девочка знала дом достаточно хорошо — не только комнаты, но и полости, скрытые за изнанкой стен и полов, — чтобы припомнить небольшое отверстие в фундаменте, вполне подходящее для желающего пробраться внутрь животного.

Может, она уже видела кошачье логово? Несколько дней назад она наткнулась на какую-то приплюснутую серую кучу полуистлевшего утеплителя под половицами. Нужно будет понаблюдать за животным и узнать распорядок его кошачьего дня. Девочка не хотела мешать, нечаянно спустившись, пока кошка дремлет или просто хочет побыть в одиночестве. Кошка тем временем уже перебежала улицу, резво вскарабкалась по отвесному дамбовому ограждению и исчезла по ту сторону в пойме реки. Теперь, раз уж кошачье убежище временно пустовало, девочке захотелось туда заглянуть.

Сегодня вторник, а значит, как и обычно в это время, у младшего сына Мейсонов, Эдди, должен быть урок игры на фортепиано. Она слышала, что Эдди и его учитель музыки там, внизу, сидят за пианино в столовой, но все равно собиралась спуститься. Прямо по той стене, что была сейчас перед ними. Раньше во второй половине дня по вторникам можно было свободно передвигаться по дому: мистер Ник был на своих внеклассных собраниях, миссис Лора — в саду, Маршалл — на автомойке, а Эдди, как правило, прятался в своей комнате с какой-нибудь книгой. Уроки игры на фортепиано, подарок к грядущему дню рождения Эдди, изменили привычный уклад.

Но упрямства девочке было не занимать. Бесшумно ступая босыми ногами по полу, она вышла из гостевой спальни, прошла по коридору, открыла дверь на чердак и поднялась по лестнице. Отодвинув фанерную половицу, девочка открыла проход в стены. В ее стены. Она собиралась спускаться, пока учитель фортепиано выводит мелодии и пока Эдди пытается их повторить, и замирать, как только они будут обрываться. Это был ее дом. Она делала вещи и посложнее.

Внутри стен пианино звучало приглушенно, словно сквозь толщу воды. В привычной темноте девочка встала на каркасные балки и провела пальцами по деревянным рейкам, нащупывая неглубокие выемки, которые она сама выскребла несколько недель назад. Она спускалась медленно и терпеливо, дюйм за дюймом. Несколько раз мелодия учителя обрывалась раньше, чем девочка успевала дотянуться ногой до следующей выемки, и ей приходилось застывать в неудобной позе до тех пор, пока мышцы пальцев и предплечий не начинали гореть. Не раз она слишком сильно задевала рейки локтями или коленями, и какой-то ее части становилось очень любопытно, не были ли ошибки Эдди — запинающиеся, смазанные прикосновения к клавишам — вызваны тем, что он слышал ее, но притворялся, будто это не так.

— Ну же, парень. — Учитель повысил голос больше, чем следовало при разговоре с мальчиком, которому совсем скоро исполнится тринадцать — Эдди был старше девочки почти на два года. — Просто играй по нотам, — продолжил он. — Давай, следи за моими пальцами — и повторяй.

Девочка закатила глаза. Как будто весь фокус хорошей игры заключается в осознании того, что, оказывается, это делается с помощью пальцев.

Учитель снова заиграл ту же мелодию — и девочка, наконец коснувшись пола, с облегчением перенесла вес на ноги. Медленно, стараясь не удариться об обступившие ее деревянные стены, она стала пробираться сквозь темноту, нащупывая путь выставленной вперед ногой, словно лозоходец.

Два. Три. Четыре. Она считала шаги, скользя пяткой по пыльному полу, пока наконец не нашла её. Неприбитую доску.

Девочка остановилась. Она подождала, пока Эдди и учитель не начали играть свою мелодию. На этот раз они играли вместе, не до конца выдерживая единый ритм. Пальцы Эдди спотыкались на клавишах, заполняя паузы. Пока они играли, девочка надавила на один конец массивной половой доски — противоположная сторона качнулась вверх. Она осторожно приподняла половицу, лишь немногим уступающую ей в высоте, и проскользнула в образовавшуюся под ней дыру, проталкивая ноги сквозь колючий, прогнивший утеплитель. Наконец ее стопы коснулись прохладной земли.

Просто. Как нечего делать.

Под полом

Кошачье логово было спрятано в самом углу подпола вне досягаемости тонкого луча света, сочившегося из отверстия в фундаменте дома. Обнаружить его было непросто, еще труднее было, даже присмотревшись, догадаться о его назначении. Не то чтобы кошка не оставила после себя никаких следов: вот и шерсть на приплюснутой кучке утеплителя, а тут — едва заметный отпечаток лапы на земле. И призрак тепла, касающийся поднесенной к лежбищу ладони. Но никто, кроме девочки, не обратил бы на это внимания. Во всяком случае, с тех пор как она вернулась в свой дом, в свои стены, ей нравилось думать, что она видит мир иначе, не так, как все.

Она легла на спину и вытянула руки и ноги, представляя себя морским существом, покачивающимся на дне темных океанских вод. Пахло землей. Влажной, плодородной землей. Девочка наслаждалась этим ароматом. Она слишком редко имела возможность его почувствовать.

Здесь, внизу, пианино не было слышно — в отличие от ритма, который учитель музыки выстукивал для Эдди каблуком. Он стучал и стучал, как будто его ученик был идиотом. Девочка сделала глубокий вдох, чувствуя во рту липкий привкус затхлого воздуха, и устало выдохнула.

Она знала, что это ее не касается, но все равно расстраивалась, когда с Эдди так разговаривали. Так с ним разговаривал почтальон, вручая почту, и их соседка мисс Ванда в те несколько раз, когда она заставала Эдди во дворе. Даже Маршалл разговаривал с ним таким тоном. Это казалось особенно нелепым, потому что, по мнению девочки, если кто и заслуживал подобного высокомерного отношения, так это Маршалл, эта длиннорукая обезьяна. Но Эдди был умен. Она знала это, потому что читала его книги — лучшие в доме. Книги по истории Древнего мира и (ее любимые) сборники легенд о таинственных волшебных мирах. Она любила людей с хорошим воображением. Даже если они были странными.

Остальные члены его семьи ели вместе на кухне — он же предпочитал одинокие трапезы в столовой. Были и другие странности: его чувствительность, молчаливость, его бесконечные партии в настольные игры с самим собой — даже в самые скучные, такие как «Монополия» и шахматы.

Может, в этом и было ее бремя — подмечать все те странные и раздражающие вещи, которые делают люди, когда думают, что они одни? Привычку мистера Ника надолго замирать, вглядываясь в пустые комнаты. Невнятное бормотание миссис Лоры. Или проклятия, которые изрыгает Маршалл в адрес собственного отражения в зеркале гостевой спальни, проводя руками по короткой щетине волос. Еще до своего переезда в застенье девочка наблюдала за одноклассниками во время школьных викторин, когда окружающий мир схлопывался для них до размеров собственного разума. Она видела, как руки мальчишек ползут вверх по штанинам шорт, а девочки в кровь обкусывают ногти.

Она пожала плечами. Уж кого можно было назвать странным, так это Эдди.

Девочка перевернулась на живот и встала на четвереньки. Позволив себе тихонько покряхтеть, она с удовольствием потянулась, разминая напряженные мышцы. Мысли улеглись в ее голове, пока она ползла под полом, моргая в почти полной темноте, вдыхая сладкий мускусный запах изнанки дома, а под ее руками и ногами вздымались еле заметные, медлительные облачка пыли…

В конце концов, ей ли было судить других — в ее-то положении?

Звучание вечера

На улице вела наступление луизианская весенняя жара. Влажный воздух наполняло жужжание цикад — громкое, будто сирена несущегося по встречке лета. Но девочке их пение казалось стройным и даже успокаивающим своей предсказуемой монотонностью.

Из окна чердака на третьем этаже открывался отличный обзор. В высокой траве, обступившей задний двор, медленно ползла крупная черная змея, уверенно прокладывая себе путь под резную сень разлапистых дубов. Миссис Лора с перепачканными коленями стояла над свежеполитыми огородными грядками, уперев руки в бока. А за углом пристроенного гаража бродил из стороны в сторону на сегодня уже завершивший свое обучение музыкальному искусству Эдди — из-за края покатой крыши девочка видела, лишь как подпрыгивают в такт шагам его взъерошенные черные волосы.

Где-то вдалеке скрипуче заухала неясыть.

В доме было тихо. Разморенное собственным жаром, уже зарумянившееся солнце дремало над дамбой по ту сторону улицы, тянулось лучами к дому, проливалось сквозь окна верхних этажей, вырисовывая узорчатые тени кипарисов на полу коридора. Часы в прихожей чопорно пробасили одну-единственную ноту, напоминая, что до шести осталась четверть часа. Мистер Ник праздновал окончание рабочего дня торжественной дремой на диване в библиотеке на первом этаже, а Маршалл, вернувшись с автомойки пораньше, заперся у себя в спальне, лишь изредка выдавая свое присутствие клацающим ворчанием клавиатуры.

Полуденная жара медленно отступала в занимающийся закат — и старый дом наконец выдохнул. Задышали, выдавливая из каждой щели остатки теплого воздуха, кровельные черепицы и белые полосы сайдинга. Задышали и тихонько затрещали, охлаждаясь, деревянные полы и стены. На первом этаже закашлялась и резко затихла сушилка.

Почти неразличимо, если только не знать, к чему прислушиваться, защебетали петли распахнувшейся и снова притворившейся чердачной двери. Последовавшие за этим шаги босых ног были такими тихими, будто какое-то насекомое семенит своими неисповедимыми путями по узорам света на полу.

Нужно было решить, чем занять вечер. Можно посвятить его чтению — или придумать что-нибудь еще. Сейчас девочка читала собрание скандинавских мифов, толстую книгу в потрепанной мягкой обложке — как раз ту, которую она держала под мышкой, стоя на верхней площадке винтовой лестницы и прислушиваясь. Несколько месяцев назад из телефонного разговора миссис Лоры девочка узнала, что эта книга должна была стать рождественским подарком Эдди от двоюродной бабушки из Индианы. Но посылка затерялась на почте и пришла только на этой неделе.

Девочка была дома одна, когда наконец раздался звонок в дверь и на крыльце появился порванный по шву желтый пакет. Видневшиеся серебристые буквы корешка книги не оставляли сомнений в его содержимом.

Девочка бросила быстрый взгляд на дамбу и дорогу — ее никто не должен был видеть, даже случайные прохожие — и схватила ожидавший на придверном коврике пакет, на мгновение окунув бледные ладони в теплый солнечный свет. Книга несла на себе явные следы знакомства с водной стихией. Девочке тут же представилось, как почтовый грузовик на просторах Индианы проигрывает в противостоянии снежной буре и, пробуксовав по гололеду, заваливается в какую-то канаву. Но даже с загнутыми углами и расплывшимися кое-где чернилами книга все еще была читаема.

Все были уверены, что подарок уже не найдет адресата. Эдди вряд ли бы хватился потерянной посылки — а вот пропажу фэнтезийных романов и сборников мифов, обитающих на его книжной полке, заметить мог.

Девочка смаковала книгу. Иногда она перечитывала главу два или три раза, прежде чем открыть следующую. Спешить было некуда.

Ступеньки назойливо скрипели под ее ногами. Как она ни старалась перенести побольше веса на деревянные перила, окаймлявшие изогнутую лестницу, ступеньки все равно находили повод наябедничать. Некоторые звуки в доме были неизбежны.

Наконец девочка оказалась в прихожей. Ее стены, как обычно, были украшены парой дворовых пейзажей в оконных рамах. На одном — зеленая лужайка и цветочные клумбы, на другом — утес зеленой дамбы через дорогу. На несколько мгновений иллюзию разрушил вплывший в раму мальчишка в комбинезоне — он прошествовал по грязной тропе, венчавшей дамбовое ограждение, и растворился, врезавшись в край оконного полотна. Тишину в прихожей нарушало только тиканье антикварных часов. В библиотеке за стеной мистер Ник поерзал на старом диване и всхрапнул.

Еще вечером можно послушать телевизор — когда мистер Ник делал громкость повыше, она разбирала почти все слова, сидя под лестницей в прихожей. Или можно порисовать в блокноте на крытой веранде, растянувшись на животе за плетеным диванчиком. Каждый вечер, когда сумерки сгущались и увидеть что-либо было уже сложновато, миссис Лора выглядывала из прачечной, включала лампочку на веранде и оставляла гореть — как будто специально для девочки. Гасил ее много позже мистер Ник, обходя комнаты перед сном.

Варианты были. А пока ее мучила жажда.

Через гостиную с мягкой мебелью и не выдавшим ее шагов ковровым покрытием девочка прошла в кухню. С тихим характерным звуком открылся холодильник. Звякнули стаканы, один из которых был вынут из шкафа. Холодильник, закрываясь, глухо повторил свою реплику.

Окна кухни слепо уставились на деревья, рядком выстроившиеся по этой стороне двора. Район был малоосвоенным, в округе к югу от Нового Орлеана, и единственным домом по соседству, который был виден из кухни, был однокомнатный домишко мисс Ванды. Он стоял далеко, через поле, почти на самой опушке леса, но девочка не рискнула подойти к окнам. Она осторожно наклонила голову и, прищурившись, стала вглядываться в открывшийся ей клочок вечернего неба. По нему лениво ползла пара тонких розовых облачков. Похоже, ночь обещала быть ясной. А значит, стоит вернуться сюда, когда Мейсоны отправятся спать. Растянуться на кухонном столе и, под защитой дома от белого света придорожных фонарей, смотреть на звезды. Вон там, над переплетением дубовых и ежевичных ветвей, скоро засияет Орион, Большая Медведица и всякие другие созвездия — их показывала ей мама. В этом самом дворе. Девочка почти почувствовала ее теплую руку в своей ладони. Почти увидела, как она указывает на рассеянные по небу тусклые колючки света, обрисовывает их пальцем и называет.

Тихо захныкала открывающаяся посудомоечная машина. Стеклянно кашлянул стакан с потеками апельсинового сока, протискиваясь между грязной посудой Мейсонов. Пробарабанила по кафелю босоногая дробь удаляющегося топота.

Старинные часы в прихожей возвестили шесть вечера и залились звенящим щебетанием маленьких зябликов. Мистер Ник сел на диване, опустил ноги на пол, потянулся и прошествовал сквозь прихожую и гостиную в кухню, которая тут же забренчала звоном перебираемых в шкафчиках кастрюль и сковородок — мистер Ник собирался готовить ужин для всей семьи. Через несколько минут на заднем крыльце раздались голоса Эдди и миссис Лоры под шарканье вытираемой о придверный коврик обуви. Стереосистема Маршалла наверху неожиданно разразилась металлическим ревом электрогитар, подгоняемых дробным нетерпением барабанов.

Из прачечной донесся тихий шелест книжных страниц — устроившись между толстыми серебристыми трубами за сушильной машиной, девочка открыла нужную главу. В ней Один — старший бог — в поисках мудрости спустился в ущелье меж корней Мирового Древа и за ее обретение отдал свой глаз ведьме[1].

— Есть много способов видеть, — сказал Один, а из-под ног его восстала пара воронов. Птицы отряхнули грязные крылья и, оттолкнувшись от только что породившей их земли, уселись богу на плечи. — И сколь много можно охватить дарованной мне мудростью, — продолжил он, — не объять самым острым глазом.

Последний декабрь

В те странные холодные выходные между Рождеством и Новым годом, когда даже взрослые, казалось, не понимали, чем вообще принято коротать навалившиеся часы досуга, в доме царил беспорядок. Из-под дивана и журнального столика выглядывали полоски порванной оберточной бумаги. Часть украшений уже перекочевала на пол и в коробки, рождественские чулки были милостиво освобождены от бремени подарков и небрежно сложены на стульях и каминной полке. Вовремя не политая отцом, ёлка начала сохнуть, вырисовывая на полу абстрактные иголочные узоры.

Они отправились в городской парк: хотелось в последний раз полюбоваться иллюминацией ботанического сада, пока ее не смели серые посленовогодние будни. Они с родителями были здесь уже дважды за этот месяц — но всегда приезжали после наступления темноты. Теперь ей хотелось взглянуть на знаменитое «Празднование в дубах»[2] средь бела дня, рассмотреть каждую лампочку, каждый шнурок в обличающем свете солнца, увидеть их переплетения между живыми изгородями, их паутины, изгибающиеся в северных оленей и снежинки. Увидеть скелеты рождественских огней. Кутаясь в пальто, они шли по узким ухоженным дорожкам. Она плелась в нескольких шагах позади мамы и папы, потягивая горячий шоколад из пластиковой чашки. Поднимавшийся от нее пар приятно щекотал лицо. Едва ли кто-то еще гулял здесь в такое время.

Под осьминожьими ветвями огромного дуба в центре парка события развивались по предсказуемому сценарию: горячий шоколад перекочевал в мамины руки, а папины уже готовы были подхватить девочку под мышки у самого подножия развесистого дерева. Ноздри защекотал резкий запах его одеколона и не до конца выветрившейся свежей краски. Он поднял ее высоко — и она ловко подтянулась на развилку дуба. Как обычно, папа поворчал, что они оба уже не в том возрасте, чтобы баловаться такой зарядкой.

— Похоже, даже когда я стану столетним стариком с больной спиной, я все еще буду таскать тебя на себе.

Вскарабкавшись, она пожала плечами. Подул ветер, вызвав бурные аплодисменты окруживших ее листьев. Она схватилась за раскачивающиеся ветви и подтянулась повыше.

— Осторожней там! — Но она крепко вцепилась холодными пальцами в шершавую кору дуба.

Чем темнее становилось небо и чем дальше уползали изогнутые тени ветвей, тем ярче загорались синие и желтые огоньки иллюминации, затерянные в кроне совсем рядом с ней и разбросанные по парковым угодьям. Она наблюдала, как в их сиянии уплотнялись и оживали вечерние тени.

Позже, на обратном пути, она дремала в машине, убаюканная знакомыми ухабами дороги де Голля и маминым голосом с переднего пассажирского сиденья. Она бормотала что-то о планах на Новый год.

— Думаю, вечеринка у Уилсонов закончится за полночь. Так что если хочешь остаться подольше…

Девочка угрелась на своём месте. Машина притормозила перед светофором, и ремень безопасности слегка врезался в шею.

— Или, может, вернуться пораньше? Семейный праздник — как в прошлом году, в старом доме? Кажется, у нас и фейерверки остались.

Мотор зарокотал, снова разгоняя машину по неровной дороге, и колеса тут же обругали выбоины недовольным постукиванием. Приглушенно звучали голоса папы и мамы. Девочка то проваливалась в сон, то снова выныривала из него — будто бродила взад-вперед между спальней и коридором.

Один всеведущий

Несколько месяцев спустя, спрятавшись в старом доме в окружении семьи Мейсонов, девочка прочитала в своей книге скандинавских мифов, как Один — теперь Один Одноглазый — стал мудрейшим из всех богов и обрел способность знать, что происходит в любой точке мира. Вести ему приносили дарованные ведьмой вороны. Они парили высоко в небе, скрывались в облаках, а вернувшись — утыкались Одину в бороду, греясь от леденящего холода небесных просторов, и нашептывали ему на ухо о том, что разведали.

Вот как Один видел мир — глазами своих воронов. Беснующиеся горные бури, ворочающиеся под землей великаны, шебуршащиеся в болотных кустах животные — все это восставало перед ним в тёмных стенах тронного зала.

Закончив читать главу, девочка зажмурила один глаз, почесала затылок и села. Хорошая история, но стоило прокрутить ее в голове еще раз — и первое впечатление затапливало неясное чувство, будто что-то не так. Неправдоподобно, неправильно. Будь она на месте Одина, заключила бы такой же договор с ведьмой под корнями Мирового Древа? Пошла бы на ту же сделку? Променяла бы глаз?

Девочка прислонилась головой к стене прачечной, потерла брови большим и указательным пальцами и, надув щеки, тихонько почмокала губами.

Не то чтобы она не верила в волшебство или считала, что оно того не стоит. Безграничные знания и мудрость? Черт возьми, она бы отдала за это глаз. Она, конечно, любила свои глаза — светло-зеленые с коричневыми крапинками. Но их, в конце концов, было у нее два. Ей вспомнилась книга о пиратке Энн Бонни, которую когда-то подарил ей отец. На обложке она вела свой корабль через голубые просторы Карибского моря. Дикая, свободная, с широкой ухмылкой и большой черной повязкой на глазу.

Такой имидж девочку вполне устраивал. Да, она определенно променяла бы глаз на волшебных птиц.

Правда, возможно, не на воронов — не на этих громко, скрипуче каркающих птиц из стихотворения Эдгара По «Никогда!». Она не читала, просто слышала о нем.

На каких-нибудь птиц потише. И поменьше. Например, на корольков. Ей нравились их выпяченные грудки — будто подушки, которые всегда были при них и на которых можно было удобно устроить голову, где бы их ни сморил ночной сон. А благодаря небольшому размеру они могли спрятаться где угодно — и куда угодно проскользнуть.

И все же… Не птицы делали историю неправдоподобной. Было в ней что-то еще. Но что?

Этот обмен Одина с ведьмой — в нем же нет никакого смысла.

Во-первых, ведьма. Что она делает там, внизу, под корнями дерева? Почему она даровала незнакомцу способность видеть весь мир — способность уникальную и невероятную, — а взамен попросила всего лишь глаз? Что вообще можно делать с глазом?

А Один? Таким ли уж всеведущим он стал? Девочка и до того читала пару историй о скандинавских богах — у Эдди был сборник лучших мифов со всего мира: египетских, южноафриканских, греческих, индейских, ближневосточных. Из них она знала, что, при всей своей мудрости, Один понятия не имел, какие проказы замышляет его злокозненный сын[3] прямо под его всезнающим носом.

Девочка замерла. Миссис Лора прошла через библиотеку и направилась к ней — в прачечную. Сушилка перед девочкой покачнулась, разевая металлическую пасть. Шорох чистого белья, выползающего из машины в корзину, щелчок захлопывающейся дверцы сушилки — и миссис Лора упорхнула так же внезапно, как и вошла, напевая себе под нос музыкальную тему из «Последнего героя»[4]. Бельевая корзина постукивала в такт, ударяясь о ее колени.

Девочка снова раскрыла книгу, перелистала страницы и, прищурившись, вгляделась в изображение старика и ведьмы под змеящейся сенью мощных корней Мирового Древа. Возможно, мораль этой истории была совсем простой: взрослые, даже самые умные, не были обделены глупостью. Эту мораль девочка усвоила давно и на собственном опыте. Взрослые часто требовали от нее довольно глупых вещей. И одобряли ее прежних учителей, которые разговаривали с ней как с младенцем. Приемная опекунша, мисс Брим — она провела с ней один вечер, но все еще помнила ее имя — всерьез полагала, что семью и дом легко построить заново. Даже мама и папа нагружали ее этой бессмысленной работой по дому: то заднее крыльцо надо было подмести, хотя уже через несколько часов оно вернется к своему первозданному затоптанному существованию, то протереть пыль в комнатах, в которые они и заходили-то редко. А хуже всего было то, что они постоянно что-то ремонтировали и переделывали — это забралось даже в самое первое воспоминание девочки: как она с раскраской лежит на застеленном брезентом полу. Страшно представить, сколько часов ее родители потратили впустую… Девочка отогнала эти мысли подальше. Сейчас она отдала бы все, что угодно, за эти их несносные домашние хлопоты и вечный ремонт. Все отдала бы. Если бы только могла.

И все же. Почему ведьма просто не забрала всю мудрость себе? Она ведь жила одна, в темноте под корнями дерева… Она должна была хотеть этого больше, чем кто-либо другой. Закрывать глаза, прислушиваться к шепоту воронов, видеть каждую грань мира, будто на экране телевизора. Как вообще можно было отдать таких птиц?

Почему она вообще жила под деревом? Чем она там занималась? Если она так легко сделала Одина мудрейшим из богов, на что еще она была способна? Девочке казалось, что история оставила на своих задворках самого интересного персонажа.

Ей нравилась эта ведьма. Она будто подмигивала ей со страниц. В этой женщине было куда больше, чем она показывала. И никому в мире она не доверяла эту тайну. Никому — кроме девочки.

Страницы снова переметнулись к началу мифа. Девочка размяла шею, чувствуя, как слегка похрустывают затекшие позвонки — и погрузилась в чтение того же отрывка.

Здесь, в ее доме, время шло так, как хотелось ей. Здесь — в мире, который она нашла. Или, быть может, создала — кто знает? Здесь она даже могла бы навсегда остаться маленькой девочкой — пока никто не знает, где ее искать.

Мальчики

Прошло немало времени после того, как свет в доме погас, когда девочка спустилась полюбоваться заглядывающими в окно кухни звездами. Потом она шмыгнула в ванную на первом этаже, почистила зубы щеткой, которую прятала за полкой с журналами, и снова нырнула в стены, укуталась ими, будто одеялом, уже предвкушая сладкий сон. Она начала свое восхождение в междустенье, чувствуя вибрации дома и трепетание собственного пульса на кончиках пальцев. До второго этажа оставалось совсем немного, когда она настороженно замерла.

Почему они не спали? Устланный ковролином пол где-то над ней поскрипывал под их шагами. Старший говорил тихо — видимо, не хотел разбудить родителей.

— Думаешь, я не слышу, как ты тут ходишь? Какого хрена ты вообще делал?

Эдди что-то ответил, но его голос был настолько мягким и слабым, что она не смогла ничего разобрать. Маршалл оборвал его на полуслове:

— Заткнись.

Она живо представила Маршалла, нависшего над Эдди и до побелевших костяшек вцепившегося в дверной косяк. Представила его узкое лицо, посеревшее то ли от злости, то ли всего лишь от игры ночных теней в ванной, соединявшей их комнаты. Представила, как с каждым своим словом он наклоняется ближе к Эдди.

— Ты чудила, идиот и сопляк, — процедил он. — Ради всего, к чертям, святого, почему ты не можешь быть нормальным братом? Разбуди меня еще раз — и я выбью из тебя все дерьмо.

Дом

За десятилетия своего существования старый дом повидал никак не меньше полудюжины семей, и все они пытались — безуспешно — переделать его на свой лад. Дом покладисто вбирал в себя все нововведения и перепланировки, бережно храня в своих стенах память о каждых жильцах. Кто-то оснастил его встроенными шкафами, другие пристроили заднее крыльцо, а третьи превратили его в крытую веранду. Подсобки были разжалованы в кладовые, игровая комната прошла путь от гостиной до кабинета, а кухня в какой-то момент раздобрела почти в два раза и поглотила гаражное помещение.

Дом походил на лоскутное одеяло, состряпанное из самых разных кусков человеческой фантазии. Или на какое-то нелепое мифологическое существо. Белые ионические колонны в прихожей высокомерно поглядывали на кремовые подвесные потолки 1970-х годов и люминесцентные лампы гостиной. Открытые паркетные полы коридора на втором этаже в некоторых спальнях укрылись толстым одеялом коричневого ковролина. В библиотеке скучал непригодный для использования камин без дымохода. Из стены родительской спальни торчали резные кованые ребра системы отопления, газ к которой так и не был проведен. Каждый уголок дома дышал историей: десятилетие за десятилетием люди пытались здесь обжиться — и никому это так и не удалось.

Сколько девочка его помнила, дом всегда находил чем захворать: ржавели то водопроводные трубы, то сам котел, протекал потолок, лопался водосток, гараж чуть не стал прибежищем пчел-плотников, а чердак — гнездом для пары белок. Поэтому, что при ее родителях, что при Мейсонах, в доме было полным-полно недоделок: так и не ожило устройство внутренней связи для переговоров на разных этажах, а витражное окно над кухонной плитой тускнело на фоне каменной стены.

Все ее детство мама и папа постоянно жаловались, что, стоило им затеять ремонт, как где-то на другом конце дома обязательно ломалось что-нибудь более существенное, вынуждая их бросать начатое на полпути. Слишком много воспоминаний. Вот мама с отверткой в зубах бежит вниз по лестнице на кухню спасать выкипающий ужин. А вот девочка с папой всматриваются в потемневший от влаги потолок кладовки:

— Интересно, это твоя ванна потекла или наша? Или еще что-то? — Над их головами разверзается изнанка стен — будто система пещер в глыбе дома. — Давай разбираться.

Неудивительно, что месяц назад, в начале марта, узнав о решимости миссис Лоры потягаться с домом в упрямстве, девочка испытала что-то вроде дежавю. Мать семейства Мейсонов хотела прорубить в кабинете еще одну дверь и сделать его проходным между родительской спальней и комнатами мальчиков. Единственный коридор подковой змеился через верхний этаж. Спальни были на разных оконечностях этой подковы — создавалось ощущение, будто они и вовсе в разных домах. Девочка и сама знала об этом не понаслышке: раньше комната Маршалла была ее комнатой, и, когда ей становилось одиноко перед сном, приходилось очень сильно напрягать слух, чтобы услышать тихие голоса родителей, доносящиеся из спальни. В тот мартовский день нанятый миссис Лорой рабочий попытался продраться сквозь крепкий скелет дома. Почти все утро его пила пронзительно визжала и отплевывалась с боем вырванными щепками. После обеда мистер Ник не выдержал и, прихватив мальчиков, отправился на дневной спектакль. Миссис Лора сбежала на шезлонг посреди огорода. Девочке же оставалось только зажать уши ладонями и ждать.

Около двух часов пополудни пила в последний раз вяло рыкнула и сдалась. Рабочий протопал к окну спальни Эдди и позвал миссис Лору.

— Я-то думал, это, сваи перережу — и делов, — сказал он с характерным южным акцентом. — Только вот представьте себе, дерево — как камень. Погнуло зубья моей пилы!

Для пущего эффекта рабочий взял молоток и ударил им по свае. Звук был такой, будто он и вправду врезался в камень. Девочка, которая слушала их разговор, прижавшись ухом к стенке кабинетного шкафа, от неожиданности прикусила язык.

— Это не дом — это шахта какая-то! — подытожил рабочий.

Девочка сплюнула в коробку со старыми джойстиками Маршалла. Катился бы этот шумный парень вместе со своей пилой хоть в шахту, хоть в пекло.

— Я правильно понимаю, что вы отказываетесь от работы? — разочарованно уточнила миссис Лора. Девочка сразу представила, как она наклоняется, разглядывает древесину и прикидывает, сможет ли сама выпилить проклятый проход.

— Ну, говорю же: тут как в шахте, — рабочий хохотнул, — без взрывчатки не пробьется.

— Уж конечно.

Миссис Лора тоже саданула молотком по стене. На этот раз девочка успела подготовиться.

— Как камень, — подтвердила она. — Боже. Это место не устает нас удивлять.

Может, это наконец умерит ремонтный пыл Мейсонов. Девочка, как никто, знала, что некоторые вещи в этом доме просто невозможно изменить. Или всего лишь надеялась на это. Но, в конце концов, она ведь знала эти стены, знала их изнанку, знала каждую бороздку, каждый шрам, оставшийся от прошлых жильцов.

Сколько бы старшие Мейсоны ни задыхались по вечерам от запаха свежей краски, изогнувшись с кисточками у шкафчиков в ванной. Сколько бы они ни корпели над настольной пилой на заднем крыльце. Сколько бы ни звали недовольных мальчишек помочь с очередными ремонтными затеями выходного дня, будь то починка выдвижных кухонных ящиков, замена треснувшей плитки в родительской спальне, укладка нового утеплителя на чердаке, подключение недавно купленных потолочных вентиляторов к старой проводке, вьющейся сквозь стены, или разбор глубокого шкафа в гостиной, где уже не одно десятилетие хранились оставленные предыдущими жильцами вещи…

Никто из них никогда не будет знать дом так, как она.

Певчие часы

Единственным одобренным Девочкой из Стен новшеством Мейсонов были часы. Горластые часы. Способные докричаться до всех комнат первого этажа. Если прислушаться, их бой можно было различить и в пристроенном к дому гараже, калачиком свернувшись в покоящейся там лодке, и наверху, под плюшевым одеялом в коридорном бельевом шкафу, и даже выше, в темной духоте чердака.

Антикварные часы совершенно не выглядели на свой возраст. Старинные вещи представлялись девочке пыльными, ветхими, покосившимися — чем-то из особняка Эбенезера Скруджа. Часы же стереотипов не признавали. Они оказались неожиданно для присущей им голосистости скромных размеров: мужчине часы пришлись бы чуть выше пояса, а невысокой одиннадцатилетней девочке — как раз в рост. По форме они отдаленно напоминали пирамиду, гладкий глянцевый бок плавной волной обрамлял циферблат. Насыщенного цвета кедровый корпус был отполирован так, что, отражая свет зажженной лампы, сиял едва ли не ярче ее самой. В узком стеклянном просвете снизу качался маятник с выгравированной на нем южной короткохвостой бурозубкой.

Миссис Лора называла их внучатыми часами. Название звучало вымышленным, но девочке оно понравилось. Ей представлялась такая же, как она, юная барышня, которая, по странному стечению магических обстоятельств, превратилась в химеру, в существо, сочетающее в себе две сущности, — как русалка или сфинкс. Подбоченившиеся в углу прихожей часы виделись девочке одновременно ребенком — и ухмыляющейся старухой.

Вместо чисел на циферблате были нарисованы двенадцать видов птиц: пересмешник, кардинал, стайки зябликов и скворцов, виргинский филин, голубая сойка, а наверху — овсянка, яркая, будто витражное стекло. Остальных девочка пока не знала — еще не дошла до них в увесистом «Иллюстрированном справочнике по птицам Северной Америки», который хранился на одной из нижних полок маленькой учебной библиотеки. Каждый час столетние шестеренки и шкивы проворачивались, часы утробно громыхали — а затем заливались щебетанием тех птиц, на которых указывала пухлая стрелка.

Именно они будили девочку по утрам — доносившимся снизу, приглушенным криком голубой сойки. Девочка выбиралась из укромного уголка под половицами навстречу льющемуся из чердачного окна солнечному свету, аккуратно складывала одеяла и зимние куртки, которые использовала вместо матраса, и убирала их обратно в загашники Мейсонов.

Сегодня, как и в любой будний день, вслед за ее подъемом внизу тихонько заскрипела кровать — мистер и миссис Мейсон сели и спустили ноги на пол. Девочка подождала, пока они встанут, а затем, размахивая затекшими за ночь руками на манер ветряной мельницы, осторожно прошла по фанерному полу чердачного этажа к окну. Она выглянула на улицу. Ветер играл в ветвях развесистого дуба на заднем дворе. Ему наконец удалось сорвать трофейный листок, который он тут же уронил между машинами, припаркованными на подъездной дорожке рядом с гаражом. Несколько минут спустя будильник Маршалла приступил к привычному ритуалу: он завывал, останавливался, снова завывал и снова останавливался, а его владелец упорно хлопал по кнопке повтора.

Зашипел душ мальчиков — Эдди отправился мыться. Кондиционер рядом с девочкой включился и заурчал. Она забралась прямо на него и распласталась на металлическом корпусе, приятно холодившем шею, спину и ноги. Внизу миссис Лора уже начала готовить завтрак — это же им так вкусно пахнет?

Кажется, она печет печенья?

Иногда девочке казалось, что даже здесь, под стропилами, она различает все эти вкуснейшие ароматы — и ее воображение услужливо рисовало кленовый сироп на блинах мальчиков, клубничный джем, растекающийся по тосту мистера Ника, брызги апельсина, нарезаемого миссис Лорой. Но позже, спустившись на кухню, она с разочарованием обнаруживала в посудомоечной машине остатки быстрорастворимой овсянки или хлопьев с молоком.

И всякий раз она натыкалась на острые осколки приятных воспоминаний. Ее папа всегда готовил им завтрак. Картофельные оладьи. Пухлые жареные колбаски. Яичница-болтунья под острым соусом «Кристалл»[5]. Иногда она баловалась за едой, вытягивала ноги, цеплялась за карманы отцовских брюк и за мамины чулки — они забавно похрустывали под сжатыми пальцами, будто комья мягкого песка.

— Весело, да? — ухмылялась мама, вскидывая бровь.

Звон складываемых тарелок ознаменовал окончание завтрака. Башмаки одного из Мейсонов спешно протопали вверх по лестнице — в спальню кого-то из мальчиков. Несколько мгновений спустя они прогрохотали обратно по коридору и снова забарабанили по ступеням. Наверное, Маршалл или Эдди возвращались за забытым учебником или калькулятором.

Из окна девочка увидела, как мистер Ник и мальчики выползли на улицу. Отец семейства был в белой рубашке с воротничком, Маршалл — в черной футболке и потертых джинсах, а Эдди — в неизменной форме средней школы: синем поло и шортах цвета хаки. Провожая их взглядом, она привычно задумалась о том, что все они разъезжались в разные школы. Мальчики учились неподалеку, а вот мистер Ник преподавал средним классам едва ли не на другом конце города — на восточном побережье реки. Это всегда немного удивляло ее. Когда Мейсоны уезжали, ей представлялось, что где-то там, вне дома, они по-прежнему вместе. Только вот в реальности такое случалось редко.

У машины Эдди остановился протереть подошвы ботинок о резиновый порожек задней двери их красного «Сатурна»[6]. Он всегда делал это медленно и терпеливо, будто отсчитывал, сколько раз он уже провел подошвой по резине, и прикидывал, достаточно ли этого, чтобы перейти ко второй ноге. Как-то раз он вытирал ботинки целую минуту. Сегодня же Маршалл не был намерен дожидаться его. Он подошел к Эдди со спины и, как только мистер Ник уселся на водительское кресло и захлопнул за собой дверцу, толкнул его локтем в спину.

— Пошевеливайся! — гаркнул Маршалл, хватая Эдди за плечо и заталкивая его в машину.

Девочка отреагировала апперкотом в воздух, представив, как ее кулак хорошенько впечатывается в зубы старшего брата. После их отъезда спешно выбежала на задний двор миссис Лора в платье и на каблуках. Она работала в сфере недвижимости. У дверцы машины она, как всегда, остановилась, наклонилась, чтобы поставить портфель между ног, и, глядя на свое отражение в стекле, поправила прическу. Большим и указательным пальцами она выцепила из волос, доходивших ей до плеч, что-то похожее на кусочек отвалившейся краски, который немедленно выбросила на лужайку. Вскоре гравийная дорожка под колесами ее синего внедорожника фыркнула облачком пыли. Миссис Лора уехала.

Внучатые часы внизу заголосили об удачном преодолении часовой стрелкой очередного круга циферблата. Настало время королька.

Её время.

Часы сопровождали каждый ее день. Странно, тяжело ухали в четверть и половину часа. Щебетали птицами, стоило указующему персту минутной стрелки потянуться вверх, к двенадцати. А может, она тянулась выше? К гнезду, свитому девочкой под половицами чердака. Напоминая ей отмерять время. Час за часом.

Птицы

Пение королька обычно знаменовало завтрак, состоящий из ломтика тоста и сваренного вкрутую яйца или миски хлопьев, если хотелось поосторожничать. Оно же приглашало девочку в ванную на первом этаже — умыться и вытереть подмышки и затоптанные ноги влажной мочалкой, которую она прятала в самом дальнем углу шкафа под раковиной за запасной туалетной бумагой и чистящими средствами.

Задорные крики скворцов напоминали ей, что можно вести себя сколь угодно громко и не бояться быть услышанной. Напоминали, что пора слушать музыку и делать зарядку. Напоминали включить радио в гостиной и, если повезет попасть на хорошую песню, танцевать и кувыркаться в коридоре на втором этаже. Или даже улечься животом на коврик и кататься по паркету из комнаты в комнату, будто на ледянке. Новинки эфира девочка делила на хиты и полнейшие провалы. Та же «Don’t Phunk with My Heart» оказалась такой взрывной, что, только заслышав ее, девочка бросала любые дела, бежала в гостиную и скакала по дивану в такт ритмичной музыке. А вот после «Hollaback Girl» радио хотелось выключить до конца дня.

Малиновки насвистывали девочке проверить, что там по телевизору. В это время как раз заканчивалась «Правильная цена»[7] и могли повторять серии «Геракла» или «Зены — Королевы воинов». Примерно в это же время появлялся почтальон. Если у него на руках была посылка для Мейсонов, он подъезжал на фургоне прямо к дому и оставлял ее на крыльце. Девочке стоило быть осторожнее. Она смотрела телевизор с пультом в руках и в любой момент готова была выключить его и нырнуть на пол, чтобы почтальон не увидел ее в окно. Однажды, около месяца назад, он услышал бормотание телевизора и постучал. Один раз, другой… Он стучал так долго и упорно, будто и вовсе не собирался уходить.

Низким гнусавым стоном канадский гусь звал ее рыться в холодильнике и греть все, что найдется, в микроволновой печи. Иногда приходилось довольствоваться сухофруктами, орешками или яблоком. Иногда — копаться в закромах морозильной камеры в поисках старого пакета с горошком или клубникой. Гусь напоминал девочке и о необходимости заняться ужином: сделать пару бутербродов с арахисовым маслом или поджарить на плите немного попкорна, а затем запрятать съестную заначку в бумажный пакет и отнести на чердак до востребования.

Торжественным уханьем виргинский филин объявлял время чтения. На чужие истории настроение было не всегда — в таком случае девочка с удовольствием выдумывала собственные. Она бродила из комнаты в комнату, представляя, будто не одна. Будто кто-то растянулся на диване с кроссвордом. Будто из душа доносится пение. Будто пара стариков болтают о том о сем, прохаживаясь по коридору. Как куклы в кукольном домике. Иногда она представляла знакомых — маму, папу, пожилых родственников с тростями и на ходунках, которых она смутно помнила по небольшим семейным встречам времен ее беззаботного детства или о которых только слышала, например, давно почившего двоюродного деда, завещавшего ее родителям этот самый дом. В других фантазиях фигурировали выдуманные люди — воображаемые семьи, или даже призраки, в старинных фраках и платьях в пол, жившие здесь много поколений назад. А иногда персонажи ее историй и вовсе не были людьми. По коридорам расхаживали кентавры. Грозный Один наклонялся, чтобы распахнуть холодильник и налить молока в самый высокий из обнаруженных стаканов. В родительской ванной плескалась русалка и, поминутно недовольная температурой воды, крутила ручки смесителя. Из межстенья доносились перешептывания гигантских пауков.

А потом предупреждающе щебетал ярко-красный кардинал. Это значило, что Мейсоны вот-вот вернутся.

Наступало их время.

Не по плану

Сегодня, услышав пение кардинала, девочка вернулась к сушилке — забрать сборник мифов. Она запрыгнула на машину и перегнулась через спрятанный на задней панели механизм, чтобы дотянуться и вытащить книгу из тайника. На полпути обложка зацепилась за серебристую вытяжную трубу и выдернула ее из стены.

Девочка ненавидела совершать ошибки. Ненавидела нестыковки, которые обнаружат Мейсоны по возвращении домой. Отсоединение вывода сушилки — не самое страшное, что могло произойти. Она уже разбивала тарелку и проливала стакан воды на диван — а потом почти целый час промокала темное пятно пляжными полотенцами. По крайней мере, трубу за сушильной машиной вряд ли заметят сразу. Наверное. Девочка не имела ни малейшего представления, для чего эта трубка вообще нужна.

Так или иначе, надо было все исправить. Девочка почти слышала торжествующий предательский шепот отцепленной, наконец, разжавшей губы трубы: «Что-то не так. Здесь что-то не так». Она знала, что не сможет думать ни о чем другом до самой ночи, пока ей не представится возможность заткнуть эту болтливую штуку — заткнуть обратно в стену. До приезда Мейсонов оставалось еще несколько минут. Стоило попробовать вернуть все на свои места прямо сейчас.

Девочка снова распласталась на сушилке, скользнула на животе вперед и нырнула за вытянувшуюся вдоль стены панель управления, сползая все ниже, пока таймер не впился ей в бедро. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Пальцы возились с трубкой, пытаясь засунуть ее в нужный разъем. Но она не входила. Волосы упали на лицо. Нужно было сжать вокруг трубки металлическую проволоку, но девочка не дотягивалась, чтобы ухватиться за нее как следует. Ее ноги заскользили по сушилке, и она почувствовала, что падает — едва ли не выворачивающее наизнанку ощущение. Но она успела поставить вытянутую руку на пол и удержалась. По телу прошлась легкая волна тошноты. И тут она увидела его — розовое пятно в темном туннеле вытяжного отверстия в стене.

Девочка выронила трубку. Одной рукой она все еще упиралась в пол, а другую просунула в дыру, чтобы схватить эту розовую вещицу. Обычный старый носок. С налипшими клочьями пыли и вьющихся седых волос. Именно то, на что она надеялась. Девочка взяла носок, встряхнула его и прижала к шее. Она знала, чей он. Мамин.

Мысль о том, что Мейсоны вот-вот вернутся, уже волновала ее не так сильно, как пару минут назад. Приоритеты поменялись. Голова кружилась от пульсирующей в висках крови. Девочка полностью сползла за сушилку и растянулась на полу. Она просунула руку в вытяжку — так далеко, как только могла. Может, там затерялось что-нибудь еще? Она скребла проем сверху, снизу и по бокам, но в ее ладонь сыпалась только пыль да выгрызенные сушилкой нитки. Неужели совсем ничего? Она всеми силами пыталась дотянуться поглубже — пока не стерла кончики пальцев в кровь. Резкая боль полоснула запястье и предплечье — кожу прокусил острый металлический обод. Даже шорох гравия на подъездной дорожке не заставил ее прекратить поиски. Вдруг она что-то упустила? И только когда в замке входной двери повернулся ключ, она услышала мамин голос.

Элиза, прячься!

Девочка отшатнулась, словно ее ударило током.

Ее спасло разыгравшееся воображение — только и всего. Ключ поворачивался. Ее сердце бешено колотилось. Она огляделась вокруг. Готовы ли стены прачечной пустить ее в свои недра?

Мейсоны входят в свой дом

Мальчики бросили сумки на кафельный пол прихожей рядом с внучатыми часами. Мистер Ник положил почту на маленький дубовый столик. А потом они разделились.

Маршалл потащился в гостиную, барабаня мощными костяшками пальцев по лепнине. Мистер Ник медленно и размеренно затопал по лестнице, похлопывая рукой по перилам. А Эдди быстрым размашистым шагом направился в библиотеку — в сторону девочки. У одной из книжных полок он резко остановился — и крутанул небольшой глобус.

Телевизор в гостиной заговорил голосом Судьи Джуди[8] — но Маршалл тут же переключил канал. Мистер Ник был уже на втором этаже. Он зашел в кабинет, и его шаги сменились мерным клекотом стула на колесиках. Эдди тем временем вошел в прачечную, где пряталась девочка. Пошаркивая по кафельному полу, он прошествовал мимо стиральной машины и сушилки на заднее крыльцо. Там он задержался общипать выползшие тростинки плетеного кресла, затем открыл дверь и вышел на улицу.

Можно было выдохнуть. Девочка, скорчившаяся в тесной, темной бельевой шахте, наконец позволила себе расслабить напряженные мышцы рук и ног. Она дрожала — адреналин все еще струился по телу. Как же глупо она чуть не попалась!

Благо такое случалось нечасто. Но нужно было исключить любые ошибки. Она должна была стать продолжением самого дома.

Старайся лучше. На этот раз в голове звучал только ее собственный голос. Кому еще было предостеречь ее? Хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы отругать, положить руку ей на плечо и укоризненно покачать головой. Саму себя особо не пожуришь.

Старайся лучше. Она вдохнула. Глубоко, медленно, спокойно. Она представила, как ее тело становится темным, полупрозрачным. Ей нравилось это место — потайной ход. Ее потайной ход. Он отличался от других закутков, в которых она пряталась. Он казался самым нутром дома. Его сердцем или желудком. В руках она держала мамин носок. Мейсоны рассаживались по разным уголкам дома и двора — а она прижимала старый носок к щеке.

Элиза держала мамин носок — и плакала.

Задымленное пробуждение

В декабре прошлого года домой из городского парка Элиза ползла на четвереньках по битому стеклу. Огонь позади нее ревел так громко, что она не была уверена, сможет ли когда-нибудь слышать. Выбираясь наружу, она стерла ладони и чуть не задохнулась парами бензина. Присела она, только добравшись до высоких зарослей сорняков чуть поодаль. Руки горели, а спину опалило жаром. Пушистые соцветия сорняков щекотали щеки. Ноги впитывали холод стылой земли. Она смотрела на столб черного дыма, поднимающийся высоко в небо от двух машин — грузовика и автомобиля ее родителей.

Она была умной девочкой. Очень взрослой для своего возраста. Она прекрасно понимала, на что смотрит. Понимала, что мамы и папы больше нет.

Когда ее нашли, она шла по обочине дороги через Вудлендский мост, примерно в двух милях от аварии.

Она почувствовала, как они пробиваются в ее мир. Они были в придорожных сорняках, хватающих ее за ноги. В темных деревьях по обеим сторонам дороги, раскачивающиеся ветки которых больше походили на руки. В скрежете барж, пришвартовывавшихся далеко внизу, под мостом. В свете их бьющих в небо прожекторов. В лязге и глухих ударах стыковочных цепей. Все вокруг говорило их голосами. Но они были слишком тихими, чтобы разобрать слова.

Вы знаете, куда она направлялась? Она одна перебралась через мост — авария случилась в паре миль отсюда.

Куда ты шла, малышка? Ты прописана по адресу в другой стороне.

Когда ее привезли, она сказала мне, что там, в Плакеминсе, находится ее старый дом. Сейчас там живет другая семья.

Элиза, мы можем позвонить еще кому-нибудь? Ты знаешь кого-нибудь в городе? Или, может, твои родители знали?

Она молчит.

Ты можешь переночевать у кого-нибудь из родственников? Или пожить у них какое-то время, пока мы со всем не разберемся?

Сколько ни задавайте ей вопросов, шеф, — она не ответит.

Шахта

Элизе придется просидеть в потайной бельевой шахте все долгие послеполуденные часы — до самой ночи. Тут ее не найдут — шахта была заблокирована давным-давно и не использовалась. Какой-то предыдущий владелец поставил в главной ванной комнате на втором этаже большой шкаф — и тем самым перекрыл ее. Но Элиза вернула шахту к жизни. Пару месяцев назад, когда Мейсоны были в отъезде, она нашла в гараже маленькую пилу и прорезала тонкую деревянную заднюю стенку шкафа (срез был косой, неровный, но папа все равно гордился бы). Лаз, достаточно большой, чтобы девочка могла проползти на животе в его недра, был спрятан за стопкой старых полотенец и запасной туалетной бумагой. Уже изнутри шахты, встав на небольшие поперечные балки, девочка втиснула вырезанный кусок стенки на место. Хотя задняя панель шкафа обзавелась шрамом, а белая краска по краям среза отслоилась, обнаружить скрытый лаз можно было, только зная, куда смотреть. Сама шахта была достаточно узкой — прижавшись спиной к одной стороне, Элиза могла спокойно спускаться и подниматься по желобу.

Но дно шахты, ее раскрытая пасть в стене прачечной, было, пожалуй, главной причиной, почему Элиза любила этот лаз больше всех своих прочих ходов в межстенье. Именно здесь она узнала о существовании бельевой шахты. Когда дом еще принадлежал ее родителям, выходное отверстие было заколочено квадратной фанерой, настолько уродливой, что отец решил выломать ее — и тогда они нашли забытую старую шахту. Мама была на работе, поэтому папа позвал Элизу. Они вооружились самым мощным отцовским фонариком — и отправились исследовать узкую стенную башню.

— Сколько же в этом доме странностей, — покачал головой отец. Он был художником, поэтому перенес доску в гаражную пристройку и выкрасил ее в темно-зеленый лесной цвет. А когда она высохла — взял тонкую кисточку и быстрыми росчерками краски взрастил по центру дерево. Плакучую иву в белом цвету.

Какое-то время панно радовало глаз, но близость к водопроводным механизмам стиральной машины сделала свое дело: с годами нарисованное дерево начало мокнуть, разбухать и трескаться. Элиза была уверена, что очень скоро мистер и миссис Мейсон затеют очередной ремонт, в ходе которого подкрасят или вовсе замажут дерево, а заодно обнаружат скрытую за ним шахту.

Но пока здесь можно было прятаться.

Труба сушилки в прачечной так и осталась незакрепленной. Книгу скандинавских мифов Элиза тоже бросила за машиной, когда она услышала стрекотание дверной ручки. Это беспокоило ее особенно сильно. Теперь, когда Мейсоны вернулись домой, покинуть бельевую шахту было не так-то просто: фанерную доску приходилось выталкивать по углу за раз. И нужно было умудриться поймать ее, прежде чем она упадет на пол. Это требовало времени. Пока Мейсоны не спят, рисковать не стоило. Кто-то ведь мог проходить мимо и обнаружить ее. Чтобы починить вытяжную трубу и забрать оставленную за машиной книгу, придется ждать ночи. Это было ее наказанием.

Больше никаких ошибок.

По краям доски с папиным деревом ореолом сочился слабый свет. Его отблески подрагивали на бледных волосках предплечья. Ладони горели. Вдоль царапин, оставленных металлическим ободом выводного отверстия, бусинами рассыпались маленькие капли крови.

Царапины и синяки давно уже не трогали Элизу до слез. В последний на ее памяти раз она плакала год или два назад — когда ободрала коленку, упав с дерева. Воспоминание вспыхнуло перед ней, будто фотография: Элиза сидит на краю родительской ванны, плачет и смотрит на свое отражение в зеркале. Мама, склонившись над ее ногой, стерилизует и перевязывает рану. Волосы Элизы — причесанные — стянуты розовой заколкой на одну сторону.

Сидя в бельевой шахте, девочка смахивала налипшие на порезы ворсинки. Каждую алую каплю она зажимала большим пальцем — чтобы остановить кровь. Позже этим вечером она терпеливо и тихо вскарабкается по длинному желобу наверх, в ту же самую ванную, теперь принадлежащую мистеру и миссис Мейсон. Пока они внизу, смотрят телевизор, Элиза откроет фальшивую стенку в задней части шкафа, протиснется между рулонами туалетной бумаги и окажется в ванной, где хранится медицинский спирт. Она не посмотрит в зеркало. Не посмотрит на свои запыленные щеки и растрепанные, слишком длинные волосы. Она промоет порезы над раковиной и стиснет зубы, когда жгучая боль полоснет руку.

Элиза понимала, что это неизбежно при жизни в одиночестве. Что быть одной значит заботиться о себе самостоятельно. Хочешь не хочешь — научишься.

Если Элиза поранится, пропорет ладонь гвоздем или подвернет лодыжку, она все равно останется одна. Если она простудится, то выздоровеет сама. Она будет сдерживать чихание (громко рявкают пусть все эти экспрессивные личности да нелепые герои мультфильмов, чьи попытки спрятаться проваливаются из-за такой глупости), но заботливая рука уже никогда не прижмется к ее горячему лбу. Никто не поднесет к постели ни ледяной воды, ни холодных компрессов, ни аспирина. Больше всего Элизу пугал кашель. И тошнота. Она переживала, не ослабеет ли настолько, что уже не сможет выкарабкаться из темноты этих стен. Что тогда случится?

Но так или иначе, она будет здесь. До каких пор?

Не важно. Она будет дома.

Элиза твердила себе это месяцами. Решимость провести здесь каждый день своей жизни ее не оставляла. Ее оставляла уверенность.

Новое начало

Когда полицейские наконец высадили Элизу, было уже поздно. Ее родственники — дед и тетя, которых она никогда даже не видела, — жили в северных штатах в другом, более раннем, часовом поясе. И на звонки женщины-полицейской они так и не ответили. Значит, на сегодня — мисс Брим. Женщина, позевывая и старательно скрывая это за поднесенной к лицу рукой, встретила их на крыльце в запахнутом от вечерней прохлады халате. Узкий фасад дома позади нее ничем не отличался от любого из соседних. С улицы дома выглядели приземистыми и корявыми, но Элиза видела немало таких в городе. Она знала, какими бездонными они были внутри, какими длинными — будто огромные змеи с захлопнутой пастью входной двери. Папа и мама называли их проходными домами[9]. А Элиза так ни разу и не спросила почему.

На крыльце мисс Брим присела на коврик и заглянула Элизе в глаза. Она говорила быстро, без интонации — так школьные учителя выдавали инструкции к стандартным тестам, которые сами не одобряли и ни за что бы не дали своим подопечным.

— Сегодня поспишь у нас. Возможно, даже поживешь несколько дней, пока не найдется, куда тебя пристроить. На ближайшее время твой дом здесь. А мы — твоя семья. Дом там, где тебя любят. Здесь тебя будут любить.

Она протянула Элизе маленького плюшевого слона и запакованную зубную щетку.

На улице было холодно, дул ветер. В утробе змееподобного дома оказалось немногим лучше: зябко, темно, пропитано резким запахом недовыветрившегося отбеливателя. Мисс Брим не стала включать верхний свет, чтобы провести Элизу по дому. Их шаги впечатывались в деревянные половицы с глухим костяным стуком. Дверей между комнатами не было вовсе. В одной из спален, через которую лежал их путь, Элиза различила очертания ворочавшихся под одеялами тел. В другой кто-то приподнялся и уставился в их сторону. Все эти комнаты казались жилыми лишь отчасти и сливались в один неуютный коридор.

— Уже поздно, — прошептала мисс Брим, когда они оказались на другом конце длинного дома. — Или, даже скорее, рано. Разберемся со всем завтра. — Она просунула руку в дверной проем, включила свет в ванной, а затем кивнула куда-то в сторону — в слабом свете Элиза рассмотрела маленький матрас и скомканное у его изножья одеяло. Ее новая постель.

— А пока, — продолжила женщина, — разденься, почисти зубы и спи. Хотя бы попробуй уснуть. Утром у тебя начнется новая жизнь.

На кровати в другом конце комнаты еще одна девочка перевернулась и накрыла голову подушкой. Мисс Брим потрепала Элизу по плечу — она напряглась, будто дикий зверек, — и ушла. Элиза тут же отправилась в ванную выполнять ее наставления. Она почистила зубы, положила щетку на полку рядом с остальными четырьмя, выключила свет и на ощупь пробралась к кровати.

Она лежала на жестких простынях, а за окном оранжевым светом мерцали уличные фонари. Из ванной донеслось странное бульканье — вероятно, вода переливалась в трубах, но прежде подобных звуков она не слышала.

Элиза зажмурила глаза и попыталась представить, что, открыв их поутру, вернется в исправленный, непокалеченный мир. Мир, осознавший свою огромную ошибку и раздавший колоду заново. Но в ту ночь она так и не сомкнула глаз.

Ночь густела и, казалось, вовсе не собиралась заканчиваться. Та другая девочка на соседней кровати дышала ровно и спокойно. Ветер бился в расшатанные оконные стекла. А утро… Утро казалось совершенно невозможным. Оно все больше походило на нелепое, больное создание, несчастное, нуждающееся в помощи, но кусающее протянутую ему руку — чтобы затем снова умоляюще простирать свои слишком длинные, чтобы быть настоящими, пальцы. Девочка поняла — пора брать себя в руки.

Слова мисс Брим набатом били в ее голове: «Дом там, где тебя любят».

Элизе нужно было найти такое место.

Ей нужно было домой.

Мейсоны за работой

В воскресный день ближе к концу апреля мистер и миссис Мейсон позвали мальчиков помочь им оторвать ковровое покрытие в гостевой спальне. Это было давно увядшее коричневое месиво, старое и почти что липкое, отслужившее свой срок много лет тому назад.

— Как мы могли так долго откладывать? — посетовал мистер Ник. Его голос был приглушен белой респираторной маской. Остальные Мейсоны были в таких же. — У нас здесь платяной шкаф. Антикварный платяной шкаф девятнадцатого века — на ковролине!

Шурх! — миссис Лора оторвала длинный кусок. Она ползла по полу на коленях, скатывая старый ковролин в рулон. Покрытие отделялось неохотно и огрызалось на нее треском, чем-то похожим на звук комкаемой бумаги.

— Сколько же всего в этом доме нужно чинить! И сколько здесь странного… — ворчала она. — Эй, Маршалл, возьми что-нибудь поменьше. Плоской отвертки более чем достаточно, чтобы поддеть гвоздь. Тебе не нужен лом.

— Так у него шляпка уже содрана, — буркнул тот.

— Маршалл! — осадила его миссис Лора.

Лом в другом конце комнаты с грохотом упал на пол.

— Следи за своим поведением, парень, — подал голос мистер Ник.

Элиза была рядом. Мейсоны дружно работали — а она читала с фонариком внутри стены. Достаточно близко, чтобы слышать их разговоры и странный успокаивающий звук отрываемого от пола ковролина. Он напомнил ей о туфлях Русалочки, которые у неё были в детстве, — их ремешки на липучках расстегивались с похожим треском.

— Я не понимаю, с чего мы должны это делать, — прогудел Маршалл.

Миссис Лора свернула еще одну полоску ковролина и только тогда ответила:

— С того, дурачок, что этот ковер отвратительный. Если тебе известно значение этого слова. Ты не замечаешь даже, что от твоей комнаты несет так, будто там что-то сдохло.

Мистер Ник хохотнул. За стеной Элиза изо всех сил пыталась не фыркнуть.

— А ты, Эдди, какого черта лыбишься? — рыкнул Маршалл.

— Ну, хватит, ребята, — прервала миссис Лора. — У нас нет на это времени. Давайте, пожалуйста, ускоримся? Лучше бы покончить с этим до темноты.

Шурх!

Трудно было не заметить, что любым, даже самым незначительным, ремонтом миссис Лора наслаждалась больше, чем все остальные члены ее семьи, вместе взятые. Мистер Ник тоже мог ранним будним утром влезть на стремянку и подправить отошедший потолочный плинтус, но в целом придерживался более вдумчивого подхода к домашнему хозяйству. Несколько раз, выглянув из-за угла, Элиза видела, как он прерывал труды, критически осматривал сделанное, одновременно прикидывая объем будущих работ, недовольно поводил плечами и со вздохом, больше похожим на стон, изрекал усталое «твою ж…».

Она хорошо его понимала.

Зато миссис Лора слабости не проявляла никогда. За последние несколько месяцев Элиза видела из чердачного окна, как мать семейства Мейсонов с растрепанными, позолоченными солнцем волосами колотила кувалдой по садовому забору. Слышала, как она азартно посмеивалась, когда мыла обшивку дома из шланга. А одним поздним субботним вечером из пристроенного гаража потянуло свежей морилкой. Миссис Лора напоминала Элизе ее собственных родителей. Они тоже яростно стремились облагородить дом — пока не отказались от попыток завести еще одного ребенка (беременность Элизой сказалась на мамином здоровье) и не решили сменить жилье на более подобающее. Говоря проще, за все починочные работы миссис Лора бралась с энтузиазмом, который Элиза считала патологическим.

На самом деле, миссис Лора не вызывала у нее такого отторжения, как какой-нибудь Маршалл, пусть даже именно она была движущей силой почти всех изменений — ужасных изменений! — в доме Элизы. Она ей даже нравилась — наблюдать за миссис Лорой было сродни просмотру по какому-нибудь метеоканалу репортажа о торнадо. Нравилась, пока этот ураган не добирался до самой Элизы. Например, прихоть миссис Лоры заменить плотные занавески прозрачным тюлем несколько подпортила ей жизнь, лишив возможности прятаться за шторами. Не лучше была и ее привычка на четвереньках пылесосить под столами и за диваном. А как-то раз она вообще взяла фонарик и принялась исследовать странных размеров дыры в задних стенках шкафов и люк в потолке кладовой.

— Я не понимаю, какого черта мы всегда пашем сами, — проворчал Маршалл, сражаясь с яростно вцепившимся в угол куском коврового покрытия. — Можно ведь нанять кого-нибудь. Воскресенье — единственный день, когда у меня нет ни работы, ни домашки. Вам не кажется, что вешать на меня еще и это — просто свинство?

— Следи за языком, — напомнил мистер Ник с другого конца комнаты.

— Ни я, ни Эдди, — с нажимом продолжил Маршалл, — не хотим иметь ничего общего с вашими дурацкими затеями.

— Только вот Эдди почему-то не возмущается, — парировал мистер Ник. — Эдди, тебе ведь не в тягость помогать нам по дому? Нет? Что-то мне подсказывает, Маршалл, что жалуешься один ты.

— А ну перестаньте, — вклинилась миссис Лора. — И ты тоже, Ник.

Через несколько минут миссис Лора скомандовала своему мужу и Маршаллу приподнять шкаф, чтобы она могла вытащить из-под него ковер. Эдди стоял где-то в углу. За весь день он едва ли проронил несколько слов. Будто онемел. Уследить за ним порой было очень сложно — как и представить, чем он занимался. Иногда Элизе даже казалось, что она не единственный призрак в этом доме.

Утром миссис Лора была уверена, что они разберутся с полом на раз-два — еще до вечера. Но вот уже снизу донеслось пение королька, огласив скорое наступление сумерек, а Мейсоны все смотрели на открывшийся им деревянный пол. Элиза слышала, как они ходили по нему, останавливаясь то тут, то там, чтобы поскрести подошвой по половицам. Из этого можно было сделать вывод, что дом снова нарушил их планы на быстрый ремонт.

Подпольный сюрприз.

— Нет, — раздосадованно заключила миссис Лора, — нет. Это не сработает. Нужно его оттереть, отшлифовать и покрыть полиролем. Ник, добавь все это в список.

Отец семейства помолчал и со вздохом согласился:

— Ладно. Считай, все добавлено.

— Я правильно понимаю, — проговорил Маршалл, — что в следующие выходные вы нас снова впряжете? Все воскресенья месяца — отлично…

Эдди в углу тихонько застонал — первый звук, который он издал за последний час.

Мистер Ник повысил голос:

— Даже слышать не хочу. Вы как будто не видите: мы и так жалеем вас как можем. Учитывая, сколько всего в этом доме требует нашего внимания и сколько мы делаем без вашей помощи, вам не кажется, что полдня в неделю — это пустяки? Мы могли бы нагружать вас и почаще, но мы этого не делаем.

Мальчики не ответили. О стену прямо рядом с Элизой что-то ударилось. От неожиданности она вздрогнула. Наверное, Маршалл в показном отчаянии стукнулся затылком о гипсовую прослойку.

Повисла тишина. Элизе представилось, как мальчики и их родители рассматривают пол, который они только что раскопали под ковролином. Представился паркет — весь в пятнах, в черных потёках старости и разбухших тумаках, оставленных водами летнего урагана. Ей вспомнилось, каким был кухонный пол, после того как ее родители вскрыли прятавший его горчично-желтый линолеум. Им потребовалось немало времени, чтобы превратить замызганное деревянное покрытие в глянцевый, цвета сиропа паркет, каким он оставался и по сей день. Она вспомнила, как вместе с мамой валялась на животе на обретшем долгожданную новую жизнь полу и катала по нему хлопья «Чириос».

— К тому же, — продолжил мистер Ник, — если уж взялись за что-то, надо довести начатое до конца. Бросать работу на полпути — не дело. Лучше тогда вообще не браться.

— А мне вот интересно, — отозвался Маршалл, — если забивать на начатое так плохо, почему же мы живем здесь больше года, а все еще не разобрались с мышами?

— У нас нет мышей, Маршалл, — процедила миссис Лора. — Мы уже это обсуждали. Если бы они были, хоть одна да попалась бы в мышеловку.

О, Элиза эти мышеловки видела. По правде говоря, одна точно попалась — ее пятка.

— Кто же тогда ворует мою еду? — вскинулся Маршалл. — На прошлой неделе два «поп-тартса»[10] пропало. И Эдди клянется, что не брал.

— Может, какие-нибудь жуки? — предположил Эдди.

— Точно! — подхватил мистер Ник. — Тебе не приходило в голову, что «поп-тартсы» могли приглянуться паре гигантских жуков?

— Ник, — укоризненно осекла его миссис Лора.

— Их стащили, — упрямо повторил Маршалл.

— Мыши не бегают с целыми печеньями в воровских котомках, — возразил мистер Ник. — Ты сам их съел и забыл.

— Ты их ел, Эдди? — уточнил Маршалл.

— Нет.

— Тогда, может, это вы? Мам, пап?

— Ты правда думаешь, что мы съели твои «поп-тартсы», Маршалл? — переспросил мистер Ник. — Выкрали их среди ночи, да?

— Вы меня за идиота не держите, — отчеканил Маршалл. — Я не тупой. И не маленький. Нет, сам я их не ел. Их сперли.

Элиза закрыла книгу. Да, не стоило брать «поп-тартсы».

Воскресный вечер

Даже внутри стен Элиза чувствовала сгущающиеся сумерки. Чувствовала всем своим телом: в своих замедлившихся движениях, в мышцах, отяжеленных вовсе не усталостью. Ее догадки подтверждали и доносившиеся с улицы звуки. Едва слышно переквакивались древесные лягушки. Стройным хором им подпевали сверчки. Дневные цикады окончили концерт до следующего дня и теперь, подумалось Элизе, разбивают себе ночлег в траве или, может, за листвой — мало ли, куда им вздумалось податься.

Воскресные работы Мейсонов подошли к завершению — или, даже скорее, как обычно, к открытому финалу, — и каждый отправился своей дорогой. Мистер Ник — отдыхать в своем кабинете наверху, миссис Лора — почитать на заднем крыльце, а мальчики — по спальням. Дверь за Маршаллом тут же захлопнулась, Эдди же просто притворил свою. К ночи в доме становилось тихо. Не скрежетала перетаскиваемая из комнаты в комнату стремянка, не ревела в гараже настольная пила. Даже заляпанный краской радиоприемник в коридоре торжественно замолкал.

Этим вечером Мейсоны, казалось, вовсе перестали обращать внимание на звуки, которые изрыгал дом в полнейшей тишине. Голоса пары верховых, совершавших ночную прогулку по дамбе, звучали так громко, словно доносились изнутри дома, из какой-нибудь пустой комнаты или чулана. Полы и потолки иногда поскрипывали, будто сами по себе. Прикорнув на диване в гостиной, сквозь сон можно было расслышать прошмыгнувшие где-то в доме шаги — и тут же списать это на перестукивание веток по обшивке дома или биение собственного сердца.

Но девочка тоже их слышала. В ее голове тут же зазмеились мысли: может, в доме был еще один «безбилетник», который, прямо как она, скользил незамеченным из комнаты в комнату? Может, он пришел за ней? Может, не одна она играет в прятки?

Без вести

Люди пропадают каждый день. Спасатели, друзья, соседи и родственники ищут их — гуляя по дорогам и набережным каналов, наведываясь в их любимые места, заглядывая на катки, в кафе, на детские площадки и потроша фургончики мороженщиков, кружа на вооруженных дальним светом машинах по ночным паркам… Люди пропадают каждый день. А вот находятся — не каждый. Если вообще находятся.

Но пропасть без вести не всегда значит исчезнуть.

Например, родные — дедушка в Миннесоте, тетя в Висконсине, троюродный брат в Иллинойсе — узнают, что их внучка и племянница пропала. Звонок из Луизианы оповещает их о несчастном случае: родители погибли, девочка провела ночь в приемной семье, которую для нее подыскала опека, — и сбежала. После себя она оставила только распахнутое окно спальни.

Родные в шоке, в панике. Они убиты горем и подавлены. Что им остается? Они отправляются в Луизиану. Из-за зимней непогоды их рейсы задерживаются — тогда они прыгают по машинам. По прибытии они разговаривают с полицией и женщиной из приемной семьи, раздосадованной, но совершенно бесполезной. Они садятся за руль и курсируют по незнакомым улицам города, ездят по дорогам, по которым, как им кажется, родители возили ее, пока были живы. Они идут к ним домой, обыскивают там все, но находят только горящие лампы, все еще ждущие возвращения хозяев. Они не сдаются. Выключают свет и выходят на улицу, в промозглый холод. Поддаваясь ужасающим догадкам, они кидаются обыскивать канавы и переулки. Они заглядывают в окна соседних домов, надеясь, что вот-вот в их угрюмых серых отблесках возникнет ее лицо. Что она улыбнется им, жмурясь от света их фонарей.

Их ноги начинают неметь от холода, болеть и подгибаться. Усталость берет свое. Там, дома, у них своя жизнь. Она продолжается, она кипит. А девочка… Ее просто нет. Они звонят ведущему ее дело офицеру — вдруг у него есть новости? Возможно, они позвонят еще — из дома. Они уезжают, обещая друг другу не прекращать поиски.

Но наблюдая в зеркало заднего вида кажущуюся бесконечной ленту шоссе I-55, вьющегося в их северные штаты, они постепенно свыкаются с неизбежной, неумолимой мыслью: авария забрала три жизни.

Взрослые числятся погибшими, девочка — пропавшей без вести. Их больше нет.

Жуткое осознание: как легко и просто разом стереть целую семью. Жуткое, но неверное.

Взрослых и вправду больше нет. А вот девочка не пропала — она спряталась.

Возвращение домой

Домишко, в который они с родителями переехали несколько месяцев назад, своим домом она не считала. Им был старый дом — громоздкий, запутанный, будто лабиринт в детском журнале. Тот, который поминутно пытался развалиться на части. Тот, который хранил множество пока не разгаданных ей тайн. Тот, который хранил воспоминания.

Другие дома были всего лишь коробками из кирпича, дерева, стекла и черепицы. Но этот — этот был чем-то бо́льшим. Каждый день он будил ее, обнимал, баюкал. Подавался ей навстречу, отзывался на прикосновения ее пальцев, прижимался к ее голым ступням.

В то декабрьское утро она попала в дом через библиотечную дверь. Ее ручка болталась, а при повороте — выскакивала под приглашающий щелчок открывшегося замка. У двери были свои взгляды на то, что значит быть запертой. В двойные зимние окна дома настырно стучал холодный ветер. Новые хозяева уехали на каникулы. Она поняла это по лампам, зажигавшимся по таймеру, и по обогревателю, поставленному на прохладные восемнадцать градусов. Рождественская елка почти совсем засохла, игрушки кренили поникшие ветви к полу, угрожая вот-вот свалиться. В мусорном ведре на кухне девочка разыскала пустую упаковку из-под апельсинового сока и наполнила ее проточной водой, чтобы полить умирающее дерево. Она легла на живот и залила воду прямо под срубленный корень — ее папа всегда поступал именно так, чтобы не уколоться об иголки.

За это время нужно было подготовиться: проверить старые проходы в стены и узнать, какие из них все еще существуют. Нужно было заглянуть в бельевую шахту, которую показал ей отец, отыскать щель между досками на чердаке — она видела ее, когда родители ремонтировали мансардный этаж, посмотреть, на месте ли съемная панель в потолке кладовой — за ней были спрятаны старые, вечно протекающие трубы.

Она пробралась в стены и пролезла куда дальше, чем когда-либо. В этих глубинах она не оказывалась даже в самых своих смелых путешествиях, пока родители занимались очередным ремонтом на другом конце дома и не могли наступить на горло ее любознательности прагматичным требованием вернуться в пределы безопасности. Теперь она знала наверняка, как далеко могла зайти.

Она познавала и сугубо практическую сторону дома: петли каких дверей обязательно наябедничают на нее своим заунывным скрипом, докуда слышен смыв унитаза и сколько времени требуется для наполнения бачка. Она научилась, слегка давясь, сдерживать чихание. Она изучила жившую здесь семью: их личные вещи, спрятанные в ящиках, размеры их одежды, мыло, шампуни, дезодоранты и зубные пасты, которыми они пользовались. С каждым часом дом, казалось, разрастался — пока комнаты вовсе не перестали быть комнатами. Каждая была отдельным домом, а между ними вилась дорога коридора. Ну а чердак стал небесным куполом.

Элиза завернулась в стены дома, будто в зимнее пальто. И снимать его не собиралась.

Комната Эдди

Вечерние часы, после того как Мейсоны оставили пол гостевой спальни в покое на сегодня, Эдди провел в своей комнате за возведением замка. Инструкцию он даже не открыл. Он сидел на ковре — босой, все в тех же потрепанных джинсовых шортах, которые в тот день служили ему рабочими, — и бормотал что-то себе под нос так тихо, что, даже подобравшись к нему вплотную, услышать можно было лишь причмокивания подрагивающих губ. Он разделил детальки Лего по цвету и размеру, разложил их по расставленным вокруг коробкам и начал закладывать фундамент замка.

Пару недель назад Элиза выглянула в чердачное окно и увидела, как Эдди, только вернувшийся из школы, рыдал в одиночестве на заднем дворе, закрыв лицо руками. С тех пор ее не покидали мысли об этом: как странно, когда мальчик тайком плачет. У нее не было братьев. Конечно, Элиза видела, как плачут маленькие мальчики на детских площадках и в продуктовых магазинах. А той ночью, что она провела в доме приемной семьи, ей послышалось, будто в соседней комнате паренек чуть старше нее всхлипывает. Но наблюдать за Эдди было необычно. Необычно и завораживающе — как за собакой, которая ест свой обед вилкой и ножом. А еще это было приятно — видеть, что сломаться может каждый.

Элиза чуть передвинулась и прищурилась, пытаясь разглядеть Эдди сквозь развешанные в его шкафу рубашки в полоске света между дверцей и косяком.

Внутренний голос неустанно твердил: «Не подходи так близко».

Элиза в жизни не догадалась бы, что Эдди старше нее, если бы не знала. Его руки и ноги были по-птичьи хрупкими. Он очень редко подавал голос, но если и заговаривал, то делал это таким забавным тоном, будто пытался передразнить кого-то — хотя он вовсе не пытался. Как-то ночью, сидя в вентиляционной трубе у спальни мистера и миссис Мейсон, Элиза слышала, как они обсуждали, не лучше ли отправить Эдди в другую школу, подороже. Занятия в ней начинались на час позже и продолжались до самого вечера — какие-то специализированные занятия. Элизу это не удивило. Может, у Эдди и были друзья, но выходные он прилежно проводил дома, а не на подростковых тусовках. По правде говоря, Элиза и сама была такой же — даже когда у нее был выбор.

Она встречала таких странных ребят и раньше, пока еще ходила в школу. Обычно они, почти невидимые, сидели в дальнем углу класса и являли себя, лишь когда приходилось отвечать у доски. И вот тогда-то сложно было не заметить, насколько непохожи они были на прочих детей. Эти мальчики Элизу не интересовали. Равно как и все остальные — она редко с ними общалась. Одноклассников она считала пустой тратой времени. Элиза всегда выбирала семью.

Больше всех в классе ей нравился тучный, вечно сонный мальчик, который сидел рядом с ней. Он никогда не выдавал Элизу, хотя и замечал, как перед уроком она выскальзывала через заднюю дверь класса, сбегая от суматошной перемены и учеников, снующих туда-обратно и швыряющих тяжелые сумки с книгами на пол. Мальчик был неуклюж — прямо как Эдди — и однажды даже описался в классе, когда учитель проигнорировал его дрожащую, поднятую руку. Если память не подводила Элизу, за все время обучения она не перекинулась с ним и парой слов. Но он ей нравился. Как-то раз она залезла в шкаф — мальчик, как обычно, притворился, будто ничего не видел, и отвернулся в другую сторону. Когда мисс Робишо спросила, где Элиза и не заболела ли она, он, запинаясь, пробормотал, что не знает.

Эдди не так уж отличался от одноклассника Элизы. Большинству людей он показался бы странным. Но здесь, в своей комнате, он представал перед Элизой другим — настоящим. Один, вдали от школы, брата и родителей — здесь Эдди не был ни чудным, ни чересчур тихим, ни слишком чувствительным. Здесь он был талантливым и сосредоточенным.

Снизу раздался голос миссис Лоры — она напоминала Эдди, что пора спать. Он встал и, уперев руки в бока, критическим взглядом окинул проделанную работу. Затем кивнул и отправился в ванную чистить зубы.

Как обычно, Эдди закрыл за собой дверь, хотя особого смысла это не имело: спальня была заперта — никто не заглянул бы к нему, так или иначе. Эта его странная привычка была на руку Элизе. Дверца шкафа скрипнула — и она оказалась в комнате. У Элизы было всего несколько минут, чтобы пошататься по спальне, будто по своей собственной, пробежаться взглядом по книжной полке и темной улице за окном и оценить, как продвигалось дело с замком. Конечно, все это можно было сделать днем, пока никого нет, но комната, опустевшая лишь мгновение назад, была другой, лучше — в ней чувствовалась жизнь. Элиза опустилась на корточки в том самом месте, где совсем недавно сидел Эдди — ковер все еще хранил отпечаток тепла. Ей не терпелось поближе рассмотреть зачатки будущего замка. Эдди успел наметить, где скоро вырастут стены и где первый этаж прочертят коридоры. В одной из комнат уже возвышались колонны — Элиза была почти уверена, что скоро на этом месте раскинется бальный или даже тронный зал.

Совсем скоро — через пару дней — вырастут замковые башни, и дворец станет обитаемым. По комнатам разбредутся рыцари в доспехах и белокурые принцы, незамеченными проскользнут в тени разбойники. А она будет наблюдать.

Вещи в тайнике

Она хранилаихв укромном уголке под полом чердака. Под незакрепленной фанерной доской между стропилами было достаточно места, чтобы маленькая девочка могла лечь на спину и вытянуть ноги. При взгляде сверху это логово казалось тесным, как гроб. И по ночам, когда она спала, ониокружали ее со всех сторон.

Здесь хранились полезные вещи. Несколько полупустых бутылок воды, найденных в мусорке. Недоеденные злаковые батончики «Nature Valley», сложенные пирамидой. Четырехлитровый пакет попкорна. Кое-как свернутые, измятые мальчишеские футболки. Одна девчачья — с единорогом и надписью «Я верю в людей». Флакон мужского дезодоранта. Старый, пустой туалет из неотложки. Стопка чистых салфеток и тут же — несколько скомканных.

Тут же лежали карандаши, точилка и блокнот, изрисованный зябликами, корольками и кардиналами. Небольшой фонарик и запасные батарейки. Мятная жвачка.

Были и другие предметы, странные и несуразные. Из-за них тайник напоминал гнездо морской птицы, собранное из ярких вещиц, спасенных ей из океана.

Старая видеокассета по джаз-аэробике. Черный мужской галстук-бабочка.

Плюшевый слоник. Женская сережка. Одинокий розовый носок.

Книги, фэнтезийные и мифологические, из спальни на первом этаже, с загнутыми уголками — разгладить эти шрамы на страницах, как ни старайся, уже не выйдет. Выгоревшая на солнце фотография: двое родителей и их ребенок.

Игра

Как-то в выходные, когда наверху никого не было, Элиза спустилась с чердака и увидела, что двери спален мальчиков не заперты. Особенно ее удивила приоткрытая дверь Маршалла. Из-за оставленных гореть ламп, этот просвет казался слишком ярким пятном посреди коридора — будто дом наблюдал из-под полуопущенных деревянных век. Шестнадцатилетний Маршалл всегда, даже уходя, держал свою комнату закрытой. Увидев в дверную щель его разбросанную по полу одежду и скомканные в изножье кровати простыню и одеяло, напоминающие ворох увядших, засохших листьев, Элиза почувствовала себя так, будто застала его выходящим из душа, даже несмотря на то, что эту комнату она знала так же хорошо, как и любую другую. Знала, какие секреты она хранит. Знала о журналах под тумбочкой с высокими тощими женщинами в нижнем белье и о паре раскладных ножей в красном пенале в глубине ящика компьютерного стола.

Она прокралась вниз по лестнице и услышала тихие, едва различимые голоса мальчиков, доносившиеся из столовой. Пластиковый стук по поверхности обеденного стола подсказал, что на него только что высыпали шашки. По деревянному полу шаркнули стулья — мальчики придвинули их поближе, почти уперевшись грудью в край столешницы.

— Ладно, — проговорил Маршалл. — Повторяю, одна игра — и мы в расчете.

Элиза тем временем проскользнула в гостиную. Мальчики были прямо за углом. Элиза обошла диван, присела на корточки и протиснулась в щель между спинкой и стеной.

Слишком рискованно. Снова этот сердитый голос в ее голове.

Элиза проползла за диваном, высунулась с противоположной стороны, нашла удобную точку обзора между толстыми ножками журнального столика и заглянула в дверной проем.

Ты совершаешь ошибку. Опять.

Но Элиза очень любила шашки — а одной в них не поиграть.

Эдди, босиком, сидел на стуле, по-турецки скрестив ноги. Маршалл ссутулился, подперев подбородок кулаком, его поза напоминала изогнутый вопросительный знак. Шашки уже заняли свои исходные позиции. Младший из братьев сосредоточенно обдумывал первый ход.

— Ходи, — процедил Маршалл.

Эдди уставился на доску. Он приподнялся на коленях и скрючился над столом, вглядываясь в черно-белое поле. Челка, свисающая со лба, почти касалась клеток. Наконец он, оттопырив локоть, поднял тонкую руку и указательным пальцем аккуратно подтолкнул шашку вперед. Ответный ход Маршалла последовал незамедлительно: он взял одну из своих шашек и бросил ее на новый квадрат. Она забарабанила по поверхности, будто раскрученная монета, и наконец замерла.

Эдди не торопился делать следующий ход. Размышляя, он скреб что-то вроде комариного укуса на бедре. Он был поглощен игрой, но чесался аккуратно, ногтем обводя покрасневшую кожу по контуру, и ни разу не коснулся самой шишки. Маршалл недовольно приподнял бровь и принялся изучать свои ногти. Большой палец, по-видимому, не отвечал его представлениям о маникюре и тут же был обкусан.

— Это шашки, а не ракетостроение, — не выдержал Маршалл.

Эдди сделал ход. Маршалл себя ждать не заставил. Разглядеть, что происходит на доске, Элизе не удавалось. Приходилось вглядываться в лица и анализировать позы. Сколько ходов они сделали? Как далеко тянулись, чтобы передвинуть шашку? Так Элиза и следила за игрой. Маршалл провел рукой по щетинистому затылку — недавно он подстригся под морпеха. Эдди нахмурил брови и сильнее навалился на столешницу.

Чем дольше они играли, тем больше времени уходило у Эдди на обдумывание следующего хода. Элиза представила, как мысли скользят по его лбу, будто проекции по стенкам вращающегося детского ночника.

Оставить дамку на месте, в заднем ряду, или пустить ее в атаку? Стоит ли она чего-то, если так и не сдвинулась с отвоеванной клетки? Может, нужно ее защитить?

Время шло, а Эдди никак не мог принять решение. Маршалл повертел съеденные шашки брата в руках, построил из них башенку, затем снова сгреб их в большущие ладони. Он по-бычьи выдвинул нижнюю челюсть вперед и вдруг рухнул головой на согнутую в локте руку. Другая все еще поигрывала трофейными шашками.

Партия закончилась во время одного из самых долгих ходов Эдди. Маршалл взял коробку, подставил ее к краю столешницы и одним неуловимым движением смел все фигуры с доски. Эдди испуганно, по-собачьи взвизгнул, когда целый шашечный мир испарился прямо под его носом. Маршалл был невозмутим. Он сложил доску и отправил ее в ту же коробку.

Уже поднявшись, чтобы отнести шашки в библиотеку к остальным настольным играм, он остановился и пояснил:

— Я правда не могу с тобой играть. Ты же знаешь, я хочу, я пытаюсь, черт возьми. Но с тобой просто невозможно.

Он сделал еще несколько шагов, остановился в дверях гостиной и, сунув коробку под мышку, развел руками:

— Мать твою, Эдди. Тебе тринадцать на следующей неделе. Ты уже почти взрослый! Ты будешь учиться в старших классах, со мной. А мне там, между прочим, и без необходимости приглядывать за тобой непросто. — Маршалл взял коробку с шашками обеими руками, поднес ее к лицу и потряс, громыхнув содержимым. — Так что, блин, чувак! Будь уже нормальным гребаным братом!

Эдди сидел, уставившись в стол, как будто доска все еще была перед ним. Его лицо не выражало ровным счетом ничего, руки были сложены на коленях, рот приоткрыт.

— Да я сам от тебя этих странностей нахватываюсь. Перерасти это, а? Повзрослей! Просто будь нормальным. Если, блин, можешь.

Маршалл отнес игру в библиотеку и отправился в свою комнату.

Вечером

Из черных и белых деталей Лего Эдди соорудил на полу своей спальни шахматную доску. С одной стороны выстроились рыцари, с другой — разбойники. Он играл против самого себя, человечки перескакивали друг через друга, ведомые его рукой. Между ходами Эдди щурился, будто пытался забыть разыгранную минуту назад стратегию противника.

В какой-то момент он поднялся, чтобы воспользоваться ванной, и замер посреди комнаты так, будто заметил что-то необычное. Его взгляд заскользил по комоду, мягкому креслу, гардеробу. Он немного наклонился и заглянул под кровать. Весь его вид выдавал зародившееся где-то внутри чувство беспокойства, словно дрожь впилась в его плечи, дышала в затылок. Возможно, причина была всего лишь в том, что последний час он притворялся двумя разными людьми.

Эдди зашел в их общую с братом ванную комнату и опасливо прикрыл за собой дверь. Он пробыл там недолго. Звук слива означал, что следующие двенадцать-пятнадцать секунд Эдди, над раковиной, будет тщательно намывать руки лимонным мылом. А громыхание вешалки для полотенец возвестило, что дверь ванной вот-вот распахнется.

Поначалу никаких изменений он не обнаружил. Кровать была застелена по-маминому — с откинутым сверху покрывалом. Некоторые книги на полке лежали горизонтально, а некоторые стояли вертикально — он любил складывать их именно так. Фигуры на шахматной доске из Лего остались на прежних местах: пара разбойников метила в дамки, у доски их уже ожидали королевские регалии в виде корон и лошадей.

На какое-то время Эдди снова погрузился в игру. А потом он заметил. Кое-что изменилось в замке, который он закончил накануне, в единственной башне, растущей из самого его сердца. В «Обсерватории» — так Эдди представил ее своей пустой комнате, когда наконец достроил. Из окон и порт-кулис то тут, то там выглядывали рыцари и волшебники, но на верхней площадке башни он оставил лишь длинный телескоп с выпуклой алмазной линзой.

Эдди сжал губы. На башне появилась одинокая фигура. Она прогнулась в талии, то ли смеясь, то ли вглядываясь в небо, и протянула руку к телескопу. Эдди не ставил ее туда. Даже не доставал из коробки. Это была маленькая ведьма.

Трудно понять, о чем думает человек, бросая на него лишь короткие, осторожные взгляды. Почти невозможно уловить что-то, кроме отдельных движений. И уж тем более догадаться, что он подумывает оглядеться в пустой вроде бы комнате и спросить:

— Кто здесь?

Реальность наступает

Мысли о том, что происходит снаружи, вне стен дома, часто навевали на Элизу воспоминания о родителях. Одно перетекало в другое, представляясь чем-то неразрывным, неделимым. Ласковые лучи заглянувшего в чердачное окно солнца на ее лице, шее и плечах оборачивались теплом маминых рук. Пробиравшийся через то же окно ночной ветерок сквозняком проползал по половицам и остужал её взмокшую, горячую кожу — совсем как папа. Он всегда заглядывал к Элизе по вечерам, обнаруживая ее в постели с невыключенным верхним светом и откинутыми, сползшими на пол простынями. Элиза слышала, как он замирал в дверном проеме, а затем выходил. Щелчок, урчание оживающего кондиционера. Потом папа возвращался, накрывал её простыней и гасил свет.

Иногда сам дом казался призраком. Всякий раз, когда Элиза слышала скрип открывающейся сетчатой ширмы входной двери — пусть даже в тысячный раз за день, — на мгновение ей казалось, что это вернулась мама. Что сейчас она, как когда-то в прошлой жизни, с пакетом вареных раков в руках, придержит Элизе дверь бедром.

Дверной звонок остался неизменным. Как Элиза ни уговаривала себя, что ушедшего не вернуть, она раз за разом искренне ожидала услышать вслед за звонком голоса родителей, приветствующих пожаловавшего гостя.

Шаги наверху. Голоса, доносящиеся со двора. Кому они только не принадлежали.

Какой же дом огромный. Какой нескладный. И как бы старательно Мейсоны ни пробивали стены, ни отрывали ковры, ни втискивали в комнаты свою мебель и ни увешивали их своими фотографиями, от них ли Элиза пряталась за колонной в прихожей или в шкафу в одной из комнат на втором этаже? Их ли искала взглядом, аккуратно высунувшись с лестницы? Может, это всего лишь затянувшаяся игра в прятки с родителями? И они вот-вот сдадутся и позовут ее откуда-нибудь из дальней комнаты?

— Ладно, ну и где ты? — однажды окликнула ее мама. — Элиза, ты вообще еще здесь?

Несколько месяцев назад, вернувшись в старый дом, Элиза решила, что календари больше не имеют для нее значения. Тени сменяющих друг друга дней и ночей скользили по полу. Недели пролетали, словно невидимые планеты, несущиеся по залитому солнечным светом небу. Даже дня рождения у Девочки из Стен больше не было. Можно было не считать дни до окончания школы. Больше никаких каникул и выходных. Никаких календарей — кроме настенного календаря Мейсонов. По нему она теперь взрослела. По нему же узнавала об их выходных и домашних делах. Он поведал ей о предстоящем дне рождения Эдди, о начале летних каникул мальчиков, о датах летних школ и о сезоне ураганов. Элиза изменила привычный распорядок дня, подстроилась под них. Она прислушивалась, вглядывалась. Каждое ее утро — ее время — на этой неделе было наполнено предвкушением. Она рассматривала упакованные подарки ко дню рождения, которые спрятались в библиотечном камине. Она снова и снова заглядывала в комнату Эдди, проверяя, сделал ли он что-нибудь с ведьмой, которую Элиза водрузила на башню возведенного им замка. Похоже, с тех пор Эдди к нему не прикасался.

Она не знала, что и думать об этом.

Она жила в режиме ожидания. В неумолимо вращающемся мире ее жизнь была фильмом, поставленным на паузу. Призрачная жизнь.

Но ты не призрак. Этот голос в ее голове. Предупреждение. Не забывай об этом, хорошо?

Она не забывала.

Будь осторожнее.

День рождения

В субботу Мейсоны отмечали день рождения Эдди. Миссис Лора приготовила для всей семьи яичницу и блинчики, но Эдди, как всегда, ел в столовой в одиночестве. Никаких друзей он не позвал, и, судя по всему, из планов на вторую половину дня была только поездка за замороженным йогуртом в «Зак’с». Скромный день рождения, но вроде бы такой Эдди и хотел.

Элиза хорошо понимала его. Два последних дня рождения, десять и одиннадцать лет, она отмечала только с родителями. Все, чего она хотела, помимо подарков и пирожного, — проехаться по Аптауну и, высунувшись из распахнутого окна машины, любоваться разноцветными старыми домами, принарядившимися к Хеллоуину. Но в этот раз Элиза все равно надеялась, что празднование дня рождения Эдди будет чуть более масштабным. Или, по крайней мере, покажется ей чуть более интересным.

Пока Эдди открывал подарки — неспешно, осторожно, аккуратно разворачивая оберточную бумагу вместо того, чтобы просто порвать ее, — Элиза сидела в гостиной, в гардеробной для верхней одежды. В начале недели мистер Ник пристроил в ее тесную глубокую утробу большой письменный стол. Он втиснулся в длину между висящими куртками и плащами, опеленавшими его с обеих сторон. Пустое пространство под столешницей, предусмотренное для ног, служило Элизе идеальным прибежищем. Она свернулась калачиком, уперевшись ступнями в ящики, как младенец в утробе матери, слушала, как Эдди открывает подарки, и пыталась угадать их содержимое.

— Ого, — выдал он после того, как стянул крышку с картонной коробки. — Спасибо.

Что-то полезное, но неинтересное. Одежда? Может, штаны или нижнее белье? Вероятно, даже комплект нижнего белья?

— Примерь! Посмотрим, как сидит! — предложила миссис Лора.

Вряд ли это было нижнее белье.

Эдди надел рубашку и, по велению стоящей посреди комнаты матери, дефилировал в ней до тех пор, пока Маршалл не рыкнул, чтобы она перестала его смущать. Эдди тут же кинулся открывать следующий подарок. Кажется, это был один из самых небольших. Возможно, тот, который был похож на книгу. Он особенно интересовал Элизу.

— Здорово, — протянул Эдди. — Книга.

Элиза вскинула кулак в победном жесте:

— Да!

— Вау, это книга по шахматам!

Черт!

Почему бы не купить в подарок что-нибудь поинтереснее? Да хотя бы книгу по истории — про тех же африканцев или индейцев. Такую полистать было бы любопытно. Но книга все еще была лучше следующего подарка — флакона дезодоранта.

— Любому подростку он нужен, — немного виновато прокомментировала миссис Лора.

Последним был подарок Маршалла. Элиза видела его у камина в гостиной: большой ком голубой папиросной бумаги, перемотанный скотчем. Упаковка выглядела так небрежно, что даже без бирки даритель был очевиден.

— А это понятно от кого, — не удержалась миссис Лора, пока шла за подарком через комнату. Должно быть, ей пришлось нести его осторожно, в обеих руках, чтобы нечаянно не порвать бумагу раньше времени. На распаковку Эдди потратил буквально мгновение.

— Рюкзак, — констатировал Эдди. — Спасибо, Маршалл. Теперь у меня их два.

— Нет, теперь у тебя он есть, — сказал Маршалл. — Тот детский в фиолетовую полоску, который ты таскал, можешь выбросить. Все равно он маловат.

Повисла пауза. Было слышно только, как бьется о потолок терзаемый сквозняком большой воздушный шар и как Эдди комкает папиросную бумагу.

— Я люблю свой рюкзак, — наконец ответил Эдди.

— Конечно, — тут же поддержал его мистер Ник. — Он очень даже неплох. Да и купили мы его всего пару лет назад.

— Может, для ребенка он и неплох, папа, — сказал Маршалл. — Для малышни. Но кажется, я единственный тут понимаю, что Эдди уже не ребенок.

— Маршалл, — примиряющим тоном проговорила миссис Лора, — подарок просто замечательный. Отличная идея. Уверена, твой брат оценил.

— Не надо говорить за него, — отрезал Маршалл. — Эдди, блин, уже тринадцать. Хватит нянчиться с ним как с младенцем.

— Достаточно, Маршалл, — осадил его мистер Ник. — Прекрати.

— Да пожалуйста.

Казалось, Маршалл никак не мог взять в толк, что сегодня у Эдди день рождения.

«Пойми уже намек, — подумала Элиза, — и заткнись».

Если все подростки такие, ей лучше бы не помнить собственный возраст. Чтобы в назначенный час просто забыть измениться.

— Вообще-то, — начал мистер Ник, — мы прекрасно знаем, что теперь самый юный из Мейсонов официально стал подростком. И подготовились к этому событию со всей ответственностью. Так что у нас для тебя еще один подарок.

— Правда? — удивился Эдди.

Хорошо. Уже распакованные подарки Элизу разочаровали. Все, кроме книги, оказалось сугубо практичным: одежда и школьные принадлежности. Пусть на этот раз будет что-нибудь интересное. Книга. Или Лего — какой-нибудь конструктор. Пиратский корабль, может быть?

— Где же он?

— Вон там, в гардеробной, — ответила миссис Лора. — Открой и посмотри.

Глаза Элизы расширились.

Когда она пробралась в гардеробную несколько часов назад, то не увидела никакого подарка для Эдди. Ни оберточной бумаги, ни лент. Ничего хотя бы похожего на подарок. Только картонные коробки в дальнем углу, старые картинные рамы, контейнер для хранения электрических лампочек и удлинителей и новоявленный стол.

Стол.

О нет.

Элиза услышала мягкие шаги Эдди, приближающиеся к двери. Скрипнули петли.

— Письменный стол? — спросил он.

— Как у твоего брата, — подтвердила миссис Лора.

Они ее не заметят. Выдвижные ящики надежно скрывали ее от посторонних глаз. Чтобы увидеть Элизу, одному из Мейсонов пришлось бы протиснуться через узкий проход, оставшийся между столом и стеной, и наклониться.

— Я вынесу, — вызвался мистер Ник и подошел поближе.

Стол дрогнул за спиной Элизы, когда отец семейства схватился за него. Он потянул с достаточной силой, чтобы напольное ковровое покрытие не успело вцепиться в стол зубами силы трения. Деревянная панель сильно ударила ее в спину. Элиза еле сдержала крик.

Мистер Ник снова потащил стол на себя. На этот раз Элиза была готова и уперлась ногами в ковер. Стол сдвинулся на дюйм. Затем еще на полдюйма.

— Мы подумали, — сказала миссис Лора Эдди, — что в старшей школе тебе понадобится рабочий стол побольше. Осторожнее, Ник, не порви ковер.

— Стол за что-то зацепился, — отозвался мистер Ник и еще раз дернул его, снова пройдясь Элизе по спине. Она ухватилась за ковер обеими руками настолько крепко, насколько было возможно. Спина пульсировала. Мистер Ник потянул за один угол, потом за другой. В ответ Элиза упиралась спиной в деревянную панель стола то с одной, то с другой стороны. Ее пальцы горели. Она почувствовала, как ковровое покрытие, в которое она вцепилась, оторвалось от пола.

— Тебе нравится? — спросила миссис Мейсон.

— Мне… ну… — Эдди замялся и прочистил горло.

— Маршалл, — позвал мистер Ник, — иди сюда и помоги мне вытащить стол.

Элиза услышала, как Маршалл встал с откидного кресла на другом конце комнаты. Подставка для ног со скрипом вернулась на место. Маршалл прошаркал по ковру в её сторону.

— Ну так что, тебе нравится? — не унималась миссис Лора.

Они увидят ее. Всей семьей. Как только мистер Ник и Маршалл поднимут стол и вынесут его в гостиную. Бежать было некуда. В задней части гардеробной затаиться не удастся. Единственный выход перекрыли Эдди и мистер Ник. От них Элизу отделял только стол. Больше спрятаться было негде. Они стояли прямо над ней. Они все.

— Не надо сейчас, — наконец заговорил Эдди.

— В смысле? — опешила миссис Лора.

Элиза почти слышала, как мать и отец повернулись к нему.

— Правда, не надо сейчас, — повторил Эдди. — Потом. Я хочу потом. Давайте вынесем потом.

— Но почему? — не понимал мистер Ник. Элиза почувствовала, как он снова ухватился за стол и приготовился тащить. Маршалл уже стоял в дверном проеме и постукивал ногтем по столу. Элиза еще крепче вцепилась в ковер пальцами рук и ног и задержала дыхание. Легкие начали гореть.

— Не надо сейчас!

На мгновение воцарилась тишина. Элиза уже не могла представить, как дышать, не хватая ртом воздух.

Первой заговорила миссис Лора.

— Успокойся, милый. У Эдди же сегодня день рождения. Вытащим стол потом, раз он так хочет.

Мистер Ник на шаг отступил от гардеробной.

— Ладно, конечно, — согласился он. По голосу было понятно, что он озадачен и расстроен, но пытается это скрыть. — Подарим попозже.

Маршалл сдаваться не собирался

— Или мы можем вытащить стол прямо сейчас. Пап, давай просто отнесем его в комнату Эдди. Нашел время для своих закидонов.

— Хватит, Маршалл, — решительно громыхнул мистер Ник. Петли взвизгнули, и дверь гардеробной захлопнулась. Мейсоны удалились на другой конец комнаты.

Снова темнота. И дрожащие мышцы спины. И судорожно вцепившиеся в ковер, отказывающиеся разжиматься пальцы.

Что это было?

Пол уходил из-под ног. Вываливался, будто отвисшая челюсть. Будто дорожное полотно из-под визжащих колес резко затормозившего поезда. Мейсоны были так близко. Казалось, весь мир замер в ожидании. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Ее словно подхватило порывом ветра — и бросило оземь.

Она была осторожна.

Нет, не была.

Откуда ей было знать, что они заглянут в гардеробную?

А зачем было подходить так близко?

Слежка

Как и пожелал Эдди, Мейсоны отмечали день рождения пикником на лужайке за садом с пиццей и пирожными на бумажных тарелках. Сам он так и не присел: бродил, то и дело замирая, поодаль от остальных. Копна темных вьющихся волос то и дело мелькала в окнах, выходивших на залитый солнцем двор. Отобедав, Мейсоны вернулись в дом и решили все-таки забрать стол из гардеробной. Доставить его в спальню Эдди оказалось задачей не из легких: мистер Ник, Маршалл и Эдди затаскивали его на второй этаж, ворча и спотыкаясь. Похоже, этим лучше было заниматься вдвоем — третий человек скорее мешал процессу перемещения тяжелого дубового стола по изогнутой лестнице. Но мистер Ник, в какой-то странной попытке подвести итог дню рождения Эдди, настоял на том, чтобы они сделали это вместе.

— Теперь ты мужчина, Эдди, — возвестил он. — Так что помоги нам разобраться с этой махиной. И реши сам, где ты хочешь его поставить.

Когда они наконец оказались на втором этаже, пришел черед остальной мебели. Она недовольно стонала, пока ее таскали и переставляли по комнате. Затем неуклюжие шаги протопали по чердачной лестнице. Закончив, Мейсоны вернулись к привычным делам. В пристроенном гараже вскоре завизжала настольная пила мистера Ника. Миссис Лора отправилась в сад поливать цветы. Маршалл смотрел телевизор и ждал, пока кто-нибудь из родителей освободится и подкинет его на дневную смену на автомойку. Наверху остался только Эдди. Он был в своей комнате.

По подковообразному коридору разлились тишина и спокойствие: и по той стороне, куда выходила спальня родителей, и по другой — где ютились комнаты мальчиков. Проплывающие по небу облака то затирали, то чётко прорисовывали тени на полу. Дверь в комнату Эдди была слегка приоткрыта. Было слышно, как занавески бьются об оконные откосы.

Что он там делал?

Через щель она увидела распахнутое окно. Эдди сидел на стуле прямо перед ним, сгорбившись и положив руки и подбородок на подоконник. Ветер раздувал занавески, и они мерно вздымались, будто мощные грудные клетки вымахавших до небывалых размеров игрушечных солдатиков, охранявших Эдди с обеих сторон. Он был неподвижен. Возможно, даже спал.

Под ее ногой скрипнула половица. Эдди встал.

Элиза застыла.

Но Эдди всего лишь прошествовал в ванную и, чуть помедлив, прикрыл за собой дверь.

Элиза огляделась вокруг, выдохнула и вошла внутрь.

В комнате сделали перестановку. Огромное кресло вынесли, а вот приземистый комод остался на месте с разинутым нижним ящиком. Передвинуто было почти все. Огромный письменный стол занял место книжной полки. Кровать, стоявшая раньше вдоль стены, была развернута к центру комнаты.

Элиза опустилась на пол и проползла под обрамленную подзором[11] кровать. Журчания воды по ту сторону двери слышно все еще не было. Мог ли Эдди почувствовать ее присутствие? Как бы она ни старалась, быть полностью бесшумной у нее не получалось. Даже самый мягкий шаг по самому мягкому ковру сопровождался характерным шелестом. А сейчас еще и подзор кровати предательски пытался облепить ее джинсы.

После утреннего происшествия, когда Элиза чуть не попалась, ей стоило бы спрятаться на чердаке. А лучше — в стенах. Она понимала это.

Но у Элизы не было сил ждать. Что-то разрасталось внутри, распирало, будто воздушный шар, в который продолжают закачивать воздух. Это было невыносимо. Ей нужен был знак. Ей нужно было услышать или увидеть что-то — едва ли она знала, что именно.

Голос в ее голове не умолкал. Он знает?

На несколько секунд в ванной включился смеситель. Задребезжала вешалка для полотенец. Эдди открыл дверь и снова сел на стул у окна.

За ним шелестели на ветру деревья. Шипел шланг в руках миссис Лоры. Снизу доносились завывания моторной пилы мистера Ника.

Сквозь щель между подзором и ковром Элиза видела его новую книгу по шахматам — она валялась на полу. Рядом с ней, размеренно, будто секундная стрелка часов, то появлялась, то снова исчезала босая пятка Эдди.

Должно быть, прохладный ветерок пробирался в окно, обдувал лицо Эдди, играл в его волосах. Голоса с улицы стали слышнее, но прерывались расстоянием и преградами, будто плохой радиосигнал. Разобрать слова было трудно. Доносились они определенно с реки. Где-то за дамбой перекрикивались друг с другом два капитана буксиров, направляя свои баржи вдоль берега.

Этим утром Эдди спас ее. Мистер Ник и Маршалл едва не выбили ее из укрытия под столом, он остановил их. Эта мысль вовсе не утешала. Но в то же время приносила некоторое облегчение. Невесомое, как ветерок.

Если Эдди и знал, то хранил ее тайну. Что и продемонстрировал сегодня утром. Он не боялся ее. Что, если он знал уже какое-то время? Сколько раз он мог обернуться и заметить ее за спиной? Сколько ошибок на пианино он допустил из-за нее в тот раз, когда она карабкалась по стенам? Или же ему подсказала пластмассовая ведьма, оставленная на замковой башне?

Часть Элизы хотела снова делиться с кем-нибудь своей жизнью. Тем, что она видела. Например, как однажды ночью на ветку раскинувшегося за коридорным окном дуба села сова и зыркнула внутрь желтыми глазищами. Как пряталась под полом кошка. Какие секреты хранил сам дом: о потайной бельевой шахте, об укромном уголке под чердачными половицами, о межстенье и о том, как туда попасть. Чужие реакции казались чем-то необъяснимо приятным. Рассказать кому-то о том, как она встретилась взглядом с койотом, крадущимся по ночному двору. Рассказать и увидеть волнение и страх на лице собеседника. И убедиться: ее чувства верны, ее чувства не напрасны.

Но, опять же, не стоило этого делать.

С другой стороны, Эдди мог и не знать о ее присутствии в доме.

Что, если он попросил мистера Ника и Маршалла оставить стол в гардеробной просто потому, что и правда не хотел вытаскивать его в тот момент? С его-то странностями, он вполне мог решить, что столько подарков зараз — это слишком. Или, может быть, стол ему не понравился, и он не спешил рассматривать его, оглаживать столешницу и изображать радостное волнение, заглядывая в ящики? Что, если ее спасение было случайностью?

И даже сейчас он просто сидел и смотрел в окно, неподвижный, не замечающий ничего вокруг. По солнцу пробежала тень, окрасив мир в серый цвет.

Через открытое окно Элиза услышала, как распахнулась задняя дверь. Маршалл вышел во двор и сказал что-то миссис Лоре. Она выключила воду. Открылась и закрылась пара автомобильных дверей. Зарычал двигатель, и мать повезла его на работу. Внизу пила прожужжала еще три или четыре раза — и затихла. Мистер Ник наконец закончил распилочный этап работ.

С каждой минутой мир плыл вперед. Элиза закрыла глаза и прислушалась.

Она проснулась от его голоса

Элиза не знала, сколько проспала. Услышав голос Эдди, она пошевелилась, но глаз не открыла. Она поднесла руку к лицу и потерла переносицу. Когда сонливость отступила, она сосредоточилась на разговоре, пытаясь понять, кто еще был в комнате.

Слушать Эдди было странно. Его голос был гораздо более низким и грубым, чем когда-либо. Обычно он звучал куда мягче — не высоко, не по-девичьи, просто не так энергично и напористо, не так громко, а, напротив, уступчиво, неуверенно. Должно быть, Эдди разговаривал с Маршаллом — казалось, он каким-то образом перенял интонации старшего брата, их голоса будто слились воедино. Она видела один старый мультфильм, где в возлюбленную главного героя вселился колдун. Внешне принцесса не изменилась, только вот говорила грубым голосом злодея. Элиза подумала, что не до конца проснулась. Что это игры разума. Что доносившиеся звуки перемешались в размытой серой пропасти между сном и бодрствованием.

И все же с кем он разговаривал?

Элиза откинула голову назад, насколько могла, и посмотрела на дверной косяк. Дверь была все так же приоткрыта, но там никого не было. Она повернула голову, задев кончиком носа пружины кровати. Дверь в общую ванную была закрыта. Значит, это не Маршалл затеял ссору, вернувшись с работы.

Элиза оглядела ту часть комнаты, которую могла видеть. Она приподняла голову, чтобы посмотреть поверх своих скрещенных ног, и даже рискнула пошевелиться в попытке понять, не стоит ли кто-нибудь по другую сторону нового стола. Никого.

— Я уже вырос из сказок о таких, как ты, — утробно проворчал Эдди. — Я взрослый и должен вести себя соответственно.

Элиза увидела, что он стоит в нескольких футах от нее, пальцы его босых ног были развернуты к кровати. Она рассматривала его аккуратно подстриженные ногти. Эдди не двигался. Он просто стоял на месте. Она не сразу, но сообразила, что, если бы его собеседник сидел на кровати, она бы почувствовала его вес, утопающий в пружинах. Но над ней никого не было. В комнате никого не было. Эдди говорил с ней.

Он шагнул ближе, притопнув пяткой по ковру.

— Я больше не хочу чувствовать твое присутствие. Тебя не должно быть здесь. Хватит читать мои книги. Хватит трогать мои вещи.

Элиза не могла пошевелиться. Ей хотелось перекатиться на живот и вырваться отсюда, сбежать. Но под кроватью было слишком мало места. Она не могла пошевелиться.

— Оставь меня в покое, — продолжал Эдди. Теперь его голос и вовсе стал походить на рык. — Убирайся отсюда.

Элиза вдохнула. Слишком громко. Не смогла сдержаться. Мышцы лица напряглись, как и вытянутые вдоль тела руки. Кулаки сжались, ногти впились в ладони. Кровать камнем вдавливала ее в пол. Элиза заметила, как мышцы его худощавых икр на мгновение напряглись, и ей показалось, что он вот-вот упадет на одно колено, наклонится, и его разъяренное лицо окажется прямо перед ней. Ее глаза наполнились слезами. Захотелось кричать.

Но Эдди этого не сделал. Напротив, он вернулся к окну, к тому же стулу и рухнул на него всем весом — Элиза даже подумала, что ножки не выдержат и сломаются под ним.

Он уставился в окно и повторил:

— Убирайся.

Она не двинулась с места.

— Убирайся.

Элиза повиновалась.

Она выбралась из-под кровати и встала. Ноги подкашивались. Эдди даже не пошевелился. Она отступала к двери, не отрывая от него взгляда, готовая броситься бежать в ту же секунду, когда он повернется. Повернется, чтобы увидеть ее. Но он так и не сделал этого. Эдди неотрывно смотрел на задний двор. Она протиснулась в узкое пространство между дверью и косяком, задев спиной дверную ручку. Петли тихонько застонали.

— Я не могу в тебя поверить, — добавил Эдди. — Тебя не существует.

Она успела заметить, как Эдди, так и не обернувшись, поднял руки и закрыл уши.

Она свернула в коридор. Кровь громко стучала в ушах. Тяжелыми шагами отдавалась в голове.

Элиза не останавливалась. Один за другим она преодолевала зияющие дверные проемы, то и дело оглядываясь через плечо на темное коридорное жерло. Ноги были напряжены. Готовы к бегу.

Но он не пошел за ней.

Элиза свернула за угол. На мгновение она растерялась. Куда идти?

Дверь чердака скрипнула, отворяясь, но никто не услышал. Ведущая наверх лестница тонула во мраке. Без верхнего света не было видно, где начинаются и где заканчиваются ступени.

Ее не существовало.

Элиза закрыла за собой дверь.

Ее не должно было существовать.

Оставленные следы

Она затаилась на чердаке до тех пор, пока не услышала шум воды в трубах — Эдди чистил зубы в ванной. Тогда она снова пробралась в его спальню. Сердце ушло в пятки, но она все равно украла все полюбившиеся ей книги с его полки.

«Мифы Древней Греции», «Русалочку и другие сказки» Ганса Христиана Андерсена, антологию из трех книг «Хроник Нарнии» и еще пару томов — все, что смогла вместить в маленький фиолетовый ранец, с которым она пришла в старый дом. Она дождалась, пока Мейсоны уснут, а затем спустилась в библиотеку и распахнула в ночь боковую дверь.

Не лучший план, но, если Эдди расскажет о ней кому-нибудь еще, он наверняка упомянет и об ее уходе.

На следующее утро мистер Ник влетел к мальчикам еще до будильника. Он орал на весь дом, пытаясь выяснить, кто в последний раз пользовался той дверью. Кто оставил ее открытой. Кто напустил комаров. Из-за кого на журнальном столике восседала чертова жаба. Да кто угодно мог проходить по дамбе, спуститься во двор и войти прямо в дом. Прямо к ним! Быть взрослым — значит быть ответственным, а быть ответственным — значит закрывать за собой проклятые двери.

В голосе мистера Ника звучал страх. Элиза поняла: он надеялся, что это был один из его парней. Мысль о том, что кто-то посторонний открывает двери и бродит по спящему дому… Пусть уж лучше это будет результатом халатности кого-то из домочадцев.

— Если бы я выходил через нее, — безапелляционно заявил Маршалл, — то, уж наверное, не забыл бы закрыть.

Эдди, однако, промолчал.

— Зачем ты вообще трогал эту дверь? — тут же сделал выводы мистер Ник.

Элиза слушала, прижавшись ухом к полу чердака. Она практически видела, как Эдди, все еще в постели, пытается сообразить, что происходит.

Эдди никак не отреагировал на гнев отца. Как обычно по воскресеньям, Мейсоны собирались в церковь. Эдди вышел во двор, тыльной стороной руки отряхнул ботинки и только после этого забрался на заднее сиденье и закрыл дверь. Кем бы Эдди ее ни считал, остальных он в свои умозаключения посвящать не захотел. Вероятно, она была для него чем-то необъяснимым.

Хватит ли этого? Продолжит ли он прислушиваться?

Услышит ли?

И тогда Элиза поняла, почему делала все это. Что-то медленно росло внутри нее. Что-то, жаждущее быть услышанным.

Но теперь она знала. Теперь Элиза могла бороться.

Невидимка

Девочки едят трижды в день. Элиза в этом не нуждалась. Ей вполне хватало двух раз: завтрак наступал сразу после отбытия Мейсонов в школу и на работу, а ужин проходил на чердаке — что-нибудь холодное, что не пахнет и не испортится в течение дня, например, сухие хлопья или печеные бобы в вакуумном пакете. В обеденное время кто-то мог уже вернуться домой. Слишком рискованно. Ее расписание изменилось: теперь дневной лимит пребывания вне стен часы оглашали не пением кардинала, а уханьем виргинского филина. Это некогда торжественное объявление полудня теперь звучало зловеще и угрожающе.

Девочки ходят по дому, занимают место в пространстве. Они передвигаются по собственной прихоти: туда, где горит свет, туда, откуда доносятся голоса. Она перестала скитаться по дому как раньше. Прогулки вне стен, по комнатам, когда кто-то был дома, были всего лишь бесполезной причудой. Раньше она поддавалась этому желанию. Поддавалась естественным чувствам маленькой девочки. Но Элиза больше не была маленькой девочкой.

Где-то внизу, под ней, бродили по дому Мейсоны. Они свободно ходили — а она часами лежала на спине. День за днем. Немножко поворочаться — вот и вся роскошь, что ей осталась.

Едва существующей. Вовсе не живой. Способной разве что дышать.

2

Форум

Я как-то возвращалась с работы, и, когда заворачивала на подъездную дорожку, видела, как наверху погас свет. Я абсолютно уверена. Мой муж считает, что я выдумываю. С ним об этом говорить бесполезно. Я не знаю, что делать. Можно и к мозгоправу — но мне не диагноз нужен и тем более не Пролоксин.

Иногда я слышу, как стучат отопительные трубы. И это не из-за нагревания металла и всяких подобных штук. Звук другой. Как… Воздуховоды, конечно, маловаты для такого, но не могу отделаться от ощущения, будто кто-то ползет по ним на четвереньках. И вот я сижу читаю книгу, а у меня мурашки по всему телу: так и чувствую, что кто-то наблюдает за мной через щели в вентиляционном отверстии.

Ни минуты покоя — ни днем, ни ночью. Я уже все испробовал. Тону в этом. Как вы все справляетесь в одиночку?

А может кто-нибудь зайти посмотреть?

я тоже такие звуки слышал. у вас из вещей что-то пропадало? еда из буфета там? или из холодоса?

В последнее время просто пытаюсь выкинуть их из головы. Представляю, что в доме прячутся не незнакомцы, а кто-то из своих. Те, кого я потеряла. Это непросто, но вроде бы помогает.

ТЕМА: Я тоже их слышу

Я знаю, как трудно найти того, кто поверит. Не так-то просто показать страх. Детский страх. Страх темноты. Страх того, что в ней прячется.

Осторожнее выбирай тех, кому рассказываешь. Люди могут решить, что это паранойя — твое беспокойство.

Лучше притворяйся.

Черт возьми, можешь себе представить? Они уверены, будто мы выдумываем. Меня это просто из себя выводит!

Но какая разница, что они там говорят. Мы-то видим их следы. Мы слышим, как они топают и скачут повсюду. Это первое, что мы слышим, просыпаясь. Слышим, пока солнце ползет к зениту. Слышим в разгар дня и во тьме ночи.

Знаешь, я замечаю их следы даже в других домах. Иду по дороге и вижу горящий на первом этаже свет. Или работающий телевизор — а подъездная дорожка пуста. Или еще что-нибудь. Не всегда явное. Но указывающее на их присутствие. Иногда я торможу на обочине. Глушу мотор и наблюдаю. Интересно, они тоже смотрят на меня из-за штор? Да как вообще можно не замечать этого? Иногда я даже выхожу из фургона. Обхожу дом — настолько, насколько могу. Заглядываю во все окна. Во все щели, которые нахожу.

Однажды это случится. Слегка приоткроется дверца шкафа. Мелькнет чья-то шевелюра. Или они зайдут в комнату, потягиваясь и разминая тощие руки и ноги.

Ищи.

А когда наконец найдешь, выволакивай их. Мужчину, женщину или ребенка — не важно. Хватай за щиколотки, за волосы. Подомни под себя, вцепись в них со всей силы. И радуйся. Радуйся, что нашел.

Однажды они и мне попадутся. Как же я хочу посмотреть им в глаза. Я буду держать их крепко, не дам отвернуться. Пусть поймут, что я знал. Все это время знал. Что от меня им не спрятаться.

Я всегда к твоим услугам.

Дай мне знать, когда найдешь. Я хочу помочь. Мне нужно это. Нужно увидеть.

Дж. Т.

Сезон термитов

Это началось вечером в День матери, вскоре после того, как Мейсоны, поужинав в центре города, вернулись домой. Зашуршал гравий подъездной дорожки. По плиточному полу прихожей прошелестели шаги. Мейсоны расползлись по комнатам, как пчелы по сотам. Зажегся свет. Сквозь окна он просачивался на лужайку, кишащую насекомыми, и испещрял ее тонкими черными тенями травинок.

Отец Эдди отправился на кухню и налил пару бокалов вина. Мама свернулась калачиком перед телевизором и включила записанную серию «Западного крыла» — они пропустили ее на этой неделе, пока заканчивали ремонтные работы в гостевой спальне. Не успел Маршалл оказаться наверху, как пол под ним заходил ходуном. По дрожанию потолка столовой можно было предположить, что он выполнял отжимания с хлопками — припал к полу собственной спальни и, не без труда, отталкивался ровно настолько, чтобы успеть хлопнуть в ладоши.

Бах.

Как, должно быть, вздулись вены на его мощных предплечьях. А окно, наверное, как обычно, открыто для проветривания.

Бах.

А может, он прыгал?

Эдди сидел за столом на своем месте, щурясь от света маленькой дребезжащей люстры. Он слышал ее: как поскрипывала цепь под натиском разминающегося Маршалла, как мягко жужжала каждая лампочка — будто оса, пойманная в ловушку между оконными стеклами. Он слышал ее — по крайней мере, ему казалось, что слышал, — лучше, чем звуки собственных зубов и языка, расправлявшихся с чуть теплым пловом. В соседней комнате затараторила реклама, и отец тут же нажал кнопку быстрой перемотки. Эдди почти не замечал сериал, но неизменно обращал внимание на рекламу — она всегда была чуть громче, хотя слова разобрать получалось от случая к случаю. Иногда, когда он сам смотрел телевизор, лежа на диване, на время рекламы он просто прятал голову под подушку. Ролики всегда были слишком яркими, слишком внезапными и громкими, будто кто-то пинком распахнул входную дверь, чтобы поорать на него. Он накрыл одно ухо ладонью и продолжил ковырять рис, упакованный официантом в черный пластиковый лоток.

В столовой не было окон. Этим она ему тоже нравилась. С тех пор как они переехали сюда, он наконец-то мог есть в одиночестве. Он нуждался в этом. Есть вместе со всеми значило слушать, как они жуют и причмокивают, слушать эти ужасные чавкающие звуки. Эдди не мог отделаться от картинок тонких нитей слюны между зубами, нёбом и мягкой коричневой массой пищи на языке. Не мог не замечать пушок, поблескивавший на вздымающихся подбородках. За ужином в «Брэннан’c» родители даже спрашивать его не стали — порядок был хорошо им известен: три порции здесь, одна навынос, чтобы Эдди мог поесть дома. Пока они ужинали, он просто положил голову на стол, зажав уши руками.

Столовая укрывала его. Вечернее жужжание цикад звучало здесь приглушенно, а ревущий дождь превращался в робкий шепот. Комната даже выглядела нежной. На стыке потолка и светло-зеленых стен вился плющ, нарисованный на обойном бордюре. Деревянное пианино блестело, будто его хорошенько натерли маслом, а большой дубовый сервант приютил за стеклянной дверцей белоснежные тарелки с серыми птицами по краям. Он любил столовую больше любой другой — возможно, даже больше собственной — комнаты в новом доме.

Через неделю после своего дня рождения Эдди узнал о столовой кое-что новое. Она располагалась в самом центре строения. Другие комнаты и сам дом обступили ее со всех сторон. Возможно, раньше объятия этих стен показались бы ему утешающими, обволакивающими, как теплое, тяжелое одеяло на груди. Но теперь… Они стали удушающими.

Эдди ел и, по привычке, прислушивался. Он не мог не обращать внимания на то, как лопасти вентилятора в гостиной швыряют умирающие, полусдутые воздушные шарики о стены; не мог перестать вслушиваться в окружившие столовую комнаты — будто в любой момент кто-то незнакомый мог появиться в дверном проеме. Он вслушивался в самое сердце дома. Он слышал столько всего — но не их. Не насекомых. В ту ночь они всем скопом покинули приютившую их на лужайке траву и взмыли вверх, к медовому электрическому свету окон. Уже позже, лежа в постели, Эдди пытался понять, как он мог пропустить этот звук — трепет пары тысяч маленьких, позолоченных светом крыльев об оконное стекло. Он так хорошо представил их жужжание, что пришлось напомнить себе: это лишь разыгравшееся воображение, в действительности он ничего не слышал.

— Термиты! — возвестила мама из гостиной.

— О нет, — отозвался отец и ударил ладонью по кожаному креслу. — Черт! Они уже здесь, отлично…

— Мальчики, выключите свет! — крикнула мама.

Кто-то из родителей, сшибая мебель, прошел по гостиной, и свет за дверью погас. Папа высунулся из проема, сдвинул очки на переносицу, протянул руку и, не извиняясь, щелкнул по выключателю в столовой, отправляя Эдди и остатки его трапезы в темноту.

— Маршалл, погаси наверху свет!

Эдди перегнулся через стол и увидел на фоне тускло мерцающего голубым экрана телевизора силуэты родителей. Они пересеклись и разбежались по разным комнатам. По лестнице прогремели шаги отца.

Эдди моргнул. Он отодвинул стул, выбрался из-за стола и стал на ощупь прокладывать себе путь в гостиную. Рукой он нашел угол пианино, а затем добрался и до дверного косяка. Прежде чем покинуть комнату, кто-то родителей нажал на пульте от видеоплеера кнопку «стоп». По экрану телевизора ползло маленькое насекомое. Их привлекало даже это голубое свечение. Эдди поднес лицо так близко к экрану, что по щекам поползло статическое электричество. А по телевизору — еще два жучка.

На втором этаже папа ругался с Маршаллом из-за окна.

— Серьезно? Да как можно было не заметить? Оно же нараспашку! Они просто-таки втекают сюда!

В окно Маршалла. Разминаясь, брат всегда открывал его и включал свет. С роем термитов семья сталкивалась не впервые. Они уже имели с этими насекомыми дело, когда жили в старом доме на северном берегу: в тот раз Эдди оставил приоткрытым окно в своей комнате и проснулся посреди ночи от щекотки и зуда — на руках и ногах он обнаружил с полдюжины жуков. Он полагал, что их привлекло тепло его тела. К счастью, этим вечером в спальне Эдди было темно. Если только кто-то не включил свет. Не Маршалл. Кто-то другой — пока их не было дома.

Надо вспомнить, не горел ли в окне свет, когда он выходил из машины и шел по подъездной дорожке? Эдди покачал головой, стараясь вытряхнуть из нее эту мысль, поправил подушки на диване и сел. Света в комнате не было. И нечего об этом думать.

Насекомых запустил не он, а значит, от отца не влетит. Недавно, после того как боковая дверь в библиотеке осталась открытой на ночь, папа отменил его уроки игры на фортепиано, сказав, что вернуться к ним Эдди сможет, только когда начнет вести себя, как и подобает взрослому человеку. Просить их обратно Эдди, конечно же, не собирался — они никогда ему не нравились. Он терпел их только ради родителей. Казалось, они были очень воодушевлены его занятиями. Вероятно, папа подозревал, что на музыку Эдди было наплевать, и просто использовал открытую дверь как предлог, чтобы положить им конец. Эдди не был в этом уверен. Откуда ему было знать? Иногда он вообще не понимал, почему кто-то что-то делает.

В гостиную вплыл мамин силуэт. Она перегнулась прямо через сидящего на диване Эдди, задев его волосы краем рубашки, и задернула занавески. На его глазах мамина тень обрела профиль — она ощупывала мебель в поисках пульта. Наконец, отыскав его на старом пуфике, она выключила телевизор. Его пронзительное, не прекращавшееся даже на паузе жужжание — почти ультразвуковое, не заметное остальным, — смолкло. Эдди закрыл глаза. Снова открыл их — никакой разницы. Мама уже ушла, а он ждал, пока глаза привыкнут к темноте.

Он вдруг подумал, что дом какой-то… пористый. Удивительно пористый. Все эти трещины под плохо подогнанными дверьми и по краю старых оконных рам. Дыры в фундаменте. С потолка капает дождевая вода, а по линолеуму бегают насекомые — почти как на улице. Эдди растянулся на диване и щурился, пока не смог разглядеть под потолком вращающиеся лопасти вентилятора. Родители все еще носились по дому, высматривая ускользнувшие от них ранее зажженные лампочки. Часы в прихожей пробили четверть часа.

Стены не разрезают дом на куски — они всего лишь вырастают посреди одного и того же здания. Сколько жуков успело обосноваться в доме? В углу над ванной уже несколько месяцев сидел паук — чем-то же он питался. Может быть, эти создания просто умели так хорошо прятаться, что догадаться об их присутствии было почти невозможно?

Что еще скрывают стены этого дома?

Неправильный вопрос.

Кого они скрывали?

Хватит. Все кончено. Оно ушло. Наполовину выдуманное. Может быть, на большую половину. Или даже и вовсе существовавшее только в его воображении. Ушло.

— Я уже и думать про тебя забыл, — вслух поделился Эдди с пустой комнатой.

Ночная прогулка

Позже той же ночью, когда насекомые уже перестали роиться по дому, Эдди показалось, что по его телу мельтешат тонкие ниточки муравьиных лапок. Он включил лампу и осмотрел себя — по коже ничего не ползало. Дверь в ванную была закрыта, а щель под ней — заткнута полотенцем. Термиты, влетевшие через окно Маршалла, не должны были проникнуть в его комнату. Эдди выбрался из постели и вышел в коридор. Просто игры разума. Мама всегда говорила: прогулка разгоняет приснившийся кошмар.

В коридоре Эдди склонился над массивным подоконником и устроил подбородок на скрещенных руках. Он вдохнул, и ноздри защекотало от пыли. Меж деревьев пробивался свет большого и яркого лунного фонаря. И почему люди видят на этом белом диске лицо? Эдди мог различить глазницы — луна была просто усыпана ими, — но рта там в помине не было.

— Кто здесь? — прошипел его брат из дверного проема гостевой спальни. — Это ты, Эдди?

— Я.

Эдди услышал шорох потревоженных простыней и заглянул в дверной проем. Во мраке он рассмотрел фигуру брата — Маршалл сидел на кровати и потирал лицо.

— Что я тебе говорил о ночных прогулках? Какого хрена ты там делаешь?

— Я… — Эдди не хотел признаваться в кошмаре. Маршалл только посмеется над ним. — Просто смотрел, — наконец нашелся он.

— Что? В смысле ты «смотрел»? — Маршалл встряхнул головой. — Хотя мне без разницы. Кончай тут отираться и иди спать.

— Хорошо, — не стал спорить Эдди.

— Серьезно, еще раз так меня напугаешь — получишь под дых.

— Хорошо.

Маршалл с головой залез под одеяло, а Эдди послушно вернулся в свою комнату и запер дверь. В спальне он замер и прислушался. Он знал, что не сможет заснуть, пока не проверит. Это уже стало привычным ритуалом — с самого дня рождения. С того вечера, когда он разложил Лего по пластиковым контейнерам и отнес их на чердак. Когда пересчитал книги на полках, желая убедиться, что все они на месте.

Эдди опустился на колено и заглянул под кровать. Потом — за мягкое кресло. Раздвинул одежду в шкафу.

Ничего. Эдди залез в кровать и выключил лампу.

Заботы несуществующей девочки

Элиза сидела за кухонным столом перед миской овсянки с изюмом. У Мейсонов закончилось молоко, поэтому кашу пришлось есть сухой, предварительно выудив пальцами весь изюм и сложив его на салфетку рядом с миской. Остались только сухие коричневые хлопья. Ужасный завтрак.

Сегодня утром кто-то из Мейсонов пролил на стол апельсиновый сок. Маленькая желтоватая лужица медленно впитывалась в деревянную поверхность стола прямо рядом с салфеткой. Печально. Скорее всего, уже к полудню жидкость окрасит древесину в коричневато-серый цвет — вероятно, навсегда — и вздыбится маленькими влажными сморщенными шрамами.

Не ее проблемы.

Возможно, раньше она бы потрудилась сдвинуть салфетку на четыре дюйма и вытереть пролитый сок. Искоренить беспорядок в зачаточном состоянии без ведома Мейсонов. Уберечь простофилю, который не заметил расплескавшегося сока, от гнева миссис Лоры. Теперь это ее не заботило. Несуществующие девочки не прибираются за настоящими людьми.

Тревоги элизы в произвольном порядке

1. Она страшно не выспалась.

Последние часы прошлого вечера, когда дом наводнили термиты, Элиза провела в кромешной тьме чердака — боясь привлечь насекомых, она не включала даже маленький фонарик для чтения. Она просидела в темноте несколько часов — пока внизу не зачирикали скворцы. Обычно их пение знаменовало для Элизы наступление ночи. В конце концов, скука и ожидание стали невыносимыми. Она никак не могла отогнать от себя тревожные мысли о темном облаке насекомых над ее головой и включила фонарик, чтобы посмотреть. Слава богу, под потолком не плескались волны термитов. Правда, дюжина жуков ползала по полу под окном. По подоконнику были рассыпаны их прозрачные, словно бумажные крылья. В свете фонарика лишенные зрачков красные глаза муравьев казались маленькими каплями крови. Элиза не знала, что хуже: оставить их в живых, чтобы они всю ночь сновали над ней и хозяйничали на чердаке, или раздавить и обзавестись жучиными кишками на пятках. В конечном счете она решила раздавить половину, обеспечив себя издержками обоих вариантов.

2. И отвратительно позавтракала.

От этого она отказываться не собиралась. Завтрак — нормальный завтрак — всегда был ее любимой трапезой. Жареные яйца, залитые сиропом блинчики, печенья с маслом, горячие каши, тосты с виноградным джемом, бекон с зажаристыми краями, каким он получался у папы. Дети не должны есть овсянку с изюмом на завтрак, особенно без молока. Элиза боролась с желанием подойти к висящему на холодильнике отрывному списку продуктов миссис Лоры и прямо под заказанными ее мужем и сыновьями бананами и спагетти огромными буквами приписать: «ВКУСНЫЕ ХЛОПЬЯ, ПОЖАЛУЙСТА». Правда. Можно даже не сладкие. Только не овсянку с изюмом.

3. Сегодня был будний день.

Раньше она их любила. Будни дарили ей одинокие утренние часы в доме. Но теперь полдень обрушивался на нее, будто не предвещающий ничего хорошего прогноз погоды. Едва заслышав певчие часы, она бросала книгу или телевизор и неслась в прихожую — проверить время. Убедиться, что только что грянувшее гусиное гоготание не было устрашающим клекотом внезапно охрипшего кардинала. Будни обросли ограничениями. Со дня рождения не-будем-показывать-пальцем-какого мальчика Элиза коротала их

на чердаке,

в бельевой шахте,

в стенах,

поминутно каменела в самых неудобных позах, настолько тихая, насколько это вообще было возможно. Так было безопаснее. Только так она могла быть уверена, что Эдди не догадается о ее хитром маневре. Не догадается, что она по-прежнему здесь, по-прежнему слышит из своего закутка на чердаке поскрипывание кровати, когда он ложится и встает, ворчание неповоротливых ящиков комода при открывании и закрывании. Что время от времени она по-прежнему наблюдает за ним, расхаживающим туда-сюда между ивой и дубом в той части двора, где, как ему казалось, его никто не видит. Лишь сейчас, подумав об этом, она сообразила, как опасно было высовываться, ведь если

она видела его, то…

он мог видеть ее.

А значит, она продолжала совершать ошибки. Следовало сбавить обороты, стать еще более невидимой, еще более тихой, чем раньше. Пора было понять: безопасного времени не было. Ее времени не было. У нее отняли даже ночь. Вчера под покровом тьмы она попыталась прокрасться в ванную на первом этаже — ей очень хотелось смыть со стоп останки мертвых насекомых. Маршалл, ночующий в гостевой спальне, перевернулся и стал щуриться в сторону Элизы, страшно ее напугав. Она прижалась к стене рядом с дверным косяком. Сердце билось очень громко, стучало прямо в ушах. И тогда Маршалл позвал ее:

— Эдди? Это ты?

— Кто это?

— Кто здесь?

Так она и простояла там почти полчаса, прижавшись к стене, не двигаясь, пока не убедилась, что Маршалл списал все на свое воображение и снова заснул. Наконец-то.

4. Весна подходила к концу — а трудности только начинались.

Скоро Эдди и Маршаллу не надо будет ходить в школу. Они станут проводить куда больше времени дома — возможно, будут здесь целыми днями. Вдобавок позавчера, вернувшись с автомойки, Маршалл сообщил, что уволился, потому что менеджер относился к нему как к ребенку. В голосе мистера Ника, донесшемся из гостевой спальни, так и читалось недоверие — Элиза его разделяла. Маршалл будет дома все лето? Каждый день? Насколько она понимала, ни у одного из мальчиков не было друзей, с которыми они могли бы проводить много времени. Оба будут здесь, и Элизе придется ограничить себя еще больше — куда больше. Изменить распорядок дня. Приспособиться, сжаться.

Найти другое время для:

Завтрака.

Уборной.

Зарядки.

Перемещений.

Дыхания.

Для всего того, что именуется жизнью.

5. И если бы только это…

Всевышний господь, всеведущий Один, милосердные боги — покровители несуществующих девочек и всего спрятанного, потерянного и застрявшего черт-те где в чужом подполье где-то в чьем-то чужом-ползании-пространстве, почему по шее Элизы разливалась пульсирующая боль? Беспрерывная, грузная, она ползала от затылка до самого плеча. Конечно, глупо ожидать иного, ночуя под половицами чердака со скомканной толстовкой вместо подушки. Но почему именно сегодня?

— Как может болеть несуществующая шея? — пробормотала Элиза, растирая сведенные мышцы двумя пальцами. — Просто смирись, подруга.

Такая скучная жизнь

Элиза вымыла миску в кухонной раковине, вытерла ее полотенцем для рук и поставила обратно в шкаф. Она достала из буфета одну из витаминок Эдди и принялась разжевывать ее, глядя в окно через сад миссис Лоры, через деревья на заднем дворе и через раскинувшееся за ним поле на голубой дом мисс Ванды на самой опушке леса. Элиза наблюдала за маленьким мальчиком, которого расстояние сделало и вовсе крошечным. Он появился из-за кустов, пересек соседский двор, залез на сиденье газонокосилки, стоявшей почти вплотную к дому, и, встав на него, уткнулся головой в темное окно, заслонив лицо руками. Затем он открыл створку и нырком протиснулся внутрь, извиваясь и размахивая ногами в воздухе.

Не впускают. Элиза вздохнула и покачала головой. Знакомое чувство. Ее тоже не впускали, хотя она и находилась внутри. Вероятно, мальчик — не старше второго-третьего класса на вид — приходился старой мисс Ванде кем-то вроде племянника и явился навестить ее с утра пораньше.

Элиза зевнула и выгнула спину в попытке расслабить напряженные мышцы. Она не могла припомнить, бывало ли ей когда-нибудь так же больно. А может, боль не прекращалась с самого ее возвращения домой? Не в этом ли заключалось взросление? Чем старше — тем мучительнее? Надо бы не забыть наведаться в библиотеку и свериться с карандашными отметками на одной из книжных полок — так родители замеряли ее рост. Эти черточки давно не вызывали у Элизы былой гордости.

Если бы Элиза не бросила школу, осенью она перешла бы в пятый класс. Возможно, когда-то эта мысль привела бы ее в восторг. Возможно, раньше ей не терпелось вырасти. Возможно. Но теперь пойти в пятый класс значило стать слишком взрослой. Неуклюжей, неуместной. Как такая большая девочка будет передвигаться по тесным артериям дома? Где поместится? Как сможет существовать?

Она вздохнула, не отрывая взгляда от ползущих по саду теней облаков. Земля над посаженными вчера миссис Лорой семенами дыни и арбуза все еще темнела влагой. Листья подрагивали на ветру столь неслаженно, будто двигались исключительно по собственному разумению.

Элиза ткнулась носом в толстое оконное стекло и тут же — аккуратнее — принялась затирать расплывшееся пятнышко подолом рубашки. Как же Элизе этого не хватало. Наружности. Самых простых прогулок по улице.

Но вернуться даже после недолгого отсутствия значило толкнуть дверь и обнаружить сползшие тени. Вдохнуть вдруг сделавшиеся непривычными запахи дома: стирки, свечей, еды, плесени. Нарваться на передвинутые вещи, доставленную почту, чужую обувь у двери. Оставить дом, как ни крути, значило вернуться в него на правах гостя. Каждая минута отсутствия все больше отчуждала бы ее от этих стен, а стены — от нее.

Элиза уже знала, что это такое — почувствовать себя чужой. Вернувшись домой в декабре, она обнаружила мебель Мейсонов на том самом месте, где когда-то стояли вещи ее родителей. В розетки были воткнуты освежители воздуха с резким запахом апельсина. Деревянный пол успел нажить новые царапины. Застрявшие в сливных отверстиях душа волосы были на несколько оттенков темнее, чем у нее или ее родителей.

Кто бы хотел пережить такое вновь?

Точно не Элиза. Быть здесь значило быть внутри.

И она продержится столько, сколько потребуется. Как говорил папа, во что бы то ни стало. До самого конца.

Солнце вырвалось из заоблачного плена, и улица засветилась насыщенно-зелёным — Элиза заморгала, но глаза просто отказывались привыкать к этой яркости. Даже в своем посмертии — за сомкнутыми веками — цвет искрил красно-желтыми всполохами и восставал, стоило их открыть. Краски дрожащих на ветру последних весенних дней еще не успели потухнуть перед взором, когда Элиза обернулась и вгляделась в распахнутые объятия комнаты, казавшейся сейчас особенно серой.

Вот, где она была заперта. Там, где в лучах солнца вспыхивала разве что пыль, тонущая в воздухе облаком мертвых серых мошек. И то, видна она была только в прорезавшемся через окно столбе света.

Гости с болот

Река по другую сторону дамбы поднялась.

В северных штатах снег таял долгими месяцами. Тонкими струйками он стекал в полуобледеневшие ручьи, разбухающие под его напором, уносящиеся подальше — скатываться вниз по склонам, денно и нощно петлять меж камней по песку и мягкой грязи до самой Миссисипи. Каждую весну бурая река раздувалась до тех пор, пока не упиралась в пограничные дамбы, проглатывая тонкую полосу отведенных ей для затопления земель и укладываясь в изножье тощих кипарисов.

Остужающее дыхание вечера пробудило зеленых речных лягушек и южных жаб величиной с человеческий кулак. Они высунулись из воды, короткими прыжками прочавкали по бетонному склону дамбы, вскарабкались на вершину, нырнули в траву и пошлепали через дорогу во двор Мейсонов.

Солнце уже село, но Эдди продолжал вышагивать по им же протоптанной тропе между ивой и дубом. Двенадцать с половиной шагов от корня до корня. Туда-обратно — двадцать пять. Пройтись так четыре раза — вот уже и сотня. На нем были резиновые сапоги до колен — подарок на прошлое Рождество. Он надевал их каждый день, когда выходил погулять на задний двор, несмотря на то, что они были уже не по размеру и надавливали пальцы. Натягивать и снимать сапоги тоже стало ой как непросто. Все менялось со временем.

Эдди подкорректировал скорость шага так, чтобы не наступить на жабу, возникшую посреди его заплывшей грязью тропы. По морщинистому корню — прямо там, куда он собирался встать, чтобы развернуться, ползла ящерка сцинк. Трудно было сосредоточиться на собственных мыслях, когда мир под ногами кишел извивающейся жизнью.

— Эдди! — Это был голос брата. — Ты тут еще? Мама сказала идти домой.

Задняя дверь захлопнулась.

Темнело. Эдди бродил по двору с тех самых пор, как вернулся из школы. Считал шаги и воображал себя рыцарем. Раскинувшееся позади поле заросло желтым чертополохом, стебли которого превратились в шипастых существ, в его врагов. Они наблюдали за Эдди из высокой травы и строили планы по захвату его замка, а он расхаживал взад-вперёд и продумывал оборону. Он знал, что пора бы уже вырасти из этих фантазий. К домашней работе он не притронулся, но в конце учебного года ее было не так много. Эдди поднял взгляд на посеревший в сумерках дом. В окне кабинета проплыла фигура отца. Зажглась лампа. Надо было идти домой. Эдди осознал, что избегал этого.

— Поторапливайся, черт тебя подери! — Снова брат. — Она не отстает, так что тащи свою задницу внутрь!

Поле позади него зашуршало травой. По двору заметались тени. Открывая сетчатую дверь, он заметил запутавшуюся в ней ящерицу. Ее конечности неестественно изогнулись, а желтые глаза почти вылезли из орбит. Кожа высохла до темно-коричневого цвета. Он не мог понять, мертва ли была уставившаяся на него ящерица.

Предвестие конца света

Элиза сидела на кухонной стойке, доедая остатки овсянки с изюмом. Белка на лужайке за окном усердно чистила мордочку лапками и вдруг замерла, будто занервничала, почувствовав чье-то движение.

Кошка?

Вытянув шею, Элиза оглядела притулившиеся к дому кусты азалии и заросли офиопогона, обступившие гараж, — никаких признаков трехцветки. Она не появлялась уже не первую неделю. Элиза даже нарушила давний собственный завет оставить кошку в покое — и отправилась искать ее под домом. Она была почти уверена, что, увенчайся эта затея успехом, животное пришло бы в ярость. Выгнув спину, кошка замахнулась бы на нее лапой и зарычала бы, как рычал тогда Эдди. Но ничего подобного не произошло — логово пустовало. Была кошка — и вот уже нет.

Элиза сжала между большим и указательным пальцами изюминку и раздавила ее. Дни пересыпались друг в друга сухими хлопьями. Такие же блеклые и однообразные. Компанию ей составляла только белка. И овсянка.

Всемогущий Один! Очередной мучительно долгий день.

Иногда ей хотелось прокрутить день, как видеозапись. Свернуться в своем укромном уголке и дремать, пока тени переползают справа налево по сосновым половицам чердака, остужая только согревшиеся под солнцем доски над ее убежищем. Но каким бы легким и приятным это ни казалось, она понимала: мало что может быть более рискованным. За отказ от еды, воды и уборной придется поплатиться чуть позже — естественные потребности непременно настигнут ее, когда Мейсоны будут дома. Две ночи назад ей приснилось, что она — скелет под половицами, неподвижно лежит и наблюдает, как до щепки выгнивает крыша, обнажая беснующиеся в диком ночном танце звезды. И во сне ей чертовски, пугающе это нравилось.

Нет, Элиза не могла позволить себе валяться и хандрить, упуская возможность подкрепиться и наполнить бутылку водой. Не могла позволить себе ослабеть или заболеть. Чтобы жить дальше — нужно заставлять себя жить дальше. И она заставляла.

Белка за окном опустила лапки и бросила на нее печальный взгляд.

В сочувствии Элиза не нуждалась. Особенно от белки.

Она спрыгнула со стола и пересыпала недоеденные отруби обратно в коробку. В кладовке она, будто по лестнице, взобралась по полкам и пристроила хлопья на место. Белка тем временем скрылась с глаз, перекочевав на ветку повыше, — но Элиза по-прежнему слышала ее ворчание. Внучатые часы окликнули Элизу скворечьим щебетом — этим утром она не спешила вставать и теперь отставала от графика. Элиза подошла к раковине и принялась мыть миску.

Еще один день — еще одна тарелка. Кран зашипел, будто барахлящий телевизор. Она прошлась желтой губкой по краям, нырнула к белому дну пиалы, насухо вытерла ее полотенцем и, напевая, водрузила на место — в шкаф. Элиза так отвлеклась, что не услышала ни скрежета провернувшейся разболтанной ручки боковой двери, ни тихой поступи, прошелестевшей по полу библиотеки и прихожей, ни прерывистых шагов по ковру гостиной.

Элиза думала о птицах — о скворцах, которых она видела примерно год назад. Их безумный гвалт разбудил ее рано утром. Самая настоящая какофония — они единогласно щебетали, прямо-таки заходились в трелях, будто сигнализация споткнувшейся о город весны. Элиза никогда не слышала, чтобы птицы так громко кричали. Мама, проходившая по коридору, заметила, что Элиза проснулась, зашла в комнату и отодвинула занавеску:

— Смотри!

Сотни иссиня-черных птиц прыгали по двору, шуршали в ветвях, копошились клювами в сложенных крыльях. Куда больше их было над кронами деревьев — небо кишело маленькими, но плотными и удивительно скоординированными пернатыми облачками. Мама сказала, что это называется мурмурацией и что она никогда не понимала, как им это удается: летать так близко и не сталкиваться друг с другом.

Вдруг Элиза почувствовала, что кто-то наблюдает за ней — воспоминания моментально погасли.

Она повернулась и увидела его.

Он стоял в дверях кухни и точно не был плодом ее воображения. Стоял, преграждая единственный выход, и смотрел прямо на нее. Он был не из Мейсонов.

— Ой, — только и сказал мальчик. — Ого…

Лазутчик

Элиза инстинктивно попыталась спрятаться. Ее колени подогнулись, и она рухнула под кухонную стойку. Как же глупо — его-то ножки кухонных стульев не скрывали. Она вскочила, распахнула ящик со столовым серебром и схватила первое попавшееся под руку оружие.

Элиза повернулась к мальчику — он отошел всего на несколько футов и теперь невозмутимо возился с маленьким радиоприемником на стойке. Он был куда младше нее.

— Эй, — обратился он к Элизе, — а как это включается?

— Отойди, — проговорила она, выставив вперёд руку с ножом для масла.

— Ладно, — пожал он плечами, не отрываясь от радио. Он включил его, пощелкал по станциям — кантри, рэп, легкий рок — и снова выключил.

— У вас такой большой дом, — добавил он и вышел в гостиную.

На несколько мгновений Элиза застыла у стола, все еще сжимая в дрожащей руке маленький нож. Когда она кинулась к двери, мальчик уже исчез — скорее всего, свернул за угол в прихожую. Элиза бросилась к кухонному окну, пытаясь охватить взглядом как можно больший кусок подъездной дорожки — никаких припаркованных машин.

Элиза скользнула за холодильник и стала прислушиваться, хмурясь до боли в бровях. Она положила ножик на пол и напряженно пыталась различить голоса — голоса взрослых. Может, это какой-нибудь друг Мейсонов, уже бывавший в доме? Или подрядчик, решивший, что ребенок подождет в доме, пока он будет работать? Ответом ей была тишина.

Неужели мальчик был совсем один? Что бы это могло значить?

И почему он выглядел так знакомо?

Элиза прокралась в гостиную, то и дело наклоняясь, чтобы заглянуть за кресло и за диван. Прижавшись спиной к стене, она из-за угла осмотрела столовую. Пусто. Настала очередь прихожей: сперва она кругом обошла высокие белые колонны, затем пригнулась и проверила лестницу. Она медленно проползла на четвереньках и заглянула в библиотеку. Вот он где!

Почесывая в затылке, мальчик изучал старый камин и полки. Его лоб застилали спутанные каштановые волосы. Синий джинсовый комбинезон выглядел обносками кого-то гораздо выше ростом. Из-под грязных штанин торчали босые ноги.

Боже, ну и ноги!

Они были покрыты толстенным слоем грязи. Казалось, она сначала обсохла и потрескалась на его коже, а затем была вымазана свежей влажной жижей прямо поверх. Мальчик отшагнул и повернулся к ней, оставив на полированных половицах пару новых отпечатков.

— Ну ты и проныра, — удивился он. — Я тебя даже не заметил.

Элиза взвизгнула, вскочила на ноги и нырнула за колонны в прихожей. Нужно было сбежать от него — нужно было спрятаться. Она выглянула из-за колонны — он стоял все там же и смотрел прямо на нее.

— Привет.

— Уходи!

Элиза бросилась через гостиную на кухню и покрутилась на месте — комната казалась распахнутой настежь, ослепительно открытой. Она метнулась в кладовку, закрылась и, крепко ухватив дверную ручку, уперлась ногами в косяк. Дверь придется придерживать — наверняка мальчик слышал, как она захлопнулась. Тень в щели под дверью не заставила долго себя ждать.

— Отстань от меня! — крикнула Элиза.

— Что ты там делаешь?

— Что тебе от меня надо?

Дверная ручка заворочалась в ее руках.

— Почему ты вообще туда пошла?

Неожиданно для самой себя Элиза оскорбилась — оскорбилась так, что паника на мгновение отступила. Почему бы, собственно, ей сюда не пойти?

Ручка двери продолжала слабо вырываться из рук.

— Ты вообще кто? — спросила Элиза. — С кем ты пришел?

Нужно было узнать, есть ли в доме кто-то еще, кто-то старше — или мальчик и вправду был один. Она стояла прямо под небольшим люком, ведущим в спасительное межстенье. Один громкий звук, один тяжелый шаг по ту сторону двери — и она вскарабкается по полкам и сбежит.

— Ни с кем, — отозвался мальчик.

— Ты один?

— Нет, — ответил он. — Не один.

Сердце Элизы екнуло.

Но мальчик добавил:

— Ты же здесь.

Да что с ним не так? Мысль открыть дверь и толкнуть его в грудь казалась все более привлекательной.

Но вместо этого Элиза спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Мальчик по ту сторону двери заколебался. Она представила, как он, ссутулившись, ковыряет дверную ручку. Припомнив его странную стрижку под горшок, она вдруг поняла, почему он показался ей знакомым.

— Погоди, — задумчиво протянула Элиза. — Это ведь ты пару дней назад влез в окно мисс Ванды.

— Ты видела меня?

— Что ты делаешь в моем доме? Хочешь обворовать?

Мальчик что-то пробормотал.

— Чего?

— Нет.

— Как ты вошел? — продолжила допрос Элиза.

— Было не заперто.

— Врешь!

Она всегда следила за дверьми, пока Мейсонов не было. Запертые двери означали, что никто из них не бродит втихаря во дворе.

— Боковая дверь была открыта.

Боковая дверь? Кем бы ни был этот ребенок, в дом он попал тем же путем, что и она несколько месяцев назад. Чертов сломанный замок! Она задумалась, сколько чужаков за все эти годы успело пробраться в дом через библиотечную дверь.

— Ну, ты выйдешь или нет? — поинтересовался мальчик.

— Нет!

— Ну, — последовал ответ, — как хочешь.

Тень отступила от просвета под дверью кладовой. Элиза ждала, все так же крепко вцепившись в ручку. Она не могла различить ни шагов, ни скрипа или хлопка входной двери — расслышать что-либо в кладовке было довольно трудно. В ушах у нее звенел собственный безмолвный крик. Она так сжимала дверную ручку, что пальцы начало сводить и покалывать. Спустя какое-то время она наконец почувствовала себя в безопасности и вышла на кухню.

Закрыть ворота

Входная дверь в прихожей была закрыта, как и боковая в библиотеке. Элиза огляделась в поисках чего-нибудь, что можно было бы поставить перед библиотечной дверью в качестве баррикады. Наконец-то она была одна — и хотелось знать, что так оно и останется. Не впускать его. Не впускать никого, кто решит проникнуть в дом этим путем. Подпереть чем-нибудь дверь и не забыть убрать это сооружение к возвращению Мейсонов — сейчас это казалось совершенно необходимым. Еще одна дырявая стена, которую нужно залатать.

Она ухватилась за журнальный столик и потащила его к двери, стараясь не поцарапать деревянное покрытие. Оглядев безмолвную комнату, она осознала, что не чувствует себя одинокой. Корешки ютившихся на полке книг следили за ней печатными глазами. Благодушно ухмылялись фотографии.

И тут она услышала их. Шаги, доносившиеся сверху. Она была не одна — мальчик все еще бродил по дому.

Тактика

Элиза боролась с желанием броситься наверх, сжать маленькие ладошки в маленькие кулачки и повторить мальчику свое требование:

— Уходи!

Он был немного толстоват в талии, но ростом не выше нее. У Элизы были все шансы.

Нет, сначала нужно успокоиться. И подумать. Желательно головой.

Можно было спрятаться. Затаиться в глубоком застенье. Наплевать на все, что происходит, и в особенности — на мальчика. Пусть Мейсоны сами разбираются. Девочка из Стен схоронится в безопасности. И не станет наживать себе проблем, которых может избежать.

Но что он делал там наверху? Трогал вещи? Двигал их? Мелькнула неприятная мысль: а если мальчик устроит беспорядок и смоется до возвращения Мейсонов? А если Элиза позволит ему делать с домом что пожелается, и, увидев результат, Эдди подумает на нее? Нехорошо. Кто знает, не станет ли это последней каплей и не расскажет ли он о ней остальным. Такого она допустить не могла. Вот же глупый мальчишка — тот, что наверху! Теперь до прихода Мейсонов ей нужно будет успеть устранить весь беспорядок, который он устроит.

Но тут Элиза вспомнила: следы. Эти его грязные ноги! Ей придется найти все отпечатки, проверить каждый уголок, куда он мог наступить, и все, к чему он мог прикоснуться. Руки у него, наверное, тоже были грязными.

Наверху что-то упало и покатилось по полу.

Или, быть может, не стоило утруждать себя уборкой? Но что тогда? Надеяться, что Мейсоны застанут его здесь? Вернутся домой, увидят его, погонятся, поймают — и Эдди смекнет, что вот он, его незваный гость. Может сработать. Вероятно, Эдди даже решит, что все это время его навещал именно он — тогда, в свой день рождения, в комнате, Эдди не обернулся на нее и не мог знать, мальчик она или девочка. Это уже было похоже на план. Но — Элиза глянула на часы в прихожей — не выйдет, Мейсонов не будет дома еще несколько часов. А позвонить в полицию, чтобы загодя поймать его, Элиза не могла.

— Здравствуйте, сэр, я хочу сообщить о нарушителе.

— Конечно, юная леди, могу я узнать, кто звонит?

— Ой, да так… другой нарушитель.

Что ж, тогда… попытаться помешать ему уйти? Сбить с ног? Заманить в ловушку или затащить в чулан? Как вообще это делается — как волочить за собой другого человека? За ворот рубашки? За волосы? Может быть, найти в гараже веревки и связать его?

Элиза понимала, что ничего из этого не выйдет. Даже если мальчик уйдет и она каким-нибудь чудом успеет расставить все по местам до возвращения Мейсонов, главная проблема никуда не денется.

Мальчик знал, что она здесь.

Лицом к лицу

Какое-то время Элизе казалось, что он прячется. Ее большой хаотичный дом мог поглотить даже гостя. Она медленно шла по коридору второго этажа, прижав руки к бокам — куда еще их было девать. Кондиционер громыхнул, оживая, и холодный воздух из вентиляционного отверстия на потолке коснулся ее волос. Родительская комната была пуста. Так же как гостевая спальня и кабинет.

Она прошла мимо двери на чердак, решив пока не проверять его. Углы ступеней старой нелакированной чердачной лестницы были забиты дохлыми насекомыми. Включить освещение можно было, только оказавшись на самом верху. Мальчик просто не смог бы подняться туда так быстро без посторонней помощи. Элиза росла здесь, и ей потребовались годы, чтобы набраться смелости. Она завернула за угол коридора, миновала бельевой шкаф и направилась к спальням мальчиков. Первой она открыла дверь комнаты Эдди.

Вся мебель была переставлена, казалось, что спальня сменила владельца. Она даже пахла по-другому — едким запахом дезодоранта, который Эдди получил на день рождения. Элизе не нужно было заходить внутрь, чтобы понять, что комната пуста. Подзор был сложен и спрятан под матрас, обнажая пространство под кроватью. Дверь шкафа была открыта, а вешалки с одеждой — раздвинуты по сторонам. Крышка корзины для грязного белья была снята и прислонена к гардеробу — видимо, Эдди хотел быть уверенным, что на дне корзины скрывается только ожидающая стирки пижама.

Элиза зашла и заглянула в ванную. За занавеской в душе никого не было. Пусто. Она направилась в комнату Маршалла — в ноздри ударил запах пота. Первым делом, она проверила пространство за дверью. Почему-то она боялась, что найдет в спальне не мальчика, а старшего брата Эдди, который притаился здесь в ожидании возможности схватить ее. Она чувствовала, как дом распахивает вокруг нее свои объятия. Ей казалось, что с каждым шагом она все больше утопает в его каменной хватке. Обыск комнаты Маршалла был таким же безрезультатным — пусто.

Элиза припомнила пройденный маршрут, размышляя, не мог ли мальчик добраться до ее стен. А вдруг все это время он шаг за шагом следовал за ней сквозь их тесную темноту? Но при повторном осмотре комнат она обнаружила его в углу кабинета. И как она не заметила мальчика сразу? Он стоял у окна, спиной к ней и крутил в руках один из компьютерных дисков мистера Ника, играясь с отражением солнечных лучей на его радужной задней поверхности. Рубашка под мышками мальчика потемнела от пота, а когда он повернулся, Элиза увидела пот и над его пухлой верхней губой.

Теперь он снова уставился на нее — и ей опять пришлось бороться с желанием развернуться и убежать.

— Нет, — пробормотала Элиза сама себе. Язык казался распухшим и присохшим к нёбу. Она осознала, что целую вечность ни с кем не разговаривала. — Где ты живешь? — поинтересовалась она. — Откуда ты пришел?

— Улица Делакруа, — ответил он. — Маленький коричневый домик — знаешь? У нас еще вольер со спасательными собаками. Это за тем полем, нужно пройти через лес. — Он указал в сторону дамбы, потом подумал — и указал на задний двор. — Кстати, мне нравится твой дом. Здесь так легко заблудиться!

Он покосился на компакт-диск, любуясь скользящими по пластику цветными бликами. Под ногтями красовались полумесяцы грязи. Он помахал диском перед ее лицом, пытаясь поделиться тем, что так его заворожило. На зеркальной поверхности остались маслянистые отпечатки пальцев.

— Я Броуди, — представился он.

От его взгляда Элизу снова пробрало это странное чувство: она уже и забыла, каково это — быть видимой. На мгновение девочка потеряла дар речи.

— Кстати, — продолжил мальчик, — а где твоя комната?

Дом с привидениями

Дом подобен дереву, а его комнаты — ветвям. Самые незначительные их колебания дрожью проходятся по каменному стволу. Дом Мейсонов должен был пустовать без хозяев, но крона его колыхалась, будто из комнаты в комнату перепархивала колибри: открывались и закрывались двери, по коридорам и ступеням то и дело барабанили чьи-то ноги, оживал телевизор, схлестывались в споре детские голоса.

— Нет, — упорствовал тонкий девичий голосок в ответ на бормотание мальчика. — Уходи.

Элиза согнала Броуди на первый этаж, плечом открыла сетчатую дверь и, уперевшись рукой в его мягкую грудь, выпроводила мальчика на ступени, спускающиеся на задний двор.

— Никому не говори обо мне.

— Хорошо, — пообещал Броуди. — Но тогда завтра я снова приду.

Элиза захлопнула сетчатую дверь.

Девочке из Стен нужна секретность. Девочка из Стен должна оставаться в одиночестве.

— Не смей возвращаться! — Вот что ей следовало сказать. Сказать так, чтобы мальчик послушался. Сказать холодно, голосом призрака. Сказать с уверенностью давно уже мертвого человека. Объявить об этом ему и всему застенному миру — и он исчезнет.

Держись от меня подальше. Ты опасен.

Но вместо этого Элиза опустила плечи, сгорбилась и прислонилась к сетчатой двери, словно изнуренная, продрогшая кошка.

— Пораньше, — ответила она. — Но не слишком рано. Завтра, в десять утра. Встретимся здесь, на заднем дворе. И помни: тебя никто не должен видеть.

Она закрыла дверь на засов.

Броуди ушел, а Элиза так и осталась стоять на крыльце. Какого черта она только что сделала?

Снова сомкнувшийся вокруг нее дом теперь казался совсем открытым. Как будто крышу сорвало, а наверху закружилось что-то большое и темное. Элиза поднялась наверх и заползла в свои стены. Она взяла свою книгу и крепко прижала ее к груди.

— Что я наделала? — спросила она и содрогнулась глубоким вздохом. Ее обступила пустая темнота. Она закрыла глаза. В этом мире не было никого, с кем она могла бы поделиться — и она рассказала о случившемся Одину.

— Ну и наворотила ты, — откликнулся из темноты мудрый бог.

Она совершила ошибку. Снова.

Но ведь, бывало, Один и сам просчитывался, разве нет?

— Еще как, — печальным эхом отозвался голос старого бога в пустом пространстве между стенами. — Просчитывался и просчитываюсь до сих пор.

Он чинно, как равной, пожелал ей удачи.

Некоторое время Элиза не решалась выбраться из стен, но потом взяла себя в руки и покинула убежище.

Ей пришлось.

Она достала из чулана метлу — серые следы мальчика тянулись по всему дому.

— Ах да, — прогудел Один. — Удачи тебе и с этим.

Еще больше работы

— Да чем вам гараж-то не угодил? — посетовал Маршалл. — Мы все равно им не пользуемся.

— Вот именно, — ответил отец.

Когда Эдди с семьей переехал в этот дом, небольшой гараж уже был наполовину забит досками и картонками, оставшимися от прошлых жильцов. Сам новый дом был намного больше их предыдущего, на северном берегу. Эдди хорошо помнил, как, перетаскивая вещи в грузовики, родители косились на детскую одежду и старые игрушки мальчиков, сломанную газонокосилку и громоздкие байдарки, пылящиеся без дела уже много лет, и не уставали повторять друг другу:

— В новом доме столько места. Там разберемся.

Дом проглотил их вещи без особого труда. Но в его чердачных и, особенно гаражных утробах образовался настоящий хаос: черно-белая плеяда мусорных мешков с одеждой и старым спортивным снаряжением завалила часть нужной утвари, удлинителей, инструментов и чистящих средств, велосипеды с проржавевшими цепями были втиснуты за отцовский верстак, а в картонных коробках хранились самые разные, уже забытые, или потерянные, или замененные вещи. Заняться разбором всего этого добра родители поручили Маршаллу.

— Вы меня решили припахать к вашим ремонтам на все летние каникулы, я правильно понимаю? — возмутился Маршалл, когда они вернулись из школы, и привычно уронил рюкзак на пол прихожей.

— Мог бы подумать о таком развитии событий, прежде чем бросать работу, — напомнил отец, занятый разбором почты.

Эдди в тот вечер сидел на библиотечном диване с книгой, слушая беспрестанную ругань Маршалла, доносившуюся через несколько комнат, пока он таскал или, скорее, пинал коробки. Родители были на втором этаже. Отец работал в своем кабинете, а мама драила деревянные полы — даже здесь, внизу, Эдди чувствовал лимонный запах «Индаста»[12]. Над ним нарезал круги и неутомимо жужжал слепень, залетевший, наверное, через распахнутые двери гаража.

Всякий раз, когда жук появлялся в свете торшера, Эдди пытался шлепнуть его тыльной стороной книги — но насекомое исчезало раньше, чем он успевал приподняться. Жужжание отвлекало от книги, читать которую было и без того сложно — сухие, исторические заметки об испано-американской войне. Этой взрослой литературой его снабдила бабушка, но он откладывал ее чтение месяцами. Проще всего было бы подняться наверх и, смирившись с расползавшимся из коридора запахом чистящего средства, знакомиться с военной историей в своей комнате. Но с самого дня рождения Эдди старался пореже оставаться в спальне.

Продуктивность возившегося на другом конце дома Маршалла по-прежнему оставляла желать лучшего. Он работал уже больше часа с тех пор, как отец забарабанил в дверь его комнаты, где он упорно прятался от дел, и потребовал, чтобы Маршалл немедленно поднял свою задницу и занялся уборкой. Даже после этого он несколько раз заходил через кухню и громогласно интересовался, не нужна ли родителям треснувшая летающая тарелка, коробка с поролоновым наполнителем или ведро с грязными тряпками. Каждый раз он на несколько минут задерживался и включал телевизор, не забывая ворчать, что, если бы родители наняли кого-нибудь для работы в гостевой спальне, ему не пришлось бы отдуваться самому. Он даже заглянул в библиотеку, чтобы уведомить Эдди о нелепой несправедливости того, что его почему-то в гараж не погнали.

— Как-то не похоже, чтобы ты был сильно занят.

Ближе к ужину Маршалл снова взбежал на лестничную площадку и проорал:

— А кормить нас вы чем собираетесь?

— Поищи что-нибудь в кладовке для вас с братом, — крикнула сверху мама. — И, может, в холодильнике осталось что-нибудь из ресторана.

— Из «Брэннан’с»? Я тебя умоляю, нет там ничего. И уж ты это прекрасно знаешь.

— Маршалл, следи за языком, — напомнила мама. — Я весь вечер убирала грязь, которую вы, ребята, растащили по дому. Разберись сам, ладно?

Маршалл спустился, прошел в библиотеку и встал над душой уткнувшегося в книгу, но заметившего краем глаза его свободные черные джинсы и небольшую ременную пряжку Эдди. Резким движением Маршалл схватил обе половинки раскрытой книги и захлопнул ее.

— Ужинать, — скомандовал он.

Мелкие следы

Эдди сидел за кухонным столом и наблюдал за потрошащим кладовку братом. Маршалл взял пакет с бобами, прочитал, что написано сзади, и бросил его обратно на полку. То же самое он проделал с банкой кукурузы и со спаржевой фасолью. Жестяные консервы громыхали по деревянным стеллажам, всякий раз заставляя Эдди вздрагивать.

— Ничего здесь нет, — прорычал Маршалл. — Нечем ужинать.

— Да я и не очень голоден… — протянул Эдди. Отчасти это объяснялось открытой нараспашку дверью в гараж — от запаха опилок и плесени у него начинало сводить живот. С другой стороны, если бы он мог выбирать, то предпочел бы не есть вовсе, чем ужинать бок о бок с Маршаллом.

— Ну конечно, ушлепок, — огрызнулся Маршалл. — Я, значит, прожора, а ты зато любимый маменькин сынок. Кончай с этим. Серьезно, что нам есть? Хлопья? Даже их почти не осталось. — Маршалл вышел из кладовки и встряхнул коробку овсянки с изюмом. — Надо же, кто-то и правда ест это дерьмо.

Взгляд Эдди упал на витражное окно над вытяжкой, которое вело в темноту между стенами.

— Ты ешь эту дрянь?

— Нет.

— Да что ты говоришь? — Маршалл открыл коробку, заглянул внутрь и потряс ее. Потом снова запечатал картонную крышку и закинул хлопья на верхнюю полку, опрокинув их на бок. Поджав губы, Маршалл уставился на Эдди.

— Ты чего на меня смотришь? — спросил тот.

Иногда Маршалл начинал вглядываться в Эдди так, будто вместо него видел какого-то другого мальчика, не брата. Будто в этот самый момент ломал голову над тем, как с ним поступить. От этого взгляда Эдди чувствовал себя чужим. Он мог полтора часа сидеть с Маршаллом на диване, уставившись в телевизор, когда вдруг в глазах старшего брата появлялось это выражение. В таких случаях он не удивился бы, если бы ему в лицо прилетела одна из маминых подушек.

Маршалл выпрямился, подошел к холодильнику, открыл его, чуть наклонил голову и, прищурившись, осмотрел содержимое.

— Хм. — Он захлопнул холодильник. — Ну, кто-то же их съел. — Маршалл обогнул кухонную стойку, все еще не отрывая взгляда от Эдди.

Облегчение он почувствовал, только когда брат наконец повернулся и вышел из комнаты. Но стоило его шаркающим шагам затихнуть в верховьях лестницы, Эдди обволокла пустота кухни. Он остался на первом этаже совсем один. В витражном окне, распластанном по стене, плескался свет от люстры, и цветастая геральдическая лилия на нем сияла, будто за ней пламенела свеча. Фарфоровый заварочный чайник с петухом, надувшийся на самой верхней полке за стеклянной дверцей серванта, вытаращил на Эдди керамические глаза.

Даже заварник до него добрался. Эдди потер лицо, помассировал виски. Дом молчал — в отличие от его разыгравшегося воображения. Почему он никак не мог избавиться от этого чувства?

Эдди поднялся и закрыл дверь, ведущую в гараж. Он постоял на пороге между кухней и гостиной, затем подошел к подножию лестницы. Брат о чем-то пререкался с родителями. Эдди прислонился к старинным часам. Вслушиваясь в их ровное тиканье, он следил за мерным покачиванием маятника. В соседней комнате все не унимался жужжащий слепень.

— Да схожу я скоро в продуктовый, Маршалл! — раздался сверху мамин голос.

— Мам, я не о том…

— Значит, я вообще не понимаю, о чем ты, — ответила она. — И будь любезен, сойди с кучи мусора, который я только что вымела.

— Да пожалуйста. Короче, я пытаюсь сказать…

— Маршалл!

Эдди представил, как отец открывает дверь кабинета и, сгорбившись, прямо в кресле на колесиках выкатывается в коридор.

— Мы что, похожи на людей, которые хотят еще раз послушать про твои чертовы «поп-тартсы»?

— Пап, да я не говорю о…

— Маршалл, — начал отец. — Ради всего святого, может, хватит? Мы не в «Том и Джерри». Прекрати эти глупые детские выходки хотя бы на время. И сегодня вечером, раз уж мы заняты, думай и веди себя как нормальный человек, понял?

Мама что-то тихо заговорила — не разобрать. Вероятно, она просила отца успокоиться. А вот слова Маршалла Эдди расслышал достаточно хорошо:

— Знаешь что, пап? Да пошел ты!

Маршалл затопал вниз по лестнице. Отец кричал что-то ему вслед. У подножия лестницы Маршалл остановился, тяжело дыша через нос. Его лицо горело, нижняя губа морщилась и дрожала. Эдди отступил и перебрался за часы, пропуская его.

Маршалл молча наблюдал за ним. Заговорил он почти шепотом:

— В этом доме ведь есть ты. Вот же. Но ребенком папа называет меня? Это меня он считает странным? — Сжав кулаки, он уставился в потолок. — Знаешь что? Заколебало. На хрен это место. И семью — на хрен.

Броуди

На том и порешили: Броуди может вернуться — уже сегодня, — если не расскажет об их встрече ни единой душе. Это все, что Элиза ему выдала. Когда он попросил показать ее комнату, она ответила, что предпочитает спать на диване. К счастью, для такого ребенка, как Броуди, этого объяснения было достаточно.

Утром Броуди явился на задний двор на полчаса раньше назначенного. Он постучал в окно, оставив на стекле грязные пятна. Элиза указала на воображаемые часы на запястье, сгребла волосы обеими руками и изобразила, будто рвет их на себе. Она открыла дверь, но сетку придержала, указав на его все еще босые, грязные ноги.

— Либо так, — твердо сказала она, — либо никак.

Элиза начисто вытерла окно и дважды гоняла его обратно к разлегшемуся у дома шлангу — чтобы он наконец полностью обмыл ноги. Во второй раз она потребовала, чтобы он сделал это под «струей» (чем несколько его озадачила). Когда его ноги, включая подошвы, показались ей достаточно чистыми, а кожа порозовела от мощного потока воды, она бросила ему полотенце и, пока он вытирался, заставила ответить на продуманные накануне вопросы.

— С кем ты разговаривал вчера вечером? Ты кому-нибудь рассказывал обо мне? Кто знает, где ты был вчера и где ты сейчас?

— Нет.

— Что нет?

— Все нет. Я никому не говорил. Тетя на работе — вот я и здесь.

— Почему ты не в школе?

— Я на домашнем обучении. Тетя не верит в Хеллоуин. Она забрала меня из школы в прошлом году, после того, как мы испекли кексы с тыквенными головами и украсили расписание летучими мышами. Ты меня впустишь?

— А ты никому обо мне не рассказал?

— Не-а.

— Ты шпион?

— Да.

Она задумалась. Вероятно, услышать такой ответ было безопаснее всего.

— Входи.

Как только он оказался внутри, Элиза поняла, что на самом деле едва ли контролирует мальчика. Это было все равно что голыми руками управлять диким козлом. Броуди бродил по комнатам, открывал шкафы и ящики, жевал лед из морозилки и настаивал на том, чтобы включить вентиляторы и посмотреть, с какой скоростью они вращаются. Он включил телевизор, прибавил громкость и поскакал в другую комнату, все еще слушая передачу. Она вносила предложения, останавливала его, когда он перегибал палку (например, собирался кататься по перилам, представляя, что пол — это лава), — в общем, чувствовала себя нянькой, бегающей за малышом.

Удержать его подальше от спален Элизе не удалось. Он попрыгал и покатался по простыням родительской кровати, повосхищался — как круто! — плакатами дэт-метал групп, развешанными в комнате Маршалла, удивился обстановке в спальне Эдди — все открыто? Даже ухватив его за воротник, Элиза не могла помешать Броуди скакать между комнатами мальчиков, спотыкаясь о раскиданное по полу грязное белье.

— А тут есть игры? — спросил он, пробегая пальцами по клавиатуре компьютера Маршалла.

Броуди хватал все подряд.

Вот и все. Она ни за что не сможет убрать все следы. Он заходил в каждую комнату — и постоянно переставлял вещи. Столько вещей! И вот как ей вернуть все на свои места? В прошлый раз она едва ли отыскала все оставленные им отпечатки.

— У моего кузена есть Duck Hunters и Alien Invaders. Я играл, когда был у него в последний раз — он живет в Чалметте, на другом берегу реки, рядом с большими нефтезаводами. Давай посмотрим, что на нем есть? Как он включается?

— Никак.

Здесь Элиза не собиралась идти на компромисс. Она ни за что не позволит ему приблизиться к этой непонятной, издающей странные звуки технике. Именно ей придется исправлять все, что Броуди задумал натворить, — а она в этом совсем ничего не понимает и просто застрянет. Она подумала о Маршалле: о его острых лопатках, драконьими крыльями выпирающих из-под рубашки, о массивных костяшках его пальцев — нетрудно было представить, как, вернувшись домой и обнаружив, что с его компьютером что-то не так, он в гневе пробивает в ее стене дыру.

— Тебе пора уходить, — сказала Элиза.

— Но ты сказала, что я могу остаться, пока часы внизу не заухают как сова.

— Ты уйдешь сейчас.

— Я могу уйти, когда захочу.

— Нет, не можешь. Убирайся.

Ее глаза сверкнули свирепой непоколебимостью — она поняла это по взгляду Броуди. Он смирился со своей судьбой, повернулся к двери и, повесив голову, вместе с Элизой поплелся к выходу.

Жизнь и ее недостатки

На следующий день Элиза увидела его в окно гостевой спальни: он шел вдоль дамбы, выбившийся из его причудливой стрижки «под горшок» чуб подскакивал в ярком свете. Под мышкой он нес упаковку чипсов «Доритос» и настольную «Игру в жизнь».

Она открыла окно и позвала его:

— Эй! Привет! Иди сюда!

Он обошел вокруг дома, снова помыл ноги под водой из шланга, а затем скорчил рожицу и насупился, прижав подбородок к шее, — все еще дулся за вчерашнее.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут.

С набитым его «Доритос» ртом она пробубнила:

— А это не твое дело.

Чем меньше он будет знать, тем лучше. Насчет этого неумолчно ворчащий в ее голове голос был прав — а вот то, что он захлебывался протестами по поводу ее решения снова впустить Броуди, Элизу не остановило. Весь долгий вчерашний вечер она слушала, как под ней проживают свои жизни Мейсоны, ждала, когда они наконец лягут спать, и знала, что завтра в доме воцарится привычная мертвая тишина, которую после полудня прогрызет будничная рутина его жильцов, как знала и то, что день будет похож на день, час — на час, неделя — на неделю. Она так больше не могла.

Элиза велела Броуди высыпать содержимое «Жизни» на обеденный стол. Когда он это сделал, она обнаружила, что большая часть фишек отсутствовала, а ярких игровых денежных купюр не было в помине. Но даже если бы набор был полным, партия все равно едва ли состоялась бы: зона «среднего возраста» на картонном поле, видимо, долго пролежала на солнце и выцвела так, что большая часть надписей стала совершенно нечитаемой. Элиза покосилась на Броуди, ожидая объяснений, но тот лишь пожал плечами, удивленный, казалось, не меньше нее.

— Пошли исследовать дом? — предложил он.

— Я думала, ты хочешь поиграть в настольную игру.

— У тебя классный дом.

— И я и так знаю, как он выглядит.

— Ну и ладно, пойду исследовать сам.

— Еще чего, — отрезала Элиза. — Снова будешь двигать все, переставлять и включать технику. Вчера ты такой бедлам устроил, помнишь? Повсюду. За совсем короткое время. А я потом целую вечность наводила порядок.

Броуди вздохнул:

— Почему ты все время все поправляешь? Постоянно ставишь вещи обратно и убираешься. Тебя родители заставляют?

Элиза не знала что ответить.

— Даже мой дядя не так помешан на уборке. — Броуди вытянул шею, поглядел на люстру, затем повернулся в кресле и принялся рассматривать антикварный сервант. — Ты тоже на домашнем обучении?

— Нет, — ответила она. — Хотя да. Типа того. Я просто больше не выхожу.

— А твои братья? — не унимался Броуди.

— Они мне не братья. — Не следовало этого говорить. Но мысль о вранье и увиливании вдруг показалась ей страшно изматывающей.

— А… — Броуди чуть замешкался. Он оглядел развешанные по стенам фотографии. — Мне как раз было интересно. Ты так жутко выглядишь. Волосы у тебя грязные. Ты как будто из-под земли вылезла. Я не мог понять, почему тебе позволяют так выглядеть.

Элиза пригладила волосы. Она и не думала, что все настолько плохо.

— Ты наказана? Поэтому ты сидишь здесь одна?

— Нет, — возразила Элиза. Почему-то вопрос задел ее. — Нет. Я здесь, потому что хочу. И никто меня ни к чему не принуждает. Никто даже не знает.

Что она творила?

— Правда? — вылупил глаза Броуди, откинувшись на спинку стула. — Ты тоже пробираешься в дома?

— Что? — не поняла Элиза. — Нет! — Она прищурилась. — А ты что, только этим и занимаешься?

— А в соседние дома ты забиралась? Ты не постоянно здесь живешь — в других домах тоже? — Он повертел головой. — А где еще?

— Нет. Это мой дом, — ответила она, — в нем я и живу. И все же, в скольких домах ты побывал?

Броуди не ответил. Он уставился на нее в детском восторге, разинув рот и вскинув брови.

Какая-то ее часть умоляюще скулила: Нет, держи это при себе! — но Элиза проигнорировала ее, уступая теплому, дрожащему порыву. Сейчас на нее смотрели горящие восхищением глаза. Кто-то хотел узнать о ней больше, кому-то было не все равно. Она пряталась месяцы — месяцы! — забыв, каким живым чувствует себя человек, которого видят. На которого реагируют.

— Хочешь, я покажу?

Экскурсия по дому

Элиза привела его на чердак, к своему закутку под фанерным полом, где она спала между балками прямо среди разбросанных вещей, и уставилась на него в ожидании реакции.

— Да ладно! — воскликнул Броуди. — Ты правда тут спишь? Тут ты и живешь? Кто-нибудь еще знает? — Он спрыгнул в ее убежище, наклонился и с недоверием начал перебирать вещи. — Это твое? Да это же мусор!

— А вот и не мусор.

Он покрутил в руках рулон туалетной бумаги, заменявший ей салфетки, затем бросил его и поднял пакет, в котором остались только крошки.

— Самый настоящий мусор!

Однако мнение Броуди изменилось, когда она показала ему лаз, узкий проход, ведущий в темноту между стенами дома. Их лиц коснулся просочившийся в щель сквозняк. Мальчик отошел на пару шагов. Пока его любопытство боролось с инстинктом самосохранения, он с опаской наклонился вперед.

— Ты спишь так близко, — заметил он. — Не боишься упасть?

— Смотри.

Элиза опустилась на колени и полезла в темную пасть стен. Ее ноги, ведомые опытом, легко нашли проем, который мальчик мог только вообразить. Извиваясь, она скрылась с глаз. Чем дальше она отползала от света подвешенной на чердаке лампочки, тем гуще становились тени вокруг. Лицо Броуди теперь было похоже на бледную, гримасничавшую высоко над ней луну. Его фигура делалась все меньше и меньше, пока Элиза не отвернулась и Броуди вовсе не исчез из поля зрения.

— С тобой там все в порядке? — крикнул он ей сверху. Его голос глухим эхом отскакивал от деревянных ребер дома. — Ты меня слышишь?

Она погрузилась в тишину, прерываемую только шепотом воздуха в вентиляционной трубе взгромоздившегося неподалеку кондиционера. Рукой она держалась за теплую водопроводную трубу, чувствуя беснующийся в запястьях пульс.

Голос продолжал стонать: Что ты наделала? Сдала с потрохами все, что можно. Свой дом. Дом мамы и папы. Незнакомому мальчишке. Ты все разрушила — зачем?

Чем больше она расскажет ему, тем труднее ей станет удерживать то, за что она так боролась. Чем честнее будет Девочка из Стен, тем в большей опасности окажется. Тем невидимее ей придется сделаться. Желание спрятаться и улизнуть от Броуди никогда не покидало ее. Всякий раз, когда он сворачивал за угол в другую комнату, возникало искушение отступить. Она могла сбежать и оставить его в любой момент, и он, как слепыш, бродил бы по коридорам и звал ее. Делов-то — бросить его посреди большого, темного и такого пустого дома. Пусть бы звал — все равно что общаться с призраком.

Она уже успела пробраться в глубокое застенье. Было еще не поздно забыть о нем. Закрыть глаза и проснуться следующим утром в перезапущенном мире. Но девочка уже попыталась сделать это — в первую же ночь после возвращения домой, когда спала на куче чужих летних вещей на старом холодном чердаке. Не вышло.

Теперь Броуди знал ее дом, знал о потайном пространстве между стенами. Видел ее скудное имущество и вещи ее родителей, хранившиеся в укромном уголке под половицей. Ей негде было спрятаться — по крайней мере, от него.

Сама загнала себя в угол.

Сама.

И сама крикнула ему из темноты так громко, как только могла:

— Эй, Броуди! Меня зовут Элиза!

Кто она

Она была наполовину мертвой и вместе с тем все-таки живой. Она проигрывала, но не сдавалась. Мир вращался без нее — она была лишь отголоском.

Девочка из Стен была всего лишь девочкой, затерянной в комнатах дома — этого самого дома. Она чувствовала себя пауком с оторванными лапками посреди разорванной паутины. Вздрагивающим от шагов и завывания ветра.

Девочка из Стен была всего лишь девочкой, не имевшей понятия, когда она станет достаточно взрослой, чтобы признать, что потеряла маму и папу и никогда их больше не увидит. Она совершенно не представляла, как может вырасти когда-нибудь в такую девушку.

В стенах все оставалось неизменным. В них витали бесконечные, холодные пылинки когда-то теплой кожи ее родителей. Девочка жила в этих стенах, потому что больше их нигде не осталось.

Девочка из Стен хотела жить, но делать это ей приходилось очень осторожно, ведь каждый день был шагом через пропасть. Каждый день ветви под ее ногами гнулись, угрожая сломаться. Ей нужно было быть осторожной, иначе она их потеряет.

Все это Элиза рассказала Броуди в тот день, пока он гостил у нее. Она говорила и говорила, не умолкая, водила его по дому и показывала все свои тайные убежища.

Она раскрыла ему все уголки, сдала себя целиком. Рассказала, кем она была и кем стала. Рассказала и ему, и себе.

Затерявшиеся вещи

Когда она закончила, Броуди закрыл глаза и покивал, пару раз мотнув подбородком. Остаток того утра он помогал Элизе обыскивать дом. Аккуратно переставляя предметы, поднимая диванные подушки, заглядывая под комоды и за задние стенки шкафов, они искали затерянные на просторах дома вещи. В итоге Броуди нашел. Свежий взгляд — хорошее подспорье.

Они подняли и откинули металлическую решетку похожего на небольшой сундук вентиляционного отверстия в полу библиотеки. На дне отдушины лежала истершаяся по краям и пыльная синяя кожаная закладка. Если только Элизе не изменяла память — она принадлежала папе. Броуди протянул ей находку, и Элиза стиснула ее, будто теплую, живую руку.

— Я не помню своих родителей, — поделился с ней Броуди. — Но мне нравится, что у меня остались их вещи.

Элиза сунула закладку в карман джинсов, все еще сжимая ее в ладони.

Новые вещи

Всякий раз он приходил с припасами, как он сам их называл, cпрятанными в большой грязно-синей сумке у него на плече.

Он принес ей бусы с карнавала Марди Гра и маленького плюшевого мишку. Принес пластиковый магазинный пакет с собранными им на берегу дамбы камнями. Принес игры: «Сокровища на чердаке» и шахматы. Принес сухие, а также свежесорванные листья и шишку магнолии, покрытую гладкими красными семенами. Принес старый миниатюрный пластиковый водяной пистолет, потрескавшийся от жары, и полупустой флакон жидкого серпантина, который она не позволила ему использовать даже во дворе.

Он приносил полезные вещи: Листерин[13], салфетки и женский дезодорант. Приносил и абсолютно не нужные: солнцезащитные очки, воланчик, набор ржавых ключей и велосипедный звонок. Последние она отдавала ему обратно. Иногда, уходя, он забывал их забрать. Иногда, переночевав с ними в своем убежище, она передумывала и оставляла их себе. Эта судьба постигла, например, антикварный секундомер, флакон ярко-синего лака для ногтей и миниатюрный кактус, который она пристроила в пятно света из чердачного окна, притаившееся за большим рождественским венком.

Он приносил еду: банки с фасолью и персиками, пачку крекеров «Ритц», пару мандаринов прямиком с дерева с черными пятнышками на кожуре. Приносил хлопья, но постоянно невкусные, как бы она ни причитала: «Ты правда думаешь, что я хочу еще овсянки с изюмом?» Приносил бесполезную еду:

— И что мне делать со смесью для пирога, Броуди?

— Приготовить пирог?

— Я не могу печь пироги, Броуди.

— Ну и ладно, я все равно не хочу сейчас пирога.

Он приносил хорошие вещи. Дорогие вещи. Например, приставку Gameboy с картриджем Mortal Kombat II.

— На случай, если станет скучно, — пояснил он.

— Твоя? — спросила Элиза. — Явно не новенькая. — Она включила игру, и маленький индикатор питания на краю экрана засветился ярко-зеленым. Отблески света пробежали по голове серебряного дракона. — Класс!

— Я ее уже прошел, — похвастался Броуди. — Берегись ниндзя, который появляется ближе к концу, — он плюется ядом.

— Спасибо, — сказала Элиза. Она повторяла это каждый раз, каждый день, когда он наведывался к ней. От этого полузабытого чувства, когда что-то делалось только ради нее, по затылку расползалось странное покалывание. Давненько она этого не ощущала.

На исходе утра они вместе убирались, стараясь вернуть все на свои места, но дом все равно был изгваздан следами чужого присутствия. Маленькими следами, большинство из которых исчезало к возвращению Мейсонов. Иногда они не сходили по несколько дней, а иногда пятнали дом дольше, оставаясь незамеченными. Отпечатки ног на другом конце двора. Небольшая лужица вокруг свернувшегося у дома шланга. Следы от пальцев на дверной ручке. Элиза и Броуди могли целый день ничего не делать, могли сидеть перед телевизором от скворцов до кардинала — следы все равно оставались.

Его любопытство им на руку не играло. Как-то раз Элиза оставила его одного — и он принялся рыться в контейнерах для хранения вещей и в ящиках стола. Дом был гораздо больше того, где он жил. С множеством укромных уголков, комнат, альковов, закоулков и шкафов, которые ему не терпелось обследовать. С множеством разных предметов: таких, которых у него никогда не было, и особо секретных, которые были спрятаны в глубине ящиков.

Если это будет продолжаться — эта дружба, — Девочка из Стен просто не выживет.

Обитателям стен нужно приспосабливаться, нужно извиваться в собственном доме, прогибаться, быть тоньше воздуха. Не все на это способны.

Иные могут попытаться, но и они довольно скоро потеряют над собой контроль. И наследят.

Все тайное рано или поздно становится явным.

Возвращение домой

Что-то не так.

Он не на своем месте.

Иногда перемены можно не заметить, забыть о них, едва осознав. Чуть сдвинутая кружевная салфетка на маленьком столике в прихожей — мелочь, мать или отец бессознательно поправят ее, проходя мимо. Но некоторые изменения очевидны. Первое, что бросилось ему в глаза, — переместившийся пульт от телевизора. Обычно, по настоянию отца, он лежал на журнальном столике у дивана.

Маршалл задержал озадаченный взгляд на пустой столешнице, чувствуя себя немного преданным. Потом он все же сдался и решил воспользоваться кнопкой питания на боковой панели телевизора.

Черные кнопки прятались за рамой. Маршалл нащупал панель и принялся нажимать их одну за другой в поисках нужной. Прикоснувшись рукой к телевизору, он почувствовал тепло. Тепло — будто от живого существа. Будто он работал весь день.

Маршалл включил телевизор. Убавил громкость. Выключил.

На крыше

Они сидели на крыше в глухой ночи и смотрели на облака. Броуди всегда приходил в безопасные будние часы и по воскресеньям, когда Мейсоны отправлялись в церковь. Поздние встречи были исключены — вечерами дом не пустовал. Но сегодня все было иначе. Вчера мистер Ник прочищал водостоки и забыл убрать лестницу — грех не воспользоваться таким идеальным путем на крышу. Было уже за полночь, но Броуди не хватились бы дома: его тетя работала в ночную смену в аптеке, а дядя, если бы и объявился сегодня вечером, не стал бы утруждаться и заглядывать к нему — никогда не утруждался.

Забравшись, они опрыскались репеллентом. Горькие брызги попали в рот — и они выплюнули их на землю прямо с крыши. Неприятно, но неизбежно — летние ночи принадлежали насекомым. В последний раз мистер Ник подстригал газон две недели назад — трава внизу просто кишела ими: мотыльками, комарами, сверчками и черной саранчой с десятками мелких глаз — а в общей сложности их, наверное, были тысячи. Элиза и Броуди пшикали на себя из баллончика до тех пор, пока от них не стало прямо-таки разить репеллентом — зато теперь можно было не лупить себя по коже, едва почувствовав зуд. Единственное, о чем волновалась Элиза, — не будет ли запах настолько сильным, что Мейсоны унюхают ее присутствие.

Броуди жевал арахис из банки и водил пальцем по небу, показывая знакомые ему созвездия.

— Видишь вон ту яркую звезду и большую рамку вокруг нее? А за спиной прямо до луны тянется хвост?

— Вроде бы, — присмотрелась она. — Да, вижу.

— Это Годзилла.

Все еще пышущая жаром полуденного солнца черепица, на которой они расположились, напоминала грубую, зернистую наждачную бумагу, но чтобы стесать кожу, нужно было хорошенько поелозить по ней — они же сидели неподвижно, а на ощупь крыша была не жестче черного резинового покрытия парковых детских площадок. Элиза была вне стен, но дом держал ее крепко, протянул невидимые ветви и оплел. Она не покидала его. Где-то рядом ухнула сова, а когда фары проезжавшей мимо машины мазнули по переднему двору языком света, Элиза разглядела в развилке дуба её взъерошенные перья.

Настала ее очередь вглядываться в небо и показывать Броуди известные ей созвездия.

— Видишь большой прямоугольник с вытянутыми углами? Это Орион. Когда-то он был великим охотником. А вон там — его лук. И его пояс с ножом. Он был очень выдержанным и терпеливым и мог поджидать добычу целыми днями, лежа на животе в поле — в таком, как наше, например, — или притаившись в ветвях дерева, или засев на крыше. И охотился он на чудовищ. Он наловил их столько, что боги вознесли его в ночное небо, чтобы он мог вечно охотиться под покровом темноты.

— Он мне нравится, — поделился Броуди. — Он прямо как я.

— По-моему, он больше похож на меня.

— Думаешь? — Броуди сунул в рот еще одну горсть арахиса и пожал плечами. — Ну ладно, на тебя тоже.

Элиза улыбнулась, вытянула ноги и, подставив локоть, откинулась на покатую крышу.

— А вон тот ковш — Большая Медведица. Видишь?

— А что такое ковш? — поинтересовался Броуди.

— Ну вот же, я показываю. Смотри.

— Вижу, но что это?

— Это…

— Это какое-то чудовище, да?

— Нет. Это, ну, как бы…

— Да ладно, да чудовище же.

— Вовсе нет!

— Пусть Орион присмотрит за этим ковшом. — Броуди изобразил, будто целится в небо из лука и присвистнул, выпуская стрелу в созвездие.

Вокруг шелестели деревья. Ночь была тихая, по реке медленно дрейфовал нефтевоз. Мейсоны, наверное, мирно спали под крышей, не подозревая о происходящем на ней. Если до них и доносились приглушенные отголоски разговоров, они могли списать их на что угодно — на вопли соседей в полумиле отсюда или крики проплывающих мимо матросов. В эту ночь у Элизы словно был собственный дом на крыше. И она принимала гостей. Она рассказывала Броуди о Геркулесе и его двенадцати подвигах, о чудовищах, которых он убил, чтобы доказать, что изменился и стал хорошим человеком, — и чувствовала себя дома.

Под крышей

Эдди не мог уснуть и прислушивался к дому.

Его слух обострился так, что он различал почасовое курлыканье певчих часов и тихое отцовское похрапывание в коридоре. Комната была распахнута перед ним: проще простого — приподняться и осмотреть ее всю. Эдди не знал, как долго это будет продолжаться. Сегодня отец зашел к нему, чтобы попросить помочь с чем-то в сарае. Он оглядел комнату, сжал губы в тонкую линию, но ни слова не сказал о том, как Эдди ее выпотрошил. Эдди удивился, что отец даже не поинтересовался. Не то чтобы он знал, как ответить, но, быть может, вопрос направил бы его мысли в нужную сторону.

Не успел Эдди заснуть, как его разбудили усталые голоса ссорящихся в спальне родителей. Они не кричали, но он и без того понимал, когда они ругались. По мере приближения лета родители, все в мыле, наращивали темпы дневных работ, и остановить это раскрученное колесо не представлялось возможным. Возвращаясь из офиса, мама бросала туфли прямо у входа в гостевую спальню и, ворча, кидалась работать. Отец на весь дом вопрошал, кто прикасался к классному журналу. Приближался сезон ураганов, и мама сетовала о необходимости быстрее разбираться с продажами недвижимости. Приближалась и летняя школа, нависая над отцом нелегкими рабочими буднями. Пол гостевой спальни продолжал мучить их куда дольше, чем они рассчитывали, но родители не теряли решимости выкрасить к концу месяца еще и стены. Эдди разбудило это их сонное, гневное, вибрирующее в воздухе напряжение — он всегда был чутким к такого рода вещам. А родители, казалось, так давно не знали ни отдыха, ни сна, что это едва ли его удивило.

Потом Эдди не мог уснуть из-за раздражающего стучания Маршалла по клавиатуре и стонущих вздохов процессора. Через час бессмысленного лежания Эдди захотелось встать, потянуться, походить по комнате, посидеть у окна, но он боялся, что Маршалл снова услышит его шаги. Наконец брат выключил компьютер. Под дверью ванной вспыхнула тусклая полоска света. Эдди задремал. Он то проваливался в сон, то снова просыпался, а дом вокруг него жил.

Надвигающийся сон размывал звуки. Мерещащиеся ему шаги могли оказаться барабанящими по стакану с водой пальцами, или распахивающимся окном, или порождением его дремоты. Или чьими-то мерными голосами. Ему казалось, будто кто-то притаился за дверью, прислушиваясь, не замедлилось ли его дыхание.

В мифологических и фэнтезийных книгах, которые он читал, никогда не срабатывали простые объяснения. Можно было залезть под корни дерева или в щель недалеко от главного входа в пещеру — и очутиться в совершенно другом мире. Земная твердь могла проваливаться из-под ног, мох — оказаться живым существом, а под горами процветали целые империи. В детстве Эдди любил воображать, что наука может объяснить только часть происков природы, а за остальное отвечают боги, восседающие на пышных облаках, да гоблины, раскочегаривающие и плавящие земную мантию под его ногами.

Он отбросил эти мысли. Он же стал подростком. Хотя помнить об этом ночью было особенно трудно.

Средняя школа подползала к концу. Эдди понимал, что должен измениться, должен стать таким же, как его одноклассники. В старой школе на северном побережье он сидел в дальнем углу класса, а обедал за отдельным столиком, примостившимся вплотную к стене у торговых автоматов. Тем не менее на переменах он мог даже перекинуться с кем-нибудь парой слов. В основном — с более застенчивыми мальчиками, которые выковыривали гусениц из облепленного листьями ствола каменного дерева[14]. Но с ребятами из новой школы его ничего не связывало. Не было общего прошлого, стирающего стены между людьми.

Завтра ему снова идти в школу к одноклассникам, которые, казалось, всю жизнь были подростками. То, как они болтали перед занятиями, рассказывали про выходные, делились планами… Они говорили почти как взрослые. Он был другим. Последние пару лет он не спешил расти и теперь не мог так просто нагнать их.

Эдди перевернулся и уставился на медленно вращающийся под потолком вентилятор. Некоторое время он следил глазами за одной из лопастей, поигрывая резинкой боксеров. Он просунул руку чуть глубже, распластав ее по бедру. Он мог бы сделать это, он научился, — и это помогло бы ему заснуть. Ввело бы в дрему достаточно глубокую, чтобы он снова из нее не вынырнул. Но даже если он перевернется на бок и положит подушку на лицо, чтобы скрыть, насколько возможно, вздымающееся одеяло, он все равно будет чувствовать, будто за ним наблюдают. Он просто не мог думать ни о чем другом.

Эдди сел и вгляделся в щель под дверью, ведущей в коридор. Маршалл был прав — пора стать нормальным. В комнате был только он. Пора отбросить эти детские мысли. Покончить с воображаемыми страхами. Прямо сейчас, этой же ночью, в этой же спальне. Утро всегда начиналось с ночи, и следующее начнется с взросления.

Его старые книги, те, что исчезли, — должно быть, их забрали родители или брат в знак того, что Эдди пора вырасти. Простое объяснение. Он никогда не спрашивал и не будет спрашивать, но наверняка так оно и было. Все те звуки, которые, ему казалось, он слышал, те чувства, которые он испытывал, были просто фантазиями. Их не было. Не могло быть?

Подобные мысли и делали его странным. Эдди перестал бы быть чудным, если бы мог отринуть их. В книгах тоже встречались такие персонажи: Румпельштильцхен был странным, Голлум был странным. Чудные обращались чудовищными. Ненавидимыми. Одинокими.

3

ТЕМА: Видел твой пост

Я верю тебе. Я понимаю тебя. Понимаю, возможно, лучше, чем кто-либо.

Я знаю — никто не слушает. Я проходил через это в юности. Рассказал родителям — и они решили, что я все выдумал. Рассказал одноклассникам — и они посмотрели так, будто у меня только что вторая голова выросла. Я даже пастору рассказал. Долгое время я уговаривал себя, что это просто мое воображение. Но знаешь что? Все признаки были налицо.

Вещи пропадали. На чердаке что-то скреблось. Закрытые с вечера двери наутро оказывались нараспашку. В воздухе витали странные и неожиданные запахи. Пустая комната разражалась кашлем. Ковры подворачивались, хотя дома никого не было. В конце концов я перестал рассказывать — это доводило маму до слез, она считала, что я специально ее пугаю.

Но зачем бы я стал выдумывать такое?

Я понимаю, как тяжело носить бремя этого знания. Ужасно и пугающе. Одиноко. Чувствовать их присутствие в своем доме. Ничего, что я взял на себя смелость связаться с тобой по электронной почте?

Хотел дать знать: понадобились годы, но я научился с этим разбираться и, если хочешь, могу помочь. С тем, кто в курсе, обсуждать такие вещи безопаснее. Я вижу, ты не промах. Но еще, не в обиду будет сказано, ты юн.

Первое, что нужно запомнить: думай, о чем говоришь вслух. Если они рядом, они могут подслушивать. Поймут, что ты знаешь, — и положение твое шатко.

Расскажи мне о своем доме. Сколько комнат? Не забудь про подсобки. Лестницы? Чердак? Подвал? Домашние животные? Малоиспользуемые комнаты? Какие звуки ты слышишь? Какие вещи находил передвинутыми? Каких не находил вовсе? Делись всем, что замечаешь. В подробностях. Будь внимателен. Дом разверзнется перед тобой — надо только вглядеться.

Не все способны видеть то, что видим мы. Не все могут осознать, что происходит. Люди бывают достойными и не достойными доверия. Разберись, кто есть кто. Меня можешь смело причислять к первым.

Дж. Т.

Рекламная пауза

Семья, улыбаясь во все тридцать два, готовила на террасе барбекю. Но уже через несколько секунд кадры с родителями и тремя детьми сменились грозой. Деревья во дворе закачались, по экрану принялся хлестать косой дождь. Перекрывая шум ливня и завывания ветра, бестелесный низкий мужской голос изрек: «Вот почему важно защитное покрытие».

Последовал крупный план деревянного крыльца — надутые синие дождевые капли разбивались и разлетались, не способные прорваться сквозь формулу Защитника Террас. У грозы не было ни единого шанса. Стоило ливню стихнуть, солнце снова озарило и обогрело двор, и семья как ни в чем не бывало вернулась к грилю.

Элиза видела эту ужасную рекламу бессчетное количество раз. Она развлекалась тем, что вглядывалась в спрятанные на задних планах детали, которые, как ей казалось, не предназначались для зрительских глаз. Например, на этот раз она успела рассмотреть, что было позади ярких сарафанов и рубашек-поло по-рекламному счастливого семейства — еще более яркая миска с фруктовым салатом из мускатной дыни, арбуза и даже вишни.

— Вот же ж, — протянула Элиза. — Так хочется фруктов!

— А здесь что-нибудь есть? — живо включился Броуди.

— Нет, — ответила она. — Есть яблоки, но они заметят их пропажу. А виноград они давно перестали покупать.

— Хм… — Броуди задумался. Он сел рядом с ней на диван и принялся ковырять мозоль на пятке. — Знаешь, — наконец нашелся он, — в саду есть арбузы.

— Уже? — удивилась Элиза. — Миссис Лора посадила их совсем недавно. Ты уверен? В любом случае мы не сможем сорвать даже один. Она наведывается в огород каждый день после работы. Она сразу заметит.

— Может, она подумает, что их съело какое-нибудь животное? В других дворах я видел разломанные арбузы. Думаю, их тырят еноты.

— Представляешь, какой беспорядок мы устроим? Сок будет повсюду, и стол станет липким.

— Тогда давай есть прямо на грядке!

Отдать швартовы

Воздух везде одинаковый. И свет одинаковый, и тени. Элиза напомнила себе об этом, когда, до максимума выкрутив громкость телевизора, они вышли из комнаты. Это помогало ей настроиться — боевые кличи Зены, королевы воинов, были слышны даже на пороге задней двери. Слышный из недр дома звук заземлял ее. Первый выход на улицу ранним летним южнолуизианским днем всегда был опьяняюще неприятен.

Жара буквально впилась в тело, будто обжигающий дым от невидимого огня. Сразу за дверью их встретил оглушительный рев цикад. Затылок Элизы покрылся испариной, не успела она спуститься по кирпичным ступеням заднего крыльца. Трава была теплой и влажной от росы. Она ступала по ней, ожидая, что следующий шаг обернется вгрызшейся в пятку колючкой или вцепившимся между пальцами огненным муравьем. Броуди шел впереди, но, заметив, что она еле плетется, вернулся, взял ее за руку и потащил за собой, будто непослушного теленка.

— Сегодня так светло, — сощурилась Элиза. — Солнце ярче обычного.

Броуди покосился на облака.

— Да не особо.

— Но жарко уж точно, — не сдавалась Элиза. Когда они приблизились к сетке высотой по пояс, ограждающей сад миссис Лоры, она спросила: — Мисс Ванда не на улице? Она на нас не смотрит?

— Кто? Эй, ты чего упираешься? Прекрати!

— Я просто…

Напыжившийся позади дом казался одновременно огромным и совсем крошечным. Она переживала, не захлопнул ли ветер дверь. Не была ли она заперта. Не оказались ли они в ловушке.

— Мне нужно проверить дверь, — почти умоляюще выговорила Элиза.

Но Броуди уперся ногами в землю и с силой потянул, разворачивая ее обратно.

— Ты уже выходила на улицу, — не понимал он. — Тебе же понравилось на крыше!

— Это другое! — заспорила она. Так оно и было. Крыша казалась просто еще одной комнатой. — Я… касалась его.

— Слушай! — Он потрепал ее по плечам, потом отпустил, вытащил из кармана резиновый молоток, который взял в гараже перед выходом на улицу, и, словно сокровище, протянул его ей. — Хочешь треснуть первой?

Прямо перед ними, у заросших кустов фасоли и помидоров лежала пара арбузов. Размером с кулак. Неудивительно, что она не видела их из дома. Они и не думали пока созревать.

— Представь, что это не арбуз, а наш огромный глупый мир, — посоветовал Броуди. — И разбей его!

Элиза не стала отвечать. Она опустилась на колени рядом с арбузом. Прохладный в тени зарослей чернозем налип на кожу, и она вдруг почувствовала себя защищенной. У мамы тоже был сад, не такой большой — она рассаживала вдоль стен дома низкорослые растения и травы и иногда даже позволяла Элизе вносить свою лепту: выкапывать лопатой ямки и поливать сад из маленького ведерка. Элиза была едва ли не младше Броуди сейчас, и вряд ли ее помощь могла оказаться такой уж весомой. Но ей нравилось знать, что она приложила руку к уходу за садом, мимо которого она проходила каждый день по пути к машине. Задняя дверь все еще была приоткрыта — до Элизы доносилось слабое бормотание телевизора, а значит, она отошла не так уж далеко. Она оглядела двор. Не слишком далеко.

Дрожащими руками она, не обрывая лозу, приподняла арбуз. Осмотрела его. Постучала по полосатому боку ногтями. Он казался плотным и чересчур тяжелым для своих размеров.

— Их не так разбивают, — влез Броуди.

— Он еще не созрел, — объяснила Элиза.

Она поднесла арбуз к лицу, и все вокруг завертелось в головокружительном, пышущим жаром вихре. Цвета стали невыносимо яркими, трава запестрела оттенками ядовито-зеленого, а небо, наоборот, побледнело. Долго Элиза здесь не протянет.

Броуди блуждал по двору. Он ушел недалеко, но в ее сторону не смотрел. Элиза присела, зарылась пальцами ног в землю, чтобы не упасть, и проводила взглядом летящую по двору стрекозу. Стряхнула запрыгнувшего на ногу кузнечика. Голова кружилась. Она почувствовала сильную боль — неужели ее бледная кожа успела обгореть, хотя на улице она провела всего несколько минут? Она встала, пряча глаза от нещадно палящего солнца, и пошла обратно. Броуди смирился и последовал за ней. Она поспешно закрыла за ним дверь. В другой комнате как ни в чем не бывало гудел телевизор. Дом не изменился. Его тусклый свет будто обдал ее холодной водой.

Середина мая. Пройдут недели, прежде чем арбуз соизволит созреть. «Ничего, — подумала Элиза, — она до него еще доберется».

Всего через несколько недель. Она снова выйдет и, под присмотром громадины дома, набьет рот его сладкой розовой мякотью.

Совещание

Эдди, как обычно, ужинал в одиночестве, но тут в столовую ввалился Маршалл с наполовину полной тарелкой и стаканом темного и густого из-за протеиновых добавок молока. Как только Маршалл, громыхнув столовым серебром по столешнице, устроился напротив, Эдди перестал есть, но глаз от тарелки не поднял.

— Маршалл? — донесся с кухни мамин голос.

— Все в порядке, — отозвался Маршалл. Проткнув картошку вилкой, он поднес ее к губам, протолкнул за щеку и принялся медленно жевать. Наконец он тихо — и с набитым ртом — заговорил: — Слушай, я знаю, что ты не любишь мою компанию, когда ты тут занят… — Маршалл покрутил вилкой, указывая на тарелку Эдди. — Но мне нужно с тобой поговорить. Так что смирись.

Эдди опустил голову, поглядывая на него из-за челки. Вчера утром по дороге в школу Маршалл откинул спинку кресла почти на колени Эдди, будто его там вовсе не было, и вернул ее в вертикальное положение только после того, как отец ударил его по бедру тыльной стороной ладони.

— У меня к тебе пара вопросов, — начал Маршалл. Он отправил в рот еще один кусок и, к удивлению Эдди, выудил из заднего кармана салфетку, чтобы, пока жует, прикрывать ей губы. Это выглядело почти стыдливо. Почти по-девчачьи.

— О чем? — спросил Эдди.

— О чем-то очень глупом.

— Ты злишься? На меня?

— Нет, — ответил Маршалл, опуская салфетку. — Ну, немного разве что. Ты жутко бесишь. И жить с тобой кошмарно, как… — Ухмылка, которая начала было расползаться по лицу брата, исчезла. — И чувства юмора у тебя ни на грош. Нет, Эдди, я не злюсь на тебя.

— А по разговору не скажешь.

— Заткнись. Да твою ж… Не злюсь я.

— Тогда чего ты хочешь?

— Поговорить! — Он вскинул руки, демонстрируя отчаяние, будто Эдди не понимал очевидных вещей. — Я хочу поговорить, — повторил Маршалл и бросил взгляд на дверь гостиной, словно ожидая увидеть там родителей со скрещенными на груди руками.

Но как бы Эдди ни надеялся их там увидеть, они беседой, похоже, не интересовались.

— Ты когда-нибудь заходил в мою комнату?

Эдди не ответил. Зачем спрашивает, раз не злится? Наверное, Маршалл соврал и, на самом деле, был вне себя. Он нахмурился, лицо его побледнело, мышцы на тонкой шее напряглись, как натянутые струны. Маршалл снова посмотрел на дверной проем, затем повернулся и, серьезный, но спокойный, заглянул Эдди в глаза.

Эдди отрицательно покачал головой.

— Ты вообще не заходишь в мою комнату? Когда меня нет?

— Нет, — ответил Эдди. Он поерзал на стуле, вжавшись в спинку. Вероятно, раньше, в детстве, он мог бы позволить себе зайти в комнату брата, но только не теперь, не в этом доме. Здесь он чувствовал себя гостем, ему бы казалось, что за ним наблюдают, даже если бы Маршалла не было дома. Но он понимал, что, озвучь он это, дело могло кончиться кулаком брата, впечатавшимся в его руку, и опрокинутой на колени тарелкой.

— Мою еду из кладовки ты тоже не берешь? — продолжал Маршалл. — Злаковые батончики, «поп-тартсы»? То, что я для себя прошу у мамы?

— Не беру. — Эдди их и есть бы не стал — батончики были суховаты, а «поп-тартсы» — такими приторными, что у него начинал болеть живот. Маршалл тем временем перегнулся через стол, воткнул вилку в спаржевую фасоль в тарелке Эдди и закинул ее себе в рот. — Не беру я, — повторил Эдди.

Брат снова обернулся на дверь и вздохнул так глубоко, что Эдди почувствовал его дыхание на своем лице. Маршалл откинулся на спинку стула и сполз — теперь они были одного роста.

— Эдди, — пробасил он, — я тебе верю.

Маршалл закрыл глаза и побарабанил пальцами по краю стола. Потом открыл их и уставился в потолок.

— Я могу сморозить глупость. В смысле, мне кажется, что это глупо… Я просто… Я не знаю. Может, ты сам мне скажешь? Это так тупо — спрашивать тебя! Но уж лучше сказать тебе, чем еще кому-то. Уж точно не маме с папой. Однозначно. Я и так прекрасно знаю, что скажет папа. Им вообще наплевать. И, ну, я понимаю, что, когда пытаюсь поговорить с кем-то, кто не в курсе всего этого дерьма, я их всем этим только пугаю, но… Я не знаю.

— В чем дело, Маршалл? — Желудок Эдди не переставал урчать с тех пор, как Маршалл вошел в комнату. «Давай уже, — хотелось ему сказать. — Пожалуйста. И уйди, наконец».

— Я хотел спросить: Эдди, ты когда-нибудь чувствовал, что кроме меня, тебя, мамы и папы в доме есть кто-то еще?

Маршалл, не мигая, уставился на него. Их взгляды сцепились, будто между ними была натянута тугая веревка. Эдди не помнил, когда такое было — чтобы Маршалл интересовался его мнением. Но он не хотел отвечать на его вопрос. Стоит ему заговорить, комната начнет расти, потолки поднимутся выше, а дверной проем отползет от него подальше. Казалось, по стенам дома, словно по человеческой коже, уже пробегали мурашки.

— Я думаю… — наконец решился Эдди и сжал салфетку на коленях. — Да. Чувствовал.

Маршалл кивнул.

— И я, — едва слышно выдохнул он.

Братья

Вечером, после ужина, Маршалл позвал Эдди в свою комнату.

— Я тебе кое-что покажу, — сказал он, усаживаясь в кресло, включил компьютер и жестом отправил Эдди в коридор. — Принеси стул из кабинета.

Эдди вернулся с синим виниловым креслом-мешком. Пока брат открывал браузер, он плюхнул кресло на пол и завалился в его обволакивающие объятия. Он вдруг осознал, что в последний раз сидел в нем еще на северном берегу, много лет назад, наблюдая, как Маршалл играет в «Марио» на старой Nintendo 64[15]. Сам Эдди боялся в нее играть — боялся, что упадет с платформы или что позади него материализуется призрак. Но следить за братом было все равно что смотреть фильм, который к тому же слышит его и реагирует на просьбы остановиться, вернуться или задержаться где-то чуть дольше.

Маршалл бросил в его сторону вопросительный взгляд.

— Я имел в виду нормальный стул.

— Мне нравится кресло, — пояснил Эдди.

Маршалл встал и закрыл дверь спальни. Потом распахнул шкаф и на мгновение скрылся в ванной — проверить за занавеской. Затем как ни в чем не бывало он вернулся в кресло — будто подобные действия были в порядке вещей. Эдди стало интересно, как долго они оба обыскивали углы.

— Короче, — вступил Маршалл, — смотри, что я нашел.

Он открыл одну из закладок, и на страницу выполз исполосованный текстовыми сообщениями форум. Слева возникли маленькие пользовательские аватары, большинство из которых являли собой всего лишь стандартный контур лица с вопросительным знаком посередине.

— Пару дней назад я разместил на этом сайте вопрос о всяких, знаешь… странностях нашего дома, которые я стал замечать. Просто описал некоторые вещи. Далеко не все. Но глянь, сколько ответов. — Маршалл прокрутил вниз — сообщений было на три страницы. — Некоторые писали по несколько раз, — продолжал он. — Но, Эдди, у меня мозг вскипел просто. Такое случается.

— Случается?

— Люди нам верят. Некоторые — например, вот этот с сыщиком на аватарке — даже утверждают, что знают о потерпевших и что у них есть ссылки на новостные статьи по теме. Когда я опубликовал пост, этот парень связался со мной по электронной почте и стал давать дельные советы. Они все клянутся, что столкнулись с той же проблемой.

— Кто-то…

— Кто-то прятался в их домах, да. Иногда очень долго. Выходил по ночам, залезал в кладовку, забирал всякое. Обычно в домах стариков, которым тяжело ходить. Парень прислал ссылку на статью об одной женщине, которая умерла, и долгое время никто об этом не догадывался, потому что свет зажигался каждую ночь. Почта стала скапливаться, газон зарос — но никому даже в голову не пришло.

— Но почему? — спросил Эдди. — В смысле, почему ты вообще подумал об этом? Что тебя навело на мысль?

Маршалл чуть повернулся и скосил на него один глаз.

— Много чего.

— Например? Ты что-то слышал? Или видел?

— Вот тебе «например». — Маршалл чуть откатился на кресле и выдвинул ящик стола. Из самого дальнего угла он достал старый зеленый пенал. Он не отрывал глаз от Эдди и даже не взглянул на молнию, которую расстегивал. Маршалл вытащил маленький сложенный перочинный нож с черной пластиковой рукояткой и раскрыл его изогнутое, зазубренное у основания лезвие с длинным скошенным носиком — он разительно отличался от маминого набора, по большей части массивных и острых кухонных ножей.

— Мама прибьет меня, если узнает, что они у меня есть, — сказал Маршалл. — Были. Их было два. — Маршалл посмотрел на лежащий в ладони нож, закрыл лезвие и протянул его Эдди, держа большим и указательным пальцами, как бы говоря: «Будь осторожен». — Я купил пару у одного парня из школы. Другой был один в один, но поменьше. У любого настоящего силовика такой есть. Нажимаешь на кнопку — и выскакивает лезвие. Они всегда лежали в этом ящике, а вчера вечером я достал пенал — а здесь только один. Мама с папой точно не брали — они бы такой разнос устроили! И, конечно, тогда пропали бы оба. А ты… ты говоришь, что в мою комнату не суешься.

— Нет, — подтвердил Эдди.

— Что ж. — Маршалл забрал нож у Эдди. — В этом доме много чего странного. И это объяснениям уже не поддается. — Он закрыл лезвие и вместо того, чтобы вернуть нож в ящик, сунул его в передний карман.

У Эдди голова пошла кругом. Кто-то ходит по его комнате, по комнате его брата, трогает и забирает их вещи. Все это время он чувствовал, что в доме кто-то был. Или что-то было. Все это время он и его семья были в опасности. Он боролся с желанием вскочить и обыскать комнату Маршалла еще раз. Даже воздух стал казаться ему зловещим.

Маршалл продолжил листать форум, а Эдди просто уставился на свои руки.

— Как видишь, с таким сталкивались самые разные люди, — снова заговорил Маршалл. — Не знаю, просто ли оно забирается в наш дом или прячется где-то в нем. Он это или она, я тоже не знаю. Но мне кажется — я почти уверен, — что оно одно. Пусть пока будет «оно».

«Оно». Не очень точное определение. Так можно было бы назвать копошащуюся в стене мышь или кошку, крадущуюся столь далеко, что не разобрать ее светящихся в сумерках глаз. «Оно» звучало как погода, как дом — как то, что вокруг, но в то же время обособленно. «Оно» не должно слушать, не должно реагировать на слова. Не должно подчиняться, когда его прогоняют.

— Как думаешь, что ему надо? — спросил Эдди. Все те звуки, которые он слышал, шаги и глухие удары из недр стен, все его пропавшие — позаимствованные? — книги, та маленькая пластмассовая ведьма и странное чувство, которое он иногда испытывал, оставаясь в одиночестве в своей комнате, — как все это объяснить? Что пряталось под столом в его день рождения? Что вылезло из-под кровати? Чьи удаляющиеся шаги он слышал тогда? И, главное, стоит ли делиться этим с Маршаллом? Как объяснить, почему раньше ситуация не казалась ему опасной? Вообще никакой не казалась. Он и не думал в этом ключе. Не осознавал.

Разве он не будет выглядеть глупо? Как он мог сказать, что все это время был уверен в мистической природе происходящего и молчал, потому что, да, мысль о ком-то потустороннем, о ком-то дымчатом, призрачном, не совсем похожем на человека, была приятной. Благодаря ей он оставался один — и не чувствовал себя одиноким, он усаживался на ковер — и пол словно поднимался ему навстречу, он входил в комнату — и что-то бесформенное молчаливо приветствовало его.

Или вдруг это все было не по-настоящему? Вдруг Маршалл решил разыграть его? А может быть, проверить, вырос Эдди или все еще оставался испуганным маленьким мальчиком? Но даже если Маршалл действительно верил в то, о чем говорил, как верил своим домыслам сам Эдди, он мог быть слишком увлечен собственной теорией. «Типичные звуки старых домов», — уверили их родители после пары первых ночей на новом месте. Может, они знали, о чем говорили? Может, они ознакомились с акустическими особенностями конструкции, со всеми балками и стенами? Может, Маршалл просто забыл, где спрятал второй нож? И даже если в доме действительно что-то было, может, они с Маршаллом говорили о разных вещах? Эдди слышал — или думал, что слышит, — одно, а его брат — совершенно другое?

— У меня пропало несколько книг, — осторожно поделился Эдди. — Не так много. Из моей комнаты. Пару недель назад. Как будто кто-то забрал их.

— Так и есть.

— Я тоже иногда слышу всякое.

— Что, например?

— Шаги. Но может, мне кажется.

— Не кажется.

— Расскажем маме с папой?

Маршалл прищурился, не отрывая взгляд от экрана. Чуть помешкав, он медленно покачал головой.

— Они нам в жизни не поверят, — отрезал он. — Если честно, что-то мне подсказывает, что чем больше мы будем уверены в своей правоте, тем меньше — они.

— Но почему бы им не поверить? — Голос Эдди дрогнул, и внезапно его охватил стыд. Ему хотелось упомянуть о пропавшем ноже — он боялся, вдруг теперь оно знало, что они в курсе, и воспользуется попавшим в его лапы оружием. Но еще он боялся, что его голос сорвется и задрожит, что он снова заблеет, будто маленький мальчик.

— А ну цыц! — прошипел Маршалл и крутанулся на стуле, поворачиваясь к Эдди лицом. Губы его знакомо скривились с одной стороны. Сколько всего отражается на лице, иногда за раз — почти нечитаемая россыпь эмоций. Но это выражение Эдди знал очень хорошо. Асимметричная ухмылка — всегда одно из двух: замешательство или презрение. Он заслужил и то, и другое.

— Ты где вообще был все это время? — вскинулся Маршалл. — Запеленался в свой воображаемый мирок и совсем выпал из реальности? Я пытался рассказать папе с мамой. Говорил, что что-то не так, что я слышу звуки, которых быть не должно, что еда пропадает. И знаешь что, Эдди? С каждым разом они поднимали меня на смех все быстрее. Папа считает, что я веду себя по-детски. Что я чудной. И вот они уже относятся ко мне… как к тебе.

Эдди поморщился.

— И дальше-то что? — гнул свое Маршалл. — Мне им про нож рассказать? И где я его взял, наверное, придется объяснять — круто, Эдди, правда? «Эй, мам, я тут купил оружие у одного старшеклассника, и, знаешь, мне кажется, то, что завелось в нашем доме, его сперло». Короче. Я к мозгоправу залететь не планирую.

Эдди задумался, вперив взгляд в пол. Он пожалел, что вообще пришел сюда, в комнату Маршалла. Надо было просто сразу сказать «нет» — еще тогда, за обеденным столом. Сказать, что ничего такого он и в помине не замечал. Рано или поздно Маршалл сдался бы и ушел. А это нечто в их доме? Может, оно бы услышало. И все осталось бы на своих местах. Эдди продолжал бы вздрагивать от ночных шорохов, а оно стало бы еще осторожнее.

— Слушай, я не то имел в виду, — начал успокаиваться Маршалл. — Ну, про тебя… Что ты странный. Я хотел сказать, что отчасти поэтому и говорю с тобой. Только с тобой, между прочим. Потому что, ну… Ты правда странный. И единственный из нашей чертовой семьи, кто не станет считать меня ненормальным из-за всего этого.

Эдди поднял голову.

— А еще, недотепа, ты мой брат. Мне больше не к кому обратиться. Все мои одноклассники — тупые уроды.

Маршалл щелкнул мышью по следующей странице форума. Какое-то время так они и сидели: Маршалл вслух зачитывал сообщения, а Эдди позади него запоминал названия новостных статей по теме. «Мужчина жил в сарае бывшей девушки». «В доме покойного пожилого человека обнаружены следы нарушителей».

— А ты не думаешь, — решил попытаться Эдди, — что в доме могут быть привидения?

— Господи, Эдди, — застонал Маршалл. — Мне и так страшно — давай хотя бы без призраков.

Эдди был перепуган не меньше, но улыбнулся. Маршалл шутил. Вполне уместно шутил. Ужасающе забавно. А еще, Эдди наконец-то стал не единственным хранителем тайны.

Брат доверился ему. Счел Эдди достойным доверия.

— Вот что мы сделаем, — наконец сказал Маршалл. — Мы, мать его, с этим разберемся. Осмотрим дом, найдем доказательства и предъявим папе с мамой. А если столкнемся с чем-то — то нас же двое. Возьмем и вышвырнем его отсюда.

— Так просто?

— Так просто. И пусть родаки выкусят. Они не станут нам помогать, пока не убедятся наверняка. Скорее, попробуют помешать. — Маршалл улыбнулся и наклонился к Эдди. — Но кто знает? Может, после они наконец-то станут к нам прислушиваться. Хоть немного зауважают. И, может, даже отвалят наконец со своими чертовыми ремонтами каждую свободную минуту.

— Ты правда так думаешь?

— Ну, зная их, сомневаюсь, — признал Маршалл. — Но ведь мы можем даже в новости попасть. Представь, как по-новому на тебя посмотрят в школе. Про нас напишут такие же статьи — но с хорошим концом. Про то, как мы выяснили, как этот кто-то забирается в дом, где прячется, и про то, как мы нашли и схватили его.

Лицо Маршалла было так близко, что Эдди мог детально рассмотреть клочковатую щетину на его щеках и созвездие прыщей над бровями. Брат взволнованно ухмыльнулся. Мышцы его шеи напряглись.

— А мы сможем? — спросил Эдди. — Ты уверен?

— Еще как! — Маршалл потрепал его по плечу. — Еще как, блин, сможем.

Гостевая спальня

Растянувшись на спине внутри стены гостевой спальни, Элиза слушала, как миссис Лора короткими мазками кисти шкрябает по плинтусу. Прошлым вечером она обнаружила на заднем крыльце ведерко краски. Брызги на жестяной крышке выдавали цвет — коричневый. Шоколадно-коричневый. Сами стены уже были выкрашены в бежевый, а отделка, значит, будет шоколадной. Останется только обновить белые оконные рамы — и комната превратится в огромный смор[16]. Элиза представила себе мамино лицо: у нее бы от ужаса глаза на лоб вылезли.

Еще кое-что, оставшееся от родителей, — персиковые стены и жемчужная отделка — было стерто. Она пока не видела результата, но предполагала, что новый слой краски окончательно похоронит под собой едва заметные очертания лошадей у самой двери, которых она нарисовала в пять лет. Родители устанавливали внизу стиральную машину, а она взяла школьные карандаши и прямо на стене изобразила трех коней — настолько реалистично, насколько смогла. Ее, конечно, жестоко наказали — отправили спать на целых два (!) часа раньше обычного. Но Элиза заранее просчитала подобные риски — и скука перевесила. И только когда обычно жизнерадостная мама, увидев ее творение, опустила голову и, сдерживая слезы, прикусила указательный палец, Элизе стало до одури стыдно — она до сих пор помнила, что почувствовала в тот момент, как ждала от мамы хоть какой-нибудь реакции, как хотела очутиться в ее объятиях и вместе с тем — подальше отсюда, подальше от нее. Дом казался таким огромным и разрушенным, а мама — такой уставшей.

Папа же сел на пол, скрестив ноги, и принялся изучать ее художества. Решение он нашел очень простое: графитовые животные не выдержат натиск обычного карандашного ластика. После его вмешательства на стене останутся разве что вдавленные очертания — следы ее усердия. Стирал он лошадей неделю с лишним — работы в этом доме никогда не занимали меньше. Элиза даже начала задаваться вопросом, уж не нравятся ли папе ее длинноногие творения с густыми веерами ресниц.

Теперь же от них не останется и следа. Раньше это испортило бы Элизе настроение на весь день, который она провела бы, оплакивая остатки закрашенных или вычищенных воспоминаний. Но у нее было настолько прекрасное утро, что разливающееся внутри тепло — сродни тому, которое остается после дремы под ласковыми солнечными лучами, — затапливало все подобные мысли. В первой — свободной — половине дня она научила Броуди прятаться. Прятаться по-настоящему, как это делала она — и он так в этом поднаторел, что найти его не удалось даже Элизе. Ни движения, ни дыхания — она почти могла бы поверить, что он вовсе не прячется, что он не заходил сегодня утром, а просто ей приснился. Броуди не было за диваном в гостиной, не было ни в одной уборной, а в пространство между стенами он забираться не хотел. («Ни за что», — сказал он ей как-то раз, заглянув в люк на потолке кладовой.) А значит, он умело использовал закоулки дома. Очень умело. Она начала обыскивать самые нелепые места: барабан сушилки, морозильную камеру — и боялась, как бы он не залез куда-то, где может задохнуться. Пришлось сдаваться.

— Ну ладно! — крикнула она. — Я сдаюсь! Ты победил! Выходи!

Самодовольно улыбаясь, Броуди выполз из-под шкафа в гостевой спальне. Оказалось, он проскользнул за него через щель внизу задней панели — эту пасть гардероб разинул, после того как Мейсоны отодвинули его от стены.

— Смотри! — Броуди подошел к Элизе и почти ткнул ей в лицо сложенными лодочкой ладонями, будто хотел показать выуженного откуда-то жука. В руках он держал куски засохшей краски, толстые и завитые, похожие на червяков с телесно-персиковыми спинками от старых стен гостевой спальни и бежевыми брюшками — от новых. Элиза разозлилась: мало того, что она продула ему в прятки, за то время, пока она его искала, Броуди успел еще и расковырять ногтями только отремонтированную стену. Но он настаивал, что всего лишь подобрал отвалившуюся краску с пола. Хотелось бы верить.

— Очень красивые, — покивала она. Завитки и правда были по-своему хороши. — Только не ешь их.

Теперь же Элиза слушала, как миссис Лора напевает за работой. Она не пыталась вывести какой-то мотив — просто мурлыкала не обремененные мелодией ноты в случайном порядке. Каждые несколько минут она, покряхтывая, вставала, делала пару шагов и снова опускалась к плинтусу. Ни мальчиков, ни даже мужа она привлекать не хотела — работа требовала слишком большой аккуратности. Малярный скотч уже убрали со стены, и теперь мать семейства Мейсонов докрашивала пропущенные участки и подправляла недочеты. Элизе нравилось проводить с ней время. Почему? Элиза объясняла это себе тем, что женщины ощущались немного по-другому, даже когда просто были рядом и не разговаривали. Возможно, дело было в том самом материнском, присущем любой матери. И любой девочке.

Был вечер среды. Завтра у мальчиков будет последний школьный день. Вероятно, им уже не задавали домашних заданий, но они все равно сидели по своим комнатам. (Или Эдди был во дворе — бродил, как обычно, между деревьями у сарая? В последнее время Элиза не старалась за всем уследить.) Мистер Ник выставлял последние оценки в своем кабинете. Дом казался тихим и почти пустым. Элиза предпочитала шумные вечера, приглушающие ее передвижения, но сегодняшнее спокойствие ее полностью устраивало. Миссис Лора снова встала, зевнула и потянулась, разминая затекшие мышцы.

Днем, перед тем как Броуди ушел, они обсуждали план дальнейших действий: как ему заглядывать к Элизе летом, когда мальчики будут дома. У них всегда были воскресные утра, по которым Мейсоны дружно отправлялись в церковь. В конце концов, будут же они уезжать то в отпуск, то на пляжи по выходным, то к родственникам на север. А может, пока мистер Ник будет пропадать в летней школе, а миссис Лора — в офисе, Маршалл найдет себе новую подработку, а Эдди… Ну, например, его отправят в летний лагерь.

В случае неожиданного отъезда Мейсонов на семейный ужин или что-нибудь в этом роде Элиза должна будет повесить на окно гостевой спальни свою футболку с единорогом — этот флаг подскажет прогуливающемуся по дамбе Броуди, что берег чист. План был вполне рабочий, и чем дальше они его шлифовали, тем большее облегчение она испытывала: последние несколько — или даже ужас сколько — дней надвигающееся лето давило на нее тяжким грузом.

Подушкой в стене гостевой комнаты ей служил сборник скандинавских мифов. Она почти дочитала его и решила на какое-то время отложить и полистать пока другие книги, которые забрала у Эдди. Элиза не хотела, чтобы мифы переместились в пылящуюся в углу маленькую стопку прочитанных произведений. Законченная книга уже не оживает по ночам, не укутывает во сне. Она становится самой обыкновенной вещью, которую хранят на память. Она перестает жить. Воскрешенные ей истории мертвым грузом ложатся меж закрытых страниц. Элиза продолжала читать рассказы скрепя сердце. В последней из открывшихся ей легенд сыновья Одина, Тор и Локи, были посланы в мир злых ледяных великанов[17]. Чтобы проскользнуть через границы незамеченными, два мужественных бога переоделись в красивых, изящных женщин. История была глупой, но полной действия, приключений и интриг — Элиза едва удерживалась от того, чтобы не проглотить ее слишком быстро. В какой-то момент король ледяных великанов сказал Тору, что никогда не видел у женщины настолько роскошной бороды, — Элизе пришлось закусить руку, чтобы не рассмеяться во весь голос. Ей тут же представился Тор, задумчиво поглаживающий свою густую рыжую бороду и убирающий ее обратно, под кружевной воротник. Бог поделился с ледяным королем секретом гладкости волос — неустанный каждодневный уход. Сидящий рядом с ним Локи покивал, подтверждая каждое сказанное слово. Перед мысленным взором Элизы он восставал в обличье Броуди: в черной маске, плаще и огромной широкополой шляпе в цветочек.

По коридору пробарабанили шаги, и в дверях раздался голос мистера Ника.

— Эй, — позвал он с такой нежностью, какой Элиза давно от него не слышала. — Как у тебя тут?

— Вполне успешно, — откликнулась миссис Лора.

— Смотрится отлично. — Он помолчал, так и застыв в дверях. Должно быть, наблюдал за ее работой. — Безумие какое-то. Этот год. Этот дом.

Миссис Лора постучала кисточкой по стенке малярного ведерка. Элиза представила, как она поворачивается к мужу и ее губы изминает усталая улыбка.

— Ты помнишь, какой скоро день? — спросил он. — Или так увлеклась реконструкцией этого нашего невозможного особняка, что все повылетало из головы?

Миссис Лора тихонько рассмеялась.

— Кое-что припоминаю. — Она зашуршала укрывающей пол клеенкой, переставляя ноги. — Тебя, например. Себя. — Она вздохнула. — Но особенно хорошо — каждый чертов поход в «Хоум Депот»[18] и точные названия всех оттенков красок.

Мистер Ник ухмыльнулся:

— Значит, в этом году не отмечаем?

— В этом году? — переспросила миссис Лора. — Давай сначала разберемся с домом. А управимся мы с ним году к… 2055? Как раз к нашей семидесятой годовщине!

— А я думаю, нужно отпраздновать. Безотлагательно. Вдвоем. По-настоящему, полноценно отдохнуть.

— Посмотри вокруг, разве это возможно? При всем желании…

— Давай уедем из города, — предложил мистер Ник.

Миссис Лора промолчала. Она окунула кисть в ведерко и снова принялась красить.

— Всего один вечер, — продолжал уговаривать мистер Ник. — Уедем из дома. Никаких семестровых ведомостей. Никакой работы. Это подождет.

— И куда же ты хочешь отправиться?

— Как тебе Берлоуэй — старый загородный дом неподалеку от Батон-Руж? Я уже все узнал. Они сдают комнаты. Можем провести там ночь.

— И променять один огромный покосившийся загородный дом на другой? — Миссис Лора фыркнула. — Допустим, — протянула она. — А мальчики?

— А что мальчики?

— Возьмем их с собой?

— Это всего на одну ночь. Одному шестнадцать, другому тринадцать…

— Только вот Эдди… — начала миссис Лора и запнулась. — Ты понимаешь, о чем я. Нельзя сказать: «Ему тринадцать» — и отмахнуться от остального. А Маршалл…

— …таков, каков есть, — закончил мистер Ник и резко выдохнул через нос. — Слушай…

— И то, как Эдди передвинул все в комнате…

— Это мы уже обсуждали.

— Да неужели?

— Тогда, может, давай попробуем обеспечить себе такую возможность? Спокойно поговорить? Чтобы мы не выходили из себя, не были слишком вымотанными и не валились без сил, прежде чем… — С каждым словом его голос все больше ожесточался. Он сделал небольшую паузу и постарался смягчить тон. — Лора, это всего на одну ночь. Нам правда это нужно, милая.

Мистер Ник пересек комнату. Скрипнули полы — он опустился на колени рядом с женой. Его голос понизился почти до шепота.

— Я только что проходил мимо комнаты Маршалла. И слышал их. Они там вместе сидят. И разговаривают.

— Да ладно?

— Я слышал, как Эдди смеялся, — продолжал он. — И они там вдвоем. Только представь! Когда ты в последний раз слышала, чтобы Эдди смеялся?

— Здорово. — Миссис Лора снова царапнула плинтус щетинистой кистью.

Мистер Ник стоял рядом и молча ждал реакции.

— Лора? — наконец не выдержал он.

— Задумалась, — пояснила она, вернув малярное ведерко на пол. — На что это было похоже? Как вообще Эдди смеется?

Решение принято

Элиза сидела в темноте и не могла сдержать расплывшуюся от уха до уха улыбку. Старших Мейсонов не будет целую ночь. Хотя она видела годовщины и повеселее — эта новость не могла не навести ее на мысли о родителях. Она вспомнила, как мама, босиком и в платье, становилась перед большим зеркалом в спальне, а сама Элиза, взобравшись на кровать, застегивала ей сережки — и в награду получала брызги лавандовых духов на запястья. В ванной жужжала отцовская бритва. Потом они уходили: папа, с перекинутым через руку пиджаком, и мама, процокав по коридору высокими каблуками, — похожие на актера и актрису из старого фильма. Элизу в такие вечера оставляли дома с няней, что, по правде говоря, было чистой воды формальностью — седовласая женщина засыпала в кресле в гостиной, едва успев прийти. Однажды Элиза воспользовалась случаем и съела остатки чокопаев, добытых неделю назад на фестивале Марди Гра, — устроила триумфальный запой, прикончив четыре или даже пять пирожных за раз. Потом до глубокой ночи она читала на крыльце. Когда сахар в ее венах наконец рассосался, она, почувствовав усталость, отправилась в кровать, не поленившись заглянуть по пути в гостиную, чтобы завалить спящую няню подушками.

Годовщина, пусть праздновали ее Мейсоны, а не родители Элизы, была радостным известием. Этот отдых пойдет на пользу не только миссис Лоре и мистеру Нику — чем меньше людей сновало по дому, тем свободнее ей дышалось. Эдди и Маршалл запрутся в своих спальнях, и, когда наступит ночь, весь огромный пустой дом будет в ее распоряжении. Конечно, придется быть осторожной, но, вероятно, она даже позовет Броуди. Надо только заставить его вести себя потише — и можно будет устроиться на заднем крыльце и поиграть в шашки. Спальни мальчиков были достаточно далеко от лестницы — они не услышат.

Хотя, пожалуй, грохочущие в коробке и звонко скачущие по доске шашки были не лучшей идеей. Слишком рискованно. Тогда можно будет расположиться в библиотеке или на террасе и почитать. Хотя читатель из Броуди выходил так себе — скорее, все кончится тем, что она просто будет пересказывать ему сюжет своей книги. Тихо-тихо.

— Значит, в следующие выходные? — уточнила миссис Лора еще до того, как закончила подправлять отделку и скомкала разбросанные по полу ленты малярного скотча. — В субботу. Отложим работу. Прямо так и оставим. Перезарядка и правда не помешает. Мальчики побудут одни. Но следующим же утром мы вернемся, так?

— Только после нашего свидания.

Заглянуть под каждый камень

Был первый день летних каникул. Родители уехали: у отца началась подготовка к летней школе, а у мамы на выходной была намечена встреча с клиентами — она показывала выставленные на продажу дома, а значит, часов до трех ее можно было не ждать.

На улице, исчерчивая стекла струями воды и барабаня каплями по крыше, лил дождь. Мальчики начали с гаража. Они искали то, чего здесь быть не должно. Что именно? Им представлялись скомканные одеяла, чужие ботинки, рюкзак, возможно, даже большая картонная коробка, припрятанная за байдарками, — все те скудные пожитки, которые мог бы перетащить сюда бездомный с центральной улицы. Братья не были уверены, что именно они ищут. Но знали, что поймут, как только увидят.

Они отодвинули расшатанные доски поленницы в гараже и пощурились, пытаясь разглядеть что-нибудь в ее темном нутре, посмотрели за моющей установкой, культиватором, стремянкой и бочкой со старыми бейсбольными перчатками и мячами Маршалла: он играл, когда был помладше — как Эдди сейчас, пока не провалился на отборочных испытаниях в команду. Они заглянули даже за груду из сетки и ракеток для бадминтона, купленных отцом для семейного досуга, который в итоге случился лишь дважды — на заднем дворе старого дома на северном побережье.

Они двинулись дальше. Забрались в самые недра гардеробной в гостиной и посмотрели за родительскими пальто. Распахнули кухонные шкафы, вытащили мультиварку и овощесушилку, чтобы проверить за ними. В кладовке Эдди вскарабкался брату на спину и заглянул в потолочный люк — но увидел только густую темноту полых внутренностей дома. Они опускались на четвереньки и искали под кроватями. Вытащили стопку полотенец из бельевого шкафа и обшарили одежду, висевшую в гардеробе.

Они были готовы к встрече. Маршалл сунул в задний карман второй складной нож. Он попытался посильнее заточить его одним из маминых кухонных точильных камней, но безуспешно — лишь поцарапал боковины лезвия. Тем не менее проверка на собственном пальце выявила более чем достаточный режущий потенциал ножа. В протыкающей способности острия сомневаться и вовсе не приходилось.

Эдди надел рюкзак, который Маршалл подарил ему на день рождения. Сверху торчала старая алюминиевая бейсбольная бита. Всякий раз, когда они открывали очередную дверцу шкафа или опускались на четвереньки, чтобы заглянуть под кровать, Эдди слегка дрожащими руками выуживал ее и выставлял перед собой. Толщиной она была с его предплечье, даже больше. Он такую и в руках-то не держал. Физкультуру он всегда проводил в сторонке, сидя на гимнастическом бревне у турников. Держать биту между собой и темнотой кладовок, пока Маршалл протягивал руку, чтобы включить свет, было неоспоримо приятно. Стоило зажмуриться, сжать рукоять — и бита превратилась бы в большой, богато украшенный рыцарский меч. Но они искали, распахивали дверь за дверью, заглядывали за углы — разве можно закрыть глаза, когда и моргнуть-то страшно?

И наконец — чердак

Скорее всего, ответ ожидал их именно здесь. Обыскивая дом, они то и дело проходили мимо чердачной двери, но даже не смотрели в ее сторону, будто боялись сглазить. Однако они сами не до конца понимали, чего именно так опасались, надеялись ли не найти там никого и понять, что все это было лишь плодом их разыгравшегося воображения, или же жаждали встретиться с тем, кто прятался в их доме.

Когда они наконец оказались перед входом на чердак, Эдди почувствовал некоторое облегчение: они обшарили весь дом и ничего не нашли — теперь он мог безошибочно указать, где притаилось это нечто. С другой стороны, сам чердак, казалось, был наготове. Ждал их, выгнув спину.

— Готов? — спросил Маршалл и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.

Дробному стуку дождя по крыше аккомпанировал жужжащий вентилятор. На самом верху лестницы тусклым светом маячило чердачное окно. Они бок о бок медленно поднимались, деревянные ступени постанывали под ногами. На полпути их обдало жаром — так, будто они головой вниз нырнули в прогретый бассейн. Про себя Эдди отметил, что это всего лишь теплый воздух — он легче, поэтому поднимается.

На верхней площадке мальчики остановились и вгляделись в тени за ящиками, старой мебелью и техникой. Толстые кровельные гвозди сорняками торчали из деревянных балок.

— Я зажгу свет, — сказал Маршалл и направился к мерцающему раскаленно-оранжевым выключателю. Центр комнаты вспыхнул красками, но пространства за картонными и пластиковыми ящиками и за темными чемоданами оставались серыми и бесформенными.

— Какой у нас план? — спросил Эдди. Они были окружены со всех сторон. Чердак казался отдельным домом. Чужим домом.

— Ну, — протянул Маршалл, — например, просто передвинем ящики? — Он протиснулся между стопкой картин и набитыми мусорными мешками к стене, пригибаясь под ощетинившимся гвоздями низким потолком. — Заглянем прямо отсюда. — Маршалл достал из заднего кармана фонарик и посветил в щель между скатом крыши и полом. Потом развернулся и направил луч фонаря вдаль — на противоположную сторону чердака. — Пошли.

Мальчики двинулись, и мансардный этаж застонал — казалось, сам огромный дремлющий дом зашевелился, ворочаясь с боку на бок. Ребята открывали коробки, вытаскивали зимнюю одежду и старые игрушки в поисках свернувшегося под ними незнакомца. Рылись в грудах украшений к праздникам. Вдруг Маршалл вскрикнул. Эдди взвизгнул в ответ и со всей силы вцепился в бейсбольную биту за спиной.

— Все в порядке! — Маршалл поднял руку и жестом велел Эдди успокоиться. — Просто гребаный кактус. Палец уколол. Стоял в рождественском венке. — Он пососал палец и огляделся. — Какого хрена он вообще там делает?

Поиски продолжились. Они открывали ящики видавшего виды шкафа, ползали на четвереньках, заглядывали с фонариком под металлическую громаду кондиционера. Ветер швырял воду в маленькое окошко, дождь упорно барабанил по крыше. Так прошло десять минут. Двадцать. Наконец Эдди нашел его. Удивительно маленький. Столько поисков, результат которых поместится в его ладонях. Эдди подозвал брата к чердачному окну:

— Смотри.

Отпечаток чьей-то босой ноги размером поменьше их, почти высохший, почти утопший в деревянном полу. За окном был только дождь. Каждая новая капля рябью проходилась по наплаканным им лужицам на крыше. Следы на полу вели внутрь. Будто кто-то, услышав, как они обыскивают все внизу, распахнул чердачное окно, собираясь выбраться на крышу. Но, ступив одной ногой на мокрую черепицу, передумал уходить и вернулся в дом.

— Оно все еще здесь, — заключил Эдди.

Они стояли прямо над ней

Фанерный пол прогибался под их ногами, упираясь ей в живот. Поперечные балки сковали Элизу по вытянутым вдоль тела рукам. Они стояли у нее на груди. Выдавливали воздух из легких. Она чувствовала себя заживо похороненной и боролась с желанием пнуть нависшую над ней доску коленом. Они не разговаривали. Просто стояли над ней. И, кажется, общались жестами. Вертелись, осматривались. Элиза с трудом, маленькими глотками втягивала воздух в сдавленную грудь, шевеля губами, словно золотая рыбка.

Уж не решили ли они раздавить ее?

Потом мальчики все же отправились дальше, освободив ее. Элиза вздрогнула. Нечаянно. Фанера над ней стукнулась о соседнюю доску — она напряглась всем телом, но братья не остановились. Не услышали. Они вернулись в центр комнаты и какое-то время стояли на лестнице.

Элиза прижалась лбом к фанере. Каждый вздох отдавался болью в грудной клетке. Кровь пульсировала в висках. Она пыталась разобрать, о чем они говорили.

Чуть раньше, поняв, что они обыскивают дом, Элиза попыталась выползти на крышу и сбежать, но не смогла. Дождь прошелся по ноге дробью тяжелых холодных капель, резко дохнуло холодом и влажностью, подоконник был слишком скользким, чтобы за него ухватиться, — внутри было безопаснее. Тогда.

Но теперь они перешептывались. Элизе не удалось разобрать ни слова. Мальчики могли говорить так тихо лишь по одной причине: они знали, что она рядом.

Маршалл и Эдди в унисон зашагали вниз по лестнице. Петли чердачной двери взвизгнули, и она издевательски медленно закрылась.

Элиза не шелохнулась. И не двигалась так долго, как только могла.

Уходи

Наутро дождь кончился. Безоблачное рассветное небо ярко-розовым отражалось в окнах. В воздухе подрагивал туман. После бессонной ночи цвет казался и вовсе нереальным: должно быть, усталость играла со зрением злую шутку — разве восход мог окутать дом этим туманным сиянием? За окном: по дубам, по размытому дождем газону, по серому гравию подъездной дорожки — разлилась та же оранжево-розовая дымка. Как в старом стишке: если небо красно поутру…[19]

Время ползло, часовые птицы — будто и вправду были часовыми — сменяли друг друга на певчем посту. Мейсоны встали и засобирались на мессу. Они забрались в красный «Сатурн» мистера Ника и уехали — все вместе. Мальчики расположились на заднем сиденье, старший брат повернулся и припечатал дом тяжелым взглядом, словно ожидал, что махина раскроет пасть и ощерится ему в спину. Мог ли Маршалл ошибаться больше? Дом и не думал кусаться — стоило машине выползти на длинную подъездную дорожку, он сгорбился, бесформенный, побитый, и наконец выдохнул. Сколько поперечные балки будут гнуться, пока не переломятся? Как быстро дом разрушится, распадется на черепицу, сайдинг, воздуховоды, вентиляционные отверстия, половицы? Как быстро его осколки потонут в земле? Как скоро сам Всевидящий Один не сможет определить, что возвышалось здесь однажды?

Гнуться — все равно что кланяться. Так сказал бы Одноглазый бог. И чем ниже поклон, тем труднее потом выпрямить спину.

И все же она гнулась.

Мальчик пришел, как они и уговорились — под щебетание малиновок, вскоре после отъезда Мейсонов. Он отстучал в заднюю дверь пароль, которому она его научила: раз, раз-два, раз. Она должна была ждать его. Но ее не было. Несколько минут спустя Броуди постучал еще раз — раньше ему никогда не приходилось стучать дважды — и снова замер в ожидании. Он начал терять терпение. Потом заскучал. Потом забеспокоился. Неужели ее разоблачили? Увезли? Или что похуже? Может, пробираясь в своем межстенье, она не рассчитала сил? Или за все эти месяцы она так отполировала выступы в балках, что в один ужасный момент просто не смогла ухватиться за гладкое дерево? И упала на дно этого тесного, сокрытого от чужих глаз ущелья? Не попробовать ли снова пробраться в дом через боковую дверь? Ту самую, про которую она велела ему забыть? Он встал на цыпочки, но мало что мог разглядеть через узорчатые стекла. Поэтому продолжал стучать. Вновь и вновь.

Наконец показалась Элиза.

Она изменилась. Казалось, что в теле маленькой девочки поселилась старуха: глаза очертили темные круги, плечи поникли под невидимым грузом. Девочка напоминала согнутое бурей сальное дерево, обвалившуюся, заброшенную хижину посреди леса. Она стояла в дверном проеме по ту сторону ширмы, придерживая рукой щеколду, и не спешила ее открывать. Она рассказала ему о случившемся. О том, как они пришли за ней.

Братья узнали о ней, им почти удалось ее найти. Они разорвали ее дом на части, пока искали, а затем заштопали его, будто ничего и не было. Вернулись в свои комнаты и перешептывались, должно быть, несколько часов, замирая при каждом звуке, прислушиваясь к ней. Родителям, насколько она могла судить, они ничего не сказали. Но они знали. Всю ночь двери их спален то и дело распахивались — будто они собирались застать ее врасплох, схватить прямо там, в выползшем в коридор из их комнат тусклом свечении ламп. На нее была объявлена охота. Ни с того ни с сего. Или…

Может, Броуди знал о причинах?

— Нет, — замотал головой он. — Не знаю. Правда не знаю. Подожди. Младший же и раньше был в курсе?

— Он никогда меня не искал. До этого момента.

— Но ты в порядке?

Элиза прижалась лбом к сетке, разрешетив бледную кожу пятнистой россыпью света. По-прежнему придерживая запертую дверь, она исподлобья уставилась на него. Наконец, едва шевеля губами, она заговорила.

— Ты приносишь мне краденые вещи, — выдавила она. — Лак для ногтей. Еда. Приставка. Настольные игры. Все, что ты приносил, ты крал из других домов.

Броуди поковырял дверную ручку сетчатой ширмы кончиками пальцев.

— Я еще кое-что принес. Думаю, тебе понравится.

— Ты забирал что-то из моего дома?

— Не то чтобы… — замялся он. — Почти ничего.

— Что ты украл?

— Я собирался вернуть!

— Что ты взял? Что именно?

Броуди склонил голову набок. Стиснул зубы. Пожевал губами. Если он и нервничал, то слишком уж карикатурно.

— Я не знаю. По мелочи. Диск, кажется. Пару монет, несколько долларов. Ракушку. Складной нож. Всего-то.

— Убирайся.

— Да я хоть сейчас все верну! — Он потянул сетчатую дверь обеими руками, но Элиза рывком захлопнула ее и задвинула маленькую щеколду.

— Но я правда могу сбегать домой и принести, — заныл он. — Оно все у меня под кроватью. Я не воровал, Элиза, — я просто одолжил. Иногда я беру что-то, но я же могу вернуть…

— Не произноси моего имени.

— Почему?

— Не называй меня по имени. Ты потерял на это право!

Броуди отшатнулся на пару ступеней вниз, будто получил от нее удар ногой под дых.

— Но я могу все исправить, — попытался он снова. — Я все верну.

— Ты меня никогда не видел, — продолжила она. — Вообще никогда. Меня вообще не существует. Если будут спрашивать — ты меня не знаешь. И все твои воспоминания обо мне и через сто лет останутся выдумкой. Все это — твой сон. Дурацкий лживый сон.

— Прости меня.

— Поздно! — Элиза сорвалась на крик. — Броуди, ты все испортил! — Девочка растянула губы. Ее щеки покраснели, а глаза увлажнились. — Это мой дом, Броуди. Мой дом! И из-за тебя он рушится!

— Извини.

— Не смей возвращаться, — процедила она. — Никогда и ни за что. Убирайся.

Она захлопнула и заперла дверь.

— Уходи! — крикнула она.

И повторила. Уходи. Повторяла снова и снова, пока у нее не осталось сомнений в том, что он послушался. Уходи. Пока стены ее дома не стали повторять вместе с ней. И плакать вместе с ней.

Крыльцо

Эдди сидел на диване-качелях и всматривался в скользящие по двору тени: в кусты азалии, обсыпанные увядающими цветами, в пятнисто-полосатый газон, расписанный заходящим солнцем сквозь трафарет спутанных ветвей деревьев, в рассекший пампасную траву четкий силуэт крыши, отогнанный закатом на добрую версту — по крайней мере, так казалось — от самого дома. Река вздыбилась полноводием — так, что Эдди была видна белая верхушка огромного круизного лайнера, медлительным облаком направлявшегося к Мексиканскому заливу. Корабельные динамики давились музыкой, больше похожей на жужжание крутящегося над ухом комара. Эдди закрыл глаза и подождал, пока лайнер проплывет мимо.

Сегодня родители сообщили, что через несколько дней уедут отмечать годовщину, оставив их с Маршаллом дома. Совершенно одних. На целую ночь. Ни один из мальчиков не упомянул о найденном на чердаке следе. Вчера вечером они то и дело стучали в дверь общей ванной, чтобы тихонько, запинаясь, обсудить новые обрывки нескончаемых мыслей, вертящихся в голове. Но прозвучало ли там хоть что-то действительно важное?

По большей части говорил Маршалл. Говорил и говорил. С самим собой, с Эдди. Говорил:

— Мы правы. Мы реально оказались правы — но как мы им скажем?

Да никак.

Потому что отпечаток ноги — такое себе доказательство. Он и так почти высох — я и подумать не успел сбегать за маминым фотоаппаратом, как он испарился.

… но я же не двинулся, правда? Ты его тоже помнишь? Какой он был формы? Явная пятка, свода стопы нет, и большой палец — похоже ведь на палец? Полумесяцем, худощавый… Если наступить и оттолкнуться ногой вот так? Или такая форма может быть из-за мозоля. Нет остальных пальцев и свода стопы… Но они могли успеть высохнуть.

Я же прав?

Окно не протекало, потолок тоже — мы их проверили. Это точно был отпечаток — человеческий след. Кто-то наступил на мокрую крышу, а потом влез обратно.

Кто-то маленький. Однозначно меньше нас. А значит, мы справимся.

«Но как?» — подумал Эдди.

— Нет, говорить им не надо. Все равно не поверят! Нам нужны доказательства. Нужно что-то сделать. Нужно… хотя бы знать, что делать. И не паниковать. Я могу спросить в Интернете. Тот парень наверняка знает. И он нам верит. Нужно… Эдди, мы сможем. Мы разберемся.

Но как?

Эдди все сильнее раскачивался. Дороги назад уже не было. Он больше не станет притворяться, будто не слышал всех этих звуков, будто не замечал пропадающие и кочующие с места на место вещи, будто ничего этого не происходило, не существовало. Будто не обнаруживал приоткрытой оставленную запертой дверь, будто не видел краем глаза, как, словно без причины, взметается пыль. Знание отрезало всякий путь к отступлению.

Равновесие было нарушено. Равновесие блаженного неведения. Он больше не мог бродить вечерами по коридору, не тревожа темные комнаты, зияющие по обе его стороны, щелчками выключателей. Сидеть за письменным столом и не оборачиваться на скрип половицы за спиной из-за этой странной, скорее бессознательной уверенности, что то, чего он не знает, не может причинить ему вреда. Эдди больше не понимал прошлого себя — того мальчика, который неделями слушал, как что-то скребется в стенах, но не встрепенулся даже после пропажи чертовых книг. Чем он руководствовался? Чем он думал? Эдди даже пытался скрыть это существо от своей семьи. Оберегал его. Почему?

— Пошел ты, Эдди, — прошептал он себе под нос. — Пошел ты! Идиот и предатель. Вот же гребаный чудила.

Эдди утешал себя только тем, что, по крайней мере, велел ему убираться. Хотя бы попытался. Пусть он держал все в секрете, он понимал, что существо надо прогнать. Он так и не смог рассказать об этом Маршаллу. О том, как он раньше рассуждал и как вел себя. Эдди не хотел, чтобы брат узнал и разозлился на него. На его столь долгое бездействие.

Эдди все сильнее раскачивался. Раскачивался агрессивно, пока спинка не стала отскакивать от сайдинга дома, встряхивая его при каждом столкновении. Голова болела и кружилась, но Эдди не останавливался. Вот бы его можно было потрясти, как ту старую детскую доску для рисования[20], затерянную где-то там, на чердаке, — и начисто вытряхнуть последние дни, недели, месяцы. Черт возьми, если бы он только мог, то стряхнул бы с себя весь этот дом, вычистил бы настоящее и вернулся бы на северное побережье в самое свое младенчество. Начал бы сначала. Попытался бы вырасти в кого-нибудь другого. В кого угодно. Только не в этого глупого напуганного Эдди.

Из дома донеслись шаги. Кроссовки прошаркали по кафельному полу прихожей. Крутанулась старинная дверная ручка, заскрежетал провернувшийся в кипарисовых недрах чугунный замок, заскрипели массивные петли. В дверном проеме показалось лицо Маршалла.

— Эй, — позвал он. — Ты как, держишься?

Эдди прикрыл ладонью нижнюю половину лица. Казалось, брат понял значение этого жеста куда лучше, чем даже сам Эдди. Маршалл закрыл за собой дверь и устроился рядом.

— Вот-вот, — понимающе протянул он. Они сидели бок о бок, наблюдая за пожилым всадником, проезжающим по дамбе и за пятнами солнечного света на лужайке, из ярко-оранжевых превращающимися в бесцветно-серые. Родители были в доме — вероятно, доделывали ремонт в гостевой спальне, или читали, или работали, или валялись в своей комнате перед небольшим телевизором.

— Помнишь термитов? — вдруг спросил Эдди.

Маршалл фыркнул.

— Я все еще нахожу по углам их маленькие трупы. Еще как помню.

— Мне до сих пор иногда кажется, что по мне кто-то ползает.

— Боже, — выдохнул он. — Да, знакомое чувство.

— Ужасное чувство.

— Просто… — Маршалл передернул плечами и встряхнулся, словно пытаясь избавиться от озноба. — Выкидывай эти мысли из головы — вот и все.

Подул ветер, деревья во дворе откликнулись дружным шуршанием. Маршалл откинулся назад, барабаня пятками по террасе, его узловатые колени подпрыгивали в такт. Ноги, торчавшие из-под шорт, были покрыты темными жесткими волосами. Эдди впервые осознал, что эта участь скоро постигнет и его. Маршалл был выше на добрых четыре-пять дюймов и казался ему ужасно большим — даже когда Эдди до него дорастет, вряд ли он почувствует себя таким же огромным. Старший брат был прямо-таки великаном. Пониже некоторых одноклассников Эдди — но все равно великаном.

— Слушай, — заговорил Маршалл, — мне надо кое-что тебе показать.

Еще один посвященный

Наверху, в спальне, компьютер Маршалла запестрел короткими электронными сообщениями. Последовав примеру брата, Эдди не стал садиться — просто сгорбился и пристроил локти на стол. Из коридора доносились приглушенные голоса родителей. Маршалл подошел к двери и закрыл ее, а Эдди тем временем уже углубился в чтение.

— Это тот парень с форума — помнишь, я показывал? — заговорил Маршалл. — Тот, что мне письма с советами строчил. Мы с тобой здесь все вдоль и поперек облазили, и раз уж теперь, ну, раз мы точно знаем, что в доме кто-то прячется… В общем, я рассказал ему о том, что мы нашли на чердаке, об отпечатке, и… — Маршалл схватил мышь и прокрутил страницу так быстро, что Эдди не успел уловить суть их диалога, в глаза бросались лишь отдельные фразы:

пропадала еда?

Лестница? Чердак? Подвал?

доносились с чердака и из коридора

след, он был похож на

Что еще вы нашли?

Мы обыскали весь дом и

где именно вы

Приход Плакеминс

приеду

Эдди увидел, что Маршалл дал ему их адрес.

— Он сказал, что ему будет проще нам помочь, зная, где мы живем, — извиняющимся тоном пояснил Маршалл. Он долистал чат до конца и снова слишком быстро прокрутил страницу вверх. Маршалл безотрывно глядел в экран. Он выглядел взволнованным и даже растерянным. — Я думал, он хотел посмотреть планировку, или спутниковые снимки нашего района, или что там еще бывает. Я понятия не имел, что он соберется приехать.

Внезапно Маршалл закрыл браузер, и на экране, за иконками рабочего стола растянулась, поблескивая из тени, злобная ухмылка — обложка одного из его любимых альбомов Disturbed. Маршалл отошел от компьютера и сел на кровать, уставившись куда-то за спину Эдди.

— Я его правда не просил ни о чем, но он сам вызвался приехать и проверить тут все. Я говорил, что нам просто нужно придумать, как действовать, — и мы сами разберемся, но думаю… Не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Он сказал, что ему не трудно. Он электрик. Или подрабатывает электриком. И дезинсектором тоже. Он сказал, что хорошо ориентируется в домах и что решит проблему на раз-два. Он чудной, конечно, но… Денег с нас он брать не станет. Он… Он сказал, что ему просто хочется помочь нам с этим. Думаю, будь мы взрослыми, он бы так не настаивал.

— А мама с папой знают, что он приедет? — поинтересовался Эдди.

— Он собирался явиться завтра же, — сказал Маршалл. — Сразу запрыгнуть в машину и уже к утру быть на месте. Я убедил его подождать. Он будет у нас в субботу, как раз когда родители уедут отмечать годовщину свадьбы.

— То есть не знают.

— Я все еще считаю, что они нам не поверят.

— Да уж… — протянул Эдди, разглядывая ковровый ворс. Он чувствовал нарастающее раздражение. Он закусил губы, до боли впившись в них зубами. Он хотел увидеть переписку снова. Маршалл закрыл ее слишком рано. Эдди хотелось вчитаться, вгрызться в каждое глупое слово, взглядом выжечь сообщение за сообщением. Испепелить. Хотелось, чтобы само вызванное этой перепиской чувство разгорелось еще сильнее. Чувство, будто земля уходит из-под ног. Эдди уже не волновало, поверят ли им родители. Он просто хотел, чтобы они знали. Но Маршалл не подпускал их. И делал только хуже. Из-за него они остались одни.

— Готов поспорить, я знаю, о чем ты думаешь, — заметил Маршалл чуть мягче. — Думаешь, я не хотел бы рассказать им? Но ты же сам понимаешь: они не станут нам помогать. Если бы папа с мамой узнали, что мы тут на кого-то охотимся, они бы с удвоенным рвением взялись убеждать нас, что мы все напридумывали. Все, что мы слышим и видим. Эта ситуация слишком затянулась. В любой момент что-то может… случиться. С нами или с ними. И мы пытаемся с этим разобраться. Самым быстрым и, вероятно, самым безопасным из возможных способов.

Эдди не был так уж в этом уверен.

Маршалл вздохнул, потер лицо ладонью и, закрыв глаза, заговорил:

— Понимаешь, когда я начал слышать все это… Мне было страшно. И нужно было с кем-нибудь поговорить. С кем-нибудь, кто поверит. И понимаешь, он поверил. Сразу. Но мне… В общем, прости… Я должен был сначала спросить у тебя. Хотя бы рассказать тебе. Мы должны были общаться с ним вместе.

Эдди уставился на ботинки Маршалла.

— Но, — продолжил старший брат. — Не знаю, конечно, но может, оно и к лучшему, что этот парень предложил приехать. Представь, что мы его наняли. Вдруг он и правда поможет? Кстати, он говорил, что у него есть полезные в этом деле инструменты.

— Инструменты?

— Да. Не знаю, что именно. Но он обещал приехать и по-быстрому разрулить все, пока нет папы с мамой — они даже не узнают. Если он у нас кого-нибудь найдет, мы все им расскажем, как закончим. А если нет, он посмотрит на нас как на идиотов, — но только он один. И мы останемся с теми же картами на руках. И продолжим думать, что с ними делать.

Маршалл заглянул ему в глаза. На его скулах заходили желваки, будто каменная рябь выступила из-под глади бегущей воды. Эдди понял: брат нуждался в утешении. Когда такое случалось в последний раз? Сейчас, посреди комнаты, зажатый в ее стенах, придавленный белым потолком, Маршалл казался очень маленьким. А уж про Эдди и говорить было нечего…

Эдди хотелось заорать, в сердцах, во всю глотку, выплеснуть переполнявшую его желчь. Хотелось кричать брату в лицо, кричать на все вокруг. Что-нибудь невразумительное — не важно. Но он этого не сделал. Сидел и молчал. Прислушивался. За стеной отец вошел в свой кабинет и закрыл дверь.

— А еще мне кажется… — Маршалл запнулся. Он медленно наклонился, заглянул под кровать и устало опустился обратно. — В общем, я бы не хотел, чтобы мы остались одни в эту ночь.

Эдди сглотнул, отвел взгляд и кивнул. Об этом он не подумал. Эдди рассудил, что так как комната Маршалла была рядом с его собственной, он чувствовал себя защищенным.

— Мы справимся, — чеканя слова, произнес Маршалл. Если бы только этого было достаточно.

Июнь

Лето с жадностью накинулось на Луизиану. Стоило выйти на улицу, как влажный, пышущий жаром воздух обхватывал и сдавливал грудь тисками невидимых объятий. Лето бесчинствовало, схорониться от него не удавалось даже в четырех стенах: тепло заползало в кладовые и технические брюшины дома, пылало в них, будто в темных утробах огромного зверя. Вентиляционные шахты старались как могли, но выдыхаемый ими неестественно холодный воздух был немногим лучше, он остужал ползущие вниз по спине капли теплого пота, превращал этих огненных муравьев в ледяных. Стоило поддаться соблазну и окунуться в освежающие потоки воздуха, духота безопасных тайных убежищ, куда приходилось возвращаться, становилась еще невыносимее.

Мистер и миссис Мейсон упаковали чемоданы на выходные. Они носились по спальне, то и дело проворачивая скрипучие вентили водопроводных кранов в очередной попытке смыть с рук и предплечий цепкие пятна засохшей краски. Они залезли в душ и продолжили игру в громогласное оповещение друг друга об обнаружении новых следов, раскрошенных ремонтом по их телам и волосам. Холодильник ломился от еды: замороженные полуфабрикаты, два пакета молока, яблоки и апельсины, завернутая в целлофан тилапия, корн-доги, замороженные овощи — на одну ночь мальчикам с головой хватит.

— Уверен, что справишься? — спросила миссис Лора, заглянув в комнату Эдди. Она прищурила один глаз, кивнула в сторону спальни Маршалла и одними губами добавила: — Он тебя не достает?

— Все в порядке, мам, — отозвался Эдди.

Да и чем эти выходные могли отличаться от любых других, которые мальчики проводили дома? Права у Маршалла пока были ученические: ему разрешалось водить только в присутствии взрослых. А значит, мамина машина будет — нетронутая! — стоять на подъездной дорожке. Показания одометра были сняты и записаны — отец уведомил их об этом как бы между делом.

Маршалл еще не закончил растаскивать вещи в гараже, но эта задача успела потерять свой срочный статус: одна из черепиц была необъяснимым образом пробита, вода стала скапливаться под крышей и протекать на верстак.

— Просто подождем, — пожал плечами отец.

В список требований к Маршаллу был включен пункт «хоть раз использовать компьютер в трудовых целях» — то есть заняться поисками новой работы. На безрыбье и рак рыба — а Маршалл как раз таки на безрыбье и был. К возвращению родителей он должен был найти варианты подработки. Мальчикам были даны и другие инструкции: полить огород, забрать почту, не забыть погасить на ночь свет. Мистер Ник заглянул к ним по отдельности, чтобы, прямо в дверях, провести громогласный инструктаж. Маршалл дотерпел лишь до половины отцовского монолога, а потом рявкнул, что услышал все и в первый раз.

— Господи! — вспылил он. — Пожалуйста, хватит, валите уже в свое чертово путешествие.

Отъезд

Наступило субботнее утро. Мама в темно-синем платье, пригибаясь под ветвями садовых деревьев, пыталась успеть привести в порядок все, чему его недоставало. Отец укладывал в машину сумки. Эдди наблюдал за ними, высунувшись в окно. Вчера вечером мама узнала, что их соседка мисс Ванда уехала на выходные к родственникам, поэтому ее номер на холодильнике сменился телефоном друга семьи, живущего на северном побережье, который в случае чего приедет к ним часа через полтора после звонка — кратчайшим путем по дамбовому мосту через озеро Пончартрейн и потом через весь город.

Пока Эдди смотрел на родителей, стена его спальни сотрясалась от утренних отжиманий Маршалла. Мама, будто почувствовав, что он стоит у окна, подняла взгляд и помахала рукой.

Родители вывернули на улицу, лужи на подъездной дорожке оплевали боковые окна машины грязной водой. Эдди слушал, как потрескивают шины, переваливаясь по асфальтовым швам дороги вдоль дамбы.

Ожидание

Повисла тишина, нарушаемая только стрекотанием цикад, заливистым щебетом механических часовых птиц и урчащим жужжанием компьютера Маршалла. Эдди встал с кровати и вернул книгу на полку. Ни звука, кроме прерывистого дыхания кого-то, вслепую пробирающегося в темноте. Кроме дыхания той девчонки, осторожной, усталой, подавленной, впивающейся пальцами в испещренные гвоздями и шрамами стены. Прокладывающей себе путь.

Ближе

Выстроившиеся вдоль дороги дома размытыми лицами проплывают мимо.

Фасады мелькают, вспыхивая то кирпичом, то яркой краской, то выцветшими полосками сайдинга. Следят за ним зеницами окон. Тянутся, пытаясь коснуться его щеки.

С каждым мгновением подбирается ближе. И не устает себе об этом напоминать.

Прибытие

Совсем скоро, в оговоренное время или даже чуть раньше, гравий ухабистой подъездной дорожки вспенился под колесами грузовика. Покачнувшись, громоздкий черный «Форд» остановился прямо у упирающейся в траву нижней ступени заднего крыльца.

Мотор смолк, глухо хлопнула дверца машины. По дому пронеслись шаги мальчиков: они вышли из своих комнат и, сбежав вниз по лестнице, отправились встречать гостя. С визгом распахнулась сетчатая ширма, в заднюю дверь тяжело постучали. Раздался мужской голос, низкий и звучный, отдающий вялой протяжностью северо-восточных южных штатов. Он проделал долгий путь.

— Вот и я, — объявил мужчина. — Наконец-то.

Такой густой тембр мог бы с легкостью принадлежать богу. Эта мысль пронеслась в голове девочки так стремительно, будто думала не она, будто кто-то вложил слова в ее голову.

Он шагнул в дом.

— Что ж, вот мы и на месте. — Его голос не подходил дому, сотрясал деревянные балки и черепичную крышу, доносился словно из нескольких комнат разом.

Он не принадлежал богу. Боги говорили звучно, но тихо. Как шелест листьев. Как биение сердца. Этот же голос был голосом короля. Злого короля.

Элиза прижала ухо к стене и прислушалась.

Кого же они привели?

Его сапоги протопали по прихожей, по ковру библиотеки, по всем остальным комнатам первого этажа. Он ходил по дому так, будто уже бывал здесь раньше. С уверенностью человека, который построил его, а теперь собирался по кирпичику разобрать. Будто услышав ее невысказанный вопрос, мужчина заговорил.

— Меня зовут Джона, — представился он. — Но вы, ребята, можете называть меня мистер Трауст[21].

И он принялся простукивать стены.

4

Мистер трауст

Его кожа была по-детски нежной и рябой. Ростом ненамного выше старшего брата, с такими же коротко остриженными волосами и округлыми плечами, он был не то чтобы толстым, но плотным в талии и еще более внушительным в груди. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые, взрослея, будто раздуваются, особенно в грудной клетке. Дышал он коротко, через нос, словно принюхивался. Взгляд его казался непостижимым образом направленным сразу в несколько точек.

— Так, ты Маршалл, — догадался мистер Трауст, ткнув пальцем в сторону брата. — А ты?

— Это Эдди, — ответил Маршалл.

Эдди стоял в дверях прихожей — он отшатнулся туда, когда мужчина появился из прачечной. Мистер Трауст приподнял голову, заглядывая ему за спину.

— Рад познакомиться с вами обоими, — кивнул он. — Я понимаю, как вам странно, что я приехал. Но хочу заметить: я могу помочь.

Ощупывая стены и барабаня по ним костяшками, он проследовал мимо Эдди в гостиную — с уверенностью рабочего, который сделал в этом доме с полдюжины ремонтов и знал его как свои пять пальцев.

— Мы быстро управимся? — уточнил Маршалл, направляясь за ним.

— Возможно, — уклончиво ответил мистер Трауст. Он сновал из комнаты в комнату, буквально протискиваясь через дверные проемы, в сопровождении стойкого запаха пота. — Расскажите-ка мне еще раз о звуках, которые вы слышите. Расскажите мне о чувствах, которые испытываете, и об отпечатке, который нашли на чердаке. Теперь, когда я наконец-то здесь, я хочу услышать все с самого начала. Теперь я знаю, куда смотреть.

Страх быть раскрытой

Элиза убегала от него. Убегала от шагов, от приглушенных голосов, от жалоб Маршалла и Эдди на скрипящую в ночи лестницу, на включающуюся в ванной на первом этаже воду, на постоянные шорохи и стуки в недрах стен и подпола.

— Иногда бывает ощущение, что дом живой, — заключил Маршалл. Его голос прозвучал совсем близко — они успели переместиться на кухню.

Трауст взобрался на стойку и постучал по витражному окну над плитой. Затем он вернулся в столовую. Пианино немелодично пропело три ноты, а потом с визгом раненой птицы отъехало от стены. Мужчина постучал по деревянной задней панели инструмента.

— Вы не представляете, сколько в доме пустот, — услышала Элиза его голос.

Ей нужно было уйти подальше. Заставляя себя двигаться медленно, она потянулась к своим поручням в темноте, осторожно, так, чтобы пальцы рук и ног не врезались в деревянные и заштукатуренные перекрытия в поисках захвата. Чтобы свободно болтающаяся на спине рубашка не волочилась по стенам с шелестом, с каким сухая щетка проходится по бумаге, — если услышит она, могут услышать и они. Она почти добралась до второго этажа, но они опередили ее, они уже были там. Хлопали двери отцовского кабинета и спален мальчиков, здоровяк кряхтел, ворочал отчаянно и скрипуче цепляющуюся за деревянный пол мебель, оттаскивал что-то по ковру — вероятно, отодвигал от стены кровать Эдди. Шаги и голоса эхом отдавались в суставах и костях. Казалось, будто они стучали не по стенам, а по ее натянутой коже.

Маршалл то и дело комментировал:

— По ночам я слышу всякие звуки из коридора. А когда я оставляю дверь спальни открытой, иногда, готов поклясться, тени движутся.

— Как-то раз я был дома один, и мне послышалось что-то вроде шелеста страниц. Как будто кто-то листал книгу. Прямо вот здесь.

— Иногда что-то шевелится на чердаке. Похоже на ползущего человека.

Элиза на весу застыла посреди стен. Неужели ее присутствие всегда было настолько очевидным? Неужели они знали о ней с самого начала? Мужчина все больше зарывался в комнаты, мальчики следовали за ним: Маршалл шел первым, за ним, чуть поодаль — Эдди. Какая-то ее часть хотела прокричать: «Хватит уже!» — но прокричать так, чтобы услышали только мальчики. Нелепая мысль, но тем не менее она не оставляла Элизу: раз уж они так хорошо слышали ее все это время, почему не предпринимали ничего раньше? Они ведь могли разобраться с ней столько месяцев назад. Почему они даже виду не подавали?

— Мой брат тоже слышал, — добавил Маршалл. — Правда, Эдди?

Голоса раздавались прямо над ней. Голоса, обсуждавшие ее. Элиза была не Девочкой из Стен, а зашуганной, ютящейся в их потьмах малышкой, незаконно проникшей в чужой дом. И братья знали о ней. Наверное, все это время они слышали каждый ее шаг. А значит, могли услышать ее и сейчас. Услышать и найти.

Элиза снова спустилась на первый этаж, протиснулась между узкими стенами по периметру библиотеки, заползла в пространство под лестницей и на четвереньках застыла. Она прислушалась.

— Вы что-нибудь нашли? — Голос Маршалла доносился сверху. Трауст, к которому он обращался, должно быть, уже добрался до чердака. Ответил он не сразу. Элиза слышала, как он ходит, как переворачивает ее обитель вверх дном, как что-то тяжелое то и дело падает на пол. Его сапоги громыхали по деревянным перекрытиям. Элиза задумалась, будет ли она в большей безопасности, если спрячется под домом. Чтобы попасть туда, ей придется снова протискиваться между библиотекой и столовой. Но они уже возвращались по коридору к лестнице.

— И правда будто два дома, — подытожил Трауст, когда они спускались вниз. — Один вложен в другой.

— Видели что-нибудь? — поинтересовался Маршалл. — Какие-нибудь улики?

Трауст утробно хохотнул:

— Вы верите в духов?

— Нет, — ответил Маршалл. По его лицу пробежала тень недоумения. — А вы?

Лестница заскрипела прямо над головой девочки. Она посмотрела вверх, на полоску света, рябившую от их шагов, приблизилась к ней и успела на мгновение зацепить его взглядом — пока, направляясь вниз, он переваливался над неплотно примыкавшими друг к другу половицами лестничной площадки. Это был крупный, хотя и не слишком высокий мужчина — ему не пришлось пригибаться под низко нависшим над лестничным изгибом потолком, как тому же мистеру Нику.

— Ни в коем случае, — возразил Трауст. — Все, что мы чувствуем, исходит от материального. Но, знаете, мне кажется, это материальное сродни сверхъестественному: целый мир за пределами нашего взгляда. Мир пляшущих по стенам теней, стоит нам на мгновение отвернуться. — Трауст наконец преодолел лестницу и прошел в прихожую. — Хорошие часы.

— А сейчас здесь кто-нибудь есть? — продолжил расспросы Маршалл. — Вы можете определить?

Трауст выдержал паузу. Судя по звукам, он возился с чем-то на полу. Должно быть, рылся в сумке, которую бросил в прихожей, когда пришел. Наконец его поиски увенчались успехом, и он показал мальчикам то, что нашел. Опережая их вопросы, он сказал:

— Мы будем использовать это не так, как вы думаете.

По звуку

Эдди, все еще державшийся позади, осторожно присел на ступеньки примерно посередине лестницы. Девочка широко раскрыла глаза — она была прямо под ним. Может быть, Эдди ее услышал? Он был так близко, что она могла просунуть руку в щель и поскрести ногтем по его штанам. Она чем-то выдала себя? Вероятно, стоило задержать дыхание? Укутавшие ее стены подрагивали под глухими ударами — будто кто-то огромный барабанил по ним костяшками пальцев. Сначала ей показалось, что это был молоток, что он вбивал что-то в стену. Но она ошиблась. Удары проходили прямо сквозь Элизу, пульсировали, отдавали в зубах.

— А краску эта штука не собьет? — с сомнением спросил Маршалл.

— Подойди и попробуй сам.

По кафелю прихожей протопали шаги. Мужчина вручил инструмент Маршаллу.

— Это же обычная дубинка? — непонимающе протянул Маршалл. — Разве не такими копы бьют людей? Всяких нарушителей. Людей, а не стены. Зачем она вам?

— Чтобы лучше слышать.

— Каким образом?

— На манер летучих мышей в пещерах или кораблей в открытом море. Эхолокация. Сонар.

— Звучит как бред, — скептически ответил Маршалл, но все же попробовал постучать по стене, неуверенно, запинаясь. — Так?

— Замахнись, как настоящий мужик, — скомандовал Трауст.

— Я не хочу сколоть краску.

— В таком большом доме? — удивился Трауст. — Да папка с мамкой даже не заметят. Мы тут разберемся, а они и в ус дуть не будут.

Стук усилился.

— Смотри, — вклинился мужчина, — попробуй здесь. Узнай, что вокруг и что внизу. Изучай.

Звук пополз по стенам, огибая прихожую.

— Да у тебя прямо талант! Понял, как звучат сваи? Обычные устройства для поиска опор с такими старыми стенами не сладят. Плотность слишком неравномерная. Двух одинаковых дюймов не сыщешь! Но у нас есть это — и наш слух. Это старый каркасный дом с пустотами. Во всяком случае, большая его часть. И эти пустоты проходят через все комнаты. Вот идите-ка сюда…

Стены вокруг Элизы снова задрожали под их натиском. Она рискнула двинуться и прикрыть уши руками.

— Вот тут под лестницей — пустое пространство.

— Думаете, этот кто-то живет в наших стенах? — уточнил Эдди.

— Малыш заговорил! — отметил Трауст. — Я уж думал, ты немой. А по поводу твоего вопроса — нет. Не постоянно. Может быть, он сейчас в них, а может, и нет. Нам придется все тут вскрыть и проверить.

— Вы уже их ловили — раньше? — поинтересовался Маршалл. — В вашем доме?

Послышался шорох: похоже, мужчина убирал что-то обратно в набор инструментов. В комнате повисла тишина.

— Слышите? — наконец спросил Трауст.

Эдди заерзал на лестнице. Дерево скрипнуло.

— Слышите, вижу, — ответил Трауст за них. — Вам же знакомо это ощущение — когда вы знаете? Все говорит об обратном, но вы знаете. Я к вашему возрасту это еще как прочувствовал — я рассказывал в письмах. Оглядитесь. Вы же тоже понимаете, что прямо сейчас нас кто-то слушает.

Элиза крепко закусила костяшки пальцев, чувствуя на языке привкус пыли. Она бы и так не закричала — не посмела бы. Но заткнуть рот значило сделать это невозможным, а ей хотелось быть уверенной.

— Я ваш инструмент, — разглагольствовал Трауст. — Волшебная лоза. На сегодня я ваши руки, ребятня. Руки, которые исполнят ваше главное желание — а именно хорошенько прочистят этот дом. И он снова станет вашим, и только вашим. Поняли меня?

Эдди вдавил ладони в стык лестничных досок.

— Я бы в вашем возрасте убил за такого помощника, как я. За того, кто поверил бы мне и выволок паршивцев из дома. Вот тогда, скажу я вам, я бы мог спать спокойно. И был бы намного здоровее и счастливее. — Мужчина рассмеялся, подошел к лестнице и положил руку на перила. — И сейчас я вас прошу во всем следовать моему примеру. Делайте, как я. Будем работать как команда. И, когда мы закончим и этот человек окажется перед нами, тогда-то мы все из него выбьем. У нас получится. Но до тех пор вы должны меня слушаться. Усекли?

— Да, — подтвердил Маршалл. — Усекли.

— Если я говорю хватать — вы хватаете. Младший это понимает?

— Он все понимает, — ответил Маршалл.

— Хорошо, — успокоился Трауст. — Ах да, небольшое условие: все, что мы найдем — мое.

Инструментарий

Мужчина, взгромоздившийся посреди прихожей над матерчатой сумкой с инструментами, жестом подозвал мальчиков к себе. Маршалл наклонился, чтобы лучше видеть брата, и кивком велел Эдди спуститься с лестницы. Тот послушался. Он весь ушел в ощущения. Он чувствовал, как деревянный пол холодил подошвы босых ног, как вилась за его спиной пустота лестничной клетки, как исходил запахом пота ожидавший внизу мужчина. Раньше в доме царило какое-никакое равновесие. Теперь оно исчезло. Они сломали печать, развеяв все, что их окружало, развеяв ощущение безмолвного и ненавязчивого присутствия, легкого, словно коснувшаяся кожи паутина.

Эдди встал рядом с Маршаллом, и мужчина принялся нагружать их инструментами, которые вскоре им понадобятся. Он не прекратил экипировать их, даже когда они, с руками, полными самыми разными вещами, переглянулись и стали раскладывать все, что получали, на полу. Набор был странным и напоминал пожитки бездомного, сваленные в магазинную тележку: пакеты с трудно определимыми вещицами лежали вперемешку с вполне привычными предметами трудно определимого для их задачи назначения.

Носовые платки, резинки, моток проволоки.

Колокольчики, вроде тех, что вешают на кошачьи ошейники. Маленькие петарды «Салют».

Кабельные стяжки и медицинский стетоскоп. Набор кусачек.

Шесть небольших флаконов с пестицидом. Ватные шарики.

Фара и три маленьких фонарика. Лезермановский[22] перочинный нож.

Молоток, резиновая киянка и небольшая электродрель.

Наручники.

— Слушайте, — немного растерялся Маршалл. — Мы просто хотим, чтобы оно убралось из нашего дома.

Мистер Трауст встал между ними.

— Уберем, — пообещал он.

Здоровяк упер руки в бока и открыл рот, словно собирался что-то сказать, но передумал. Он вылупил глаза и быстро, будто испуганно заморгал. Мужчина заглянул в библиотеку, затем повернулся и осмотрел гостиную. С минуту постоял спиной к ним. Темная полоска пота прочертила на потрепанной серой футболке его позвоночник. Наконец он взял себя в руки и, осклабившись, ухмыльнулся.

— Дневной свет не вечен, — объявил он. — Пора за дело.

У деревьев есть глаза

За высокой, по грудь, травой и чертополохом, разросшимися на поле позади дома, стеной возвышались увитые ядовитым плющом деревья с густым подлеском из сального молодняка под низко нависшими ветвями дубов и кленов. Лес шелестел невидимым движением. Шуршала, хрустела лиственная подстилка, ворочала растопыренными лапами карликовая пальма. По причудливым акустическим законам некоторые звуки лес приглушал, а другие — усиливал настолько, что их источники казались куда более громоздкими, чем были на самом деле. Похожим образом резонировали стены дома.

Царапающего землю маленькими когтистыми лапками броненосца можно было легко принять за огромного черного медведя. Белка, спрыгивающая с низко накренившейся ветви, казалась отталкивающимся мощными задними лапами койотом. Жужжание пчелиного улья, напротив, стало непостижимо беззвучным. В лесу бурлила жизнь. По нему сновали птицы, опоссумы и еноты. Змеи и кабаны, рыси и медведи. Деревья всматривались друг в друга глазницами стволовых узлов. Ветер дрожью пробегал в их ветвях, каждая вибрация земли отдавалась в мощных корнях. Они наблюдали, как мальчик выходит из дома на Стэнтон-роуд и ныряет под низкие пальмовые лапы, опутанные паутиной крестовиков, как хлюпают по грязи его босые ноги. Они наблюдали за полем, за дамбой и за большим белым домом. Иногда на них вскарабкивались новоприбывшие маленькие зрители и держали в их кронах собственную вахту.

На заднем дворе стоял уже разгруженный грузовик. Была середина дня, и солнце, даже наполовину скрытое пеленой облаков, палило ярко и жарко. Но в доме почему-то горел свет: в комнатах мальчиков, в гостевой спальне, даже на чердаке — тусклые лампочки, мерцающие сквозь оконные стекла золотыми отблесками. Время от времени за окнами проносились какие-то тени, переходили из комнаты в комнату люди, выползала громоздкая мебель, загораживая обзор.

Сам дом стоял неподвижно и казался сонным, будто поникшее после сильного дождя дерево. Трудно было заметить, что что-то не так, с противоположного конца поля. Пораженный термитами ствол трескается не сразу.

Что значит найти их

Он вырос на одной истории, о которой часто думает и по сей день. Он не помнит, где впервые услышал ее, рассказал ли ему кто-то или он увидел ее во сне. Очередная побасенка о доме с привидениями.

Мужчина наследует дом. Огромный, с множеством комнат и запутанных коридоров, в которые он врезается, как падающий вниз по лестнице мячик в ступени. Особняк стоит на отшибе, и нужно следить, чтобы во всех комнатах горел свет. А лампочек в доме много: над головой, по сто ватт каждая, в напольных светильниках без абажуров, беспрепятственно разбрызгивающих по углам комнат яркое, горячее пламя электричества. Днем и ночью воздух лихорадит жаром. Свет горит даже в кладовых. В шкафах и комодах лежат включенные фонарики. Они перекатываются, врезаются друг в друга, лязгают, стоит потянуть ручку ящика.

Мужчина находит запасные лампочки, рассованные по углам дома, — тысячи лампочек. Сотен различных видов и форм: трубчатые и спиральные, флуоресцентные, шестигранные и грушевидные. Из-за парящей в воздухе жары мужчине постоянно кажется, будто он не один.

И вот, из любопытства, он выключает свет. И понемногу в нем начинает тлеть странное ощущение. Словно что-то давно ушедшее, пахнущее кислой гнилью вновь обретает форму. Он пальцами нащупывает выключатель. Зажигается свет — гаснет это чувство. Он вытирает со лба пот и почему-то испытывает благодарность. И остается жить в этом доме.

Стоит какой-нибудь лампочке перегореть, он тут же узнает об этом, где бы он ни был, потому что чувство выползает из малейшей тени. Мужчина фанатично меняет лампочки. В тех местах, куда свет не проникает, он находит мертвых существ: насекомых, пауков, мышей. Когда в подвале перегорают пробки, погружая помещение во мрак, он понимает, что потерял его. И заколачивает дверь досками.

Лампочки то и дело гаснут, и он не всегда успевает заблаговременно их заменить. Каждый раз, когда он проворачивает очередную мертвую лампочку, вынимая ее из гнезда, ему кажется, что резьба ее цоколя бесконечна. Каждый раз он борется с желанием просто-напросто выдернуть ее. Он стоит в разверзшейся тени и чувствует их. Чувствует пальцы на своем предплечье, чувствует, как их ногти впиваются в кожу. Они всегда там, поджидают. В конце истории тьма накрывает весь дом.

Вы, ребята, спрашиваете меня, что это значит — найти их. Выволочь их наконец под свет ваших ламп. Понаблюдать, как они посмотрят на вас — на тех, кто знал, что они все время были за спиной.

Так вот, это значит сбросить маску с этого мира. Их мира. Вскрыть фасад и посмотреть на проводку под ним.

Расти в доме, подобном вашему, — не в смысле в таком огромном особняке, а в доме, напичканном звуками, сквозняками, замками, потаенными пространствами и углами, мешающими осмотреть помещение, в доме, где никто вам не верит, находиться здесь день за днем, корябать домашнее задание, есть, щелкать телевизор, нанизывать будничную рутину на леску времени и слышать, как там, наверху, на чердаке, кто-то дышит, значит с каждым мгновением переплавляться в нечто новое.

В церкви вам рассказывают о Боге и Сатане, о том, как сильно они отличаются друг от друга, но какая разница, когда вы — дети — слышите, как в пустом доме, где-то совсем рядом, открывается дверь? Мир делится на вас — и все остальное. Каждый предмет, каждая мысль оборачивается против вас, и положиться можно лишь на себя и это знание.

Стоит его обрести, стоит почувствовать, как чьи-то ногти впиваются в предплечья, — и вот вы уже способны бороться. Вам придется смириться с мыслью, что можете погибнуть, пытаясь поймать их. Вероятно, вы будете в этом уверены. Но незнание хуже. Незнание — это одиночество и беспомощность.

Кажется, я прожил сотню жизней, ни о чем не подозревая. С этим знанием я прожил дольше, чем вы можете себе представить, но мне так и не удалось схватить кого-нибудь. Я хочу заглянуть в лицо хоть одному. Хочу увидеть его, и забрать с собой, и показать всем, кто мне не верил. Всем, кто прожил сотню жизней, ни о чем не подозревая.

— Мистер Трауст, — дрожащим голосом позвал Эдди из коридора. — Но это ведь не наш случай?

— Так, ребята, — громыхнул Трауст. — А проверьте-ка шкафы еще раз!

Не останаливаться

В прихожей пробили часы. Они искали её уже больше часа. Распахивались и захлопывались двери и шкафы, со всех сторон доносился топот. В стенах было небезопасно. В коридоре что-то цокнуло. Потом те же щелчки пробежались по спальне, деревянной лестнице и голой библиотечной стене — книги с полок он снял и сложил на полу. Она бы не угадала, что это за звук, если бы не услышала шушуканье мальчиков. Стетоскоп. Элиза могла задерживать дыхание на достаточно долгое время. Но она не умела останавливать сердце. А оно сейчас пульсировало в груди и стучало в ушах так громко, что он, казалось, мог бы услышать его из другой комнаты и последовать за его биением, петляя в желудочках дома.

При первой же возможности Элиза короткими рывками просочилась через стены на другую сторону дома, к кухне. Она проползла над дверными рамами и мимо тусклого теплого света витража. Затем она по балкам протиснулась в пространство над кладовой — к люку. Элиза открыла его, свесила ноги и, встав на полки с хлопьями и рисом, вернула откидную панель на место. Спустившись, Элиза припала к полу, прижавшись щекой к прохладной плитке, и заглянула в щель под дверью. Потом приподнялась на корточки, приложила к деревянной двери ухо и прислушалась.

Можно открывать.

Элиза повернула ручку и на четвереньках проползла через кухню. У входа в гостиную она остановилась и проверила, что там никого нет. Затем она повернула за угол и проскользнула в гардеробную.

Они ведь уже искали здесь? Она раздвинула висящие куртки, ухватилась за металлическую перекладину, подтянулась, закинула ногу на верхнюю полку и с трудом взобралась на нее. На полке обитали маленькие коробочки, рамки для картин и карманные фонарики. Элиза переползла через все это, протянула руку назад и, следя, чтобы ни одна железная вешалка не скрипнула, потянула их обратно к центру перекладины. Она устроилась в узком пространстве за коробками и рамами, подавшись плечами вперед, а спиной и ногами прижавшись к стене, и наконец выдохнула.

Элиза вдруг осознала, что именно здесь ее едва не обнаружили тогда, в день рождения Эдди. Едва. Могли бы найти — но не нашли. Она понятия не имела, стоит ли теперь считать это убежище счастливым или, наоборот, пророчащим беду. Жаль, что рядом не было никого, кто мог бы подсказать ей. Папы, мамы. Хотя бы Броуди.

Несколько минут спустя Элиза услышала шаги по ковру в гостиной. Неужели тот мужчина? Она вцепилась в один из фонариков, лежавших перед ней на полке. Металлический, увесистый, не меньше четырех-пяти фунтов. Ладонь была слишком потной, и он то и дело норовил выскользнуть. Элиза подумала, что если она увидит, как большие руки Трауста тянутся к ней, пытаясь схватить, то ей хватит сил ударить его фонариком так, чтобы он отшатнулся. Она затаилась в ожидании. Кто-то еще зашел в комнату из прихожей.

— Что он там сейчас делает? — раздался тонкий голосок Эдди.

— Перетряхивает все заново, — ответил Маршалл. — Выкинул все полотенца из бельевого шкафа, а в моей комнате теперь бардак из снятых с кровати простыней, одежды из ящиков, дисков и учебников — разбросал их по всему полу.

— А в моей комнате?

— Думаю, твоя на очереди.

Мальчики помолчали. Один из них рухнул в откидное кресло. В прихожей, возвещая полдень, заголосил кардинал. Почему-то Элиза удивилась продолжавшим мирно щебетать птицам. Словно ожидала, что, хоть и нарисованные, они в ужасе разлетятся.

— Он собирался поставить там растяжку, — продолжил Маршалл. — Поставить — в смысле прибить гвоздями к дверным косякам.

— Прибить?

— Я сказал ему приклеить. Малярным скотчем, чтобы потом следов не осталось.

— Думаешь, мы успеем навести порядок до того, как мама с папой вернутся?

— У нас нет выбора.

— Я не хочу, чтобы он был здесь, — поделился Эдди. — Хочу, чтобы он ушел.

— Ага, — согласился Маршалл. — Я тоже, — добавил он устало. — Думаю, чем раньше он этого кого-то сцапает, тем скорее свалит. Но давай не забывать, из-за чего весь сыр-бор. Он считает, что мы уже близко. И вообще… После этого всего… В смысле, прикинь, проделать вот это все — и так никого и не найти? И снова жить бок о бок не пойми с кем? Эдди, мы не можем всю оставшуюся жизнь бояться гребаной темноты.

— Лучше бы мы рассказали маме с папой.

— Вот уж нет, — отрезал Маршалл. — Ты серьезно? — В его голосе послышалось разочарование. Элиза представила, как он, стоя посреди комнаты перед устроившимся в кресле братом, жмурится, массирует пальцами брови и сокрушенно качает головой. — Эдди, они бы не поверили нам. Почему ты никак понять не можешь? У нас крадут вещи — а они бы сказали, что мы сами все теряем. Мы нашли чей-то след — а они бы решили, что нам померещилось. Мы слышим всякое — а они уверены, что это просто ветер задувает. Ты же не тупой. Так и веди себя, пожалуйста, соответственно. Неужели ты не въезжаешь? Либо этот человек прирежет нас во сне однажды ночью, либо — уж не знаю — мы оба просто двинемся.

— Как он?

— Эдди, — рыкнул Маршалл, — какого хрена? Тебе не кажется, что того, кто прячется и крадет наши чертовы вещи — нож, Эдди! — можно считать проблемой посерьезнее? Если не кажется, тогда ты либо уже спятил, либо еще глупее, чем я думал. Приходит этот парень, а ты только морщишься, ноешь и почти не ищешь с нами. В смысле, мне он тоже не нравится, но ты мог бы помочь разобраться со всем поскорее. А вместо этого ты только и делаешь, что хнычешь и сопишь у меня за спиной. Порхаешь тут на цыпочках. Босиком. И из-за тебя он думает, что мы просто гребаная малышня. Думаешь, нам это на руку?

Маршалл пересек комнату и начал срывать с дивана подушки и швырять их на пол.

— Вставай! — рявкнул он, вытаскивая подушку из кресла, в котором сидел Эдди. — Иди проверь в гараже или еще где. Чувак, просто пойди и сделай хоть что-нибудь.

И Эдди ушел.

В углу

Обыскав гостиную, Маршалл распахнул дверь гардеробной и шагнул внутрь вместе с хлынувшим из комнаты светом. Его макушка была на расстоянии вытянутой руки от нее — она видела короткую, непослушную щетину на его голове в щель между двумя маленькими коробочками. Маршалл раздвинул висящие пальто и куртки и заглянул за них.

Напряженной до предела рукой Элиза, насколько позволял потолок, занесла фонарь для удара. Если бы он глянул наверх, он успел бы только выпучить глаза. У него не было шансов. Она представила, как его округлый череп покрывается сетью тонких трещин. Как она скидывает коробки и рамы и колотит его, пока у него не подгибаются колени.

Если она этого не сделает, Маршалл схватит ее прямо здесь, вопьется костлявыми пальцами и станет звать Трауста. Который явится в течение нескольких секунд.

Маршалл закрыл шкаф с пальто. Элиза ждала, что он вот-вот посмотрит наверх и увидит ее. Она спросила себя, сумеет ли она воплотить задуманное. Ведь сумеет?

Маршалл поднял глаза. Скользнул взглядом по картинным рамам и коробкам. Очень быстро — но она успела разглядеть темно-карие радужки. И не двинулась с места. Не сумела.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Непрерывное движение

Вдалеке сплошной стеной протянулась лесная полоса, увенчанная потолком небесного купола. Ещё одной стеной возвышалась крутая, поросшая травой дамба. За ней с мощью непрерывной и безмолвной толкала свои воды вперёд река. Она не видела её уже несколько месяцев, но река жила и, как прежде, прорезала свой путь к заливу.

Пока Элиза слушала, как по её дому снуют люди, отслеживала и в красках представляла их перемещения, часы в прихожей успели пробить четверть часа и половину. Как только она уверилась в безопасности маневра, она одинокой каплей соскользнула с полки, выскочила из гардеробной и метнулась за пианино, выволоченное в центр столовой. Она замерла на открытом пространстве, чувствуя набухающее внутри напряжение. Коридор пересекли шаги, кто-то прошел через гостиную в кухню. Раздался голос Маршалла — он говорил что-то брату, все еще копавшемуся в пристроенном гараже. Стараясь ступать как можно тише, Элиза поднялась по винтовой лестнице. Трауст потрошил родительскую спальню — она призраком промчалась прямо мимо распахнутой двери. Во всех комнатах царил такой беспорядок, будто мебель ожила и взбунтовалась. Корзины для белья выплюнули свое содержимое на пол. Пустые ящики взгромоздились на кроватях. Одежда поспрыгивала с вешалок. Полотенца выстлали коридор. В своих поисках они буквально разбирали свой дом на части.

Нужно было двигаться. Ведь они разбирали ее дом.

Река по ту сторону дамбы поднималась и опускалась. Разливалась и отступала.

Элиза была как эта река. Неукротимым потоком проносилась где-то за пределами видимости.

Отравленный колодец

Ближе к вечеру мистер Трауст отправился исследовать двор. Эдди заметил темный силуэт его головы, мелькнувший за окнами первого этажа в бронзовом свечении солнца. Вскоре из-под дома донеслись его шаги. Сначала Эдди подумал, что это мог быть тот, другой, прячущийся в их стенах, но потом услышал, как мужчина исподволь, по-звериному кряхтит и как его грузное тело снова и снова глухо впечатывается в фундамент. Это ни капли не было похоже на их непрошеного гостя — тихого, почти незаметного, можно сказать, ненавязчивого. Шум, который производил мистер Трауст, впервые натолкнул Эдди на мысли о том, каким маленьким должен быть их пришелец. Из подпола послышалось какое-то шипение.

— Какого черта он там делает? — крикнул Маршалл с лестницы.

Эдди только недоуменно покачал головой.

— Вы бы лучше вышли на улицу, — раздался снизу приглушенный совет мистера Трауста.

Мальчики подошли к небольшому проему внизу стены, скрытому разросшейся азалией. У них глаза на лоб полезли, когда раскрасневшаяся от напряжения физиономия мистера Трауста появилась в вырезанном в сайдинговом боку дома темном прямоугольнике — Эдди никогда бы не подумал, что он вообще сможет втиснуться сюда. Но он смог — извиваясь, откашливаясь, вымазывая лицо и футболку серой грязью. Он выполз на траву до половины и прикрыл рот платком. Другую руку он протянул Маршаллу. Окошко позади него выдыхало тонкие струйки дыма. Глаза мужчины стали водянисто-розоватыми.

— Окуривание, — пояснил мистер Трауст, поднимаясь на ноги. Выдыхал он недолго — почти сразу он поманил ребят двумя пальцами, призывая их следовать за ним вокруг дома. Он обходил дом по периметру и с животной пристальностью вглядывался в окна. Двигался он полубоком, развернув корпус к стенам, но ноги ставил четко одну перед другой. Добравшись до грузовика, мистер Трауст вытащил из-под сиденья три респиратора. Два он бросил не ожидавшему этого Маршаллу, который немедленно уронил один, но тут же нагнулся и поднял.

— Так, — нахмурился Маршалл, — это что? Вы по нашему дому отраву пустили? — В его голосе звучала обречённость. — Я же говорил, что наши родители вернутся уже завтра. У нас нет времени драить посуду и стирать постельное белье…

— Дом у вас большеват, — не смутился мистер Трауст. — А глаз у нас маловато, чтобы охватить все разом. И вообще, я их только под домом установил. Дым от распылителей поднимается именно туда, куда надо. В промежутки между стенами. И только туда. В прибежище нашего дорогого друга. Ясно тебе?

— Точно?

Мужчина вперил в Маршалла взгляд и поджал губы.

Маршалл протянул Эдди респиратор, а мистер Трауст схватил свои инструменты и направился обратно в дом.

— Надень, — коротко скомандовал Маршалл, избегая встречаться с Эдди глазами, и оглянулся на сочащееся дымом подвальное оконце.

Когда тело душит крик

Они стояли в прихожей и ждали, пока стихнет шипение беснующейся внизу дымовой шашки.

Мистер Трауст обвел стены взглядом, положил инструменты на пол и, склонив голову набок и по-собачьи выставив одно ухо, шагнул в гостиную. Мальчикам не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Мужчина резко развернулся и нахмурился — они преграждали ему путь. Мальчики отступили обратно в прихожую, но затем снова отправились следом — в библиотеку.

— И сколько дымовух вы туда засунули? — попытался узнать Маршалл.

— Тсс! — шикнул на него мистер Трауст, поднеся палец к губам. Он огляделся, потом указал на пол: мол, подождите здесь. Затем прошел через прачечную на заднее крыльцо и скрылся за углом.

Мальчики остались в библиотеке в компании приземистых башенок из книг, свернутого коврика и перпендикулярно приставленного к стене дивана. Солнце клонилось к закату и, не без помощи комнатной лампы, размазывало по полу мягкие тени.

Прошла минута. Две. Шипение наконец стихло. Из вентиляционного отверстия в полу струился призрачный дымок — Эдди не был уверен, видит он его на самом деле или ему просто кажется. По улице пронеслась машина, из распахнутых окон которой визжала искаженная скоростью кантри-музыка. В доме было тихо.

По его внутренностям расползался едкий дым. Эдди хорошо представлял, каково было находиться по ту сторону стен, извиваться в темноте между сваями и балками. Представлял тянущиеся отовсюду щупальца и серых, копошащихся в черной грязи червей. Дышать в респираторе было жарко. На верхней губе выступил пот. В окнах заднего крыльца Эдди различил замерший силуэт мистера Трауста. Он стоял, широко расставив ноги. Руки он вскинул, локти отставил, а глаза закрыл ладонями. Он вслушивался. Во всех комнатах мягко гудели включенные лампы.

И вот наконец одна из пустых комнат наверху разразилась сдавленным кашлем.

Шторм начинается

Мистер Трауст с грохотом пронесся по дому. Он пролетел по библиотеке мимо мальчиков, распинывая книжные стопки, стоявшие и через мгновение рушившиеся у него на пути. Мальчики вжались в пустые полки, пропуская его. Он взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, его шаги громыхали так, что казалось, он вот-вот проломит дерево. Так, что на полпути ему пришлось остановиться — он потерял источник звука. Мальчики бросились за ним. У подножия лестницы они последовали его примеру и замерли, наблюдая, как он прислушивается, как судорожно, до побелевших костяшек сжимает огромными лапищами перила, как жадно хватает воздух, надувая и без того тучную грудь. Он был начеку, был готов незамедлительно ринуться навстречу жертве, но выражение его лица совершенно не соответствовало этой видимой решимости. Он хмурился, растягивал губы, все больше походя на испуганного мальчишку. Эдди вдруг осознал, что все это время Маршалл сжимал его плечо.

Наконец кашель повторился — на этот раз он прозвучал хрипло. Мистер Трауст тут же погнался за ним. Они кинулись следом. Он несся по коридору, ковер волной вздымался под его ботинками. У входа в родительскую спальню он затормозил, прислушался и двинулся дальше, особенно внимательно вглядываясь в участки стен над дверными проемами. Он миновал гостевую спальню и кабинет и резко рванул по коридору — к комнатам мальчиков. Эдди и Маршалл по-прежнему шли за ним. Мужчина толкнул дверь в спальню Эдди с такой силой, будто ожидал наткнуться на баррикаду, и устремился внутрь. Кашель доносился отсюда и казался мальчикам даже громче грохота перетаскиваемого мистером Траустом письменного стола.

Они зачарованно смотрели, как он — в два огромных шага — взбирается на стол. Сейчас, задевая макушкой потолок, он казался самым настоящим гигантом. Он широко раскинул руки, кончиками толстых пальцев ощупал стену и приложил к ней ухо — кашель раздавался прямо оттуда. Затем мистер Трауст отступил назад, каблуки его сапог оказались за краем столешницы. Он замахнулся и ударил мясистым кулаком по штукатурке.

Она вскрикнула. А может быть, вскрикнул сам дом.

Синяя краска вокруг вспухшего на стене черного рубца пошла белесыми трещинами. Кто-то там, внутри, пытался удрать и бился о стены, словно пойманная в ловушку птица.

Мистер Трауст накрыл ладонью, вероятно, разбитые костяшки пальцев рабочей руки.

— А вы, детки, какого хрена стоите? — рявкнул он. — Тащите чертовы инструменты! Тащите молоток! А ну!

Маршалл развернулся и припустил за сумкой. Мистер Трауст, не теряя времени, впечатал в стену локоть.

Хватка

Эдди, застывший посреди комнаты, не сводил с него глаз. Ему казалось, будто он впервые в жизни очутился в собственной спальне. Мужчина соскочил со стола, вырвал из розетки будильник, хорошенько замахнулся и саданул им по штукатурке. Разве мог Эдди жить здесь все это время? В этой чужой — вовсе не своей — комнате? Удары мистера Трауста оставляли на поверхности прямоугольные, похожие на метеоритные кратеры и выбивали зазубренные искры зеленой и золотистой краски, некогда покрывавшей стены.

Эдди прислушивался к ней — это явственно была «она». С каждым мгновением он все лучше представлял ее. Маленькая — младше него — девочка из застенья. Скребется, царапается, пытается вырваться. И плачет. Мистер Трауст в очередной раз заколотил по стене пластмассовыми часами, шнур питания то и дело хлестал его по широкой спине. Наконец часы не выдержали и разломились пополам, обнажив красные и зеленые провода. Ему удалось пробить в стене дыру — и он сосредоточился на ее расширении. Что-то мелькнуло в приоткрывшемся мраке — интересно, заметил ли это мистер Трауст, — и девочка вдруг сделалась для Эдди настоящей, материальной, обрела тело, стала осязаемой.

— Где на хрен мои инструменты? — завопил мистер Трауст. — Мне нужен мой молоток! Мне нужен мой… — Он повернулся к Эдди и швырнул на пол сломанные часы. Затем по локоть просунул руку в пробитую дыру и, кроша штукатурку, стал пропихивать ее в темноту. Он ощупывал изнанку стен, вперив бездумный, неподвижный взгляд куда-то за Эдди. Некоторое время его поиски не приносили плодов, а потом он вдруг ухмыльнулся, неожиданно испуганно выпучив глаза, — он дотянулся. Задрожав всем телом, он ухватил ее и дернул на себя.

Она забилась, снова закричала и зашлась кашлем. Шея мистера Трауста пошла красными пятнами, очень темными, почти фиолетовыми. Он извивался всем телом, а его просунутая в отверстие рука вращалась, будто спятившая минутная стрелка. По стенам колотили чьи-то ножки. Маленькие ножки.

— Схватил! За волосы!

Ему удалось. Он вцепился в тонкие нити невидимой, разросшейся по всему дому паутины, в которой они увязли, по которой ходили каждый день. Сейчас он сжимал в руке все эти мгновения их жизни. Эдди вспомнил, как однажды в этой самой комнате из-за кресла донесся чей-то вздох. Как одной глубокой ночью он вышел в коридор — и кто-то отшатнулся с его пути. Вспомнил, как по утрам, когда он регулировал температуру воды в душе, с чердака — прямо над ним — раздавался шорох, будто какая-то птица ворочалась в гнезде. Вспомнил, как она звучала. Вдруг перед внутренним взором Эдди вспыхнуло ее лицо, маленькое, силуэтно вычерченное в темноте. Он живо представил, как она, одной лишь стеной отделенная от мистера Трауста и вытягиваемая его лапищами, ногтями вцарапывается в деревянные балки. Как он дергает ее за волосы, пытаясь протащить через дырку в стене, слишком маленькую даже для его мощного бицепса. Как вдавливает толстые пальцы прямо в глазницы девочки, будто ее голова была шаром для боулинга.

Эдди бегом кинулся через комнату и набросился на него. Вцепился в его футболку и рванул на себя в попытке стащить мужчину со стола. Мистер Трауст выругался и попробовал пнуть Эдди каблуком.

— А ну прекрати! — гаркнул он, но Эдди продолжал держать его за карманы джинсов, уперевшись коленями в ящики стола, стараясь хоть на мгновение оторвать мистера Трауста от стены и скребущейся за ней девочки.

— Какого черта ты делаешь? — заорал мужчина. — Она вырывается!

Мистер Трауст впечатал сапог прямо в переносицу Эдди. Лицо мгновенно вспыхнуло болью. Эдди упал на пол, чувствуя, как расслаивается мир вокруг. Вдыхая знакомый запах то ли цветов, то ли слежавшейся пыли. Брат перескочил прямо через него, распластанного по ковру, его кулак врезался здоровяку под колено. Тот потерял равновесие и скрючился так, словно его подсекли раскаленной кочергой. Он выпростал руку из стены и рухнул на четвереньки — но на столе удержался. Маршалл подхватил Эдди под мышки и по ковру поволок его к двери.

Мистер Трауст вперил в них бешеный взгляд:

— Какого хрена?

— Не смей трогать моего брата, — безапелляционным тоном предупредил Маршалл.

Мистер Трауст повернулся к стене, и они снова услышали ее: она громыхала, скреблась, явно успешно ухватившись за балки и перебираясь подальше от них.

— Недоумки! — взорвался мужчина, засунув руку обратно в стену и ничего там не обнаружив.

— Ты ударил моего брата с ноги! — накинулся на него Маршалл. — Ты вообще нормальный?

Эдди ощупал лицо: из носа текла кровь. Он посмотрел на ладонь — две алые капли сползали по тыльной стороне. Комната вокруг него закачалась.

— Я волосы ухватил! — брызгал слюной мистер Трауст. — Я держал одного из них в руках!

Маршалл наклонился к Эдди, осматривая его.

— Ты в порядке?

Эдди пожал плечами, но Маршалл все равно поднял его на ноги.

— Из-за тебя и этого малолетнего дебила я упустил такой шанс! — продолжал орать мистер Трауст.

— Да пошел ты, — огрызнулся Маршалл.

— Теперь вы стоите у меня на пути.

— Ты лягнул моего брата в лицо, урод!

Мистер Трауст спрыгнул со стола. Его глаза потемнели. Толстые ручищи тянулись к мальчикам. Костяшки пальцев кровоточили, как и вспоротое стеной мясистое предплечье, по всей длине которого протянулся сочащийся красным след.

— Там же маленький ребенок, — попытался воззвать к нему Эдди. Он не знал, что еще мог сказать.

— Тупые мелкие говнюки! — Эти слова он выплюнул вместе с потянувшейся к полу слюной.

— Спрячься за мной, Эдди, — приказал Маршалл.

Мистер Трауст шагнул вперед. Его футболку покрывали пятна пота. Не отводя от него взгляда, Маршалл слегка развернулся, протянул руку и, нащупав плечо Эдди, подтолкнул его к двери.

— Больше я такого не потерплю, — прошипел мистер Трауст. — Дом ваш, и я старался учитывать этот факт. Но сейчас, ребята, вы сваливаете. Сейчас, ребята, я вас отсюда выставлю.

— Иди, Эдди, — скомандовал Маршалл. — Уходи. Убирайся отсюда. И звони 911.

— Не поможет, — ухмыльнулся мистер Трауст.

Эдди попятился в коридор. Он заметил, что брат полез в карман за ножом, но не удержал его в дрожащей руке, и лезвие со звоном упало на пол. Мистер Трауст приблизился к Маршаллу, отмахнувшись от его кулаков с такой легкостью, будто сражался с податливой куклой. Мужчина схватил его за запястье и заломил руку за спину.

Эдди пулей влетел в кабинет — на отцовском столе стоял беспроводной телефон. Он захлопнул дверь, повернул маленький замок, пересек комнату, обеими руками вцепился в трубку и набрал номер. Эдди крепко, до боли прижал телефон к саднящему лицу.

— Звоню! — крикнул он так, чтобы услышал мистер Трауст.

Один звонок — и он уйдет. Ему придется. Приедет полиция — и выгонит его из их дома. Эдди не представлял, что именно скажет оператору, когда дозвонится. Пока трубка отвечала лишь тишиной, и Эдди ждал. Он не представлял, что скажет, но знал, что, если это поможет, станет кричать и плакать.

— Просто приезжайте, — прорыдал бы он в трубку оператору. — Приезжайте и спасите нас.

— Звоню!

— Эй, ты, там, — отозвался мистер Трауст. Он стоял прямо за дверью. — И как ты собрался это сделать? — утробно пробасил он. Послышались звуки борьбы. Судя по всему, мужчина скрутил Маршалла. Брат пытался вырваться, но он не отпускал. — Малыш, открывай дверь и выходи. Я давно перерезал телефонную линию.

Девочка из стен

Элиза через подпол протиснулась на чердак и вынырнула из-под фанерной доски. Она втянула в себя теплый, свежий воздух — и снова закашлялась. Глаза и ноздри все еще жгло. То, чем этот человек пропитал ее дом, битым стеклом царапало горло. Элизе хотелось отхаркаться, но это причинило бы ей слишком сильную боль. Она бросилась к своему убежищу, выудила оттуда наполненную бутылку и, не закрывая глаз, облила лицо. Голова гудела пчелиным ульем. И кружилась. Она погоняла теплую воду во рту, позволяя ей стечь по подбородку на пол. Лужу она вытирать не собиралась. Это уже не имело значения.

За ней пришел Пожиратель мертвых. Нидхегг, грызущий корневище Мирового Древа. Носитель всех имен из прочитанных ей книг. Хель. Бармаглот. Сатана. Он пришел за ней, пришел мучить ее. Пришел забрать ее. Он напустил на ее стены смог, чтобы задушить ее. Задушить и найти.

И как ей теперь быть?

Он окурил ее дом ядом. Когда он в первый раз ударил кулаком по стене, он попал прямо по ее бедру — она отшатнулась и сорвалась с опоры, повиснув на руках, будто паук на разорванной паутине. Он пришел забрать ее, как забрали ее родителей. В черном столбе дыма, поднимающемся к небу. Элизе нужно было найти новое убежище.

Элиза ополоснула лицо остатками воды. Чердак не сможет ее защитить. Если она спрячется здесь, он просто разнесет комнату — и найдет ее.

Нужно было выдохнуть. В голове зазвучал папин голос: Давай подумаем.

Не считая стены, вниз вел лишь один путь — через чердачную дверь. Путь в лапы Трауста. Он наверняка ждал ее, широко раскинув огромные ручищи, словно готовый сцапать жертву, растопыривший крылья филин. Может, забаррикадировать дверь?

Снизу доносились громкие голоса, по коридору прогромыхали тяжелые шаги — в противоположную от чердака сторону. Они должны были догадаться, где она спрячется. Но почему-то не шли за ней. А значит, у нее была фора. Элиза подошла к своему убежищу и схватилась за широкую фанерную доску по соседству с той, которая охраняла ее скромное имущество. В отличие от последней, эта половица была прибита гвоздями — по одному тощему металлическому столбцу в каждом углу. Она встала на служившее ей постелью перекрытие, ухватилась за край доски и потянула. Непомерное напряжение обожгло спину, древесина болезненно впивалась в пальцы, но она не остановилась, пока гвозди с обеих сторон не вылезли наружу хотя бы наполовину. Она опустилась на колени и исподнизу надавила ладонями на противоположную сторону половицы, полностью ее высвободив. Элиза перевернулась и с грохотом рухнула на пол. Потом подошла к следующей доске и снова взялась за дело.

Гвозди были приколочены кое-как — мама с папой делали чердачный пол на скорую руку. Когда они только переехали сюда, мансардный этаж был по большей части непригоден для использования — голые ребра поперечных балок от самой лестницы. Родители даже позволили Элизе самостоятельно прибить несколько тонких фанерных листов — правда, отец направлял ее руки, сжимающие пневмомолоток.

Но Элиза все еще была ребенком. Бесконечное карабканье по стенам закалило ее силу, но кости оставались слишком маленькими. Суставы пальцев невыносимо ныли. Бедра и икры горели огнем. Наконец поддалась и вторая доска.

Там, внизу, по полу волокли что-то большое. Она отбросила вторую половицу в сторону — темная щель, ведущая в стены дома, разверзлась рассекающей дом глубоководной впадиной. Элизе казалось, что в свете чердачного окна она видит, как лопасти вентиляционного отверстия над головой выплевывают слабый дымок. Нужно было выпустить его из стен. Этого должно было хватить.

Ее убежище перестало быть тайным. Теперь им даже искать не придется ее вещи: куртки, заменявшие ей постель, съестные запасы, карандаши и рисунки, вещи ее родителей и ее собственная одежда, книги и все подарки Броуди. Элиза схватила его старые плавательные очки и обернула вокруг рта маленькое полотенце для рук, заправив его концы за воротник. Из коридора снова донеслись шаги. На этот раз они направлялись в сторону чердака.

Элиза заглянула в раскрытую пасть стен и прикинула маршрут. Затем, нащупав ногами опору, она снова нырнула туда. Она спускалась обратно в стены, все ниже и ниже, чувствуя на щеках обжигающие поцелуи дыма.

Мальчики

Наверху что-то загрохотало — дом будто трещал по швам. Руки мистера Трауста выдавали его волнение. Горячие, влажные ладони подергивались, пока он вел мальчиков в родительскую ванную, крепко ухватив за загривки. Он затолкал их внутрь, одного за другим, и закрыл дверь. Они слышали, как он кряхтит, толкая кровать, как ее медные ножки цепляют и рвут ковер, как затем одна из них лязгает о косяк — он баррикадировал дверь.

— Сидите здесь, — раздался его голос по ту сторону, и он ушел.

Как только в коридоре стихли его шаги, Маршалл повернул ручку и уперся бедром в дверь.

— Помогай толкать! — выдавил он, и Эдди послушно встал рядом, снова и снова наваливаясь плечом на тяжелую дубовую дверь, пока весь бок не начал болеть, но та лишь со стуком врезалась в свою металлическую раму. Никаких подвижек. Маршалл тяжело вздохнул и, глянув на Эдди, скривился:

— Эдди, ты что вообще затеял? Что ты пытался сделать?

— Не знаю.

— Не знаешь, — буркнул Маршалл. — Конечно. О чем ты только думал? Я видел, как ты напал на него. Набросился как ненормальный. Ненормальный, потому что мужик — амбал. И гребаный псих. И еще там была женщина. Прямо там, черт возьми, в его руках… Эдди, что случилось?

— Это ребенок, — ответил Эдди. — Судя по голосу, маленькая девочка.

— Девочка? — повторил Маршалл и закатил глаза. Судя по выражению его лица, особой разницы он не видел.

— Он хотел сделать ей больно.

Маршалл с недоверием уставился на него. На секунду Эдди почудилось, будто брат сейчас поднимется и, вцепившись пальцами ему в горло, в гневе придушит его. Но ничего такого Маршалл не сделал — только стоял и смотрел на Эдди так, словно он был кем — или чем — угодно, только не его братом.

Наконец Маршалл устало провел рукой по лицу.

— Я во всем виноват, — вздохнул он. — Плохо дело. Мы в реальной опасности. И ты уже ранен.

Неподалеку послышались шаги мистера Трауста. Он поднимался по чердачной лестнице, что-то бормоча своим низким голосом. Что именно, они разобрать не смогли.

— Что он собирается с ней сделать? — спросил Эдди.

— Эдди, — процедил Маршалл и, не отрывая от него взгляда, мотнул головой. — Мне плевать.

Доносившиеся сверху твердые, размеренные шаги казались неимоверно тяжелыми — слишком, нечеловечески тяжелыми. Что бы девочка там ни делала, она остановилась. Теперь она пряталась. В ванной зажужжала вентиляция. Маршалл ходил из стороны в сторону и грыз ногти. Его широко раскрытые глаза начали краснеть.

— Когда он найдет ее, — не унимался Эдди, — что он с ней сделает? А с нами?

— Не знаю.

Стены задрожали. Мистер Трауст уже топал вниз по лестнице — очевидно, поиски на чердаке оказались бесплодными. Они были одни, но Эдди чувствовал чье-то присутствие. Чувствовал взгляды, устремленные на него со всех сторон, и даже, казалось, слышал, как движутся, преследуя его, невидимые зрачки. Расквашенный сапогом мистера Трауста нос пульсировал болью. В голове тяжело, медлительно, но настойчиво взбухали разные мысли. Скоро мистер Трауст найдет девочку и клоками станет выдирать ее волосы. Чувства настолько переполнили Эдди, что он поднес к голове кулаки и с силой вжал их в виски.

— Эдди, — окликнул его Маршалл. — Убери руки. Ты себе только хуже делаешь.

Эдди сжал зубы. Давление в висках нарастало, сползало вниз — на шею и плечи. Он еще сильнее вдавил костяшки пальцев в лоб.

Маршалл схватил Эдди за запястья, отдернул его кулаки от лица и, не отпуская, заговорил:

— Хватит уже, ради бога! Тебе и так досталось.

Старший брат крепко держал его руки, потные, горячие ладони Маршалла впечатывались в его запястья, он чувствовал каждый его палец — и испытал огромное облегчение, когда тот наконец разжал хватку. Казалось, что вместе с Маршаллом Эдди отпустили и терзавшие его мысли — будто оставленные ядовитым плющом волдыри обдала ледяная вода. Маршалл оторвал от рулона немного туалетной бумаги и, скомкав ее, поднес к носу Эдди.

— Сломан? — спросил Эдди.

— Нет. — Большим пальцем Маршалл слегка надавил Эдди на лоб, чтобы запрокинуть ему голову.

— Что будем делать?

Маршалл дышал, широко раздувая ноздри. На шее, там, где его ухватил мистер Трауст, появились красные отметины. Как и на руках. Маршалл стоял совсем близко, и Эдди видел, как дрожит его подбородок — единственная часть тела, которую он не напрягал в попытке сдержать тремор.

— Выбираться из этого дома, — ответил он.

Кто ищет — тот найдет

Мужчина ходил по комнатам и прислушивался. Элиза слышала, как он это делал. Тело разрывало изнутри, горло распухло и болело, бедра пульсировали, икры и пальцы ног дрожали от напряжения. Здесь, внизу, задымление было все еще сильным. Смог тянулся к ней тысячами цепких бестелесных рук, раздирающих ее на части.

Ветви деревьев скреблись по обшивке дома. Мальчиков и Трауста было слышно отовсюду. Какое-то время бандана успешно защищала ее от дыма. Но довольно скоро она снова начала чувствовать привкус смога, расползавшийся во рту, налипавший на нёбо, как пыль на влажную губку. В темноте она едва понимала, что происходит и в какой точке дома она находится. Где-то на первом этаже, но где именно? Нет, только не сейчас. Сознание теплилось в уже готовом сдаться теле.

Шаги стихли. И загромыхали снова. Затем резко оборвались, словно Трауст замер на полушаге, не успев поставить ногу на пол. Он развернулся и отправился в другую сторону.

Мышцы диафрагмы свело, будто от икоты. Из груди рвался кашель. Чтобы подавить его, она стиснула шею руками, плотно прижав язык к нёбу. Если бы не необходимость дышать — никакого кашля не было бы и в помине.

— Один раз я тебя уже нашел. — Голос Трауста доносился из коридора. — Значит, найду снова.

Голова закружилась. Нарастала тошнота. Элиза опустилась на колени, а затем, подложив под себя одну руку, легла на пол между стенами. Рука, конечно же, затечет — ну и пусть. Казалось, в легких бушевал пожар, а череп словно бы вгрызался в распухший мозг.

Элиза могла бы остаться здесь и подремать. Только бы суметь заснуть — и открыть глаза, когда он наконец сдастся. Бросит ее искать, покинет ее дом. Когда, убрав все комнаты, Мейсоны разойдутся по углам и, сонные и не способные видеть дальше собственного носа, зароются в ослепляющие их книги и газеты.

— Судя по звукам, пацаны сбежали, — поделился с ней Трауст своими наблюдениями. Он, снова постукивая по стенам, прошелся взад и вперед по коридору. — Так сколько же нас теперь? Ты там одна? Сколько вас здесь?

Элиза не могла видеть во мраке стен, но все равно бешено вращала глазами. Наворачивались слезы. Где-то закричали птицы — может быть, снаружи, а может, это привычно надрывались часы. Короткий выдох, осторожный вдох. Совсем скоро кашель победит. Ей придется сдаться — Элиза содрогнулась от одной этой мысли. И сдалась. Она попыталась приглушить звук, плотно сжав губы и надув щеки. Желудок скрутил спазм. Элизе показалось, что ее сейчас вырвет. Она почувствовала горький привкус дыма на языке. Она давилась ни к чему не приводившими рвотными позывами. Давилась достаточно громко, чтобы он мог услышать.

Он оказался прямо там, совсем близко, по другую сторону стены. Элиза услышала, как он откашлялся. Сколько же он там стоял? Высвободившись из его хватки, она успела подняться на чердак, снять половицы и спуститься обратно в стены. Теперь все это обернулось сном. Теперь казалось, будто все это время она была здесь, подле него, будто он так и не разжал вцепившуюся ей в волосы руку.

Окно

Окно в ванной — не открывавшееся годами — было накрепко залеплено краской. Но под натиском двух пар рук, протянутых к тускнеющему послеполуденному небу, створка сдалась и распахнулась, вылетев из деревянной рамы, будто пробка из бутылки шампанского. Маршалл выбрался первым: он перегнулся через узкий карниз и головой вниз выполз на скат крыши. Его ладони заскользили по черепице, но он успел остановиться на самом краю водосточного желоба. Из окна, будто из зазеркалья, ему в спину смотрел Эдди.

— А как же она? — в очередной раз спросил он.

— Давай уже, — буркнул Маршалл, подхватывая Эдди под мышки и помогая ему выбраться.

Обогнув крышу, они добрались до места, где почти вплотную к дому росло каменное дерево. Эдди спрыгнул на ветку, дерево под ним покачнулось, задевая сайдинг, — мистер Трауст наверняка услышит это, услышит, что они ушли. Интересно, она тоже услышит? Эдди спускался все ниже, находя ногами опоры в развилках ствола и цепляясь за ветки. Брат шел вторым. Спрыгивая, он зацепил ногой водосточный алюминиевый желоб, который, громыхнув, немедленно оторвался от крыши. Но они и не пытались таиться — они пытались сбежать. Мальчики спустились достаточно низко для безопасного прыжка на лужайку и соскочили с дерева. Удар о землю напряжением пробежался по мышцам ног.

Перед ними во все стороны простирался мир. От дома и его взирающих сверху вниз, ревниво оглядывающих задний двор окон можно было отвернуться и пронестись по гравию и траве, с каждым шагом все тверже уверяясь в верности принятого решения уносить из этого места ноги.

«Мы всего лишь дети», — напомнил себе Эдди.

И они побежали. Маршалл мчался впереди, крепко сжимая руку младшего брата.

Пробиваясь

Над ней то там, то тут маленькими солнцами загорались клочки света. Стена крошилась, осыпая Элизу тяжелыми снежинками штукатурки, будто могильной землей. Они падали ей на лицо. Она закашлялась. Стянула бандану на шею и высвободила то, что рвалось наружу. Затем вдохнула — краткий миг хрипящего облегчения. И отравленный воздух снова полоснул ее огнем.

На этот раз у него был молоток. Он пробивал ее стены насквозь. Каждый удар отдавался в зубах. Каждый был подобен часовому бою. Она прикусила язык, и горечь пыли во рту смешалась со вкусом крови. Свободной рукой она закрыла лицо. И сжалась настолько сильно, насколько могла. Она была совсем маленькой. И старалась стать ещё меньше. Старалась безнадежно и безуспешно.

За стенами, оглядываясь назад

Мальчики притаились в высокой, влажной, липнущей к рукам и ногам траве простирающегося позади дома поля. Вокруг зудели комары. Лбы и виски братьев покрылись испариной. Машины мисс Ванды во дворе не было — как и другого дома по соседству.

— Мне нужно подумать, — сказал Маршалл, как только они немного перевели дыхание.

Они сидели в траве на корточках, но Эдди упорно чувствовал на себе чей-то взгляд. Из дома, из раскинувшегося позади леса. Меж ветвей высоких дубов на заднем дворе сонно висели золотые кругопряды и другие здоровенные — в ладонь — пауки, черные и желтые. Их огромные сети поблескивали в лучах заходящего солнца. Ветер раскачивал ощетинившийся вокруг мальчиков чертополох. В окне кабинета на втором этаже Эдди почти в полный рост видел захватившего их дом мужчину. Видел, как изгибается его рука в смачном замахе и как молоток врезается в стену. Он работал ритмично, словно бывалый шахтер. Ломающие стены удары звучали здесь как шлепки ладонью по бедру. Свет наверху начал мигать от каждого нового удара.

Отсюда сквозь распахнутые окна Эдди видел большую часть дома.

Отсюда они услышали нарастающую и приближающуюся сирену.

Птицы

Откуда-то, становясь все громче и громче, доносился птичий крик.

Трауст настороженно остановился. Он тоже их слышал.

— Вот дерьмо, — выругался он. — Так быстро?

Он окончательно потерял терпение. Трауст в спешке колотил по стенам, неистово их проклиная. Элиза снова закашлялась, высунув язык, задыхаясь, чувствуя, будто каждый спазм вырывает из нее по куску плоти. Казалось, у него в руках было с полдюжины молотков. Элиза была усыпана обломками стены. Перед глазами все плыло. Нужно было двигаться, бежать, но она не могла даже пошевелить безжизненными конечностями. Он долбил не только молотком, но и стальными носками сапог. Потому что птицы были на подлете. Кричали еще пронзительнее и громче. Казалось, гуси, скворцы и кряквы затеяли собственное великое переселение. И все разом устремились сюда, завывая какую-то дикую симфонию. Их напряженные голоса то повышались, то уходили в совсем нижний регистр, будто они одновременно взмывали в небо и снова ныряли под облака — до самого дна, до земли.

Они летели по ее душу. И по его. Оба это понимали. В ее адрес посыпались новые ругательства. Он стоял совсем близко и проклинал ее снова и снова. Затем яростно взревел, надтреснутый голос превратился в бешеный, неудержимый крик. Крик непрекращавшийся, словно его тело — или что-то, что он очень любил — полыхало в огне.

Сирена свернула на подъездную дорожку.

Он убегал прочь, проносился по комнатам.

— Но ты же здесь! — завопил он.

Элизе никак не удавалось унять кашель.

Его сапоги снова загремели по полу — он вернулся.

— Ты прямо здесь! Прямо здесь, тварь! — Его рука просунулась в пробитую дырку и поползла в темноте, нащупывая ее. Пальцы сжимались и разжимались, шлепая по стенам прямо над ней. Если бы он дотянулся до нее, то поднял бы как тряпичную куклу, прижал бы к одному из проделанных им отверстий и тянул бы, пока ее тело не проломило бы стену.

Но он вынул руку и, врезаясь в стены, кинулся прочь по коридору. Он тяжело сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Вой сирены во дворе стих, но все еще дрожал в воздухе, безмолвно и гнетуще. Послышались мужские голоса.

Элиза лежала, восстанавливая дыхание. Воздух казался непривычно вязким.

Тело ныло. К горлу подступила желчь.

На мгновение в доме воцарилась тишина. Он наконец был пуст.

Элиза нашла в себе силы подняться. Она отерла с лица пыль, ногтем разлепила мокрые ресницы, прижалась лбом к холодной штукатурке и сквозь изрешеченную стену уставилась на притихшую комнату.

Изгнанный

Они смотрели, как дом изгоняет его: как ударилась о стену сетчатая дверь, когда он бросился на нее, прокладывая себе путь во двор, как он, спотыкаясь в оранжевом свете послеполуденного солнца, сорвал с лица белый респиратор и швырнул его прямо на лужайку, в другой руке волоча свою сумку с инструментами.

По мокрой неровной подъездной дорожке к дому, мигая красными огнями, медленно подъезжала машина, казавшаяся особенно громоздкой на фоне хрупких маминых цветов и маленького деревянного заборчика, окаймлявшего въезд. Она задевала и ломала низко нависшие дубовые ветви, преграждающие ей путь.

Они смотрели, как мистер Трауст забирается в свой грузовик и заводит мотор, как дрожит всем телом, включая передачу. Его черный фургон полукругом проехал по лужайке, вывернул на подъездную дорожку и на полпути уперся в пожарную машину. Восьмицилиндровый двигатель со снятым глушителем взревел, набирая драконовские обороты, колеса взметнули брызги гравия и грязи. Он резко свернул вправо — на передний двор, грузовик покачнулся и накренился, ломая небольшое ограждение. Колеса плевались комьями травы. Мистер Трауст объехал пожарную машину, свернул обратно на подъездную дорожку и стремительно вылетел на дорогу.

Совсем скоро его грузовик скрылся из виду за пампасной травой и деревьями. Его не было секунду. Две. Но не видеть его не означало перестать бояться, что он все еще наблюдает. В зеркала заднего вида, из леса, раскинувшегося за их спинами, из дома или с заднего двора. Они не чувствовали себя в безопасности, даже когда рев его двигателя затих вдали, — он все еще мог быть здесь, просто вне поля их зрения.

Несколько минут, по-прежнему ерзая на корточках в высокой траве, они наблюдали за пожарными, снующими вокруг дома и заглядывающими в темные окна из-под козырьков черных касок.

— Кто их вызвал? — удивился Маршалл.

Некоторое время они молча вдыхали запах цветущего чертополоха и вслушивались в шорохи соседнего леса. Где-то на дереве заухала сова. Наконец Маршалл положил руку на плечо Эдди — руку напряженную, будто сдерживающую дрожь. Они покинули свое убежище среди высоких стеблей и направились домой.

Вопросы

— О пожаре сообщил кто-то из вас?

Они стояли у собственного дома, будто во сне. Маршалл все еще сжимал плечо Эдди. Мир вокруг них ожил: жужжали комары, порхали мотыльки, по земле скакали сверчки — но мальчики ничего не замечали. Воздух еще не остыл. Листья в мамином саду поникли от жары. Солнце уже спускалось за кипарисы по другую сторону дамбы, вырисовывая силуэты ветвей и устало свисающего с них мха. По сайдингу ползли вытянувшиеся вечерние тени. Окна сверкали закатными отражениями.

— Ребята, вы здесь живете?

Ответ держал старший брат:

— Да.

— Диспетчер передал нам вызов на этот адрес. Предупредил, что это может быть розыгрыш.

— Мы не звонили. Мы бы и не смогли.

— Есть возгорание?

— Возгорания нет.

— У младшего нос в крови. Ребята, вы не пострадали?

— Нет. С ним все в порядке.

— А тот, который уехал, — он кто?

— Он точно уехал?

— Вроде бы. А что с ним не так? Дети, он что-то с вами сделал? Что…

— Сэр, у вас есть мобильный телефон? Нам нужно поговорить с мамой и папой.

Оценка ущерба

Темные следы его сапог осквернили каждую комнату в доме. Его дубинка исполосовала краску трещинами и сколами. Металлический стетоскоп, который он протаскивал по стенам, исчертил их царапинами.

Стены пропахли дымом.

Ковры были порваны. Мебель — выпотрошена и перевернута. Одежда, полотенца и простыни истоптанными валялись на полу. В стенах спальни Эдди зияли дыры. В стенах кабинета — тоже. Снаружи рядом с каменным деревом болтался отошедший водосточный желоб. Телефонная линия была перерезана.

Фанерный чердачный пол был вскрыт, доски — отброшены в сторону, будто куски только что освежеванной кожи. Ведущая в темноту стен расщелина между балками напоминала разверстую пасть пещеры. С лабиринтом туннелей куда более сложным, чем кто-либо, кроме нее, мог представить.

Она.

Там, рядом с расщелиной, в подполе, который раньше был скрыт фанерными досками, лежали ее вещи. Их зимние куртки с впечатанным в них силуэтом ее тела. Книги, раньше принадлежавшие Эдди. Мусор. Салфетки, батончики и фантики. Некоторые вещи казались странными и неуместными: галстук-бабочка, одинокий носок. Под одеялом лежала измятая и потрескавшаяся фотография. Она была настолько выгоревшей, будто её пристроили на окно в щель между рамой и стеклом и, благополучно о ней забыв, позволили полуденному солнцу иссушить некогда яркие цвета. Лица изображенных на фотографии людей почти истерлись, но их очертания и раскинувшийся на заднем плане парк можно было разобрать без труда. Мать, отец и их маленькая девочка.

Дыра в полу чердака по форме напоминала глаз. Зрелище было ужасающим.

Мальчики смотрели в зияющие недра стен. После всего случившегося повисшая в доме тишина казалась обманчивой. Шаги полицейского эхом отдавались в комнатах под ними. Но раззявленная утроба стен хранила глубокое, как сон, молчание. Они знали, что ситуация стала только хуже. Как знали, что не должны чувствовать того облегчения, которое испытывали, вглядываясь сейчас в темные воды дремлющих стен.

Снаружи

Лес продолжал нести свою вахту.

Кто-то маленький снова сидел на дереве. Вернулся в надежде, что она подаст какой-нибудь знак. И она подала — на короткий миг. А может быть, ему показалось. Солнце еще не село, а двое мальчишек, постарше него, по-прежнему прятались в поле. Что-то сверкнуло в окнах коридора на втором этаже — только если это не было обманом зрения. Он позвонил и вернулся сюда. Терпеливо ждал, позволяя москитам в кровь искусывать голые руки и ноги. Но скоро надо будет возвращаться домой. Тетя вот-вот придет и станет его разыскивать.

На ветку неподалеку взгромоздился ястреб. Он не сразу заметил устроившуюся за его спиной птицу. Он был занят размышлениями о пожарной машине, приехавшей даже раньше, чем он успел вернуться. О том, какой большой она казалась даже на расстоянии. И какой маленькой по сравнению с самим домом. Чуть позже, уже без сирены, подоспел и мигающий огнями полицейский автомобиль. Пожарники уехали, но патрульная машина по-прежнему стояла у дома. Элизу пока не выводили. Он надеялся, что это можно было считать хорошим знаком.

От горизонта к горизонту тянулись распахнутые объятия дамбы. Броуди мечтал вырасти таким же огромным, таким же высоким, как самое большое дерево в лесу. Представлял, как мелькающие в листве призрачные лица приобретают его черты. Воображал свои руки сильными и непоколебимыми, будто самые массивные ветви. Хотел прямо отсюда дотянуться и оторвать крышу дома. Встать во весь рост, расправить широкие, размахом с облако или созвездие, плечи и взирать на живущих внутри людей, словно на кишащих под перевернутым, полусгнившим бревном мокриц. Они тоже увидели бы его, но это было бы неважно. В темных полосах между комнатами он нашел бы Элизу и еще раз попросил бы у нее прощения. Сказал бы, как скучает по ней. Спросил бы, чего ей принести.

Час был уже поздний, и Броуди спрыгнул в подлесок. Завтра он вернется — как только сможет. Он будет следить за ней, пока он не увидит снова. Пока не убедится, что Девочка из Стен в порядке.

По ту сторону дамбы играли на криволапых кипарисах огни буксирных прожекторов и уносила свои воды вдаль огромная черная река. В доме: в гостиной, в спальнях, даже на чердаке — уже несколько часов горел свет.

Воссоединение семьи

Мистер и миссис Мейсон вернулись глубокой ночью под квакающий аккомпанемент древесных лягушек. Не выходя из припаркованной на подъездной дорожке машины с включенными фарами, полицейский через окно перекинулся с ними парой фраз, затем вылез и повел их в дом, в гостиную, где их сыновья смотрели телевизор.

— Я все осмотрел, — отчасти нетерпеливо, отчасти обреченно доложил полицейский, подбоченившись. — Кого бы ребята ни пытались найти с помощью того парня, его здесь нет. Дом пуст.

Он вкратце обрисовал старшим Мейсонам нанесенный их жилищу ущерб, затем покачал головой и передернул плечами.

— У нас достаточно улик, чтобы предъявить этому типу обвинение в незаконном проникновении и вандализме. Вероятно, довесим еще нападение и побои. С вами можно связаться по мобильному телефону?

— Да, — ответил мистер Ник. — Ага…

— Мы сообщим вам, как только найдем его, — пообещал полицейский. — Если поймаем, будем добиваться принятия мер. А пока что… — Он мотнул головой в сторону мальчиков. — Возможно, стоит с ними поговорить.

Ребята уставились себе под ноги.

— Не понимаю, — покачала головой миссис Лора. — Ничего не понимаю.

Полицейский поблагодарил их, улыбнулся мальчикам, приподняв уголки губ, повернулся и вышел из дома.

В поисках ответа

Лора и Ник — все такие же бледные и напряженные — прошлись по дому. Они осматривали его на предмет повреждений. Его и сыновей.

Они все еще были детьми. Мальчиками, нуждающимися в их защите. Они заключили сыновей в объятия, оберегая от вреда — в том числе от вреда, который они могли бы причинить себе сами. Разве собственные дети когда-нибудь перестают казаться детьми? Возможно, какая-то их часть успела позабыть эту простую истину, но теперь они снова осознали ее — никогда. Даже если они умрут, даже если будут давным-давно присыпаны шестифутовым слоем земли, их дети останутся их детьми, и родительские тела будут рваться на их защиту. Неустанно, настойчиво прорастать в глубинах чернозема. И пусть их дом был перевернут вверх дном — главное, что их мальчики остались целы.

Ник не мог смотреть жене в глаза. Он подобрал раскиданные по коридору полотенца и держал их в руках, грязные и скомканные, не зная, куда положить. Лора всхлипывала. Она обеими руками прижимала к себе напряженных мальчиков, пока обходила комнаты дома, и старалась не сдавливать их плечи слишком сильно, понимая, что может сделать им больно.

Эдди и Маршалл показали им тайник на чердаке — гнездо, как называли его сами мальчики, — и вещи, разложенные в нем, словно выставочные экспонаты. Но после осмотра нижних этажей дома эти предметы казались совсем незначительными, почти нематериальными. Большинство из них переместилось сюда из их собственных закромов.

Как можно было поверить в такое? Понять, как долго все эти вещи лежали под половицами или кто их туда принес, было невозможно. Вероятно, они были спрятаны здесь несколько недель. Или месяцев. А они тем временем спокойно ходили по дому, ели, принимали душ, чистили зубы, читали и спали — жили. А вероятно, пару часов назад кто-то положил сюда сфабрикованное доказательство. Оправдание.

— Я не хочу этого слышать, — в который раз, но уже беззлобно повторил Ник.

— В этом ответ. Мы вам все расскажем, — отозвался Маршалл.

Он снова повел их по комнатам. Показал, где они были заперты, где слышали ее, где мужчина к ней пробивался. В своей спальне он придвинул компьютер обратно к стене, включил его и дал им почитать форум и переписки.

Если бы хоть что-нибудь из этого было правдой, они бы поняли. Догадались бы сами. Они бы поверили. Но они прочитали переписку Маршалла с этим мужчиной, который явился в их дом. Которого мальчики, по их утверждениям, позвали сами. Которого больше здесь не было. Именно он был всему виной. Всему, что произошло в этих стенах. Он каким-то образом заставил мальчиков поверить в его россказни. Просто сумасшедший, сумевший разжечь их детские страхи.

— Вы уверены, что он не причинил вам вреда? — еще раз уточнил Ник.

И еще раз услышал их уверенное «нет». Но Ник спрашивал не о царапинах на предплечьях, оставленных ветвями каменного дерева. И не о синяках на плечах Маршалла от крепкой хватки незнакомца. И не о пунцовой переносице Эдди. И не о наливающемся под его глазом фингале.

— Только это? — подхватила Лора. — Ничего, кроме этого? Точно?

Мальчики клялись, что ничего.

Минуты бежали незаметно. Антикварные часы внизу в очередной раз залились птичьим пением. Время уползало все дальше и дальше за полночь.

— Я не знаю, что еще сказать, — вздохнул Ник. — И не знаю, о чем еще спросить.

— Хотите сегодня поспать в нашей комнате? — предложила Лора. Поколебавшись — какие же они все-таки дети! — мальчики ответили, что не хотят. Что они определенно не станут ночевать с родителями.

Они еще вернутся к этому разговору. Будут обсуждать снова и снова — завтра. Подразумевающиеся наказания подождут. Разборки, проверки, разговоры — весь тот клубок, который им предстояло размотать — подождут. Все они слишком устали. Рано или поздно силы могут оставить каждого. Они проводили мальчиков в их комнаты. Подождали, пока они заползут в кровати.

Всю ночь мистер и миссис Мейсон ходили из комнаты в комнату. Предварительно заперев все входные двери. Окна смотрели на них безжизненными темными стеклянными глазами — так обычно смотрят каменные статуи. Лора и Ник несли свой караул порознь. Время от времени они проходили мимо друг друга, изредка даже встречались взглядами. Щеки казались обвисшими, подбородок — непривычно обмякшим. Оба как будто постарели. Они не разговаривали.

Но всякий раз, когда они оставались в одиночестве, в них просыпалось то самое чувство. Мужчина мало чем отличается от мальчика. Так же, как женщина мало чем отличается от девочки. Они всего лишь повыше и занимают чуть больше места в пространстве. Но они все равно не могли поверить — ни сыновьям, ни инстинктам, ни застрявшей в глубинах их сердец истине.

И все же ни в одну другую ночь им не было так трудно гасить свет.

Люди не исчезают бесследно

Что-то назревало.

Элиза чувствовала это в затхлом, гноящемся воздухе. Он все еще был там. Прятался в топающих над ней мальчиках. Поджидал ее в их родителях.

Стоило закрыть глаза, над ней снова вырастал тот мужчина. Он подбирался невыносимо близко, искал ее. Она знала, что даже недели спустя кожа ее головы будет вспыхивать болью при одном только воспоминании о крепко вцепившейся в ее волосы руке.

Люди не исчезают бесследно. Этот человек ушел — но оставил здесь свой отпечаток. Мебель в каждой из залитых лунным светом комнат отбрасывала его тень.

И он будет здесь, будет окружать ее, будет подстерегать во дворе. Он стоял на ее груди душным, влажным, жарким, тошнотворным воздухом. Он наваливался на нее тишиной в часы, когда птицы на улице замолкали.

Где бы он ни был, он оставался в этих стенах. Любая машина, с включенными фарами проезжающая мимо дома посреди ночи, была его фургоном. Он был бы рядом, даже если бы находился за сотни миль отсюда в собственном изрезанном, выпотрошенном доме. Он был здесь и одновременно — в тысяче миль от нее. Таился в переменчивых ликах погоды и в самой природе. Он был здесь уже тогда, когда, вернувшись в свой дом, Элиза повернула сломанную ручку библиотечной двери, — был в усыпавших траву росинках, в зимней луизианской свежести, давил на нее воздушным столбом, силу которого покладисто замеряет барометр. Все эти месяцы она жила в стенах, а он — в самом мироустройстве. Он стал естественным порядком бытия. Дом больше не принадлежал ей, и он старательно продолжал его отнимать.

Сильнейшие бури не обрушиваются внезапно. Они всегда поблизости. Безмолвно вздымаются для страшного удара.

5

Река — это спящий великан

В одной истории Тор, храбрый сын Одина, отправился далеко на север, за болота и горы, за великие равнины и озера, за холодные просторы лесов, раскинувшиеся под замерзшим серым солнцем. Отправился к дому, наполовину погребенному в снегу и льду. Локи, брат Тора, предал его, и мир наконец сделался слишком тяжелым для его усталых плеч. Он искал место, где можно было бы уединиться.

Бог Грома вошел в старый дом и закрыл за собой дверь, отгородившись от обжигающего ветра. Он прошел через потрепанные временем комнаты, уставленные перламутровой от мороза старинной мебелью. Наверху он нашел кровать и лежал на ней до тех пор, пока не почувствовал, как холод просачивается сквозь плотные ленты его мышц, впитывается в кости, отнимает, обездвиживает конечности.

В этом доме Тору являлись мертвецы. Его давно почившие предки со шмотьями гниющей плоти, свисающими с лиц. Его старые учителя и соседи с потухшими, запыленными глазами. Они хранили молчание — трупное окоченение навсегда сомкнуло их челюсти. Они готовили для Тора еду, приносили к его постели суп, ставили миски прямо ему на грудь. Как могли, упрашивали его приподняться и поесть.

Тор повиновался, делал это ради них — но только это. Снаружи между огромными сугробами снега сновал свистящий ветер. Небо походило на истлевающее кострище. Дни здесь тянулись по полгода. Он проживал их один за другим, зная, что каждое мгновение приближает все к концу. Мертвецы умоляли его встать и вернуться домой. Но он не понимал этих просьб. Он уже был дома. Он уже нашел свое последнее пристанище — единственное место, где он мог теперь существовать.

Этой истории не было в сборнике скандинавских мифов. Эту Элиза выдумала сама. Книгу у нее забрали. Мистер и миссис Мейсон вычистили ее уголок под фанерным чердачным полом. Они повертели ее вещи в руках, сложили все в мусорный мешок и выволокли его на обочину. Они выбросили даже книги, будто боялись, что они прокляты.

Элиза придумывала историю про Тора, коротая знойный день на прохладной темной земле под домом, под вышагивающими из комнаты в комнату Мейсонами. Она рассказывала свежее предание самой себе и всеведущему Одину, который попросил ее остановиться, так и не дав завершить слишком тоскливую даже для его всеведущего сердца историю. (А затем, со всей заботой, которую только смог в себе найти, добавил, что маленьким девочкам, по его скромному мнению, не идет на пользу такая резкая потеря веса.)

По ночам Элиза оживала, но лишь настолько, чтобы справить минимальные нужды. Лето проплывало над ней — как скоро поплывут и другие времена года. Она ждала, когда они наконец закружатся вокруг нее, обовьют ее кости, как нить обвивает палец.

Она лежала там, а по другую сторону дамбы пришвартованные у берегов баржи привязывали к буксирам и оттаскивали подальше. Река была мертвецом в дамбовом гробу. И, пока девочка, ни о чем не подозревая, дремала под полом собственного дома, этот мертвец восставал из своей могилы.

Безопасность

Рабочий, устанавливавший систему безопасности, предупредил Лору о некоторых ее недостатках.

— Мы называем их «датчиками движения», но в таких больших домах мы по факту ставим защиту от взлома. Сигнализация среагирует, если кто-то зайдет в дверь или влезет в окно.

— Значит, в самих комнатах никаких детекторов не предусмотрено? — уточнила Лора.

Мужчина вскинул брови.

— Если вы про систему безопасности как в фильме «Миссия невыполнима» — то нет, не предусмотрено.

Лора пропустила его остроту мимо ушей. Больше всего на свете, как ни странно, она хотела, чтобы он говорил потише.

— Этого достаточно, — кивнула она. Такая охрана отлично справится со своей главной задачей — не впускать в дом непрошеных гостей. Предотвратить новый взлом, как они с Ником стали называть произошедшее в тот день, если вдруг заговаривали об этом. С тех пор она стала по-другому смотреть на собственные вещи, прикидывала, какую ценность они могли представлять для постороннего человека и насколько легко их было украсть. Под учет попало все: мебель, видеопроигрыватель, стационарный компьютер, украшения, фарфоровый сервиз. В их имуществе не было ничего, что могло бы указать на владельцев. В их доме не было ничего, что могло бы воспрепятствовать проникновению. Металлические зубья замков и раздавшиеся в несколько слоев оконные стекла были способны в лучшем случае замедлить нарушителя.

На самом деле, их уже свершившийся нарушитель был приглашен в дом самими мальчишками. Как бы Лоре ни хотелось назвать случившееся ограблением, тот человек ничего у них не взял. Вообще ничего, насколько она могла судить, — что только осложняло дело. Все ее украшения, за исключением одного-единственного ожерелья, были на месте — но он не стал бы красть тонкий, даже не драгоценный шнурок на шею. Ник оставил на тумбочке деревянную шкатулку с шестьюдесятью долларами — которые их взломщика совершенно не заинтересовали. Из-за этого ситуация отдавала извращенной агрессией. Он пришел не за вещами. Он причинил боль ее мальчикам. Он совершил нападение — и ушел. Ей казалось, что этим дело не кончится.

— Этого достаточно, — повторила Лора и оставила рабочего наедине с его служебной инструкцией. Система была дорогой и вовсе не вписывалась в их бюджет, поскромневший с тех пор, как они переехали в этот проклятый огромный дом. Неудивительно, что люди, жившие здесь до них, сбежали из этого особняка, странным образом похожего на выгребную яму. Которая теперь засасывала их семью. Вероятно, так они расплачивались за то, что польстились на слишком большой для них дом, погнались за избыточной роскошью.

Она вернулась с задней веранды в дом. С минуту постояла в библиотеке — одной из комнат, в которых удалось навести почти что самый настоящий порядок. Она пробежала глазами по книжным корешкам и вытащила с нижней полки попавший туда по ошибке потрепанный журнал. Мальчики не знали систему расстановки книг, и она предполагала, что еще пару месяцев будет на это незнание натыкаться. И вспоминать. Лора подошла к полкам, чтобы поставить журнал к остальной винтажной периодике и широкоформатным книгам, и заметила в красующихся под стеклом их с мужем дипломах отблески отражений: белые квадраты окон за ее спиной, напоминавшую натюрморт комнату и размытый женский силуэт, искаженно маленький, сдавленный серыми очертаниями библиотеки.

Несколько дней назад один из школьных коллег Ника сказал, что может отдать им старые наклейки на окна с логотипом охранной системы компании «ADT». Он считал, что так они отпугнут любого потенциального или решившего попытать удачу во второй раз нарушителя, сэкономив на ежемесячной оплате услуг охранной фирмы.

— Грабители выбирают самые не защищенные на вид дома, — авторитетно заявил Ник, когда они уже собирались ложиться. — Зачем тратить деньги, если можно их не тратить?

Лора спросила, не посвятил ли он своего приятеля в некоторые детали, каковой, например, было слабое стремление их вора к свойственным их воровской братии целям.

— И многим ты с ним поделился, Ник? — уточнила она.

Ник молча сел на кровать. В руках он теребил ключи.

— Не многим, Лора.

В тот вечер они не проронили ни слова, пока готовились ко сну. Но как только свет погас, Ник согласился купить премиальную систему безопасности.

Поскорее бы подчистую устранить нанесенный их жилищу ущерб — и Лора больше никогда не позволит даже упоминать тот вечер. Будто его и не было вовсе. Невредимый дом, невредимые мальчики, безопасность и сладкое забвение. Лора даже позвонившей днем маме не рассказала.

— У нас просто замечательное лето, — наврала Лора. — Жара — и столько дел! Сплошные ремонты. А у тебя как дела?

Система безопасности не станет таким уж кричащим напоминанием. Эту кнопку Лора хотела больше всего на свете — чтобы каждый вечер нажимать ее перед сном. Чтобы экран системы загорался синим и механическим голосом из рекламы, которую она видела в Интернете, громко на весь первый этаж сообщал ей: «Все двери и окна заблокированы!» Она хотела, чтобы эта система научила их дом говорить. Чтобы он уверил их, что бдительно следит за посторонними — а не за ними.

Лора вышла из библиотеки и замерла в дверном проеме гостиной. На диване, босые, в шортах, развалились ее сыновья. Они смотрели телевизор. Должно быть, Ник отпустил их отдохнуть от кипевшей наверху работы.

Она задумалась, не стоило ли в довесок запретить им смотреть телевизор. Они лишили Маршалла карманных денег, отобрали у него компьютер и приговорили обоих к ста летним часам семейно-полезных работ по дому, в которые не входила уборка и починка всего, разнесенного тем вечером, — но, вероятно, зря они в наказание не отлучили их еще и от телевизора. Лора терпеть не могла этот их вялый, сонный взгляд, какой они устремляли на давно засмотренные до дыр сериалы. Но, увидев их сейчас, она подумала, что эта летаргия на их лицах могла быть всего лишь плодом ее воображения. Теперь ее и в помине не было.

В них сквозила невыразимая настороженность, некая готовность: в том, как Маршалл не выпускал из пристроенной на подлокотнике руки пульт, в напряженной позе Эдди, который, казалось, вовсе не обращал внимания на неумолкающий телевизор. Зрелище было жутковатым и обескураживающим. Сходное чувство испытывает человек, нечаянно заметивший за собственной спиной чьи-то оскаленные в насмешке зубы. И давно ее мальчики стали такими? Может быть, Трауст — как же она ненавидела это имя! — что-то сделал с ними? Сказал? Угрожал? Или сотворил нечто, о чем они решили молчать? Нечто, навсегда выжженное в их памяти, нечто, что будет преследовать их в кошмарах всю оставшуюся жизнь? Или они всегда были такими, а она просто-напросто проглядела? Если бы Лора только могла, она прямо сейчас села бы между ними, прижала бы их к себе и забрала бы у них воспоминания, сделала бы так, чтобы вся их боль перетекла в нее.

Но она знала своих мальчиков. Знала, что они вырвутся из ее рук, ощетинившись частоколом локтей. Что они поделятся с ней своими мыслями только по собственной воле. Ей придется набраться терпения. Быть готовой к их сомнениям, к тяжкому молчанию, неожиданно повисающему посреди мимолетных повседневных бесед. Заботиться о них и, когда они наконец заговорят, выслушать их внимательно и беспристрастно. Она была их мамой. И ей было стыдно, что она до сих пор не заслужила их доверия.

— Эй, — окликнула она их, — позовите меня, если установщик справится раньше, чем я спущусь, ладно?

Они закивали, не отрывая взглядов от телевизора. Как китайские болванчики. Ее мальчики обратились к постороннему мужчине. Маршалл связался с ним, и Эдди был в курсе, но ни один не поделился ни с ней, ни с Ником. Они боялись собственного дома — и ничего ей не сказали. Они нашли какого-то чужого человека, вместо того чтобы пойти к матери.

Лора поднялась по лестнице, скрип деревянных половиц проваливался в стерегущую под ступенями темноту. Еще одно пустое пространство. Теперь она всегда обращала на них внимание. Она снова вспомнила гнездо на чердаке. Интересно, его подделал Трауст или сами мальчишки? Других вариантов у нее не было.

Ник, все еще в заляпанных краской брюках, с ведерком штукатурки и шпателем в руках, стоял посреди их спальни, обернувшись через плечо на будто бы заставший его врасплох по пути в ванную телевизор. В линзах его очков отражались сменяющиеся картинки. Еще один вперившийся в экран взгляд. Она чувствовала себя невидимкой в своем собственном доме. Почти что призраком. Сейчас ей это даже нравилось.

— Лора, — позвал ее Ник, когда она прошла по коридору мимо спальни.

— Что?

— Над заливом ураган. Час от часу не легче.

— Сильный?

— Вода в заливе аномально теплая. Достигла, вероятно, рекордно высокой температуры.

Лора сделала пару шагов назад и снова заглянула в дверной проем.

— Движется в нашу сторону?

— Не исключено.

Лора кивнула.

— Ну ладно, — только и сказала она. Как будто это было все, что можно сделать. Принять очередной удар. И жить дальше. Она подошла к мужу, чтобы тоже посмотреть прогноз погоды. Он приобнял ее за талию, она не оттолкнула и даже, чуть постояв, положила голову ему на плечо. Похожий на огромный вращающийся красный глаз циклон уже взгромоздился на Флориду.

— Почему-то суша не убила то, что должна была убить, — посетовал метеоролог.

Напротив, над землей ураган раздулся до небывалых размеров.

— Мы совершенно забыли про наших детей, — грустно заметила она.

— Мы много о чем забыли, — вздохнул Ник и сразу добавил: — Что-нибудь все равно случилось бы. Рано или поздно. Уехали бы мы или нет.

Лора не ответила. Как говорили старухи, беды ходят по трое. Поросшая былью присказка. Лора узнала ее в старших классах, когда похоронила отца, деда и школьного друга. Когда была в том же возрасте, что ее сыновья сейчас. С тех пор, теряя близкого человека, она сразу начинала готовиться к следующим смертям. Замирала в одиночестве под душем и загибала пальцы, пересчитывая тех, кого у нее отняли. Чертила их имена на запотевшей плитке. Боялась дойти до четырех — ведь последний предвещал бы еще две смерти. Но подобные потери было, по крайней мере, легко сосчитать — в отличие от того, что происходило сейчас.

Лора представила себе бушующий над домом ураган. Представила, как под потемневшим небом дребезжит водосточными желобами ветер. Как ливень просачивается под крышу, и капли барабанят прямо по половицам. Внизу зажужжала дрель установщика системы безопасности.

Метеостанция ограничилась прогнозом на десять дней. Пока погода обещала быть солнечной и жаркой, а финал — открытым. Сошлось слишком много переменных.

— Ну, посмотрим, — протянул Ник.

Он глянул вниз и о край ведерка соскреб оставшуюся штукатурку со шпателя.

— Ты же сама понимаешь, что они не могут его не поймать, — подбодрил он Лору. — У них есть его описание. Они знают, какой у него грузовик. И могут отследить его на этих форумах.

Прошло уже больше недели. Мужчина мог быть где угодно. Лора мечтала его увидеть. Хотела, чтобы он обрел лицо и тело в ее мыслях. Неизвестность делала его страшнее. Почти лишала его человеческих черт.

— Они найдут его, — твердо повторил Ник. — Он никогда сюда не вернется. — Но едва ли Нику было известно больше, чем ей самой, — а она не знала вообще ничего. Слова ее мужа не имели под собой никаких оснований. И все же Лора в них нуждалась. — Знаешь, — продолжил Ник. — Может, оно и к лучшему — если грянет ураган. Не слишком разрушительный, конечно. Нам не помешали бы небольшие каникулы. Никакой работы. Запремся всей семьей дома, вооружимся фонарями на случай отключения электроэнергии. А потом пару жарких дней будем растаскивать заваленный ветками двор.

— Мы не будем пережидать ураган здесь, — отрезала Лора.

Ник помолчал.

— Как скажешь, — сдался он.

Несколько минут спустя сводка погоды обратилась в рекламу, а мысли Ника — к планам эвакуации. Он говорил настолько непринужденно, будто речь шла о воскресном ужине. Вспоминал, как они поступали раньше, когда возникала необходимость уехать. Как пару лет назад они отправились к ее матери — этот вариант можно было рассмотреть и сейчас. Ник разглагольствовал о том, что из эвакуации можно устроить настоящий отпуск. Поболтать по дороге. Всем вместе. Насладиться побегом.

Но Лора была занята — она считала, разжимая пальцы упертого в бедро кулака. Вломившийся к ним мужчина, Трауст — это раз. Ураган, если он все же грянет, — это два. «Три» же только надвигалось — а может быть, сторожило их все это время. На экране синоптик делился своими прогнозами:

— Они не подстраиваются под наше расписание.

— Прекрасно, — подытожила Лора, хотя это было последнее слово, которое она бы использовала для описания переполнявших ее чувств. Дом разваливался. А она пыталась удержать равновесие, из-за всех сил размахивая руками, будто ее трепало на ветру.

Окутавший ее дом представлялся ей сейчас целым континентом. Каждая комната — отдельной экосистемой. Внизу обитали дети. На задней веранде возился с оконными датчиками рабочий. Этажом выше громоздился чердак. Муж нажал на пульте кнопку, экран резко потемнел, повисла непривычная тишина. Из коридора донесся легкий скрип половиц — но тут же смолк. Ник потрепал ее по плечу и отправился в ванную мыть инструменты.

— Прекрасно, — повторила Лора и закрыла глаза.

Под полом

Ее лихорадило, лоб был мокрым от пота, а тошнота накатывала с такой силой, словно ее внутренности решили поиграть в пятнашки. Желудок сводило от голода и еще больше — от одной мысли о еде. Ее мучила жажда, но она слишком устала, чтобы проходить через все это снова: прижиматься к стенам и прислушиваться в ожидании, пока Мейсоны протопают на другую сторону дома и она, улучив момент, сможет проскользнуть в ванную на первом этаже и напиться из раковины.

Подле нее, сгорбившись и скрестив ноги, сидел Один. Его мощные колени казались вздымающимися из-под земли валунами.

— У тебя обезвоживание, — заметил он.

«Думаю, ты прав», — подумала она про себя. Говорить вслух было слишком рискованно.

Мгновение бог рассматривал ее, задумчиво дергая себя за длинную бороду.

— Кстати, — протянул он, — как думаешь, чем сейчас занимается тот паренек — твой друг?

«Ты же всеведущий. Разве ты сам не знаешь?»

Один передернул плечами.

Бог провел кончиком большого пальца по швам смыкающихся над ними половиц.

— Тебе не кажется, — снова заговорил он, — что это он вызвал пожарных? Довольно умно для маленького мальчика, если это и правда его рук дело. Правда, полиция все равно приехала. Но пожарные не арестовали бы юную нарушительницу, даже если наткнулись бы на нее.

Элиза не ответила. Может быть, их и вправду вызвал Броуди. А может, и нет. Благодарности к этому воришке она не испытывала — он ее не заслужил. Здесь — в грязи под своим домом — она оказалась именно по его вине. По его вине ее стали разыскивать Эдди и Маршалл. По его вине в дом нагрянул тот человек. По его вине она теперь была в постоянной опасности. По его вине она потеряла свои и родительские вещи, оставшиеся в ее разоренном прибежище на чердаке. И по его же вине она целыми днями слушала, как мальчики приписывают ей всякий шорох, зовут ее, говорят, что знают — она все еще где-то там.

— Но это не я! — так и хотелось воскликнуть ей. — Меня там нет — нигде нет! Даже здесь почти нет!

Во всем был виноват Броуди. А она просчиталась, впустив его, пригласив к себе, дав слабину, забыв, кем она стала.

— Ты заболела, — покачал головой Один.

«Я знаю».

— Этот мальчик мог бы помочь.

«Плевать».

Кто-то прямо над ними прошел через гостиную и, остановившись перед телевизором, покачался с одной ноги на другую — половица ритмично поскрипывала под его весом. Мистер Ник.

— Все еще движется на нас, — огласил он на весь дом. Вот уже полтора дня с регулярностью, которой могли бы позавидовать даже певчие часы, он извещал все семейство о прогнозируемой траектории урагана. Он коротко выкрикивал последние новости, иногда даже получал от кого-нибудь ответ — и возвращался к своим делам. Мир над Элизой изменился. И продолжал меняться.

— Ты должна встать, — посоветовал ей бог. — Тебе нужна вода. Подозреваю, что та отрава все еще в воздухе. Осела внизу. Вставай. Тебе нужно двигаться.

Одна из причин, по которой Элиза не хотела подниматься наверх, заключалась в том, что даже когда она была одна, когда Мейсоны спали, ей казалось, будто сами окна ополчились против нее. За ними ей слышался замаскированный кваканьем древесных лягушек рев его двигателя. Всякий раз, когда она, умываясь, склонялась над раковиной, она чувствовала — могла поклясться, что чувствовала, — как его рука снова впивается в ее волосы. Элиза переживала, что начинает усыхать. Дом вырывался из ее рук. Раньше она была достаточно сильной и спокойной, чтобы дотянуться до каждого его уголка, удержать все его части вместе, словно невидимая сила, скрепляющая атомы, — она изучала эту тему в школе. Она удерживала здесь себя — и тем самым удерживала родителей. Раньше. А сейчас? Элиза вытянула руки, уперевшись ладонями в раскинувшееся над ней серое облако утеплителя.

«Мама, папа, я все еще дома. Я все еще берегу память о вас».

Элиза с трудом представляла собственное будущее. Гадала, не совершила ли она ошибку, выбрав этот путь. Если Девочка из Стен потеряет стены, у нее не остается ничего.

— Тебе не интересно, будет ли эвакуироваться семья Броуди? — спросил бог, хотя и знал, что Элиза не ответит.

Она слишком устала. Руки и ноги словно вросли в землю.

Некоторое время Элиза лежала, чувствуя, как голод скручивает живот болью. Потом перестала чувствовать. Потом задремала. Но, прежде чем уснуть, она вспомнила предыдущий ураган. Тогда родители еще были с ней. Электричество отключили — и они устроили пикник прямо на крыльце перед домом, несмотря на ливень и потемневший от воды газон. Мама была уверена, что, хоть они и жили у дамбы, опасность им не грозила: сооружение было слишком крепким, чтобы сломаться, и слишком высоким, чтобы река перемахнула через него. А порывистому ветру оставалось лишь угрожающе завывать — ведь стены дома надежно укрывали их от его посяганий.

И мама оказалась права. Ураган не был так уж разрушителен: разбил на крыльце одно окно, перевернул уличную мебель да разбросал по всему двору ветки. За пару часов до того, как облака окончательно рассосались, Элиза с мамой натянули дождевики и отправились гулять по дамбе. Они стояли на самой ее вершине, раскинув руки в стороны, и падали навстречу бешено треплющему их плащи ветру, который тут же услужливо подхватывал их перегнувшиеся через край тела. Наконец его порывы стихли — и они ничком повалились в густую мокрую траву.

Когда разразится ураган, Элиза заберется обратно в свой дом и из окон верхнего этажа будет любоваться беснующейся стихией. Ураганы мало чем отличаются друг от друга. День сменяется ночью, мир вокруг меркнет. Может быть, это возвращался из прошлого тот самый ураган? Почему бы ему не быть тем же? Ослабел, покружил несколько лет над морем, набрался сил для нового броска — и решил пройтись по местам былой славы. Сейчас Элиза нуждалась в этом больше, чем когда-либо прежде.

Отец

Из коридора до комнаты Эдди доносилось бормотание заляпанного краской радио. В окно ломилось слепящее послеполуденное солнце. Ник стоял на столе, вырезая вокруг пробитых в стене дырок аккуратные прямоугольники, чтобы потом заделать их гипсокартоном. Он знал, что должен позвать мальчиков. Он не нуждался в помощи, но им стоило поприсутствовать. Пусть посмотрят, как тяжело устраняется учиненный по их вине бардак. А заодно научатся ремонтировать подобные повреждения. Хоть какая-то польза от обрушившейся на их дом катастрофы.

Сказать по правде, Ник предпочел бы работать в одиночестве. Так было легче обмануться. Представить, будто он совершенствовал, исцелял их жилище, а не заделывал недавно пробитую в стене дыру. Воображение куда податливее в уединении.

Этот человек пытался прорваться в стены только в двух местах — которые и крушил. Ник не мог не задаться вопросом, почему его выбор пал именно на комнату Эдди и кабинет. Раз уж он кого-то искал, почему не пробивал дыры беспорядочно по всему дому?

— Больной, — буркнул Ник себе под нос. Не стоило и пытаться понять его логику. Бессмысленное занятие.

Ник был убежден в своей правоте, но поймал себя на том, что, прежде чем запечатать вырезанный прямоугольник куском гипсокартона, он просунул голову в темноту, стараясь увидеть как можно больше. В ноздри ударил затхлый запах. Жадно вглядываясь в пространства между стенами, он представлял себя на месте того человека. Пытался вообразить, что творилось в его безумных мыслях.

— Оставь мою семью в чертовом покое, — проговорил он странно высоким, эхом заскакавшим по стенам голосом в пустоту, прежде чем вытащить голову.

Ник обернулся, чтобы посмотреть, не стоит ли кто-нибудь в дверях. На время работы он оставил свои очки в ванной, потому комната Эдди выглядела размытой, мелкие детали расплывались. Он покосился на гипсокартон, дрель, шпаклевку и дощечку, разложенные по ковру.

Что он сделал не так? Ни у кого из его знакомых сыновья не вели себя подобным образом. Среди его учеников встречались и нелепые, и даже откровенно странные. Но это? Ник не был даже уверен, что — «это».

— Не надо было оставлять их одних, — назидательно произнес голос жены в его голове.

Но рано или поздно это пришлось бы сделать. Где еще их оставлять, если не дома?

Ник сказал себе то, чего никогда не слышал от собственного отца. Но, был бы старик все еще жив, он наверняка согласился бы с ним. Как бы родители ни ограждали своих детей от бед, они были попросту неспособны защитить их от всего. Чем больше воды, тем сложнее удержать ее в маленьком стакане — она непременно расплескается. Все, что оставалось, — помочь этой воде найти новый резервуар.

— Ты так в этом уверен? — снова раздался в голове голос жены.

Нет. Ник уже ни в чем не был уверен.

Этот дом требовал непомерных сил на его содержание — на, черт возьми, проживание в его стенах. Ник начал уставать. Каждый следующий день был похож на предыдущий. Вчерашняя усталость просто добавлялась к позавчерашней. Уже через несколько часов можно будет ложиться спать, а количество дел все не уменьшалось. Никогда не уменьшалось! Радио в коридоре затрещало очередным репортажем. Интересно, заметил ли кто-нибудь из его семьи, что по ночам он стал оставлять в доме зажженные лампы?

Ник слез со стола, уговаривая себя: «Прекрати. Возьми себя в руки».

— Маршалл, — окликнул он сына. — Маршалл, ты у себя?

В ответ раздалось невнятное бормотание.

— Позови брата, — попросил Ник. — И оба подойдите ко мне. Покажу вам, как заделать пробитую стену.

Хоть какая-то польза.

Эдди и Маршалл

Свет фар проезжающих мимо дома машин гонял по потолку задремавшие в ночи тени. Все члены семьи, уставшие, расползлись по постелям и лежали, прислушиваясь к завернувшему их в бетонные объятия дому, а засыпая, продолжали прислушиваться в своих снах. В трехстах милях отсюда ветер мягко подталкивал свое огромное, бешено вращающееся вокруг оси ураганное детище, жадно припавшее к теплым водам залива, в сторону суши. Река за дамбой уже чувствовала его приближение, чувствовала все прибывающие воды и незначительные перепады атмосферного давления — она уже знала, знала даже раньше, чем успели спохватиться птицы и насекомые.

По дому прошуршали шаги, открылась и снова притворилась дверь, кто-то на ощупь продирался сквозь темноту. Это была не она — она передвигалась с куда большей осторожностью. Звуки доносились из общей ванной комнаты мальчиков. Маршалл из кровати наблюдал, как в полумраке со скрипом приоткрывается дверь. Она отползала от косяка медленно, дюйм за дюймом, — а может быть, это была всего лишь игра перепачкавших комнату теней. Маршалл откинул одеяло и отвернулся от двери к стене.

— Иди уже сюда, — привычно проворчал он. Это повторялось каждую ночь с тех самых пор, как к ним в дом заявился тот человек.

Эдди забрался к брату в кровать и укрыл их одеялом до самой шеи. Они лежали на просторном двуспальном матрасе, прижавшись друг к другу. Эдди бездумно скользил взглядом по узорам на потолке. Младшему было тринадцать, старшему — шестнадцать, и они спали в одной постели, стараясь не думать о своем возрасте. Они знали, что это временно.

— Мы со всем справимся, — пообещал Маршалл, по-прежнему лежа лицом к стене. На мгновение Эдди задумался, не обращался ли он и к ней тоже.

Но час был поздний, а Эдди — слишком уставшим, чтобы спрашивать.

Насколько глупо было беспокоиться о ней? Завернувшийся в одеяло брат казался могучим горным хребтом. Пусть Эдди до стука крови в висках напрягало находиться так близко и касаться кожи другого человека, он был рад, что Маршалл рядом. Если ночью его разбудит какой-нибудь шум, он просто оглянется, услышит его мерное дыхание и поймет, что все в порядке.

— Поспи, — шепнул Маршалл, и мир рухнул в круговерть сновидений.

Самое необходимое

Альбомы с фотографиями мальчиков. Снимки Маршалла до стрижки и выглядывающего из-за сосны Эдди в ковбойских сапогах — он тогда наотрез отказывался выходить из-за дерева. А вот будущие мистер и миссис Мейсон в то время, когда они были просто Ником и Лорой, — стоят в конфедератках и мантиях перед университетскими дубами и парапетами. Выцветшие черно-белые детские фотографии их собственных родителей, то в прищуре глаз, то в острой линии подбородка которых прослеживались черты Ника, Лоры и их сыновей.

Документы из сейфа в шкафу родительской спальни, карточки социального обеспечения, свидетельства о рождении, налоговые бланки, полисы страхования жизни, страховки на случай наводнений и пожаров. Прочие документы, заменимые и невосстановимые, нужные и бесполезные.

Что еще у них есть важного?

Старые школьные дневники? Детские рисунки и поделки, одноразовые тарелки, к которым были приклеены макароны, выложенные в слова «Я люблю тебя»? Потрепанные чучела кроликов, медведей и пингвинов, запрятанные в коробках на чердаке и вызывающие сочувственное сострадание во взрослых сердцах? Насколько незаменим новенький набор дорогих ножей, который им подарили на прошлое Рождество? Любимая книга с загнутыми уголками? Раритетное лоскутное одеяло?

Все увезти не получится. Каждая вещь — балласт. Взять одно значит отказаться от чего-то другого.

Нужно подумать о расходниках: собрать сумки с одеждой на неделю, не забыть о ванных принадлежностях, приткнуть в багажник канистру с бензином на случай, если он закончится на заправках. Даже зубная паста, детская присыпка и туалетная бумага кажутся бесстыдно громоздкими, когда дело доходит до размещения сумок. Багажник на крыше машины уже забит под завязку, а сиденья в салоне занимать нельзя — там разместятся пассажиры. Путь в Индиану неблизкий, а отели по всему югу будут переполнены. Место в машине пригодится, когда им захочется вытянуть ноги или сменить позу. Их тела тоже были своеобразным багажом.

Надо сказать Маршаллу, что с его старой бейсбольной перчаткой ничего не случится, если оставить ее дома, а укладывать в чемодан системный блок и вовсе смешно. Надо сказать Эдди, что купить новые книги — не проблема, как и старую приставку Nintendo, в которую он, между прочим, все равно уже не играет. Надо вдвоем подумать о старых граммофонных пластинках, о комнатном растении, подаренном им покойным другом, о множестве свадебных фотографий в рамках — ведь все они дублируются в альбомах.

Надо напомнить себе, что вещи, приносящие радость, не являются жизненно необходимыми. Давно заползшая под кровать обувная коробка с памятными безделушками. Письма от бабушки. Весь этот несуразный дом, в который они столько вложили. Дом — всего лишь вместилище для множества составляющих жизнь вещей. Коробка. Что с ним может случиться?

На чьей машине ехать — Лоры или Ника?

Какая дороже?

Какая дороже им самим?

Придется заколотить несколько окон. Выдернуть провода из розеток. Закрыть все внутренние двери — чем больше барьеров, тем лучше. Нужно хотя бы попытаться спасти все то, что останется, пусть не взять вещь с собой и означает признать, что ее потеря не станет трагедией.

Пробуждение мира

Прозрачную голубизну неба наконец прорезали первые полосы серых облаков. Деревья неестественно изогнулись, птицы исчезли. Сверчки, почуяв свободу, петардами выскакивали из травы, но стройный хор цикад уже смолк. И когда они успели исчезнуть? Затишье перед бурей было не более чем красивым преувеличением. Наэлектризованный воздух едва не потрескивал от напряжения.

Дом Мейсонов, как и другие строения по соседству, разразился эхом заколачиваемых окон. Дома будто сплотились, объединенные этим стуком, пусть их и разделяли деревья и дикие поля, усеянные небольшими выпасами лошадей, коз и коров. Выстроившиеся вниз по дороге дома на колесах были брошены на произвол судьбы. Владельцы не потрудились даже спрятать в трейлеры шезлонги и горшочные растения — их уязвимые жилища все равно не были способны защитить имущество. Коноводы загнали лошадей в прицепы и покатили по ухабистым грунтовкам к дамбе, животные вели себя смирно и выглядывали из кузовов, позволяя ветру трепать их гривы. Буксиров на реке не было. Матросы пришвартовали баржи к берегу и разошлись по домам помогать своим семьям готовиться к урагану.

Ничего необычного для южной Луизианы, ничего выходящего за рамки. Привычный летний ритуал. Правда, ураган на этот раз ожидался куда масштабнее, рвался поставить новый рекорд по шкале потенциального ущерба и силе ветра — его четко выраженный глаз на ночном снимке со спутника казался разверзшейся зеницей планеты. Гадать о направлении его движения уже не приходилось. Потерянное глазное яблоко Одина явилось за своим отмщением. Мировое око искало ее. Катилось по заливу прямо к реке.

Местные жители, не важно, провели они здесь много лет или только переехали с озера на южное побережье, знали, что вариантов у них было немного: либо оставаться, либо уходить. Риски были неизбежны в обоих случаях. Уйти означало не иметь возможности помешать незначительному ущербу вылиться в сущую катастрофу. Некому будет заколотить разбитое окно досками или, за неимением оных, перевернутым на бок столом. Некому будет потушить едва успевший заняться пожар. Но решение остаться влекло за собой не меньше опасностей. Иногда остаться значило пропасть без вести — история знала подобные случаи. Могла обрушиться крыша. Отползающая штормовая волна могла просто слизать дом с фундамента, будто пряничный, и разбросать по округе его обглоданные стены. И не успевших спастись жильцов, если только не утащит их в свои глубины.

Вернувшись с работы, дядя Броуди заявил, что они останутся в своем тесном, невысоком, зато кирпичном домишке, втиснувшемся на обочину поросшей деревьями улицы. Они жили поодаль — в целой полумиле от дамбы, которую, по его словам, обязательно перекроют, когда начнет вздыматься штормовой вал. В худшем случае вода зальет иссохшие корни обступивших их домик деревьев. Они заведут собак внутрь, злую запрут на кухне и спокойно переждут бедствие. Если вода все-таки прибудет — заберутся в притулившееся под крышей маленькое чердачное помещение, куда дядя уже отнес топор, которым, если и этих мер будет недостаточно, он прорубит деревянный потолок.

Тетя Броуди уже съездила в город и запаслась консервами, бутилированной водой, батарейками для радио и фонариками. Дядя принялся заколачивать окна, а Броуди хотел пойти прогуляться где-нибудь поблизости, но тетя не отпустила его, мотивировав запрет тем, что день сегодня был сумасшедший и не хватало им еще переживать, куда запропастился племянник. Надвигался ураган, и она боялась, что, не успев вернуться до того, как грянет буря, он уже не найдет дорогу домой.

Нигде не безопасно

— Считать какое-то место безопасным, — нравоучительно заговорил Один, — все равно что верить, будто мир замер, а люди — не меняются. Ты знаешь место достаточно хорошо, только если принимаешь, что с каждым мгновением оно умирает. С каждым мгновением выскальзывает из твоей хватки. Хочешь удержать его — готовься к изъеденным мозолями ладоням.

«Они у меня и так в мозолях», — мысленно буркнула Элиза, в полумраке оглядывая свои руки.

— Я говорю, что пришло время уносить отсюда ноги. Теперь я понимаю, что это следовало сделать давным-давно. Но я позволил себе забыть, кто и что ты такое. Используй ураган в качестве оправдания перед самой собой — и беги.

Элиза фыркнула. То есть вообразила, как фыркает. Грезила наяву. Теперь она вообще не издавала звуков. Только очень тихо дышала. Мир, который она знала, существовал отныне лишь запечатленный под ее закрытыми веками. Призраки наполнявших его звуков воспоминаниями подрагивали на чувствительных слуховых рецепторах.

— Вот что я тебе расскажу, — вздохнул Один. — Однажды, тысячу лет назад, будучи еще зеленым юнцом, я взобрался по могучему стволу Мирового Древа и отломал одну из его ветвей. Я намеревался посадить ее в землю и вырастить из нее собственное Мировое Древо, которое оберегал бы от посягательств. Оно было бы только мое, служило бы мне одному. Как водится, это не сработало.

«Конечно, не сработало. Деревья из палок не растут».

— А ты так много знаешь о волшебных деревьях? — поддразнил ее бог. — Они растут по совершенно иным законам, нежели обычные. Дело было во мне.

Один опустился рядом с ней на колени, избороздившие его щеки морщины были похожи на длинные шрамы. Впадина, оставшаяся от глаза, не перестала быть им — просто теперь зрела внутрь.

— Я посадил ветку в болото — и ее кора превратилась в штукатурку, стекло и кирпич. Ее собственные ветви вскоре расползлись навесом столь густым, что ни ветру, ни дождю не удавалось сквозь него пробиться. Могучие корни моего дерева никогда бы не сломались и не загнили. Оно никогда не провалилось бы в утробу раскинувшихся вокруг болот. Никогда бы не упало.

«Но что же случилось?»

— Я не был готов. Я был молод. Я понял, что этот дом стал бы моим надгробием. Что я собственными руками рыл себе могилу. Я не был даже близко к этому готов. Однажды ночью я разломал ветви своего дома в щепки и похоронил его останки в земле, в теперь уж давно затопленном краю.

— Понимаешь, — продолжил Один после короткой паузы, — ты никогда не перестанешь по ним скучать. Где бы ты ни была и сколько бы ни минуло лет. Тебе станет легче. Боль утихнет. Но не пройдет. Не пройдет, даже когда ты состаришься. И они будут там — в этой боли. Будут с тобой.

«Как можно взять и выбросить целый кусок жизни? Конечно, тебе это под силу. Но остальным? Ты справишься, просто потому что ты — это ты. Но у меня нет вечной жизни как у тебя».

— Нет, — согласился Один. — И у меня ее нет.

Бог опечаленно покачал головой, его белесая борода заколыхалась.

— Я сам виноват, что ты не можешь этого понять. Все рано или поздно умирают. — Один растянулся рядом с ней на земле и закрыл руками изрезанное возрастом лицо. — Но если умрешь и ты… — Его голос дрогнул. — Я этого не переживу.

Все, что осталось

Вечером накануне отъезда Мейсоны всей семьей до ночи смотрели новости в гостиной, игнорируя почасовой щебет малиновок и пересмешника. Машину они загрузили еще днем. Мейсоны успели залатать пробитые стены и сровнять слои шпаклевкой — оставалось только замаскировать почти зарубцевавшиеся шрамы краской. Заполировывать царапины на полу и менять изорванный ковер у них времени не было. Они оставили дом наполовину изувеченным. В тот вечер их голоса звучали особенно приглушенно, словно они всей семьей с головой залезли под одеяло. После одиннадцатичасового прогноза погоды мистер Ник растолкал мальчиков и отправил их по кроватям — чтобы уже через несколько часов, задолго до восхода солнца, снова разбудить их и спешно покинуть дом. Элиза проспала отъезд Мейсонов и понятия не имела, как долго она была одна.

Она протиснулась в стены и поползла вверх по дому. Воздух здесь и правда был куда чище. Пальцы и предплечья ослабели, горло все еще болело, но шумный подъем по изнанке дома наполнял ее энергией.

— Ты прямо обезьянка! — заметил как-то раз Броуди. И сейчас она снова чувствовала себя именно ей. Он назвал ее так, когда она показывала ему старую потайную бельевую шахту. Она начала снизу, приоткрыв загораживающую лаз доску с нарисованным на ней деревом. И пока он с любопытством вглядывался в недра темного желоба, Элиза предложила ему посоревноваться: Броуди нужно было успеть найти выход из жерла, прежде чем она доберется туда по шахте. Скривив губы в ухмылке, он помчался наверх. Пока Элиза уверенно карабкалась по желобу, руками и ногами уперевшись в его стенки, топот Броуди нетерпеливо громыхал по комнатам второго этажа.

Она не прошла и полпути, когда мальчик замолотил кулаками по доске, приставленной к задней панели шкафа в ванной комнате. Поднявшись выше, она увидела в светлом конце туннеля его довольную физиономию, улыбка на которой тут же измялась выражением крайнего удивления.

— Что? Да ты же просто висишь там! — открыл рот Броуди. — Прямо в воздухе! Ты потрясающая! — И она полностью разделяла его мнение, несмотря на собственный проигрыш.

Сейчас Элиза жадно пила холодную воду из-под кухонного крана. Она насыпала себе хлопьев («Чириос» — какое счастье!). Даже без молока — похоже, Мейсоны утилизировали дежурный пакет — завтрак оказался более чем сносным. Элиза ела за кухонным столом и раскачивалась, откинувшись на спинку стула. Разделавшись с первой порцией, она снова наполнила миску и отправилась с ней в гостиную. Занимался рассвет. Выкрутив громкость почти на полную, она смотрела мультики и «магазин на диване». Что бы ни загоралось на экране, Элиза мечтала очутиться по ту сторону — обернуться и увидеть за спиной рисованные поля или анимационный городской пейзаж. Каждые пятнадцать минут под безукоризненно пунктуальный бой часов в нижней части экрана всплывало экстренное оповещение: красный баннер с белым текстом объявлял обязательную эвакуацию южных приходов — Плакеминса, Лафурша, Сен-Бернара.

Наконец на улице закашлялся ветер — сипло, будто кто-то тащил по асфальту тяжелый брезент. Льющийся в окна свет изрезали тени облаков. Капли дождя на оконных стеклах превратились в маленькие ручейки. Элиза приготовила себе на обед макароны с сыром, а после растянулась на библиотечном диване со старым плеером Маршалла. Потом долго валялась в горячей родительской ванне и буравила взглядом лениво мигающую лампочку. Электричество пока не отключили.

Подремав в откидывающемся кресле в гостиной, Элиза разогрела в микроволновке остатки макарон на ужин. Королек в прихожей тоскливо отрапортовал восемь. До заката было не меньше часа, но на этот раз ночная тьма опередила его.

— Я все еще дома, — ответила Элиза одинокой механической пташке.

Вздымающаяся буря

Она знала, что ночной покой был привилегией. И что темнота — еще не гарантия сладких снов. В эту ночь Элиза не сомкнула глаз ни на минуту. В каждой вспышке молнии она видела, как ветер истязает деревья. Она слышала их крики между раскатами грома. Ураган легко разметывал толстые ветви дубов, заламывая их под неестественными углами. Тщедушное сальное дерево гнулось к земле, пока верхняя часть его ствола не нырнула в блестящую черную воду. Как небо еще не надорвалось от бесконечных рыданий? Одним хлестким порывом ветер с диким треском выдирал из стволов измученные ветви и колотил ими по дому, словно огромными кулаками.

Электричество отключили в десять вечера, но птицы по-прежнему отпевали время. Элиза не слышала их из-за завываний ветра и дождя, но знала, что они где-то там. Кардинал, скворцы, королек. Не могла же она остаться совсем одна. Над дамбой вздыбились громоздкие темные силуэты: вместе с набухающей рекой поднимались пришвартованные баржи. Сверкнула молния, и Элиза увидела, как вода, будто из переполненной ванны, переливается через край дамбы.

Ветки торпедами врезались в избитую крышу, небо превратилось в утробу гигантского торнадо. Взвизгнуло, разбившись, окно наверху — вероятнее всего, чердачное. Элиза мерила шагами коридор, бесновавшийся снаружи ураган заглушал ее нервную поступь. В комнатах было опасно — окна громыхали и клацали в ее сторону пока сомкнутыми стеклянными зубами. В ладонях она сжимала уже погасшую ароматическую свечу, которую нашла в кабинете. Дом содрогнулся. Казалось, ветер совсем скоро сорвет крышу. Она сбежала вниз по лестнице.

— Куда мне идти? — в панике воскликнула маленькая — такая маленькая! — Элиза.

В щель под входной дверью хлынула вода.

Река — это восставший Бог

В слезах нет ничего постыдного.

Вода прибывала, первый этаж все больше походил на болото. Ветер громыхал несущимся по рельсам поездом, завывал его истеричным сигнальным гудком, почти физически скручивая ее внутренности. Но здесь, на затапливаемом первом этаже, было, как ни странно, безопаснее, чем в любом другом уголке дома: взъярившийся ветер был достаточно сильным, чтобы попросту снести всю верхнюю часть здания.

Элиза прошлась по комнатам в поисках спасительного убежища. Залезть в стены? Нет, вода доберется и туда.

Лучше было оставаться на открытом пространстве. В библиотеке. Она устроилась на диване, не теряя из виду очерченного в темноте прихожей силуэта певчих часов. Они все еще стояли там, в поднимающейся темной воде. Все еще составляли ей компанию.

Вода была холодной, но она не убирала ноги с пола. Элиза отслеживала ее уровень, замеряла по лодыжкам. Потом по голеням. Она чувствовала, что это важно.

Она ждала. Как только вода поднимется до колен, ей придется уйти. Ветер мог швырнуть что-нибудь в дребезжащие окна, мог выломать хлипкую библиотечную дверь, но эти проблемы она будет решать по мере их поступления. Когда вода ледяным прикосновением вопьется в ее колени, Элиза вброд доберется до лестницы. Отправится искать новое пристанище и вымаливать у него шанс на выживание. Она будет приспосабливаться к фантасмагорически меняющемуся вокруг нее пространству. И, если очень захочется — плакать.

Почему бы и нет? Плакать, кричать, визжать. Даже если весь мир услышит.

Дом в очередной раз содрогнулся, сбросив с нижних полок книги, которые тут же подхватила ожившая, хозяйничающая по комнате угольно-черная вода. Пока она по-прежнему плескалась на уровне икр. Пальцы на ногах онемели, холод вскарабкался по ногам, добрался до талии. Она потянулась за лежащим позади, сухим лоскутным одеялом и накинула его на плечи. Если вода перестанет прибывать, Элиза будет в безопасности. А уж стены в старом доме были крепкими — это она знала не понаслышке.

— Ты здесь, чтобы забрать меня домой? — крикнула Элиза в темноту. — Забрать меня с собой?

Она не убирала ноги из воды. Если ее уровень начнет подниматься слишком быстро или достигнет коленей, она кинется к лестнице. Она уговаривала себя, что звуки снаружи были немногим страшнее бахающих в небе новогодних фейерверков. Что бояться — не зазорно. Что мир всего-навсего перестраивался, собираясь вернуть ей маму и папу. Что они уже были рядом с ней — как и всегда.

Утро

Она стояла перед окном некогда принадлежавшей ее родителям спальни и смотрела на небо. На нем перевернутыми холмами пузырились уже выцветающие серые облака, подернувшиеся синими и оранжевыми трещинами. В открытое окно сочился по-осеннему прохладный ветер. Мир разлетелся вдребезги. Корявые, изломанные ветки искажали коричневую гладь заполнившей двор воды, будто извивающиеся ленты морских змей. Деревья были снесены почти под корень. Вода колыхала свисающие с дома шмотья сайдинга. Сточный желоб, болтавшийся под окном, исчез. Единственным доносившимся с улицы звуком был плеск воды.

Вырвавшуюся из швартовых, массивную, будто паровоз, речную баржу выволокло на самый край дамбы — она почти перевалилась на другую сторону. Элиза с ужасом осознала, что, если бы река поднялась чуточку выше, баржа перевернулась бы и, стрелой перелетев через дорогу, пронеслась бы по двору. Смела бы деревья. А может быть, и дом. А ведь ночью Элиза и не подозревала, что над ней нависла еще и эта многотонная угроза.

Первый этаж преобразился, наружность захватила изнанку. За ночь болото вскарабкалось до четвертой ступеньки — уровень воды поднялся до пояса, но к утру неохотно пополз вниз. В конце концов, хлынувшая стихия выгнала Элизу на второй этаж. Оказалось, вода уже пробилась на чердак и стекала по лестнице в коридор. Элиза провела ночь в постели мистера и миссис Мейсон, с головой забравшись под одеяло. С закрытыми глазами, представляя, будто лежит в другой кровати. Не здесь и не сейчас.

Утром Элиза распахнула на втором этаже все окна. Напустить комаров и других насекомых она не боялась — скорее всего, вода и ветер разобрались с ними на свой безжалостный лад. Часовые птицы умолкли. Буря забрала у нее даже их. Элиза чувствовала их отсутствие каждой клеточкой своего тела. Она осталась совсем одна. Казалось, весь мир канул в небытие. Выжила ли она? Или это была загробная жизнь?

За завтраком пришлось идти вброд. Поток воды распахнул входную дверь настежь. Не без труда продираясь между дрейфующими обломками, она прошла по гостиной. Она проталкивалась мимо подушек, пластиковых рамок для фотографий, плывущей на боку настольной лампы, вазы, видеокассет, пульта от телевизора, мимо других — потонувших — вещей, очертания которых смутно проступали под толщей воды, и невидимых, на которые она натыкалась ногами.

Кухонные шкафы и кладовка тоже были нараспашку. Они повыплевывали жестяные кастрюли, уже промокшие коробки с рожковым мороженым и тако, банки со специями, контейнеры с макаронами и пакетики с молотым перцем чили. Продукты наглотались темной воды и тонули, стоило к ним приблизиться. Она дошлепала до кладовки и влезла на полки. Ураган героически пережила одна-единственная почти пустая коробка сухого риса. Все остальное попадало в воду. Элиза открыла коробку и высыпала рис в рот, старательно разгрызая жесткие зерна. Рядом с ней в воде бултыхалась закрученная банка арахисового масла, она открыла ее и, пальцами зачерпывая сладкую пасту, съела три жмени. Потом Элиза поднялась наверх и, упав на кровать мистера и миссис Мейсон, стала вытираться об их простыни. Она лежала на спине, раскинув руки и ноги, будто раскрыв объятия своему бедному, побитому дому. Элиза задремала. Уснула впервые со вчерашнего утра. Слишком вымотанная, чтобы видеть сны.

Проснувшись, она позволила себе поваляться. Интересно, что сталось с городом? И с новым домом? С тем, в котором они с родителями провели несколько неуютных месяцев. С тем, который она никогда не могла назвать своим. С этой его нелепой, вычурной мебелью, с незнакомыми, необжитыми комнатами, с набитыми их вещами картонными коробками, которые они так и не успели распаковать. Элизе было любопытно, удалось ли наводнению наконец смыть тот мерзкий, похожий на больничный запах новостройки. За их старые вещи она не волновалась — наверняка в дом давно уже въехала какая-нибудь другая семья, успевшая отправить их на ныне затопленную свалку.

Элиза гадала, что ураган сотворил с ее знакомыми по соседству. Утром она уже выглядывала в окно, чтобы проверить дом мисс Ванды, который благополучно пережил бурю, как, надо полагать, и его все еще отсутствующая, а значит, пребывающая в безопасности хозяйка. Ее расположившееся по ту сторону поля жилище стояло на небольшом возвышении, и вода едва доставала до его кирпичного фундамента. Элиза пожалела, что так и не расспросила Броуди о его доме: двухэтажный он был или одноэтажный, стоял на кирпичах или на сваях. Она надеялась, что он, его тетя и даже дядя, которого Броуди так ненавидел, были в порядке.

Элизе хотелось поговорить с кем-нибудь, обсудить ураган, поделиться, что вчерашняя ночь была похожа на что угодно: на сон, на унесший ее вместе с домом смерч — но только не на реальность. Мир разделился на привычное «до» и фантасмагоричное «после». Элиза не впервые испытывала подобные чувства. Вероятно, это и было взросление. Она скрежетнула зубами. Кто бы смог пройти огонь, воду и бетонные стены, не усомнившись в подлинности этого жестокого мира, столь отличного от того, из детских воспоминаний?

Послеполуденное солнце, отражениями плескаясь в разлившейся по двору воде, снова раскалило влажный воздух. Почему-то Элиза рассудила, что спрятавшаяся за дамбой река должна была теперь сменить направление и стыдливо нести свои воды в обратную сторону. Она встала с постели и по привычке щелкнула выключателем, запускающим потолочный вентилятор. Фокус не удался.

Еще бы. Оно и к лучшему. В доме пахло гниющей сыростью. Искра электричества могла обернуться пожаром.

Элиза немного размялась и потянулась. Видимо, эти пару часов она проспала как убитая — не шелохнувшись. Она подняла руку и понюхала подмышку.

— Фу!

Элиза буквально замариновалась в собственном соку. Теперь еще и простыни ей пропахнут. Интересно, Мейсоны заметят?

— Вот уж вряд ли, — ответила она сама себе.

А если и заметят, то, вероятно, припишут это какому-нибудь еноту, забредшему в дом в поисках убежища и не сумевшему отказать себе в удовольствии провести ночь в теплой постели. А может быть, они подумают на нее. И что с того? Так ли уж страшно, если они узнают? Не будет ли им самим все равно? Их дом был затоплен. Элизе подумалось, что она могла бы даже выйти к ним, приветственно помахать в окно, когда они вернутся. У них были проблемы посерьезнее, чем живущая в стенах дома девочка. По крайней мере, пока.

Единоправная хозяйка

День клонился к вечеру. Рано или поздно насекомые и гады повыползают из приютивших их на время урагана укрытий и заполнят все комнаты ее дома. Очень скоро под потолком закружат комары, бьющиеся о потолок, сорванные наводнением абажуры превратятся в лягушатники для неуемных головастиков, между диванными подушками с комфортом разместятся жабы и змеи. Ее дом все еще сочился сыростью, будто раздувшаяся от воды мокрая губка.

— Но уж лучше так, — решила она. — Оставлю все как есть.

Элиза снова спустилась вниз, в холодную воду, к распределительному щитку в прачечной. Она еще никогда не оказывалась в затопленных домах, зато сталкивалась с ураганами. Электричество обычно включали через день-другой после того, как стихал штормовой ветер. Но этот ураган не был похож на своих предшественников. А вынужденное безделье в пропитавшихся влажной духотой комнатах вдохновляло на размышления о гипотетических опасностях, грозящих ее дому. Элиза старалась рассуждать по-взрослому и поняла, что нельзя пускать электричество по все еще заполненным водой, сырым стенам.

Она еще никогда не открывала щиток сама — только пару раз наблюдала, как отец меняет перегоревшие пробки. Внутрь она тоже не заглядывала, но хорошо помнила, как мрачнело папино лицо, когда он распахивал дверцу и осматривал то, что было за ней. Она представляла множество хитросплетенных проводов и разноцветных лампочек, но, открыв панель, обнаружила всего лишь маленькие черные рычажки. Скучно. Сбоку располагался такой же простой красный переключатель, который, очевидно, и нужно было опустить вниз.

— Ну вот, — довольно кивнула Элиза. Она понятия не имела, насколько необходимы были проделанные ей манипуляции — ожидать восстановления электроэнергии в ближайшую неделю, а то и месяц, было, вероятно, весьма наивно. Но осознание собственной предусмотрительности приятно грело душу. Она чувствовала, что папа гордился бы ей. Неподалеку из-под воды выступал угол отошедшей от стены доски с нарисованным папой деревом — будто протянутая к спасению, скрученная судорогой рука утопающего.

По кухонной кладовке плавали пластиковые бутылки с водой — Элиза почти залпом выпила сразу две и отбросила их в сторону. Мусорное ведро все равно сейчас не справлялось со своими обязанностями. Вода приятно холодила ноги. Элиза наклонилась и плеснула ей в лицо и на волосы. Вода была грязной — она представила, как мама, увидев эту картину, вскинула бы брови, — но остужающее прикосновение влаги к плечам и спине того стоило.

Элиза еще раз прошлась по комнатам своего дома. По ветвям Мирового Древа.

Дом изменился: первый этаж был наполовину затоплен. Но буре не удалось изломать его скелет — ее стены остались на прежних местах. Даже разрушенный, сейчас он был куда больше похож на ее дом, чем все последнее время. С полок шкафов мерно капала вода. Снаружи ветер играл с клочьями сайдинга, постукивая ими по стенам.

Ее дом. Ее большой, умирающий дом.

Конец света

Элиза прикидывала, как лучше подготовиться к надвигающейся ночи. Стоило ли закрывать окна, запечатывать дом настолько, насколько возможно? Или правильнее было принять, что отныне порог не отделял внутреннее от внешнего? От укусов насекомых ее, пожалуй, сумел бы уберечь натянутый по самую шею мусорный мешок. А еще, можно было вылезти на навес над передним крыльцом и прямо там, на черепице, развести маленький костерок. Жить в собственном доме, будто на лоне дикой природы. Она понятия не имела, как скоро вернутся Мейсоны, но предполагала, что путь назад займет у них не меньше нескольких дней. Даже когда с дорог схлынет вода и власти разрешат проезд в зону бедствия, все трассы будут забиты легковушками, грузовиками и прицепами. Не говоря уже о мертвых глазницах светофоров и разбросанных по асфальту кровельных гвоздях. Элиза была бы безмерно рада свалившемуся на нее одиночеству, если бы не одно «но»: скоро ей придется разбираться с пополнением запасов еды. И чистой воды.

Она выбралась из затопления, но не успела сделать и шага по лестнице, когда услышала доносящийся снаружи шум разгоняемой воды, ползущей одной-единственной непрерывной волной. Звук нарастал — и Элиза отправилась к входной двери посмотреть на его источник. Через некоторое время из-за окаймляющих двор деревьев в поле ее зрения вырулила первая машина, возвращающаяся восвояси после урагана. Двигатель урчал, промокшие приводные ремни пронзительно скулили.

Увидев приближающийся грузовик, Элиза подумала, что водителю следовало подождать, пока спадет уровень паводковых вод. И уж точно не стоило ехать по этой дороге. Грязная вода серыми брызгами разлеталась от корпуса машины, облизывала дверные ручки. Окна были полностью опущены — кабина наверняка насквозь промокла. Если водитель даст по тормозам, волна не упустит шанса наброситься на фургон и затопит и кузов, и кабину, и двигатель.

И вдруг Элиза осознала, где остановится грузовик. Он не стал сворачивать на подъездную дорожку, хотя явно намеревался это сделать. У него не вышло — двигатель захлебнулся раньше, и машина заглохла на дороге прямо перед ее домом. Достаточно близко. Отстегнув ремень безопасности, водитель стал возиться с чем-то на пассажирском сиденье. Волна нагнала его, мстительно закружилась вокруг большого черного грузовика, просочилась в окна — и понеслась дальше по дороге. Трауст.

Он вернулся. Вернулся первым. Должно быть, переждал ураган где-то поблизости — достаточно близко, раз явился настолько скоро. Переждал бушевавший ветер, грозы и наводнение, чтобы прийти и найти ее.

Элиза попятилась в прихожую. Мужчина с плеском выпрыгнул из грузовика. Элиза отвернулась и стала судорожно соображать, где могла бы спрятаться.

Времени быть тихой не было. Тем не менее Элиза проглотила рвущийся из груди крик.

Возвращение

Элиза вернулась домой зимним утром несколько месяцев назад. Оконные стекла запотели от обивающего пороги холодного воздуха. Сухая газонная трава морозно хрустела под ее шагами. Ноги ныли от миль, пройденных по ночному асфальту, и от застрявших в подошвах ботинок острых камешков, которые она обнаружила только сейчас. Холодный ветер пробирался под пальто — она не раз успела пожалеть, что не прихватила с кровати приемной семьи одеяло, в которое можно было закутаться по пути.

Элиза пробралась в собственный двор, будто воровка. Украдкой, оглядываясь через плечо. Сторонясь открытых пространств, просматривавшихся с дороги. Перебегая от укрытия к укрытию: от кустов азалии к низко свисающим плетям магнолии и дальше — за выступ дома. Никто не должен был заметить, как она войдет внутрь. За занавесками и полуприкрытыми жалюзи она рассмотрела украшенную рождественскую елку. Гирлянда была выключена. Никаких признаков движения внутри она не обнаружила.

Мир подбирался к ней все ближе, дышал в спину, подползал в пампасной траве, выпрыгивал из-за края дамбы — будто играл с ней в «Море волнуется раз». Элиза обходила дом по периметру, вдавливала ладони в неподатливые оконные рамы, выбивала из стекол упрямое дребезжание, когда ее руки соскальзывали с не желающих открываться створок, дергала и нетерпеливо проворачивала дверные ручки.

Сокращение дистанции

Элиза снова искала убежище — на этот раз в затопленном доме. Трауст вернулся, прихватив с собой мучительные воспоминания о том дне. На нее нахлынуло ощущение дежавю. Ударило в ноздри въевшимся в память запахом, будто она и не переставала им давиться. Ее сознание расщепилось натрое.

Элиза мысленно бродила по закоулкам прошлого в поисках укромного уголка своего дома, готового приютить и обласкать ее. Бродила в настоящем — в поисках нового пристанища. Бродила бок о бок с Траустом — пыталась представить, что он видит, пробираясь через ее двор и поднимаясь по затопленным ступенькам ее крыльца.

Трауст собирался вломиться в ее дом точно так же, как задолго до него сюда вломилась сама Элиза. Но двери перед ним были не просто не заперты — они были приветственно распахнуты, и прятаться ему было не от кого. Куда как проще, чем ей. Они были один на один. Ему оставалось только войти.

Он внутри

Она слышала, как он вошел в прихожую. Слышала его широкие грузные шаги. Слышала, как высоко он поднимает ноги и как тяжело впечатывает их обратно в толщу залившей первый этаж воды. Как заваливается в гостиную, где всего несколько мгновений назад стояла она. Как проходит по столовой между беспорядочно дрейфующими стульями и наглотавшимся воды пианино. Как заворачивает в кухню. Как волнами прокатывается по дому его присутствие. Как он разгоняет плавающие по кухне сковороды и кастрюли и они со звоном врезаются в распахнутые дверцы шкафов. Дно под его ногами было усеяно множеством вещей. Она представила, как он, сгорбив плечи, размахивая руками и бешено вращая головой, скользящими па протискивает между ними ступни. В ее сознании он выглядел нечеловечески высоким, с дикими безвекими глазами и оскаленными, как у гончей, зубами. Он вернулся к лестнице и, хлюпая набравшими воды сапогами, устремился на второй этаж.

Оказавшись наверху, он заговорил с ней — так, будто они беседовали все это время, с того самого дня. Его голос громом прокатывался по дому.

— Видела глаз бури? — загрохотал он. — Если и видела, то недолго, я думаю. Так, самый край. А над тем местом, где я тебя ждал, он провисел минут пятнадцать.

Элиза услышала, как он поднялся на чердак, как его сапоги прогромыхали по фанерному полу, как ударилась о деревянное перекрытие снова выдранная и отброшенная в сторону доска. Его голос зазвучал еще громче: видимо, он склонился над ведущей в стены расщелиной.

— Это такое… Как же оно называется? Типа передышки. Видела? Когда ни ветра, ни дождя. Затишье. Знаешь, в это время стоит быть еще осторожнее. Я слышал много историй о людях, которые выходили на улицу — прямо под око, решив, что раз небо прояснилось и снова все в звездах, значит, буря закончилась. Тут-то их и сцапывали ветра глазницы. Те вихри вокруг ядра скоростью сто пятьдесят, а то и двести миль в час.

Он так и стоял, склонившись, на чердаке, словно пришел просто поговорить.

— Я и сам чуть было не вылез из фургона. Так ждал, когда все закончится! Знал, что рано, а все равно… Я наблюдал за всем этим — за ливнем и молниями — прямо через лобовое. Не думал, что доживу до конца второго тайма. Но мы оба дожили, как видишь.

Он закряхтел, выпрямляясь.

— Ты меня слышишь? Ты вообще знаешь, о чем я говорю? Видела глаз? Может, и пропустила. Тут такое наводнение — немудрено, что ты отвлеклась.

Элиза висела в темноте над водой первого этажа, впившись ногами и руками в выцарапанные ей когда-то бороздки в стенках бельевой шахты. Температура внутри близилась, наверное, к сорока градусам. На лбу выступили бисеринки пота, которые, стекая, скапливались на губах и ресницах. Трауст спустился вниз по чердачной лестнице. Его инструменты были при нем — Элиза слышала, как он роется в своей сумке.

— Думаешь, я не понимаю, почему ты прячешься? Я знаю, что даже если сто тысяч раз попрошу тебя выйти, ты все равно этого не сделаешь. Потому что, ты ведь помнишь, я уже просил тебя — сто тысяч раз и просил. И в своем собственном доме, и в чужих. И ты ни разу меня не послушалась.

В детстве, проснувшись от кошмара, Элиза выбиралась из постели, ныряла в темный коридор и отправлялась к родителям. Если мама и папа уже спали, она не будила их — просто заползала ногами под кровать, укладываясь прямо на покалывающий щеку жесткий ковер, и слушала их размеренное дыхание. Если что-то пугало ее, когда родители были в отъезде, а няня посапывала в гостиной под бормочущий о чем-то телевизор, Элиза затихала и старалась не шевелиться. Пока то, чего она боялась, не могло ее услышать, у него не было никаких шансов найти ее.

Трауст не стал снова простукивать стены. Он уже изучил дом. Минут пять-десять назад он наконец умолк и теперь ходил вверх-вниз по лестнице, изредка покашливая и прочищая горло.

Ей хотелось кричать. Проорать ему:

— За кого ты меня принимаешь? Почему просто не оставишь в покое?

Почему он охотится за ней

Он твердо верил, что под его пятой извивается огромный хребет, на котором держится весь этот поганый мир. И, извиваясь, выбивает добычу из его рук. Скрывает их от него. Но он не сомневался, что с каждой секундой подбирается все ближе. Он встал на втором этаже посреди коридора — голос здесь звучал особенно раскатисто — и снова обратился к ней:

— Помнишь ту женщину, которая клянется, что ты и у нее живешь? Прячешься в чемодане — она хранит его в глубине шкафа, помнишь? Которая, когда слышит тебя — ну, или думает, что слышит, — достает этот чемодан и начинает тебя пинать? И пинает до тех пор, пока в кровь не сбивает пальцы на ногах. Пока от крика не надрывает горло. А старика, который жалуется, что ты пользуешься духами его жены? Она умерла, но он все еще хранит их в ящике ее тумбочки. И, что интереснее, чувствует их запах, хотя ее давно нет.

Когда я уходил, он обещал мне — прямо так и сказал! — что однажды, когда будет уверен, что ты там, он тебя запрет. Заколотит все двери и окна. И подожжет дом.

Я был в обоих этих домах, но тебя не застал. Я искал, я все там облазил. Оторвал утеплитель. Срезал крышки с их чемоданов. На части разобрал комоды. Вспорол матрасы и спинки всех диванов, хотели они того или нет. Любой другой решил бы, что они все выдумали.

Знаешь, у меня на тебя большие планы.

Помнишь, как я ребенком, лежа в своей постели, обещал, что однажды ты перестанешь надо мной смеяться? Помнишь, как в результате мои родители обнаружили, что я пробил каждую стену в каждой комнате этого мерзкого дома? Пробил и ушел. Ушел вслед за тобой — ты ведь успела улизнуть.

Помнишь все те дома, где мы побывали? И как мне приходилось притворяться, когда я искал тебе подобных? Я чинил проводку в этих домах, устанавливал вентиляторы, проверял электричество. Но каждый раз, каждый день, когда мне выпадала такая возможность, я украдкой заглядывал в шкафы и под кровати.

Слушай, все эти поиски — это все ради нас. Таких, как я. Чтобы убедиться, что с нами все в порядке. И что мучающие нас догадки верны. Мы не одни. Все мы.

Я знаю, ты там, внутри. И держишься крепко.

Видимо, придется тебя в клочья рвать.

Мистер трауст ломает стены

Он взялся за молоток и обрушился на столовую. Начал пробивать стены, ломом-гвоздодером выкорчевывая менее податливые куски. Шум стоял невыносимый: со звонким плеском падала в воду штукатурка, молоток врезался в перекрытия, лом выворачивал их наизнанку, Трауст пыхтел и матерился. Пока что в шахте было безопасно, но он разрывал ее дом на части. Ревел, выламывая стены. Кричал, что найдет ее. Трауст двинулся в сторону библиотеки — он подбирался ближе. Элиза услышала, как он сметает в воду книги и проходится молотком между полок.

— Я сломаю каждую досточку, в щепки тут все разнесу — я тебя найду! — орал Трауст.

Он переместился в прачечную. Стены задрожали, приютивший ее бельевой желоб закашлялся пылью. Она запорошила лицо и плечи. Защекотала горло.

— Я тебя отсюда вытащу, — рявкнул Трауст.

Элиза не шелохнулась. Он был совсем близко, но теперь отступал назад, прочь, к лестнице. Отправился потрошить ее деревянный бок, чтобы заглянуть в темноту под ступенями.

Ладони вспотели, кожица между пальцами натянулась до предела. Элиза зависла посреди шахты, накрепко вцепившись в ее стенки, со всей силы впечатывая в них пальцы — так, чтобы они и не думали соскользнуть. На мгновение она вообразила себя Атласом, который неподвижно держит на своих плечах целый мир.

Это место принадлежало ей.

Элиза стиснула зубы. Мышцы рук и пальцев ныли. Но она уже играла в это раньше. Старая игра с очень простыми правилами: если она не пошевелится, он никогда ее не найдет.

На расстоянии

Затопленный газон переходил в затопленное поле. Затопленное поле упиралось в такой же затопленный лес. Лес переломанных кипарисов, обнаженных остовов бывших когда-то лиственными деревьев и гниющих в воде разодранных корявых ветвей.

Мертвый пейзаж, если не считать прокладывающего сквозь него свой путь Броуди. Он вывернул со двора своего разрушенного дома — его окна были разбиты, линолеум вздыбился от воды, деревянные шкафы, будто от ужаса, побелели и сморщились, половина сарая просела под весом поваленного дерева — и устремился в лес. Тетя и дядя занимались ощерившимся осколками стеклом, ошметками растерзанных деревьев, затягивали брезентом будто градом побитую крышу.

Броуди нырнул за покосившуюся стену деревьев и стал пробираться через разбросанные по примятому подлеску стволы. Приходилось прокладывать новые тропы — труднопреодолимые, петлявшие, уводившие назад, прежде чем стряхнуть сгрудившиеся на них обломки и пропустить его в нужном направлении. Можно было легко сбиться с пути — все его ориентиры были стерты или покалечены ураганом. Он рассек пополам ствол кособокого дерева. Смел давно пустующее орлиное гнездо. Наконец Броуди добрался до затопления, поджидающего у склона невозделанных земель, и плюхнулся в воду, насквозь промочив комбинезон. Босыми ногами он легко нащупывал путь между ветвями и корнями, скрытыми под мутной серой толщей, немного переживая, не притаились ли на дне змеи или кусачие каймановые черепахи.

— Убирайся, — сказала ему Элиза, но Броуди все равно наведывался к ней каждый день. Просто не заходил. Устраивался на опушке леса и ждал, не мелькнет ли она вдалеке. «Убирайся» же не означало, что отныне ему нельзя было заглядывать в ее окна. А если бы вдруг он обнаружил, что потолок ее дома рухнул и похоронил ее под собой, «убирайся» рухнуло бы вместе с ним. Или если бы она сломала запястье — так, что треснувшая кость прорезала бы кожу ее предплечья. Или наступила бы на битое стекло, и ее нога распухла бы, а рана из-за грязной воды подернулась бы зараженно-фиолетовым.

Броуди окинул взглядом заболоченное поле и двор. Дом сильно потрепало. Он был затоплен, ветер сдул с крыши черепицу и в тонкие полосы, словно оставшиеся от когтей разъяренного тигра, изорвал сайдинг. Особняку Мейсонов досталось побольше, чем дому Броуди. Их машина по-прежнему стояла на подъездной дорожке — одна. Броуди вскарабкался на поваленный ствол и немного отдохнул, вглядываясь в плывущие над головой облака. Он услышал чей-то голос, на мгновение ему показалось, что это кричит дядя — зовет его обратно, избивая молотком попадающиеся на пути деревья. Трудно было понять, откуда доносился звук. Может быть, из дома мисс Ванды? Но ее машины во дворе не было.

Броуди прикрыл глаза от солнца и, прищурившись, посмотрел на дом девочки. Все окна были распахнуты настежь. В тусклом свете второго этажа мелькнул чей-то силуэт. Это могла быть только она.

«Убирайся» потеряло всякий смысл. Мир был затоплен, он изменился. Новый мир — новые правила. Он шел проведать ее. Убедиться, что с ней все в порядке.

Безопасное место

Ее бельевая шахта — ее стена внутри стены.

Два выхода — снизу и сверху. Всего лишь два пути для побега. Но это означало, что входа — тоже два. И отыскать их будет не так просто. Верхний лаз — тот, что скрывался за батареей туалетной бумаги в ванной мистера и миссис Мейсон, — почему-то беспокоил ее сильнее. Нарисованное на панели, закрывающей нижний проход, дерево казалось столь кричащим, что в его надежности сомневаться не приходилось. Трауст искал потаенное. Дерево на фанерной доске таковым можно было назвать в последнюю очередь. Это была ее защитная руна наподобие тех, что вырезали скандинавские боги.

Трауст саданул молотком по половицам, устилающим коридор второго этажа, но пробивать их не стал. Вместо этого он принялся крушить зеркала в ванных комнатах. Хотел проверить за ними? Или его пугало собственное отражение, ее тенью проскальзывающее на периферии зрения? Некоторое время спустя он сообщил Элизе, что нашел ее зубную щетку в тумбочке под раковиной мальчиков.

— Фиолетовая, — добавил Трауст. — И засохшая, как черт-те что.

Элиза не смогла удержаться и мотнула головой. Бусинки пота соскользнули с подбородка в стерегущую ее далеко внизу воду. Это была вовсе не ее щетка — свою она хранила в ванной на первом этаже. Должно быть, он обнаружил старую щетку кого-то из мальчиков.

Элиза почувствовала запах сигаретного дыма. На секунду она испугалась, что Трауст снова пустил по дому ядовитый газ, но, видимо, вода на первом этаже мешала ему обратиться к подобным мерам. У него был перекур. С тяжелым вздохом Трауст опустился на пол и снова заговорил:

— Я хочу, чтобы ты кое о чем знала. Когда я был ребенком, то временами задавался вопросом, не друг ли ты мне. Но ты так и не показалась. Из-за тебя я остался совсем один. На отшибе. И из уверовавшего в тебя мальчика превратился в неудержимого охотника.

Он закряхтел и громыхнул по полу скинутыми сапогами. Она не знала, зачем он стянул их: вероятно, растер в вымокшей обуви ноги, а может быть, просто хотел подкрасться к ней незамеченным, будто бы из ниоткуда возникнув на другом конце дома. Но у него не было никаких шансов застать ее врасплох. В отличие от нее, Трауст не знал скрипучие коридорные половицы наперечет, как не знал и способов избежать этой встроенной в дом сигнализации. Она слышала каждый его шаг.

— И еще кое-что, — продолжил Трауст. — У меня нет цели причинить тебе боль. Я просто хочу убедиться, что ты существуешь. Я этого всю жизнь ждал. Даже когда я окружен без умолку трещащими людьми, я вслушиваюсь только в доносящиеся из соседней комнаты — где никого не должно быть! — шорохи. Даже женщина в моей постели не может отвлечь меня от мыслей о скрытом там, внизу, под пружинами. Жизнь в одиночестве тянется медленно. Только вот мне это чувство не знакомо. Я прихожу домой — и, пока проворачиваю ключ, слышу, как ты скребешься за дверью. Я никогда не остаюсь наедине с собой. Мне не позволяют остаться. Я хочу найти тебя, потому что хочу убедиться, что со мной все в порядке. Так что выходи.

Он выдержал паузу.

— Выходи же, — повторил он. — Или я сожгу этот дом к чертовой матери. Или прирежу все семейство, когда они вернутся. Тебе же не все равно?

Не вздумай.

— Я найду тебя, спрячу в мешок и отвезу к себе домой. Прикую наручниками к батарее. Буду просыпаться по ночам, оглядываться и снова и снова убеждаться, что ты настоящая. Даже когда от тебя останутся одни выгнившие кости.

Монстр

Трауст забрался далеко от собственного дома. Элиза же была в самом сердце своего. Он вопил на ее стены, надеясь докричаться до нее. Но он понимал, что никогда не найдет девочку в ее укрытии. Она слышала это в его голосе — он старался напугать ее, только потому что боялся сам. Чем дольше он ее искал, тем больше выматывался. Элизе оставалось просто переждать. И проводить взглядом его понурые плечи, когда он, сдавшись, побредет прочь по разлившейся перед домом воде. Выжатый. Снова побежденный.

Он был монстром из-под кровати, оказавшимся совсем не страшным.

Элиза потеряла маму и папу, но сама она по-прежнему была частью этого мира. Мейсоны сбежали, она же осталась в своем доме. К ней вторгся Трауст — она собрала силу воли в кулак. Пылью распласталась по собственным стенам. Затаилась, стала бестелесной. Она была стенами, она была затопившей дом водой, она была в каждом шорохе, в каждом звуке. Она была повсюду, и, как бы Трауст ни старался, он не мог до нее дотянуться.

— Ты у меня будешь вопить от боли, — угрожал он. И она бы поверила ему, если бы это на самом деле было в его власти.

Все пропало

Элиза слышала, как он ходит по коридору наверху, умудряясь одновременно копошиться где-то на первом этаже. Он словно распался на части. Раскололся. Раздробился. Был в двух местах одновременно — судя по доносившимся до нее звукам. Трауст возился с чем-то наверху — и успевал тихонько скрестись у заднего крыльца. По дому разнесся ритмичный стук — в дверь. Раз. Раз-два. Раз.

Элиза узнала этот стук. Поняла, кто стоял у ее порога.

— О нет, — невольно вырвалось у нее.

Трауст затих. Теперь он тоже стал прислушиваться. Стук повторился.

— Уходи, — прошептала Элиза. — Убирайся отсюда.

Медленные шаги над головой. Осторожные, почти неуловимые. Тихое хлюпанье его мокрых носков по дереву. Напряжение нарастало. Элиза услышала, как внизу с натужным плеском распахнулась задняя дверь. Она различила голос Броуди, приглушенный изломанной акустикой разрушенных комнат.

— Элиза? — позвал он. — Ты там в порядке? Ты что, прячешься? Это я. Можешь выходить!

Разоблачение

— Элиза? — продолжал звать ее Броуди, пока перед ее глазами проплывало все то, что случится дальше.

Трауст схватит его. Протащит по дому и заставит показать все ее возможные убежища. А если Броуди откажется помогать, Трауст примется его пытать. А ведь Броуди, в этом его запятнанном комбинезоне и с вечно растрепанными волосами, был даже младше нее — дурачок! Какой же дурачок! Лестница застонала под весом мужчины — он приближался к мальчику, он уже взял след. След ребенка, ее друга. Больше похожего на бестолкового младшего брата.

Ну уж нет.

— Нет! — закричала Элиза. — Броуди, беги! Убирайся отсюда! Беги!

Голос вырвался из ее горла мощным, раздирающим плоть потоком. Броуди должен был услышать ее и — она очень на это надеялась — понять. Стоячая вода на первом этаже плескалась и бурлила. Трауст продирался сквозь затопление так быстро, как только мог, месил воду огромными шагами. Элиза услышала, как Броуди, увидев мужчину, вскрикнул от удивления. Она представила его протискивающимся к Броуди в двери прачечной — сущий дьявол, с молчаливой ухмылкой протягивающий дрожащие руки к мальчику. Представила, как, высоко поднимая ноги, он выбивает из воды взлетающие едва ли не до потолка грязные брызги.

— Беги, Броуди, беги! — И она услышала, как мальчик сшиб сетчатую дверь, как он плещется и барахтается во дворе. Она представила, будто его ноги увязают в грязи и он отчаянно пытается ухватиться руками за воду, стремясь поскорее выбраться.

— Только не споткнись, — пробормотала она. — Пожалуйста, только не упади.

Только не попадись.

Но где-то внутри она уже знала, что Броуди в безопасности. Даже если он был, как обычно, медлителен, с этими его короткими ножками. Даже если спотыкался, даже если иногда полностью уходил под воду — он боролся и вновь вставал на ноги. Даже если выдохнуть он сможет еще не скоро, только добравшись до видневшихся за полем деревьев. Она знала: Трауст не станет преследовать его за пределами дома. Он не шагнет за порог задней двери. Зачем ему было рисковать — ведь птичка уже билась в его силках. Он слышал ее голос, он знал, где ее искать.

Трауст прошел через дом, поднялся по лестнице. В начале коридора он замер — остановился вспомнить, вычислить, откуда доносился голос.

Половицы снова заскрипели под его ногами. Трауст вошел в родительскую спальню. Он приближался.

Элизе нужно было бежать. Подальше от него, на самое дно бельевой шахты, в воду. Но чтобы добраться до нее, чтобы хотя бы носочком коснуться ее темной поверхности, ей надо было спуститься вниз, сползти туда дюйм за дюймом, руками и ногами цепляясь за скользкие из-за влажности выступы и балки. Двигаться следовало очень осторожно. Если она упадет с такой высоты, то бежать уже не сможет.

— Я слышу тебя, — уведомил ее Трауст. Он уже рыскал по ванной комнате. Отдернул душевую занавеску. Распахнул дверцу шкафа. Там он должен был увидеть пузырьки с лекарствами, лейкопластыри, тонометр и несколько градусников. А под нижней полкой — уродующий заднюю стенку шкафа шрам. Считавшая свои вертикальные шажки Элиза сбилась. Она никак не могла нащупать, за что бы ухватиться. Пальцы ног то и дело норовили соскользнуть с гладкой, влажной стены. Она бросила взгляд в разлившуюся под ней темноту — достаточно низко, чтобы спрыгнуть?

Наверху закрывающий лаз кусок доски с натужным древесным скрипом сдавал позиции ковырявшему его кончиками ногтей Траусту. Когда Элиза снова посмотрела под ноги, она различила черный квадрат воды, в котором плескалось ее отражение. Прямо под отражением просунувшейся в шахту головы Трауста.

— Я вижу тебя, — сообщил он, протискивая плечи в желоб и затмевая льющийся из ванной свет.

Вода все еще была слишком далеко. Элиза бросила искать, за что бы уцепиться, и, уперевшись в стенки шахты предплечьями, пятками и спиной, полезла вниз.

Трауст заколебался. Элиза буквально чувствовала, как мысли роятся в его голове. Она была слишком далеко, вне его досягаемости. Он мог бы сломя голову побежать вниз — но что, если она успеет улизнуть раньше, чем он туда доберется?

Элиза резко съехала еще на полфута. Она выскальзывала из его рук. Погружалась обратно во тьму стен, все дальше и дальше от него. Он не мог снова позволить ей сбежать. И Трауст полез в желоб — за ней.

Он спускается

Перевалившись через край шкафа, он нырком, вытянув вперед руки и вжав плечи, протискивался в желоб. Упасть у него не получилось бы при всем желании — стенки шахты крепко держали его громоздкое тело. Поэтому ему приходилось раскачиваться и по-змеиному извиваться. Он отталкивался всем, чем мог, включая ладони, локти и даже лицо.

Элиза проехала еще несколько дюймов и затормозила, прижавшись к стенкам шахты спиной и коленями. Трауст был уже близко и пытался дотянуться до нее. Она снова заскользила вниз, но на этот раз лодыжки подогнулись, зад провалился, и она, вытянув руки и ноги в не самой своевременной пародии на букву V, полетела в воду. Трауст не отставал — такими темпами он ее попросту раздавит.

Он что-то крикнул, но она не разобрала эхом скакавших вокруг нее слов. Его плечо впечаталось ей в бедро, ладонью он сгреб ее лицо, сжал щеки между большим и указательным пальцами и попытался притянуть ее ближе.

Наконец Элиза упала. Вода тоже вцепилась в нее своим прохладным объятием, окружила ее, заглушив продолжавшего что-то орать Трауста. Стены обступили Элизу со всех сторон, заколотили ее в затопленном гробу. Она бешено брыкалась оставшимися над поверхностью ногами. Тело Трауста упало следом, прорезало тут же заметавшуюся вокруг Элизы воду и наконец прижало ее к нижней стенке шахты. Его голова оказалась зажата между ее бедром и рукой, а спина врезалась ей в грудь, сдавив легкие. Выбив из них остатки воздуха.

Элиза задыхалась. Вдруг одна стена пропала: доска с нарисованным деревом отошла от жерла шахты. Элиза потянулась в ту сторону — за голову, ухватилась за края отверстия и, извиваясь, выбралась из-под Трауста. Она вынырнула к воздуху и тусклому свету и судорожно вдохнула.

Элиза нашла опору и встала, но колени все еще подгибались. Она попыталась бежать, хотя бы развернуться, хотя бы отступить, но неожиданно покатившаяся по затоплению волна сбила ее с ног. Она упала, вода снова сомкнулась над ней, клацнув зубами брызг. Элиза лихорадочно забарахталась, поднялась и откинула залепившие глаза волосы. Стена прачечной задрожала — Трауст молотил по ней с другой стороны.

Он бушевал, через узкое отверстие, где раньше была доска, хлестали волны. Его рука шарила под водой, пытаясь нащупать ее. Элиза отошла назад. От мощных ударов его ног на стене начала трескаться штукатурка. Значит, деревянную обшивку желоба он уже проломил. Элиза выбралась из шахты через довольно узкий проход, но, раз ему удалось протиснуться даже в вырезанный в шкафу ванной лаз, вряд ли он здесь застрянет. Его шея и плечи были вдавлены в пол весом навалившегося сверху его же грузного тела, но ничто не мешало Траусту вывернуть руки, подтянуться и выбраться наружу. Беснующаяся в комнате вода превращалась в локальный шторм. Волны все с большей силой врезались в ее бедра. Элиза медленно отступала. Где ей теперь было прятаться? Как только он высвободится и поднимется на ноги, он снова кинется к ней. Четыре или пять шагов — и он схватит ее и повалит наземь. Из-под воды раздался его приглушенный вопль, будто сам дом взывал к ней. Но выныривать он не спешил.

Элиза пятилась, не отрывая взгляда от яростно сражающегося с желобом Трауста. До нее докатился еще один мощный водный поток. Казалось, волны вздыбились по всему дому. Трещина в стене разрасталась, глухой стук не прекращался, но с каждым ударом становился все тише, словно угасающее сердцебиение.

Когда Элиза, все еще пятясь, добралась до прихожей, вода уже покоилась в безмятежном штиле. На минуту она замерла, наблюдая, как на поверхности воды то один за другим, то по два за раз лопаются пузырьки воздуха. Они лопались, растворяясь в темной глади. Исчезали без следа, будто никогда и не существовали. Элиза вернулась в комнату, человек в стенах которой только что затих.

Пропадая без вести

Все мы когда-то были детьми. Все ложились в кроватки, зажмуривали глаза, а невыключенная люстра темно-красным подсвечивала проплывающие под нашими закрытыми веками узоры. Мы ждали их. Ждали, когда они наконец зайдут в наши комнаты, когда матрас у изножья кровати провалится под их весом, когда, выдавив из пружин недовольный скрип, они потянутся откинуть разметавшиеся по нашим лбам волосы. Потом мы вслушивались в удаляющиеся родительские шаги, все еще чувствуя на своих лицах их нежные поцелуи. Комнаты темнели, под веками разливался густой цвет индиго — убаюкивающий цвет сновидений.

И мы надеемся, что, навсегда покидая этот мир, испытаем именно это чувство.

Что волны потопа влажными поцелуями прижмутся к нашим лицам, подхватят нас под животы и потянут к свету. Вытолкнут наши грудные клетки, набухшие словно для еще одного, последнего вздоха, освободят нас, отшвартуют и аккуратно, с медлительностью минутной стрелки часов, перевернут на спину. Будут качать нас на своей поверхности, баюкая, будто задремавшего ребенка. Унесут прочь — туда, куда уходят отступающие воды.

Девочка вытащила его из стены. Он всплыл, но над поверхностью вспузырилась только горбом изогнутая спина, напоминая вздыбившегося из-под воды маленького кита. Она толкала его перед собой, направляя бедрами и предплечьями. Через комнаты — на улицу. Через дверь, в которую он вошел, чтобы найти ее. В мир за стенами — в откатывающееся восвояси озеро. Теперь он отступал вместе с водой: неприметная серая фигура, дрейфующая в сторону леса.

Рано или поздно его тело найдут — а может быть, он навсегда останется в списках пропавших без вести. Вариантов было немного: либо одно, либо другое. Заходящее солнце изукрасило поверхность воды огненными бликами. Она бы с наслаждением упала прямо здесь. Ушла бы под воду, позволив мрачному холоду еще раз завернуть ее в цепкое объятие.

Если бы на нее не навалилась всепоглощающая усталость. Она не была уверена, что, поддавшись этому соблазну, когда-либо сможет подняться.

Бренность всего сущего

В тот вечер, поднимаясь по лестнице, Элиза сдалась на полпути и, будто кошка, распласталась по ступенькам, прижавшись щекой к влажной жесткой деревянной поверхности. Она не представляла, сколько пролежала там. Ночь успела вступить в свои права, а вода — неохотно утечь через распахнутую входную дверь, размазав грязь и расплескав небольшие лужицы по кафельному полу. Лежать на лестнице было приятно — даже на такой узкой и жесткой. Это успокаивало. Элиза еще ни разу здесь не лежала. Никогда не обнимала ступени своего дома. Но сейчас этот жест показался ей очень важным.

Внучатые часы внизу напитались стоячей водой, будто были сбиты не из дерева, а из закаменевшей без влаги рыхлой почвы. Глянцевая поверхность помутнела, корпус выглядел размякшим и уязвимым, словно едва начавшая затягиваться рана. Цветастая стая нарисованных птиц все еще гнездилась на циферблате. Элиза гадала, как скоро они потускнеют и растрескаются под натиском искореженного водой деревянного остова часов.

Элиза все же нашла в себе силы добраться до родительской кровати. Она проспала до позднего утра, дремала под льющимся в окна солнечным светом, не обращая внимания на копошившуюся на одном из садовых деревьев белку. Она то засыпала, то просыпалась, почесывая комариные укусы и стараясь отвлечься от все чаще скручивающих живот судорог и боли в пересохшем горле. Элиза с головой зарылась под подушку. Она не торопилась вставать и заново обыскивать разрушенную кухню — Элиза еще вчера уловила, как разило из распахнутого мужчиной при обыске холодильника испускающими в парящей жаре дух скоропортящимися продуктами.

Но когда она наконец заставила себя принять вертикальное положение и сошла вниз по лестнице, необходимость искать еду и чистую воду отпала. Кое-кто уже позаботился об этом за нее. На пороге входной двери было расстелено полотенце, на котором лежали две бутылки воды, протеиновый батончик и коробка хлопьев с корицей. Элиза уставилась на оставленный ей паек.

— Броуди, — улыбнулась она.

Взяв еду, Элиза отправилась на чердак. Она смахнула с подоконника осколки стекла и позавтракала с видом на задний двор. Воображаемая миссис Лора носилась по нему, поднимая примятые стихией помидорные побеги. Толкая перед собой тачку со сломанными ветвями, мимо нее прошествовал мистер Ник. Маршалл и Эдди вдвоем тащили оставленное ураганом во дворе бревно. Чуть поодаль работали ее собственные мама и папа.

Остаток утра Элиза кружила по дому, оценивая масштабы повреждений. Она обращала внимание и на следы собственного присутствия: смятые простыни, сушащиеся на крыше джинсы, стопки книг, которые она перенесла из библиотеки на второй этаж в надежде уберечь от сырости и плесени. Элиза осознала, что с распахнутыми настежь окнами дом кажется куда меньше. Ветерок продувал его насквозь, будто здание и вовсе не стояло на его пути. В дом просачивались невесомые призраки, парили по комнатам и уползали обратно, в испещренное морщинами веток небо за окном.

Один Всеотец подошел к Элизе и опустился перед ней на одно колено. Он приблизил свое лицо к ее и напомнил, что где-то там, за этими стенами, были похоронены ее родители. Они лежали в земле, бок о бок, а в их блестящих белых глазах каждую ночь отражались созвездия.

— Если вдуматься, — сказал он, — никто не исчезает бесследно. Они все еще здесь, под нами.

Совсем скоро половицы вздыбятся, краска начнет отслаиваться от стен, а их внутренности зацветут черными плесневыми пятнами. Элиза справилась бы — стоило только захотеть. Просто следующий уровень, сложный, но проходимый: прятаться в больном, быстро затухающем доме. Элиза достигла небывалого мастерства в этой игре и была уверена, что сможет. Если решит избрать этот путь.

Вода почти полностью ушла со двора. Разложенные на крыше джинсы пропали. Кровать была застелена один в один, как ее оставили Мейсоны, прежде чем схватить вещи в охапку и прыгнуть в машину. Окна, распахнутые с наступившего вслед за ураганом утра, были закрыты. Спасенные ей библиотечные книги перекочевали на не до конца просохший журнальный столик на первом этаже.

В тот день Элиза покинула свой дом. Она вышла на улицу, босиком ступая по все еще влажной и теплой, примятой ураганом траве между разбросанными по двору ветками. Цветы, посаженные миссис Лорой вдоль подъездной дорожки, понурились и пожухли, но выжили. Элиза коснулась цветка львиного зева, поиграла с его фиолетовым язычком, то раскрывая, то смыкая окружающие его лепестки. Пахло доцветающей магнолией. Теплые лучи солнца ласково оглаживали шею и руки девочки.

Элиза обогнула его захлебнувшийся грузовик, так и оставшийся на дороге, и стала взбираться по крутому склону дамбы. К тому времени, когда она вскарабкалась на вершину, мышцы ее ног горели огнем. Грязно-коричневые воды огромной реки лоснились, как начищенный лошадиный круп. Из-за громоздящейся напротив параллельной дамбы на нее опасливо, издалека косились крыши чужих домов. Элиза шла по дамбовому хребту, разбрызгивая прокаленный солнцем гравий, и то и дело ногами сгоняла упорно липнущих к оголенным икрам комаров. Она брела вдоль реки до тех пор, пока не обнаружила поросшую деревьями дорогу, по которой, насколько она знала, Броуди иногда ходил к ней.

Обнаружив ее, она сбежала вниз по дамбе, наслаждаясь скоростью, которой ее наделяла гравитация. Она перешла через канаву и тротуар и вывернула на грязную дорогу. По ней шагать приходилось осторожнее: Элиза огибала глубокие, по щиколотку, выбоины, перепрыгивала через валявшиеся ветви, подныривала под преграждавшие путь массивные стволы. Грязь забивалась ей между пальцами ног. Вокруг, жужжа, сновали стрекозы. Посреди вороха облаков налитым абрикосом висело солнце. Растущие по обе стороны аллеи деревья смыкались над ней живым коридором.

Девочка из Стен оставила свой дом, чтобы поблагодарить друга за заботу. Если потом она и собиралась отправиться назад, то, должно быть, передумала. Больше Элиза не возвращалась.

Основа основ

После эвакуации брошенных и снесенных ураганом машин дороги вновь открылись. Люди начали возвращаться. Длинные вереницы автомобилей терпеливо тянулись мимо сломанных светофоров. Шины с хрустом крошили усыпавшие дороги ветки и осколки стекла. С протянувшейся на возвышении трассы открывался вид на город: во все стороны простирались изъеденные ураганом крыши. Некоторые были пробиты, другие — отделались потрепанным черепичным доспехом. Попадались и дома, вскрытые, будто консервные банки. Казалось, кто-то остался внутри и решил прямо через потолок подстрелить разразившееся грозой небо. И дробь подыскал соответствующего калибра — размером с крышу, которую та благополучна и снесла.

Застоявшаяся вода успела прочертить на стенах замеряющие ее уровень шрамы. Многие оказались на перепутье: можно было остаться врачевать искореженные дома — или же начать все заново в каком-нибудь другом месте. Подальше от залива, от удушливо жаркого лета, от влажности и насекомых, от угрозы наводнения, от тротуаров, заваленных мокрыми рулонами ковров и холодильниками с въевшимся навсегда запахом. Надвигались и другие бури — сильнее. Сезон ураганов продлится еще несколько месяцев. И снова нагрянет в следующем году. Бури будут плодиться и сливаться в людских воспоминаниях в одно бесконечное бедствие. Это ведь Бетси[23] забрала у нас старый сарай? А потом Камилла[24] прихватила наше любимое дерево?

Все ураганы были одинаковы: те, что уже обрушились, и те, что пока ждали своего часа.

На вершине дамбы покачивалась баржа. Деревья были переломаны, дом — в клочья изодран, двор — исполосован глубокими колеями, которые день-другой назад оставил забуксовавший в грязи эвакуатор, вытаскивая какую-то брошенную на дороге перед их домом машину.

Внутри вода затеяла перестановку. Она влезла в шкафы, похватала их вещи, разбросала все по полу. Стены напитались влагой, будто были измучены жаждой. И не хотели ее отпускать — на ощупь они напоминали мокрую губку. Дом придется хорошенько выпотрошить.

По характеру разрушений стало ясно, что тот человек — Трауст — вернулся. Он снова изрешетил стены и пол — по всему дому. Наверху, в коридоре, валялись его сапоги. Их нашел Ник. Он тут же кинулся на его поиски, пронесся по дому, бросаясь из комнаты в комнату, — но дом был пуст. Его здесь не было. По крайней мере, уже. Отец взбеленился не на шутку.

— Почему он не хочет оставить нас в покое? — бушевал он. — А эти стопки книг на журнальном столике в библиотеке? Что он вообще там делал?

Но чем больше гнева они изливали на этого человека, тем скорее его образ съеживался, пока он и вовсе не начал казаться всего лишь периодически наведывающимся к ним вредителем. Вроде мыши. Или термитов. Маршалл клялся, что, «если еще раз увидит мистера Трауста возле их дома, схватит ближайшую к нему вещь и треснет ей этого человека по башке». Он взял с облупившегося столика в прихожей отцовские ключи и засадил их в воображаемые глаза Трауста.

— Попадись он мне… — не отставал от сына Ник. Каким бы бестелесным — будто повисшая в воздухе терпкая влажность — ни казался сейчас этот человек, они не могли не испытывать желания прижать его к стенке — хотя бы воображаемого.

Лора, которая с тех пор, как они вошли в дом, не проронила ни слова, молча подхватила сапоги, зажав их, голенище к голенищу, между двумя пальцами одной руки. Другой рукой она сгребла сумку с инструментами, которую они обнаружили в кабинете, и отправилась на протянувшееся позади дома поле. Она отходила все дальше и дальше, пока не превратилась в едва узнаваемую, продирающуюся сквозь высокие сорняки фигуру. Потом, размахиваясь, покачала руками, будто парой маятников, — и зашвырнула вещи мужчины как можно глубже в лес.

На заднем дворе ее встретил Эдди. Он был уже слишком взрослым, чтобы взять его за руку. Даже не говоря о том, что он никогда не любил прикосновения. Но они все еще могли вместе прогуляться: по заплеванному грязью саду, мимо гаража и кустов азалии. Им не нужно было разговаривать. Они кружили вокруг дома, их серые отражения проплывали в оконных стеклах. Эдди бормотал себе под нос, считая шаги. Лора вдруг осознала, что могла бы бродить так всю ночь. Ну или столько, сколько он захочет.

Шли дни, утраты наваливались на плечи родителей. Их пианино, антикварные часы, мебель, книги. Бессмысленные ремонты. Обшивка стен в столовой. Замена плитки и кухонного гарнитура. Новый ковер в гостиной. Починка пола и покраска стен в гостевой комнате. Потерянный год. Остаться отстраивать дом означало, что он будет лишь первым из множества. Мистер и миссис Мейсон молча прикидывали, хватит ли на это их жизней.

Как-то раз, пока мальчики продолжали расчищать первый этаж, выбрасывая во двор пришедшие в негодность вещи, родители остались наедине в своей спальне.

Они молча прижались друг к другу. Уткнувшись лбом в плечо. Зарывшись лицом в волосы.

Какое счастье, что все они остались живы. Все целы. Все невредимы. Все продолжали дышать.

Но это не облегчало горечь от потерь.

Остов

Несколько месяцев спустя, осенью, когда ураганы миновали, рабочие наконец закончили чистить дом. Выпотрошенный, он будто сжался. Все комнаты, или, скорее, то, что от них осталось, слились воедино. Рыжевато-коричневые каркасные балки были больше похожи на громадные вертикальные жалюзи, чем на стены. Расположившись там, где раньше находились их спальни, мальчики видели гостевую комнату, кабинет, спальню родителей и даже то, что находилось за створками встроенного бельевого шкафа. Через отверстия в полу — вентиляционные и предназначенные для электропроводки — можно было заглянуть на первый этаж. И на чердак. Дом раскрылся перед ними разложенной картой. Теперь ничто не смогло бы тут спрятаться.

Родители были внизу — работали в гараже. Несколько дней назад налетел холодный фронт. Свежий сухой воздух пробирался под их свитера. Самый слабый выдох паром клубился у их ртов — даже под защитой нетронутых внешних стен. Время от времени легкий ветерок расправлял крылья синего пластикового брезента, временно залатавшего пробитые в крыше дыры, и принимался задорно хлопать ими по черепице.

Эдди все еще думал о ней. Беспокоился, все ли с ней в порядке.

Он не выдержал и рассказал брату, что знал эту девочку. До того, как все закрутилось, до их поисков, и до мистера Трауста, и до урагана. Точнее, не лично знал — догадывался о ее существовании. О том, кем она была. Иногда ему казалось, что она прячется за старым креслом в его комнате. Какое-то время он даже хотел помочь ей — и пытался ее спрятать.

Эдди рассказывал об этом брату, и, пока говорил, пока в нерешительности замолкал, подбирая слова, ожидал увидеть, как ожесточившееся лицо Маршалла изрежет презрительная ухмылка. Но брат только повторял:

— Но почему? — Замешательство на его лице сменилось пониманием, а затем ужасом. Эдди признавался в предательстве.

Он выговорился, выдал все, чем — он чувствовал — должен был поделиться. Как бы брат ни отреагировал, он примет это. Маршалл не двигался и избегал его взгляда. Он вытащил руку из глубокого переднего кармана своей толстовки и поскреб щетинистый затылок.

— Да уж… — протянул Маршалл и снова замолчал.

Теперь уже трудно было представить дом, каким он был раньше, до того, как из него выскоблили стены. Еще труднее было вспомнить, каково это — убеждать себя, будто в комнате никого нет, слыша, как что-то шевелится за дверью. Потому что дверей больше не было. Из окон на деревянный пол брызгал незамутненный непрошеными тенями белесый свет. От дома остались одни кости, обглоданные и безмолвные.

— Ну и какой она была? — поинтересовался Маршалл.

С улицы доносился заливистый птичий щебет. Мальчики не разбирались в названиях пернатых, но знали эти звуки — мягкие, похожие на флейтовые трели и посвистывания, знакомые, словно убаюкивающее прикосновение подушки к щеке. Снизу послышались голоса родителей. Эдди задумался — что он мог ответить? И мог ли вообще?

— Она… — Он замешкался. Покачал головой. Никак не мог нащупать подходящих слов. — Даже не знаю. Она… мастерски пряталась.

Маршалл фыркнул. Эдди невольно улыбнулся про себя.

Что еще было говорить? Он чувствовал себя нелепо, словно пытался описать привидение.

Или даже не привидение. Дом. Сложить в единый образ невесомое тепло, вспыхивающее там, где его быть не должно, витающие в воздухе запахи еды, лабиринт из мебели и дверных проемов и способность инстинктивно маневрировать в нем даже в кромешной темноте?

— Долгое время, — наконец нашелся Эдди, — она мне нравилась.

Конец

Порой мы гадаем, не погибла ли она.

Вероятно. Или перебралась в новый дом, в свою следующую обитель: по соседству, а может быть — на другом конце страны. Мы не представляли, чтобы такая девочка стала жить, как все.

Мы повзрослели, но всякий раз, когда что-то скребется в предположительно пустых комнатах наших собственных домов, мы почти верим, что она по-прежнему снует за нашими спинами. Что она совсем близко: стоит зажмуриться и, услышав ее, протянуть руку ей навстречу — и мы почувствуем ответное прикосновение.

Это ощущение не покидает нас.

Иногда мы ловим себя на том, что все еще прислушиваемся. Что мы ожидаем услышать? Когда услышим, тогда, наверное, и поймем. Скрип открывающейся чердачной двери. Тихий вздох, каким-то чудом вырвавшийся из-под половицы.

— Выходи! — порой зовем мы ее, не выдерживая. Когда эти мысли становятся невыносимыми.

Но каждый раз, будучи уверенными в том, что она на расстоянии вытянутой руки, мы закрываем глаза.

Утром

Сразу по пробуждении в ее голове вспыхивает мысль — подкидыш все еще терзающих ее воспоминаний. Кое-что из детства, незаконченное, нераскрытое. Приправленное смущением, будто произошло не далее чем накануне. Странно, какими мучительными порой бывают эти чувства. И какими в иной раз согревающими. Какими незатухающими. Растревоженная бурлящими в голове мыслями, она лежит в постели в предутренней темноте и знает, что заснуть уже не сможет.

И вот она уже держит в руке смартфон и вбивает имя в браузер. Вбивает еще раз, осознав, что нужно напечатать иначе. Ведь он уже взрослый. Стал мужчиной. Эдвардом. Как бы странно ни звучало это имя. Она чуть стыдливо улыбается: теперь настала ее очередь водить. Ее очередь искать.

Поисковик оказывается крепким орешком. Как и во все прошлые бесполезные попытки.

Но в конце концов, когда окно ее спальни уже наливается розовым и в нем прорисовываются резные силуэты деревьев городского парка, она натыкается на страницу с адресом. Он все еще живет в ее городе. Через реку от старого дома, под крышей которого они когда-то жили. Не так уж далеко от ее собственного дома.

Она встает и собирается на работу. Завтракает на открытой веранде, вдыхая все еще прохладный после ночной грозы воздух. На другой стороне улицы посреди придорожной канавы горделиво выгибает шею белоснежная цапля. За ней виднеется пустая детская площадка, такая одинокая в предрассветных сумерках. Но днем она оживет: родители рассядутся по скамейкам, а дети будут, вереща, скакать, носиться друг за другом, запрыгивать на качели и разгонять их до кажущихся им небывалыми высот. Она жила в других штатах: с дедушкой, потом с тетей. Она нашла себе не один новый дом. Но теперь вернулась в свой город, словно птица, прилетевшая по весне к родному гнезду. Словно планета, вставшая на исходную орбиту. Дом всегда остается домом, сколько ни приставай к чужим берегам.

Этим утром, перед тем как уйти, она открывает прикроватную тумбочку и перебирает книги, альбомы для рисования, открытки и прочие хранящиеся там вещи. Она находит то, что искала, и кладет на стол. Запечатывает в конверт. Садится в машину и уезжает.

Но не на работу. Работа подождет.

Она добирается до примостившегося у изгиба реки Аптауна и паркуется за несколько кварталов до пункта назначения. Старые дома, выкрашенные в яркие светлые тона, сиротливо жмутся к ресторанам и магазинчикам. Дубовые ветви сплетаются над головой в плотный навес. Разбросанные дождем капли то и дело срываются с водостоков и древесных крон, барабаня по крыше машины. Она открывает дверь, но выбираться из автомобиля не спешит. Берет валяющийся в подстаканнике мятный леденец, разворачивает его и закидывает за щеку. Хватает сумку и наконец выходит. Ее каблуки стучат по тротуару, вздыбленному прорывающимися изнутри корнями деревьев. Из-за этой прогулки она, вероятнее всего, опоздает на работу — не страшно. Внести в повседневную рутину разнообразие иногда бывает полезно — в конце концов, разве не это делает людей живыми?

Кроме того, так безопаснее. Нет машины — нет номера. Никаких опознавательных знаков. Никакого риска быть обнаруженной. За окнами облепивших улицу домов темно. Здания кажутся насупленно-сонными.

Она уверенно идет вперед. Щели в деревянных заборах сочатся занимающимся солнечным светом. Где-то над ней по взъерошенным кронам скачет белка. Прохладный ветерок скользит по ее рукам.

И, как и везде — где бы она ни была, она чувствует их присутствие.

Незримое. Неотступное. Неимоверно близкое.

Где-то есть гараж, в котором прямо сейчас перекрашивают старую фанерную доску. И сад со шкворчащим разбрызгивателем. Где-то поперек крапчатого брезента лежит маленькая девочка и, пока родители работают, коротает время за рисованием.

Все трое по-прежнему живы. Там, где однажды остаются навсегда.

Мама, папа, дочка.

Они вместе — день за днем. В самом ее сердце.

Дома.

На память

За окном уже снуют по своим утренним делам машины. Протискиваются по узким улочкам, утробно рычат, разбрызгивают по видавшему виды асфальту грязные лужицы. Он стоит в спальне перед зеркалом и аккуратно завязывает галстук. Слышит, как в дубовых ветвях копошится ветер, слышит все до единой проезжающие мимо машины. Слышит щебетание птиц и каждый скрип, каждый стон старого дома — его собственного.

Он всегда был чувствителен к звукам. И никогда не перестанет вслушиваться.

Собираясь на свою преподавательскую работу, он подходит к спаленному окну. Распахивает его, чтобы вдохнуть запах всё ещё моросящего дождя. Проверяет, не рассыпала ли минувшая ночь по подоконнику маленькие золотистые тельца термитов. Давняя привычка. Он стоит у окна и наблюдает за отряхивающейся ото сна округой.

На навес небольшого магазина велосипедов вниз по улице уселась пара корольков. По дороге разбросаны все еще опушенные листьями ветви. В окне дома напротив сереет силуэт соседской кошки. Неподалеку улицу переходит какая-то женщина, целеустремленно и немного спешно сворачивая по тротуару.

Он возвращается в комнату и выуживает из шкафа пару носков. Садится на кровать, вызывая недовольный скрип пружин, но надеть их не успевает. Что-то останавливает его. Будто кто-то дышит ему в затылок.

Он встает, возвращается к окну и видит там ее. Она стоит у небольшого, по колено, заборчика и копается в сумочке. Затем достает конверт и засовывает его в почтовый ящик. Собранные в пучок волосы, совершенно не примечательное лицо.

В голове проносится мысль, что он успел застать ее по чистой случайности.

Он смотрит ей вслед, пока она переходит дорогу. Потом он покидает спальню и через парадную дверь выходит из дома.

Он босиком преодолевает мощеную дорожку и открывает почтовый ящик. Конверт выпуклый и без марок. Он ищет ее взглядом и находит — под навесом велосипедного магазина. Замерла на миг, чтобы поймать каплю воды в раскрытую ладонь.

Он вскрывает конверт и вытряхивает его содержимое себе в руку.

Старая фигурка Лего. Маленькая пластмассовая ведьма.

Дует ветер, мокрые листья льнут к тротуару.

Она уходит, так же быстро, как и всегда. Спархивает с бордюра, огибает ребристую крышку канализационного люка и перебегает дорогу, краем глаза проверяя, нет ли машин. Такая взрослая.

На мгновение ее заслоняет проезжающая машина. Затем она прячется под вуалью рябых теней, отбрасываемых ветвями, и сворачивает за угол. Он цепляется взглядом за подол ее длинного платья — и она снова вырывается из поля его зрения. Ушла.

Оставила его.

Редкое везение — наконец увидеть ее.

Слова благодарности

Книга рождается общими усилиями. И я просто обязан выразить свою признательность.

Спасибо моим родителям, с которыми я чувствовал себя безопаснее, чем за самыми крепкими стенами. Спасибо брату за извечные озорства, а сестре — за не менее извечный глас рассудка. Спасибо моей семье из Джорджии и отдельно Грэмми за дом вдали от дома и развешанные повсюду птичьи кормушки. Спасибо тете Дот и дяде Вергу, что помогли мне оказаться там, где я есть.

Спасибо тебе, Сьюзен Армстронг, за неподражаемое превосходство в бесконечном множестве вещей, которые ты для меня делаешь. Спасибо, Амелия Атлас, за заботу и безграничные знания.

Моим редакторам, делящим прекрасное имя Хелен, — Гарнонс-Уильямс и Атсме. Я восхищен креативностью и глубиной вашего подхода. Спасибо за искренность и взыскательность, а также за фразу: «Вообще-то тут ничего не надо сокращать». Спасибо всем замечательным сотрудникам издательств 4th Estate и Ecco.

Спасибо Нине де Грамон, которая участвовала в этом проекте, когда он еще был не более чем наброском на доске. Я безмерно благодарен вам за мудрость, вдохновение и поддержку. Я также глубочайше признателен многим другим людям из Университета Северной Каролины в Уилмингтоне. Ребекке Ли и Филипу Джерарду. Дэвиду Гесснеру и Клайду Эджертону. Моим однокурсникам-романистам — за их истории и талант. Спортивной команде — за поддержку во всех нас боевого духа даже после того, как я умудрился травмировать каждого из них (извините). И талантливым юным писателям из средней школы имени Роланда Гриза — постараюсь от вас не отставать.

Спасибо Брэду Ричарду за вот уже полтора десятилетия беспрестанного наставничества. Дональду Секреасту — за любовь к роману и за то, что делился восторгами едва ли не от каждого предложения. Моим друзьям из Нового Орлеана, Джорджии, Сент-Луиса и Северной Каролины, которые всегда относились ко мне как к родному брату. Спасибо Джейку Несбиту за тонкий слух.

И, конечно же, шорохам, доносящимся из пустых комнат. Каким-то образом открывшейся щеколде на чердачной двери. Чему-то, что там было — если вообще было — в те моменты, когда другие варианты у меня заканчивались…

И Донни: моему товарищу по эвакуации, с которым я где угодно чувствую себя как дома. Ты добрый, терпеливый, просто чумовой — с тобой мне всегда пишется легче.

Спасибо всем.

Примечания

1

Согласно скандинавской мифологии, Один отдал глаз не ведьме, а великану Мимиру, сторожившему источник мудрости. — Прим. пер.

2

Фестиваль иллюминации в Новом Орлеане. — Прим. пер.

3

Согласно скандинавской мифологии, Локи, о котором явно идет речь в отрывке, был побратимом Одина, а не его сыном. — Прим. пер.

4

Американская версия этого реалити-шоу называется «Survivor» (англ. «выживший»). — Прим. пер.

5

Популярный луизианский соус с глубоким вкусом и ароматом перца, менее острый, чем Табаско. — Прим. пер.

6

Американская марка машин. — Прим. пер.

7

Американское шоу, участники которого отгадывают цены товаров. — Прим. пер.

8

Ведущая одноименного американского судебного реалити-шоу. — Прим. пер.

9

Распространенный в Новом Орлеане тип жилых домов шириной в одну комнату, все двери которых выстроены в ряд от парадного до черного входа. — Прим. пер.

10

Популярное американское печенье. — Прим. пер.

11

Декоративный материал, при помощи которого обрамляют нижний край спального ложа. — Прим. пер.

12

Марка чистящих средств. — Прим. пер.

13

Ополаскиватель для полости рта. — Прим. пер.

14

Бот. каркас южный. — Прим. пер.

15

Игровая приставка. — Прим. пер.

16

Американский десерт из поджаренного маршмэллоу, печенья и шоколада. — Прим. пер.

17

Согласно скандинавской мифологии, действие нижеследующей легенды происходило в мире Йотунхейм среди йотунов, которые не имеют ничего общего с ледяными великанами — потомками инеистых великанов, обитающими в Нифльхейме. Сюжет предания также отличается от приведенного автором. — Прим. пер.

18

Сетевой магазин строительных материалов. — Прим. пер.

19

…морякам не по нутру. — Прим. пер.

20

Нарисованное на такой доске стирается встряхиванием. — Прим. пер.

21

Видимо, учитывая обилие отсылок к скандинавской мифологии, от исландскогоtraust— «доверие». — Прим. пер.

22

Leatherman— известный американский производитель мультитулов и складных ножей. — Прим. пер.

23

Ураган Бетси, 1965 год. — Прим. пер.

24

Ураган Камилла, 1969 год. — Прим. пер.

Content

Эй Джей Гнюзи
Девочка из стен

1

Логово под домом

Под полом

Звучание вечера

Последний декабрь

Один всеведущий

Мальчики

Дом

Певчие часы

Птицы

Не по плану

Мейсоны входят в свой дом

Задымленное пробуждение

Шахта

Новое начало

Мейсоны за работой

Воскресный вечер

Без вести

Возвращение домой

Комната Эдди

Вещи в тайнике

Игра

Вечером

Реальность наступает

День рождения

Что это было?

Слежка

Она проснулась от его голоса

Оставленные следы

Невидимка

2

Форум

Сезон термитов

Ночная прогулка

Заботы несуществующей девочки

Тревоги элизы в произвольном порядке

Такая скучная жизнь

Гости с болот

Предвестие конца света

Лазутчик

Закрыть ворота

Тактика

Лицом к лицу

Дом с привидениями

Еще больше работы

Мелкие следы

Броуди

Жизнь и ее недостатки

Экскурсия по дому

Кто она

Затерявшиеся вещи

Новые вещи

Возвращение домой

На крыше

Под крышей

3

Рекламная пауза

Отдать швартовы

Совещание

Братья

Гостевая спальня

Решение принято

Заглянуть под каждый камень

И наконец — чердак

Они стояли прямо над ней

Уходи

Крыльцо

Еще один посвященный

Июнь

Отъезд

Ожидание

Ближе

Прибытие

4

Мистер трауст

Страх быть раскрытой

По звуку

Инструментарий

У деревьев есть глаза

Что значит найти их

Не останаливаться

В углу

Непрерывное движение

Отравленный колодец

Когда тело душит крик

Шторм начинается

Хватка

Девочка из стен

Мальчики

Кто ищет — тот найдет

Окно

Пробиваясь

За стенами, оглядываясь назад

Птицы

Изгнанный

Вопросы

Оценка ущерба

Снаружи

Воссоединение семьи

В поисках ответа

Люди не исчезают бесследно

5

Река — это спящий великан

Безопасность

Под полом

Отец

Эдди и Маршалл

Самое необходимое

Пробуждение мира

Нигде не безопасно

Все, что осталось

Вздымающаяся буря

Река — это восставший Бог

Утро

Единоправная хозяйка

Конец света

Возвращение

Сокращение дистанции

Он внутри

Почему он охотится за ней

Мистер трауст ломает стены

На расстоянии

Безопасное место

Монстр

Все пропало

Разоблачение

Он спускается

Пропадая без вести

Бренность всего сущего

Основа основ

Остов

Конец

Утром

На память

Слова благодарности

Примечания