Говард Джейкобсон, Колин Кэмпбелл

Правила еды: передовые идеи в области питания, которые позволят предотвратить распространенные заболевания

Посвящается моим первым коллегам, которые поверили моим идеям:

Антония Демас, Хансу Дилу, Колдуэллу Эссельстину, Алану Голдхамеру, Дугу Лайлу Джону Макдугаллу, Дину Орниш и Пэм Поппер.

А также, как и всегда, моей семье: Карен, нашим пяти детям – Нельсону, Лиэнн, Киту, Дэну и Тому, а также их супругам – Ким, Эве, Лизе и Эрин. И нашим одиннадцати внукам – Уитни, Колину, Стивену, Нельсону, Лауре, Кэтрин, Маккензи, Элистэр, Скай, Уильяму и Мире.

Колин Кэмпбелл − ученый, один из ведущих специалистов в мире по пищевой биохимии

Нельсон Дисла − сотрудник Исследовательского центра питания имени Колина Кэмпбелла

T. Colin Campbell, Ph.D.

THE FUTURE OF NUTRITION

An Insider’s Look at the Science, Why We Keep Getting It Wrong, and How to Start Getting It Right

© 2020 by T. Colin Campbell

All rights reserved. No part of this book may be used or reproduced in any manner whatsoever without written permission of the publisher, except in the case of brief quotations embodied in critical articles or reviews.Published by arrangement with BenBella Books, Inc., and Folio Literary Management, LLC.

© Т.Ф. Неугодникова, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие от автора и благодарности

Прежде чем я начну рассказ о том, что я узнал о науке питания, ее прошлом и, полагаю, будущем, мне нужно выразить благодарность очень многим людям. Как моя карьера, так и эта книга, не смогли бы появиться на свет без тех, кто встречался мне на пути с самого юного моего возраста.

Необходимо упомянуть, что на протяжении всей своей деятельности в области экспериментальных исследований я часто получал результаты, которые не только удивляли меня, но и шли вразрез со многими убеждениями, дорогими как для широкой общественности, так и для моих коллег. Решиться противостоять застарелым догмам не всегда было просто, даже когда доказательства заслуживали того. Как минимум, я не хотел рисковать получением финансовой поддержки, для которой требовалось одобрение от коллег. Еще меньше мне хотелось прослыть дураком. Однако, несмотря на эти (и другие) препятствия, некоторые открытия просто невозможно было игнорировать, поскольку они имели серьезные последствия для будущего нашего общества.

И поэтому я в первую очередь должен рассказать о невероятной поддержке, которую оказывали мне родители, 365 дней в году упорно трудившиеся на семейной молочной ферме (у коров нет выходных), чтобы вырастить меня и моих младших братьев и сестер. Моя мама ухаживала за огородом, который снабжал нас едой круглый год. Я тоже работал в нем, когда не трудился в коровнике или в поле с отцом и братьями.

Отец, иммигрант из Северной Ирландии, прибыл на остров Эллис[1], когда ему было лишь семь лет. Он окончил два класса школы, а потом очень много работал на протяжении всей своей жизни. Поскольку у отца не было школьного аттестата, он придавал особое значение необходимости учебы для своих детей. Он хотел, чтобы мы получили образование, которое не смог получить он. Из-за этого отец был против, чтобы в старших классах я учился в местной сельской школе, которую многие бросали, не окончив, и из которой лишь небольшая часть учеников позже поступала в колледж. Однако ближайшая хорошая бесплатная школа, где были старшие классы, находилась в пятидесяти милях от нас – в Вашингтоне, округ Колумбия. Таким образом, в течение пяти лет я проезжал на семейной машине по 100 миль в день, чтобы посещать занятия. Это позволило мне получить хорошее образование практически бесплатно (мой дядя, чья маленькая строительная компания как раз располагалась по пути к школе, оплачивал расходы на бензин). И все же было непросто совмещать учебу и работу на ферме. Поскольку, возвращаясь с уроков, я должен был работать там каждый день, у меня практически не оставалось времени для того, чтобы сделать домашнее задание, если не считать тех часов, что я проводил в самой школе.

После окончания старших классов я поступил на бакалавриат по направлению предветеринарной подготовки в Университете штата Пенсильвания, один год провел в ветеринарной школе при Университете штата Джорджия, затем – в магистратуре Корнеллского университета, где получил магистерскую и докторскую степень в области пищевой биохимии. За это время мне неоднократно оказывали неожиданную и бескорыстную поддержку мои наставники и окружающие. Многие люди – как правило, профессора и представители администрации – великодушно предоставляли мне свои услуги. Часто помощь приходила даже без моих на то просьб, от людей, которые едва меня знали. Без этой всеобщей поддержки и благосклонности я мог бы не стать первым в своей семье и со стороны отца, и со стороны матери, кто пошел учиться в колледж.

Почему же так вышло, что в итоге я решил получить профессиональное образование в области питания и здоровья, бросавшее вызов столь нежно лелеемым убеждениям в отношении пищи, которую мы едим, а в особенности тем из них, что играли столь важную роль в период моего взросления? Неужели я не уважал ветеринарию, давшую мне профессию, и людей, которые помогли мне получить образование? Неужели я не уважал традиции собственной семьи или знакомых со времен моей юности людей из фермерского сообщества, которые так тяжело трудились?

Результаты исследований, поспособствовавшие развитию моей научной карьеры, часто были сложными и разрушительными с культурной и экономической точек зрения, но при этом они тесно переплетались с моей личной историей, которую я только что описал выше. Открытия, поставившие под сомнение ценность животного белка в аспекте здоровья человека, впервые (а потом и неоднократно) подтвердились в результате экспериментов и показали, что белок из коровьего молока можно назвать самым сильным химическим канцерогеном. Все это явилось не только своеобразным культурным, экономическим, но и персональным вызовом. Результаты, демонстрировавшие, что питание выступает куда более значимым фактором в развитии рака, чем генетика, просто не могли не прозвучать как вызов. Помимо этого, подобные сведения не соответствуют тому, чему меня учили люди, которым я все еще чувствую себя обязанным. Открытия пошатнули статус-кво, тот самый, на котором была основана моя карьера. Есть много других похожих примеров – открытий, результатов, подорвавших фармацевтическую промышленность или показавших, что экспериментальное прогрессирование заболевания обратимо (т. е. лечится) с помощью исключения из пищи продуктов, стимулирующих это развитие; или что распространенной (но нигде не указанной) причиной смертности – на третьем или четвертом месте – значится использование лекарственных препаратов, выписанных по рецепту; что сбалансированное питание способствует здоровью человека больше, чем любая комбинация лекарств; что питание может как предотвращать, так и лечить широкий спектр болезней, причем улучшение часто можно заметить уже в течение нескольких дней или недель.

К счастью, я чувствовал, что не вправе поступить иначе, кроме как приложить все усилия для расшифровки результатов наших исследований, вне зависимости от того, какими бы провокационными они ни были. Когда я думаю о пережитых сложностях, я вновь и вновь вспоминаю своих родителей, особенно отца, который привил мне принципы трудовой этики и честности. Он много раз повторял мне, что я должен говорить «правду, только правду, и ничего кроме правды», и это напутствие служило мне броней бесчисленное количество раз.

Думаю, многие ученые могут понять причины, по которым я проводил свои исследования. Именно поэтому практически всегда безмерно ценил научно-исследовательское сообщество. Большинство ученых не ищут личной выгоды. Они руководствуются любопытством, зная, что наука в своем лучшем проявлении способствует поиску истины и возникновению живого обсуждения. Эти переживания одновременно и сугубо личные, и социальные. И хотя я очень дорожу такими переживаниями, также знаю, что часто это совсем не соответствует образу науки, сложившемуся в общественном сознании, и на то есть причины. Ученые, к сожалению, слишком часто лишены свободы выражать свое внутреннее «я». Это можно понять в рамках коммерческих организаций, где ученые связаны контрактом и готовы действовать с учетом указанных предписаний, но научные учреждения – совсем другое дело. На них возложена социальная ответственность искать истину, куда бы она ни вела, все равно где, в исследовательской лаборатории, лекционном зале или залах заседаний политического совета. В своем поиске истины ученые связаны доверием, существующим между научными учреждениями и социумом, и когда доверие подрывается, за это расплачивается все общество.

К сожалению, в последние десятилетия произошел серьезный сдвиг в сторону, противоположную идеалам. Пополнение штата сотрудников образовательного учреждения, свобода слова и мыслительный процесс, которому она способствует, находятся в таком упадке, что многие ученые, принадлежащие к академическим кругам – особенно в области наук, связанных со здоровьем людей, – находятся под ударом.

Согласно данным 2017 года, лишь 17 % преподавателей в США занимали штатные должности, а доля внештатных (оплачиваемых на почасовой основе) должностей с 1975 года увеличилась в четыре раза [1]. Большинство новых преподавателей теперь работают на условиях временного договора, и он может быть не продлен в конце срока, если те слишком далеко отклонятся от институциональной «линии партии». Поскольку такие сотрудники продолжают числиться вне штата, они должны быть осторожны в суждениях, которые могли бы негативно отразиться на интересах учреждения. Также ситуацию ухудшает тот факт, что большинство образовательных учреждений становятся все более зависимыми от внешних источников финансирования.

Хотя я подробнее останавливаюсь на значении данной угрозы далее, я не мог хотя бы вскользь не упомянуть и здесь об академической свободе. Мне очень повезло, что я получил должность 50 лет назад, в 1970 году. Иначе эта книга и ее предшественницы никогда не были бы написаны. Я считаю, что в развитии моей карьеры этот фактор важен в той же мере, что и родительская поддержка.

Но я бы не усидел на стуле с двумя ножками. Третьей опорой является моя супруга Карен, с которой мы женаты уже 58 лет. Хотя у нее нет опыта научной деятельности, она обладает куда более ценным даром. Карен проявила его уже с нашей первой встречи, просто заявив, что она никогда не врет. Так оно и есть. В 2002 году именно Карен, а не кто-то другой, заставила меня написать первую книгу «Китайское исследование» (в соавторстве с нашим сыном Томом, семейным врачом). Мы с женой – команда. Она продолжила то, что начал когда-то мой отец. Рядом с Карен я никак не мог покривить душой и сказать что-то кроме всей правды, даже если бы захотел.

Я размышляю над этими вопросами правды не потому, что они так уникальны и тревожат только меня, но потому, что они позволяют понять причины, почему я прошел конкретный путь в своих исследованиях и в своей научной карьере. Путь, временами приятный, временами – извилистый и трудный. «Китайское исследование» (2005, 2016) было написано мной с целью рассказать обществу о самых провокационных результатах исследований, которые я просто не мог игнорировать. «Полезная еда» (2013) создавалась, чтобы объяснить философию ЦРД, а также привести доказательства, которые поддерживали то исследование.

Сегодня я попытаюсь ответить на другой вопрос: почему нутрициология до сих пор безуспешно пытается исправить имеющиеся проблемы? И я не говорю о проблемах, возникших недавно и с которыми столкнулся я лично. Речь идет о проблемах, уходящих корнями в глубь столетий. Работа над этой книгой началась для меня в 1985 году, о чем я и сам на тот момент не догадывался. Тогда я пребывал в творческом отпуске[2] в Оксфордском университете, сотрудничая с сэром Ричардом Пето и Джиллом Борехэмом. Я провел много времени в библиотеках Оксфорда и Лондона, пытаясь понять, почему же науку о питании так сложно понять не только широкой общественности, но и моим коллегам-исследователям, коллегам, занятым разработкой политики здравоохранения и безопасности пищевых продуктов. Я благодарен, что мне предоставили время для проведения этого исследования. Документ, над которым я завершил работу в тот год и который обобщил мои выводы по истории теоретической онкологии и истории питания, лег в основу данной книги. Размытая копия того документа была отправлена по факсу (первому, что я видел в своей жизни) из Оксфорда, и я хранил ее на протяжении многих лет, пока однажды текст не перепечатала директор по цифровому маркетингу Сара Дуайер. Наконец я мог рассказать эту историю и объяснить, как она соотносится с тем, что я успел изучить за более чем 60 лет научных поисков.

Здесь я обязан указать на значимость роли, которую сыграли десятки аспирантов, студентов бакалавриата и докторантуры, учившиеся и работавшие под моим руководством. Без этого личного и профессионального опыта я никогда бы не достиг всего того, что сумел достичь. Необходимо отдать должное старшим техническим специалистам – кандидату наук Марти Руту и кандидату наук Линде Янгман, в течение 15 лет управлявших моей лабораторией. Безусловно, нужно упомянуть кандидата наук Бану Парпия, главного администратора нашей исследовательской программы в Китае. Все они помогли появиться на свет «Будущему питания» и предыдущим работам. Я также в большом долгу перед своими коллегами в целом, перед более чем двумя дюжинами коллег, трудившимися в моей лаборатории, среди которых было множество приглашенных профессоров и старших исследователей из Китая. Особую благодарность я должен выразить Чену Джунши, доктору и кандидату наук, китайскому старшему специалисту, который посетил США и провел год в моей лаборатории в качестве приглашенного профессора. В дальнейшем он совместно со мной и двумя другими коллегами – ранее упоминавшимися сэром Ричардом Пето из Оксфорда и доктором Ли Джуньяо из Китая – стал руководителем Китайского исследования. Мы активно сотрудничали на протяжении более 25 лет. Сэр Ричард Пето был и остается, по мнению многих, ведущим мировым специалистом в области биологической статистики и эпидемиологии. В Оксфорде он и доктор Джилл Борехэм отвечали за организацию, сопоставление и отображение исходных данных в 896-страничной монографии, которая была совместно опубликована Oxford University Press, Cornell University Press и китайском People’s Publishing House.

Прозвучит странно, но все же я всерьез собираюсь упомянуть отдельных людей, представляющих влиятельные общественные институты и предпочитающих личную выгоду в ущерб благосостоянию социума. В университетах эти люди имеют личное финансирование от корпораций и внушительных размеров гонорары, а также иногда получают и институциональную финансовую поддержку для проведения целенаправленных исследовательских проектов в интересах тех же корпораций. Я упоминаю этих людей, потому что они демонстрируют опасность того, как могущественные институты контролируют академические исследования и политику правительства, что зачастую протекает вне поля зрения общественности. По моему опыту такие люди – пример глубочайшей аморальности, которую необходимо устранить. На кон поставлены действительно важные вещи, и мы не можем отвлекаться или переживать по поводу профессионального уничтожения из-за этого основополагающего понятия – возможности делиться правдой с другими людьми.

Я также благодарен некоммерческим организациям, взявшим научно доказанную цельную растительную диету за основу своей деятельности. Такими организациями являются Центр исследований в области питания (Center for Nutrition Studies – CNS) под руководством Дженни Миллер, Джейсона Варфе и других сотрудников, президентом которого сейчас является моя дочь Лиэнн Кэмпбелл (кандидат наук в области образования и разработки учебных программ)[3]; организация Plant Pure Communities, основанная моим сыном Нельсоном, финансируемая CNS и возглавляемая Джоди Кэсс[4]; а также частично финансируемая CNS исследовательская программа в медицинском центре Университета Рочестера, возглавляемая моим сыном Томом (доктором наук) и его женой Эрин[5].

Нужно отдать должное и моей семье – 22 самым близким мне людям, среди которых дети, супруга и внуки. Все они терпели меня и пережидали то время, что я проводил за компьютером, но также они с открытым сердцем приняли нашу жизнь, основанную на цельной еде[6] и растительной пище. За исключением одного человека, время от времени, может, сбивающегося с курса, все они питаются именно таким образом. Одиннадцать из них профессионально заняты в этой сфере деятельности. Их поддержка по многим причинам для меня бесценна. Я очень благодарен своему сыну Нельсону за помощь в доскональном вычитывании рукописи. Я искренне признателен моему соавтору – внуку Нельсону Дисле, выпускнику Университета Северной Каролины, получившему диплом с отличием. С уверенностью могу сказать, что, по моему мнению, он обладает великолепными писательскими навыками.

Наконец, необходимо отметить, что я испытываю огромное профессиональное и личное уважение к прекрасно проделанной работе Ли Уилсона, Алексы Стивенсон, Джеймса Фрали, Алисии Каниа, Моники Лоури, Дженнифер Канцонери и других сотрудников из издательства BenBella Books.

Предисловие Говарда Лаймана

Мое детство во время Второй мировой войны прошло на большой молочной ферме в Монтане[7], поэтому я никогда не сомневался в ценности и качестве продуктов, которые мы производили. Я был абсолютно уверен в том, что мясо и молоко с нашей фермы были ключом к здоровому будущему. Когда же мне предстояло выбрать профессию, воспитание сыграло немалую роль в принятии моего решения. Несмотря на то что сельское хозяйство было не очень прибыльным, я верил: растущее население мира изменит ситуацию к лучшему.

После того как я решил, что хочу связать свое будущее с производством продуктов питания, следующим шагом на пути к мечте о сельском хозяйстве стало получение диплома. Итак, я поступил в Государственный университет Монтаны и получил степень бакалавра в области сельскохозяйственного производства. Теперь я наконец я был готов штурмовать мир производства продуктов питания.

Однако вскоре я обнаружил проблему: миллионы производителей продавали свои продукты узкому кругу покупателей. Моей ферме необходимо было стать больше или прекратить существование, и мы увеличили объемы. В какой-то момент под моим контролем находились тысячи акров посевов и тысячи голов крупного рогатого скота. Знания, полученные в колледже, легли в основу наших производственных процессов: химикаты для борьбы с сорняками, особые площадки для откорма скота на убой, а также внушительных размеров оборудование для выращивания и уборки зерна. Я начал замечать, что качество нашей почвы ухудшалось, и что животные стали для нас скорее цифрами, а не ценными живыми существами, товарищами, но у меня попросту не было времени долго размышлять над этими вопросами. Если бы они были важны, подумал я, мы бы изучали их в университете. К тому же произошли изменения и в моей личной жизни: теперь я был женат и у меня было пятеро детей.

Все изменилось в в один миг. Мое тело потеряло чувствительность ниже пояса, мне поставили диагноз – опухоль позвоночника. Перед началом операции по удалению опухоли доктор сказал мне, что если новообразование проникло внутрь позвоночного столба, то мои шансы вновь начать ходить после хирургического вмешательства – один на миллион. Что ж, теперь я был готов слушать. В ночь перед операцией я размышлял о многих вещах, в том числе и об ухудшении состояния нашей почвы, и о моем отношении к животным. Я решил, что, независимо от результата процедуры, я постараюсь исправить накопившиеся проблемы.

Как оказалось, опухоль все-таки находилась внутри моего позвоночника, но, несмотря ни на что, мне удалось самостоятельно выйти из стен госпиталя. Я считал это чудом. За все время длительной реабилитации я не забыл своих размышлений о почве и животных.

Физический труд после такой операции был невозможен. Я много читал, чтобы скоротать долгие дни. Именно тогда я впервые услышал о докторе Т. Коллине Кэмпбелле, исследователе из Корнеллского университета, но на том этапе своей жизни я был еще слишком далек от идей, представленных в его работах.

Во время восстановительного периода я окончательно убедился, что мои методы ведения сельского хозяйства наносили серьезный ущерб окружающей среде. Я решил стать фермером, выращивающим органическую продукцию. Когда я поделился своими планами с представителем банка, он расхохотался и сказал, что не одолжит мне ни цента в случае, если сделка не будет проходить с участием местных продавцов химических веществ. Я не мог изменить методов ведения сельского хозяйства, был обременен долгами, и у меня было два пути: продолжить заниматься сельским хозяйством с применением старых методов или отстраниться от дел. Я выбрал последнее.

После провалившейся кампании Конгресса против человека, занимающего пост несколько сроков, я согласился работать лоббистом в небольшой семейной фермерской организации в Вашингтоне, округ Колумбия. Для мальчика, выросшего в маленьком городке фермерской области Монтаны, работа в правительстве стала настоящим открытием. Личные наблюдения за работой Конгресса убедили меня в том, что действительность сильно отличалась от того, что я читал в книгах по гражданскому праву.

Во время моего пребывания в Вашингтоне я продолжал питаться точно так же, как в то время, когда жил на ферме, но моя физическая активность значительно снизилась. Я становился все более похожим на свинью, которую продают на рынке. Я знал, что мне нужно измениться, иначе меня ждет сердечный приступ.

Я вспомнил работу доктора Кэмпбелла и решил изменить свои пищевые привычки, никому не сказав об этом. Я стал употреблять только растительную пищу, работая на производителей мяса и молока. Со временем я потерял более 100 фунтов[8].

Примерно в то же самое время в Англии возникла новая проблема – коровье бешенство[9]. Симптомы были схожи с теми, которые я наблюдал при закрытом кормлении крупного рогатого скота на своей ферме. Причиной заболевания считалось кормление скота животными отходами – обычная практика в большинстве предприятий с закрытым типом кормления в США. Ситуация представляла собой проблему не только для животноводства: существовала угроза заражения людей, которые съели такое мясо. Эта проблема могла перевернуть многомиллиардную индустрию кормов для животных, и производители продуктов животноводства готовы были потратить сколько угодно денег, чтобы, как и всегда, защитить свой бизнес.

Основой науки является правда, но питание основывается на таком количестве лжи, что уже почти невозможно отличить ее от истины. Корпоративное сельское хозяйство никоим образом не хотело прояснить эту ситуацию, а также не хотело, чтобы потребители обнаружили, что их представления на самом деле ложны. Их давняя и проверенная стратегия заключалась в том, чтобы мешать науке и полагаться на стадное мышление, и нам вновь и вновь говорили, что нужно следовать за большинством.

Я работал над кампанией Beyond Beef, когда впервые встретил доктора Кэмпбелла в своем офисе. Оба в прошлом мальчики, выросшие на ферме, мы мгновенно нашли общий язык и по сей день в наших отношениях присутствует взаимопонимание.

Вскоре после этой встречи Опра Уинфри решила сделать выпуск шоу, посвященный коровьему бешенству. Меня, как одного из немногих, кто обращался к общественности по этому поводу, пригласили выступить. Представители животноводства запаниковали, так как передачу должны были увидеть миллионы зрителей. Их представлял лоббист, с которым я работал в Конгрессе и которого я очень хорошо знал, но в данном шоу он плохо защитил интересы животноводческой индустрии. В конце программы Опра заявила, что больше никогда не съест ни одного гамбургера. Какой провал для представителей скотоводства! Индустрия была ввергнута в полнейшее замешательство.

Когда представители животноводческой индустрии оправились, некоторые из них решили, что одним из способов препятствовать освещению коровьего бешенства в СМИ было подать иск на миллионы долларов на меня и Опру. Разбирательства длились годами, но каждый раз мы их выигрывали, а основой нашей защиты стала работа доктора Кэмпбелла и Китайское исследование. Представители скотоводства не могли построить свой иск на фактах, поскольку не могли найти никаких изъянов в исследовании, связывающем животный белок и рак. В глазах присяжных мы победили не только на основании права на свободу слова, но и потому, что наши заявления подкреплены научными данными.

То же стремление задокументировать, как пищевая отрасль, фармацевтическая промышленность и медицина вкупе с корыстными государственными интересами постарались дискредитировать преимущества растительной диеты, можно найти и в новой книге доктора Кэмпбелла «Правила еды». Все, о чем я мог думать во время чтения, это то, насколько проще мог стать мой отказ от животной пищи, если бы эта книга существовала, когда я только вставал на путь цельной растительной диеты. Одно удовольствие читать правду, рассказанную по-настоящему одаренным ученым.

Я в неоплатном долгу перед доктором Т. Коллином Кэмпбеллом. По моему мнению, он должен получить Нобелевскую премию мира.

Говард Ф. Лайман,

автор книги Mad Cowboy

Вступление

Есть не так много вещей, которые были бы провокационнее, чем еда, которую мы потребляем, как с точки зрения ее воздействия на здоровье, так и с точки зрения чувствительности людей к выбору продуктов. Любые предложения об изменении рациона питания потенциально связаны со смятением и тревогой. Такое положение вещей сохранялось на протяжении как минимум трех десятилетий, и с тех пор, как около 60 лет назад я начал свою профессиональную карьеру, мне предоставилась необычайная возможность быть свидетелем и переживать это волнение вблизи. Тринадцать лет я набирался опыта в Массачусетском технологическом институте и Техническом колледже Вирджинии; год провел в Оксфордском университете и штаб-квартире Федерации американских обществ экспериментальной биологии и медицины (FASEB) в Вашингтоне, округ Колумбия, где работал в должности представителя Конгресса США по связям с Федерацией. Также я провел 45 лет в моей альма-матер – Корнеллском университете. Своей способностью проиллюстрировать чувствительность и противоречивость окружающих вопросов питания из моей обширной практики особенно выделяется один эпизод.

В 1980 году Национальная академия наук США (NAS) пригласила меня присоединиться к группе экспертов из 13 человек, которой было поручено изучить взаимосвязь питания и рака. Тремя годами ранее комитет Сената США под председательством сенатора Джорджа Макговерна выпустил знаменательный доклад о взаимосвязи питания и заболеваний сердца. Диетические рекомендации, данные в нем, были довольно скромными: поощрялись такие вещи, как снижение потребления жиров и увеличение в рационе доли фруктов и овощей [1].

Тем не менее доклад вызвал враждебную реакцию со стороны представителей чрезвычайно могущественной и богатой пищевой промышленности. Спустя несколько лет сенатор Макговерн признался мне, что этот доклад был достижением его общественной жизни, которым он гордился больше всего, но оно далось ему нелегко. Он сказал, что из-за поддержки результатов исследований, изложенных в докладе, шесть его коллег-сенаторов проиграли перевыборы в 1980 году. Они представляли фермерские штаты, где агробизнес оказывает серьезное влияние на политические процессы.

Вполне естественно, что общественность хотела знать, может ли питание быть связанным с другими распространенными заболеваниями, а в особенности с развитием рака. Вопрос был достаточно разумным: могут ли диетические рекомендации, наиболее подходящие для борьбы с сердечными заболеваниями, помочь и при борьбе с раком? Дать ответ на этот вопрос должен был доктор Артур Аптон, директор Национального института онкологии в США (NCI), подразделения Национальных институтов здоровья США (NIH)[10], который был приглашен для дачи показаний в Сенате[11]. К сожалению, доктор Аптон не смог удовлетворительно ответить на поставленный вопрос и вместо этого продемонстрировал халатное отношение Института онкологии к исследованиям в области питания. Когда его спросили, какая часть бюджета выделялась на эти исследования, Аптон ответил: «Два-три процента». В ответ в начале 1980 года Сенат выделил Институту миллион долларов на обзор литературы по вопросам питания и рака. Институт же, в свою очередь, заключил контракт с Национальной академией наук на проведение исследования. Оно было организовано доктором Сушмой Палмер из Академии и доктором Питером Гринвальдом, директором нового отдела профилактики рака в Институте онкологии – оба проявили интерес к изучению связи питания и рака.

Политические обсуждения сразу приняли напряженный характер, даже касательно решения о том, какая группа должна составить отчет, что еще раз подчеркивало, насколько спорными могут быть результаты. Саму Национальную академию наук немедленно попытался взять под контроль Совет по продовольствию и питанию (FNB), расположенный вниз по улице от Капитолия и находящийся среди больших мраморных зданий власти – как явной, так и скрытой. Это та же группа, которая каждые пять лет, начиная с 1940-х годов, должна была оценивать и публиковать рекомендуемые суточные нормы для отдельных питательных веществ. По их мнению, подготовка отчета о питании и раке была как правом, так и обязанностью их учреждения. Они также были в курсе того, какую шумиху может создать отчет на подобную тему. Однако решение оставалось не за Советом. Обеспокоенный связью представителей Совета с пищевой промышленностью, доктор Фил Хэндлер, в то время занимающий пост президента Академии, выбрал новый внешний комитет экспертов – группу из 13 человек, куда пригласили и меня.

Как вы можете предположить, Совет был не в восторге от такого решения. Как мне кажется, с целью узурпировать наш отчет и дискредитировать любые выводы, которые мы могли бы сделать, они опубликовали свой собственный отчет на 24 страницах под названием «На пути к здоровому питанию» [2] в 1980 году, как раз в тот момент, когда мы только начали нашу работу. Вот краткая выдержка из него:

«В случае заболеваний с множественной и малоизученной этиологией, таких как рак и сердечно-сосудистые заболевания, предположение о том, что изменение питания будет эффективным в качестве превентивной меры, является спорным. Эти заболевания не имеют непосредственной связи с питанием, хотя для данных болезней присутствуют диетологические факторы, важность которых разнится от человека к человеку <…>

Те эксперты, которые <…> приветствуют идею изменения рациона нации в надежде предотвратить указанные разрушающие заболевания, полагают, что риски, связанные с изменением питания минимальны и в значительной степени опираются на эпидемиологические данные, с целью подтвердить свои заявления о вероятности благоприятного влияния. Однако невозможно предположить ни степень риска, ни степень пользы при отсутствии соответствующих доказательств <…>

Правление выражает озабоченность по поводу чрезмерных надежд и опасений в отношении многих современных настроений, касающихся вопросов еды и питания. Здоровое питание – не панацея. Хорошая пища, содержащая правильные пропорции питательных веществ, не должна рассматриваться как яд, лекарство или талисман. Пищу нужно есть и наслаждаться ею».

Для тех, кто не знаком с политикой в области питания, вряд ли будет очевидным тот факт, что приведенный отчет полон всевозможных нюансов и комментариев, направленных на сохранение статуса-кво – того самого, который отчеты Макговерна и наш, могли поставить под угрозу. Сначала в нем ловко употреблены некоторые широко распространенные суждения (например, о том, что причина возникновения заболевания неясна, изменения в питании являются спорным вопросом, реакции каждого человека индивидуальны, а слишком большие надежды и страхи в отношении изменения рациона питания вызывают опасения), которые могли бы служить в качестве средства, способного заглушить любые рекомендации по питанию. Затем в отчете утверждается, что его авторы наиболее квалифицированны и защищают общественность лучше, чем кто-либо другой, и что именно они обладают глубокими знаниями по данному вопросу, тем самым пресекая любые попытки вносить предложения в интересах общества, которые могли бы бросить вызов интересам корпораций.

В каком-то смысле авторы этого отрывка были абсолютно правы: «предположение… что изменение питания будет эффективным в качестве превентивной меры, является спорным». Но предполагать, что противоречия, вызванные диетическими рекомендациями, каким-либо образом подрывают их истинность, несомненно, ошибочно. Независимо от того, насколько спорными могут быть какие-либо доказательства, никогда не достаточно одного только противоречия, чтобы игнорировать их существование. Более того, дискуссионность чего-либо не обязательно означает наличие доказательств обратного. Идея, что курение вызывает рак, когда-то считалась крайне спорной, но не из-за внушительного количества фактов, подтверждающих пользу смолы и никотина для здоровья, а из-за того, что она противоречила общепринятым нормам. Мысль о том, что огромные отрасли промышленности, такие как фармацевтическая и пищевая, «убивают», продавая свою продукцию населению, здоровье которого страдает все больше, является спорной – и так должно быть! Доказательства, оспаривающие статус-кво, всегда будут противоречивыми – неважно, правильны они или нет, – потому что именно это и есть определение противоречия: разногласие по поводу общепринятого понимания чего-либо. Интересно, что такое определение применяется и по отношению к науке в целом: если теория не может быть научно оспорена, опровергнута или сфальсифицирована, ее часто рассматривают как лженауку. Проще говоря, наука и состоит из противоречий. Преуменьшать значение научных данных из-за их противоречивости – значит преуменьшать значение науки по той же самой причине, по которой она прославляется.

Группа «людей, привлеченных извне», в которой я состоял, работала над отчетом в течение трех лет, предусматривала шесть трехдневных конференций и требовала значительных усилий от каждого участника. Отчет состоял из двух частей: 478-страничного резюме имеющихся научных данных [3], а затем шли 74 страницы рекомендаций о необходимости дальнейших исследований [4]. После публикации в 1982 году он быстро стал самым востребованным отчетом в истории Национальной академии наук, что явилось одновременно и благословением, и проклятием. С одной стороны, уровень интереса, вызванный нашим отчетом, подтвердил важность самой темы и неравнодушие общественности к предоставленной информации. С другой стороны, полученное внимание имело последствия. Как и отчет Макговерна, появившийся ранее, наша работа – хотя она и была, по моему мнению, весьма скромной – вызвала гнев у представителей власти в области пищевой промышленности и их консультантов, а также у защитников в академических кругах. К примеру, громогласно выразил свое мнение профессор Том Джакс из Калифорнийского университета, назвав момент публикации отчета «днем, когда еда была объявлена отравой» [5].

Уже через две недели контролируемый промышленностью Совет по сельскохозяйственным наукам и технологиям (CAST)[12] предоставил собственное резюме, включавшее критические взгляды 45 ученых (42 – из профессорско-преподавательского состава университетов с целью повысить уровень авторитетности статьи). Большинство из них были так или иначе связаны с сельским хозяйством. Некоторые были видными членами вышеупомянутого Совета по продовольствию и питанию, которому дали возможность написать отчет на тему питания и рака. Экземпляры критической статьи доставили на столы каждого из 535 депутатов Сената и Палаты представителей США. Таким образом, конгрессмены получили порцию скептицизма на блюдечке с золотой каемочкой от, казалось, авторитетной группы ученых, а от них скептицизм достиг и широких масс.

Кроме того, я узнал, что Американский институт питания (AIN) – в настоящее время имеющий название Американское общество питания (ASN) – сообщество профессиональных исследователей в области питания, членом которого я являлся и имел там хорошую репутацию, был возмущен отчетом нашего комитета. Особенно отчетливо я осознал это после того, как в People, тогда еще сравнительно новом журнале, нацеленном на потребителей, появилось соответствующее упоминание; после появления в программе McNeill-Lehrer News Hour на телеканале PBS[13]; а также после необходимости выразить свое экспертное мнение перед комитетами Палаты представителей и Сената. Растущая известность превратила меня в легкую и очевидную мишень для представителей научного сообщества по вопросам питания, и Американский институт питания быстро решил создать прецедент на моем примере. Во-первых, мое назначение в исполнительный совет и избрание моей кандидатуры в качестве президента Института питания были отменены[14].Затем общество отменило мою номинацию на самую престижную награду (Нобелевскую). И наконец, что было наиболее значимым, два самых влиятельных члена Института подали прошение о лишении меня членства в их обществе. И хотя официальное слушание в Вашингтоне, округ Колумбия, в итоге единогласно признало отсутствие каких бы то ни было правонарушений с моей стороны, было ясно, что я нарушил слишком много негласных правил. Исключение из Американского института питания явилось бы ударом по моей репутации, учитывая, что это была единственная профессиональная организация в своем роде, требующая докторской степени в области питания и публикации как минимум пяти рецензируемых статей. В сущности, мне выпала довольно странная честь стать объектом первой попытки изгнания в истории этого сообщества.

Так или иначе, попытки Института очернить меня, какими бы отвратительными они ни были, послужили всего лишь раздражающим фактором. Как бы они ни злили и ни шокировали меня в то время, сейчас я благодарен им. Без таких эпизодов я бы не достиг всего того, что у меня есть сегодня, и я не променял бы свой опыт ни на что другое. Причина, по которой я рассказываю об этом сейчас, состоит в том, чтобы показать, насколько раздражительными и мстительными могут стать наши учреждения, когда ставятся под сомнение традиционные знания, которых они придерживаются, и их авторитет.

Наверное, самым удивительным аспектом грянувшего скандала было то, что диетические рекомендации, изложенные в нашем отчете Национальной академии наук, были довольно умеренными. Как и в отчете Макговерна, опубликованном до нас, мы рекомендовали снизить потребление жиров и увеличить потребление фруктов, овощей и цельнозерновых продуктов. Хотя я и настоял на том, чтобы в отчет включили главу о связи между белком и раком, так как на этой проблеме фокусировалось внимание моих работ и данной книги, и также подготовил основной проект упомянутой главы, но сделано это было в первую очередь для поощрения будущих исследований, и в самом отчете не встречалось рекомендаций по исключению мясных продуктов из рациона [3]. Но даже глава, посвященная белку, показалась слишком значительной вольностью для большинства членов комитета. Позже коллега из Совета Американского института питания, который был причастен к прерванной попытке моего президентского избрания и изгнания, сказал мне, что я «в корне предал» интересы сообщества исследователей питания. Предательство заключалось в том, что я опубликовал работу по нутрициологии, не вписывавшуюся в сферу «приемлемого» знания, хотя исследование дважды подвергалось профессиональной коллегиальной оценке: в первый раз для получения финансирования исследования и второй раз для публикации в научном журнале.

Таким образом, возвращаясь к пункту, озвученному ранее, доказательства, которые угрожают статусу-кво при исследованиях в области питания всегда будут считаться противоречивыми, независимо от того, верны они или нет. Доказательства в пользу снижения потребления пищевых жиров были противоречивыми тогда и остаются таковыми сейчас. Даже без диетических рекомендаций на этот счет простое включение главы о связи белка и онкологических заболеваний являлось чрезвычайно спорным.

С тех пор я много раз становился свидетелем того, как научное сообщество избирательно запрещает обсуждение определенных «спорных» тем (когда они угрожают статусу-кво). Даже до отчета 1982 года я имел возможность наблюдать робость мысли и стагнацию, когда речь заходила о вопросах, касающихся рака и питания. Практически во всех формах научно-образовательной деятельности, в том числе в лабораториях, классах, залах заседаний по вопросам политики здравоохранения и публичных лекционных залах, я наблюдал одну и ту же картину. Чаще, чем я мог бы сейчас припомнить, мне настоятельно рекомендовали перестать задавать дискуссионные вопросы и «вернуться в стадо» (что-то из этого я обсуждал в некоторой степени в предыдущих книгах, особенно в «Китайском исследовании» и «Полезной еде»).

Вопрос, который я задаю в настоящей книге: почему? Почему именно тема животного белка была запрещена для изучения и при обсуждении вопросов питания? Почему тему питания исключили из обсуждения и изучения такой болезни, как рак? Почему вообще данные темы вызывают столь острые реакции?

Использование полемики вокруг цельной растительной диеты (ЦРД)

Наблюдения и выводы, которые я представил в «Китайском исследовании» и развил в «Полезной еде», основаны как на моей научной деятельности, так и на профессиональном опыте других людей, поддерживающих идею принятия цельной растительной диеты (ЦРД) для укрепления здоровья, профилактики и лечения заболеваний. Моя работа стала источником споров, которые, полагаю, представляют собой уникальный шанс для изучения многих проблем и возможностей, стоящих перед наукой и нашим обществом в целом. Для начала давайте рассмотрим, что я имею в виду, когда говорю о питании по системе ЦРД.

Самый простой способ описать ЦРД – дать две рекомендации.

1. Употребляйте разнообразную цельную растительную пищу.

2. Избегайте употребления продуктов животного происхождения.

Цельная растительная диета не то же самое, что веганская диета, которую можно определить по тому, что она исключает: продукты животного происхождения. ЦРД также определяется и тем, что она привносит и на чем состредоточена: разнообразие цельных растительных продуктов. Под цельными я имею ввиду, что все питательные вещества пищи потребляются вместе, а не то, нарезана ли она кубиками, ломтиками, приготовлена или смешана. Я также подразумеваю, что все масла и рафинированные углеводы, например столовый сахар, если и следует вообще использовать, то в самом минимальном количестве. Продукты-полуфабрикаты, такие как картофельные чипсы, не являются цельными. Они, с высоким содержанием рафинированных ингредиентов, во всех отношениях вредят здоровью: калорийны, бедны питательными веществами и абсолютно неприемлемы в долгосрочной перспективе. (Если только вы не можете себе представить ситуацию, в которой внезапная смерть от коронарной недостаточности была бы кстати.[15])

Я предлагаю свои рекомендации по питанию для достижения оптимального здоровья, основываясь на широком спектре доказательств. В числе этих доказательств:

• экспериментальные, лабораторные исследования на животных, в ходе которых наблюдалась значительная и в основном причинно-следственная связь между умеренно высоким потреблением животного белка (любые значения, превышающие 10 % калорий) и развитием рака – эффект, который не наблюдается при потреблении растительного белка;

• экспериментальные, лабораторные исследования на животных, выявившие по крайней мере 10 механизмов, с помощью которых эффект животного белка имеет воздействие как на ранней стадии инициации[16], так и на более поздней стадии развития рака (исследователи называют это биологической правдоподобностью и предполагают, что рост опухоли не мог быть вызван чем-то другим);

• широкий спектр международных корреляционных исследований, которые показывают линейную корреляцию[17] животного белка со множественными видами рака, сердечно-сосудистыми и другими хроническими заболеваниями;

• интервенционные[18] исследования человека, которые продемонстрировали регресс болезни сердца под воздействием диеты, в которой отсутствовал животный белок и которая состояла из цельных, растительных продуктов;

• а также другие подтверждающие доказательства.

Ни одна другая диета не способна не только предотвратить, но и обратить вспять болезни сердца. Не существует и крупномасштабных международных корреляционных исследований, показывающих противоположный эффект (увеличение потребления животного белка, связанное с уменьшением сердечных заболеваний, рака и т. д.).

Более того, в пище животного происхождения практически отсутствуют питательные вещества, которые не были бы представлены в растительной пище в более выгодном варианте. По таблице ниже видно относительное количество питательных веществ, содержащихся в неповрежденных продуктах растительного и животного происхождения. Различия огромны, как и их влияние на здоровье. Антиоксиданты, сложные углеводы и витамины, присутствующие исключительно в растениях[19], неоднократно демонстрировали способность предотвращать и лечить сердечные заболевания, рак и другие хронические дегенеративные заболевания при употреблении цельных продуктов (не в виде добавок). Помимо этого, растительная пища с легкостью обеспечивает необходимое потребление жиров и белков, в отличие от чрезмерного количества, содержащегося в продуктах животного происхождения[20].

Состав питательных веществ*

* Для обработанных продуктов данные разнятся, но, скорее всего, цифры хуже.

Эти убедительные доказательства в пользу ЦРД уже были исследованы и интерпретированы более подробно в других книгах, включая «Китайское исследование», поэтому я не стану останавливаться на них здесь. Я хочу лишь сказать, что мне выпала честь делиться этими доказательствами в течение многих лет в книгах («Китайское исследование», «Полезная еда»), документальных фильмах («Ножи против вилок» и «Растительная нация»), во время более чем тысячи открытых и профессиональных лекций по всему миру, начиная с 2005 года, когда «Китайское исследование» было напечатано. И то, что я узнал за это время, а особенно с тех пор, как я начал делиться этой информацией более открыто с 2005 года, – то, что диета ЦРД вызывает поразительно противоречивые реакции среди определенных групп.

Я считаю, что существуют три основные причины для таких противоречий.

1. ЦРД и подтверждающие ее результаты исследований бросают вызов традиционному пониманию болезней – как их причин, так и методов лечения. Это особенно верно в отношении рака, который долгое время считался генетическим заболеванием, вызываемым канцерогенами окружающей среды, а не плохим питанием. Кроме того, наилучшим лечением рака традиционно считались инвазивные протоколы направленного действия – хирургические вмешательства, лучевая терапия и химиотерапия – в противовес лечению питанием (что, несомненно, нуждается в дополнительном детальном исследовании). ЦРД и данные, доказывающие ее эффективность, могут серьезно повлиять на давно укоренившиеся убеждения и практики.

2. ЦРД бросает вызов традиционному пониманию самого питания, в особенности ортодоксальному отношению к животному белку, который долгое время считался наиболее важным питательным веществом и играл определяющую роль в наших диетических предпочтениях.

3. Пожалуй, самым главным является то, что ЦРД и связанные с ней исследования бросают вызов общепринятому пониманию того, как выглядит достоверная наука и научные данные. Современная наука становится все более специализированной, редукционистской[21] и сводится к производству технологических решений. В области нутрициологии это означает производство фармацевтических решений и пищевых добавок. ЦРД представляется темой дискуссионной, поскольку она оспаривает господствующее понимание нормы и требует более целостного представления доказательств.

Когда мы анализируем указанные выше причины, вырисовывается более широкая картина того, как и почему наши учреждения кодифицируют, какие формы науки – гипотезы, исследовательские предложения и интерпретации данных – принимаются (и не принимаются) для финансирования, публикации и разработки регламентирующих документов. Такая фильтрация, в свою очередь, влияет и на то, как мы (неправильно) используем науку прошлых лет, и на возможности науки будущего. Проще говоря, исследуя три приведенных выше противоречия, мы можем многое узнать о взаимосвязи науки и учреждений – от академических организаций, таких как Корнеллский университет, до профессиональных учреждений типа Американского института питания и агентств государственной политики и консультативных служб вроде Консультативного комитета по руководящим принципам в отношении питания.

Я рад подробно рассказать об этих противоречиях и институциональной дисфункции, потому что они выходят за рамки вопросов диеты, питания и даже науки в целом. В области питания данные проблемы привели к массовым заблуждениям в отношении наиболее научно обоснованного подхода к питанию и даже в отношении того, как работает питание, что повлекло за собой разрушительные последствия для здоровья людей. Кроме того, эти вопросы имеют огромное влияние и на другие области и затрагивают вещи, крайне значимые для политики и этики. Институциональная дисфункция, которую я описываю, привела не только к чрезмерным расходам на здравоохранение и возникновению экологических проблем, но также к массовому общественному и профессиональному замешательству, разочарованию и разобщению.

Дорожная карта

Эта книга построена вокруг трех перечисленных выше спорных вопросов. Мы рассмотрим каждый из них по очереди, чтобы сосредоточить внимание на проблемах, стоящих перед питанием, наукой и здоровьем всего общества, а затем выдвинем ряд предложений о том, в каком направлении мы могли бы развиваться и как восстановить функции учреждений, деятельность которых влияет на науку (финансирование, публикации, образование, и т. д.), чтобы таким образом изменить будущее питания и предоставить людям возможность улучшить свое здоровье, здоровье своих сообществ и планеты.

Моя цель заключается не в том, чтобы каждый, кто читает эту книгу, начал придерживаться той же диеты, что и я (хотя, разумеется, я рекомендовал бы так поступить), однако я думаю, что темы и результаты моего исследования имеют гораздо большее, всеобъемлющее значение. Я посвящаю свою книгу обсуждению нутрициологии не затем, чтобы систематизировать накопленный материал, а потому, что это важная наука, которой я посвятил более 60 лет своей жизни. Точно так же причина, почему я обсуждаю противоречия, порожденные ЦРД, заключается не в том, чтобы оттолкнуть или привлечь кого-либо, но в том, что я не могу избежать этого обсуждения, а также в том, что рассмотрение проблемных и спорных тем углубляет социологическое исследование институциональной дисфункции.

В данной книге я не заинтересован в развенчании модных диет, рекламе суперпродуктов и быстрых решений или в усилении уже существующих разногласий. Скорее я хочу охватить обнаруженные противоречия и изучить их, но не потому, что неоднозначные доказательства заведомо ложны, а потому, что противоречия – неизбежный результат вызова в отношении статуса-кво. Я хотел бы понять их происхождение и распространение, учитывая, что стоит на кону. Когда речь идет о здоровье человека, статус-кво не выглядит привлекательным: каждый день люди страдают, становятся инвалидами и умирают от заболеваний, которые можно предотвратить. Так ли уж необходимо сохранить этот статус-кво? Итак, я хочу вернуться к дискуссии и проанализировать ее, чтобы мы могли начать разбираться в самих себе.

Часть I

Лечение сложных заболеваний

Глава 1

Лечение заболеваний сегодня

Нет ничего дороже упущенной возможности.

Х. Джексон Браун-младший

Мы больше не можем отрицать: здоровье современного человека находится в критическом положении и это продолжается уже какое-то время. Кто же виновник? Предотвратимые заболевания, включая болезни сердца, инсульт, рак, диабет II типа, ожирение, заболевания почек, ревматоидный артрит и любые другие болезни, исход которых сильно зависит от образа жизни пациента и его питания, а также полное непонимание, откуда берутся эти болезни.

Скорее всего, вы, как и подавляющее большинство людей, лично сталкивались с одним или несколькими из упомянутых диагнозов. Возможно, вы потеряли друзей или членов семьи из-за проблем с сердцем, инсульта или рака или сами боролись с такими недугами. Эти злодеи из реальных историй ужасов, и ущерб обществу, который они нанесли, как измеряемый в долларах, так и в утраченных жизнях, невозможно переоценить.

Даже если учитывать только число преждевременно погибших из-за болезней сердца – 647 000 человек в год, – цифра поражает воображение. Это больше, чем население многих городов, включая Балтимор, Мемфис, Атланту, Майами, Альбукерке и Сакраменто. Можете ли вы представить себе, что ежегодно в обозримом будущем мы будем терять количество человек, эквивалентное населению одного из перечисленных городов? Представьте себе общественный резонанс, если бы 647 000 людей ежегодно погибали в ненужной войне против выдуманного врага. Что еще хуже – представьте, что это уже стало явью и никто не озабочен происходящим! А мы ведь говорим только о сердечных патологиях. А что насчет других болезней, которые можно предотвратить? Центр по контролю и профилактике заболеваний (CDC) назвал пять основных причин смерти в 2017 году: болезни сердца (647 000), рак (599 000), несчастные случаи (170 000), хронические заболевания нижних дыхательных путей (160 000) и инсульт (146 000) [1]. Однако самое интересное заключается в том, что эти смерти не были неизбежными. По оценкам, до 90 % летальных исходов от болезней сердца [2], 70 % смертей от рака [3] и 50 % смертей от инсульта [3], плюс, по моей оценке, 80 % смертей от медицинских ошибок (больше операций и лечения онкологических заболеваний – больше шансов на несчастные случаи) можно предотвратить путем осознанного питания.

То, что заболевания можно предотвратить, вселяет надежду, и так и должно быть, но одновременно данное утверждение ставит под сомнение наш нынешний подход. Если такое количество страданий и затрат можно предотвратить за счет улучшения питания, то почему мы до сих пор этого не сделали? Неужели мы забыли, что статистика это не просто цифры, но преждевременно утраченные жизни и осиротевшие семьи? Как и вы, я столкнулся с этим лично. В марте 1969 года моя теща обнаружила кровь в своем стуле и пошла в больницу, где после осмотра ее довольно быстро отправили домой, прописав слабительное. Не имея денег (или страховки), не обладая информацией о своей проблеме и о том, как она могла бы ее избежать, теща стала жертвой неработающей системы. Она ничего не рассказала об этом своей дочери, моей жене, и не сходила узнать мнение другого врача. Девять месяцев спустя, когда мы обо всем узнали, а теща повторно отправилась в больницу, было уже слишком поздно. На этот раз ей поставили правильный диагноз: рак толстой кишки на поздней стадии. Ей было едва за 50, и она провела следующие три месяца, последние в своей жизни, в больнице. В марте 1970-го, год спустя после первого приема, она умерла.

Двумя годами позже, когда я работал на Филиппинах, мой отец преждевременно скончался в результате сердечно-сосудистого заболевания. Моей маме и другу нашей семьи пришлось добираться по проселочным дорогам, чтобы доставить его в ближайшую больницу, примерно в 20 минутах езды, но они не успели привезти отца вовремя. Я был в состоянии шока. Мой отец не имел лишнего веса, проводил долгие часы, работая на свежем воздухе на ферме, и его рацион составляла пища, которая, как считалось, входила в здоровый рацион. Он был образцом «хорошего» поведения, поощрявшегося в то время, но все равно умер.

Минули десятилетия, но мало что изменилось. Во всяком случае, болезни стали неотъемлемой частью жизни, о чем свидетельствует рост фармацевтической промышленности. В 2017 году личные фармацевтические расходы в среднем (включая те, что покрываются страховкой) составили шокирующие 1162 доллара [4]. Пятьдесят пять процентов людей принимают рецептурные лекарства в среднем четыре раза в день [5]. Кроме того, многие из этих людей, а также многие из того меньшинства населения, которое не принимают регулярно рецептурные лекарства, также принимает пищевые добавки. Америка[22] является одной из двух стран во всем мире, где разрешена прямая телевизионная реклама лекарств потребителям, а не только квалифицированным врачам[23]. Как ни крути, в США зациклены на волшебных пилюлях определенно больше, чем в любой другой стране мира, но это является показателем не здоровья, а скорее привычности к болезням.

Национальные тенденции расходов на фармацевтические препараты на душу населения, 1980–2015 гг

Наряду с нашим нынешним подходом к лечению, непомерны экономические издержки на предотвратимые болезни. И они продолжают расти: в 2020 году расходы на здравоохранение составили почти 18 % национального бюджета – 3,5 триллиона долларов, что в три раза превышает показатели 1960 года (5 %) [7]. Согласно телевизионной программе PBS, в которой сообщалось о всестороннем обзоре здравоохранения [8], США тратят в два с половиной раза больше на душу населения, в сравнении с 37 богатыми странами (членами международной Организации экономического сотрудничества и развития) [9]. И это происходит не в результате более развитой инфраструктуры или высоких затрат на рабочую силу, как можно было бы ожидать. Фактически на 1000 человек в США приходится всего 2,4 врача и 2,6 больничной койки, что меньше среднего показателя по странам ОЭСР (3,1 врача и 3,4 больничной койки на 1000 человек). Используя эти средние значения [9], я подсчитал, что в США гораздо бóльшая часть расходов в сфере здравоохранения приходится на таблетки, чем, скажем, в аналогичных странах (примерно в 3,3 раза больше). Эта оценка, которую я называю индексом интенсивности употребления лекарств, отражает беспрецедентный с исторической точки зрения фокус на использовании лекарств в качестве основного средства оказания медицинской помощи.

Насколько эффективен данный подход? На мой взгляд – совсем неэффективен. Хотя многие комментаторы от общественности и средств массовой информации указывают на статистику продолжительности жизни как на доказательство улучшения нашего здоровья, к этой статистике следует относиться с долей скептицизма. В качестве показателя нашего здоровья простая статистика о продолжительности жизни малоинформативна. Важно знать не только, сколько мы ожидаем прожить, но и насколько хорошо. Долгая жизнь в сочетании с инвалидностью, наносящей большой урон семейным ресурсам, – это не то, чего желает большинство людей. Тем не менее изменения в продолжительности жизни составляют важную часть нашей коллективной истории здоровья и заслуживают некоторого внимания. За последние два столетия, когда большинство западных стран перешагнули порог бедности, продолжительность жизни значительно увеличилась. Это связано с тем, что сократилась общая смертность, в основном из-за снижения детских инфекционных заболеваний [10]. Начиная с 1840 года до 1950-х и 1960-х годов, ожидаемая продолжительность жизни увеличивалась со скоростью три месяца в год, после чего замедлилась до двух месяцев в год (когда мы уменьшили смертность от инфекционных заболеваний, потенциал для увеличения продолжительности жизни стал ниже).

Ожидаемая продолжительность жизни человека продолжала увеличиваться со скоростью два месяца в год, с семидесяти одного года в 1960 году до более чем семидесяти восьми лет в 2014 [11]. Однако в 2015 году темпы роста упали вдвое – до 1,2 месяца. Данные вызвали беспокойство, хотя некоторые думали, что закралась статистическая случайность, но это было не так. В действительности в последующие три года (2016–2018 гг.) средняя продолжительность жизни снизилась с 78,8 до 78,6 лет. Произошло самое длительное и устойчивое снижение ожидаемой продолжительности жизни начиная с 1915–1918 гг., когда сокращение «частично объяснялось жертвами Первой мировой войны и разрушительной пандемией гриппа 1918 г.» [12]. Снижение продолжительности жизни на 0,2 года может показаться не очень впечатляющим, но оно все-таки является статистически значимым. Для 300-миллионного населения сокращение ожидаемой продолжительности жизни на 0,2 года означает, что шесть миллионов человек не проживут дополнительные 10 лет, или три миллиона человек не смогут прожить дополнительные 20 лет[24].

Директор ЦКЗ США[25] назвал такое падение средней продолжительности жизни «тревожным сигналом» [13]. Многие ищут причины происходящего в увеличении количества передозировок наркотиками и самоубийств, но я бы сказал, что эти смерти не появились вдруг и могут быть частично обусловлены предотвратимыми заболеваниями, связанными с образом жизни. Хронические предотвратимые болезни – это непрерывное ухудшение качества жизни людей, что, безусловно, негативно сказывается на психологическом благополучии и способствует увеличению случаев передозировки и самоубийств. Некоторые могут возразить, что передозировки и самоубийства более тесно связаны с экономическими трудностями, чем с проблемами со здоровьем, но, опять же, эти явления коррелирующие, о чем свидетельствует непомерная стоимость медицинской помощи. Заболевания – дорогое удовольствие, особенно хронические.

В общенациональном исследовании, опубликованном в American Journal of Medicine, ученые из Гарвардского университета и Университета Огайо обнаружили, что 62,1 % всех банкротств в 2007 году можно было связать с медицинскими расходами [14]. Дальше – хуже. Три четверти должников имели медицинскую страховку, и большинство из них «получили хорошее образование, владели домами и работали на должностях, характерных для среднего класса». Другими словами, система настолько дисфункциональна (плоха), что даже у состоятельных людей в конечном счете возникают долги, с которыми они не могут справиться. Что уж тогда говорить о менее удачливых людях, которые гораздо чаще страдают от болезней, вызванных образом жизни? По сравнению с исследованием, проведенным в 2001 году – всего шестью годами ранее, – «доля банкротств, по причине проблем со здоровьем, выросла на 49,6 %». Эти цифры скандальны, но отнюдь не удивительны, если учитывать повышение стоимости стандартного лечения. Лечение сердечно-сосудистых заболеваний при помощи стентов[26] и статинов[27] обходится не ниже 20 000 долларов[28] в год, а средняя стоимость одного курса химиотерапии колеблется от 20 000 долларов[29] (при лечении в стационаре) до 26 тысяч долларов (при лечении в больнице) [15].

Но все же до 2015 года ожидаемая продолжительность жизни увеличивалась. Это ведь признак прогресса, правда? И да и нет. Некоторые могут быть удивлены, узнав, что наша увеличивающаяся с 60-х годов и до недавнего времени продолжительность жизни сопряжена не столько с улучшением здоровья, сколько с усовершенствованными стратегиями реагирования на болезни. Все больше и больше людей, страдающих от рака, инсульта, ожирения и диабета, могут жить со своими заболеваниями дольше, чем раньше. Показатели выживаемости особенно возросли для людей, страдающих от сердечных приступов. И действительно, около 60 % наблюдаемого увеличения общей продолжительности жизни можно объяснить более быстрым реагированием на сердечные заболевания [16]. И все-таки за это время общее состояние здоровья людей существенно не улучшилось. Уровень заболеваемости (новые случаи заболевания) оставался относительно стабильным для сердечных патологий и инсульта, несколько снизился для онкологических заболеваний (в основном из-за меньшего количества случаев рака легких, связанных с курением) и вырос для диабета (что связано с увеличением количества людей, страдающих от ожирения). Улучшение личных жизненных условий (например, открытие доступа к программам управления стрессом, физической подготовки и повседневной медицинской помощи) после постановки диагноза привело к небольшому увеличению количества лет жизни, прожитых с болезнью, но не к самому искоренению болезни [10, 17].

Объединив перечисленные тенденции, можно предположить, что мы усовершенствовали процесс лечения болезней. Быстрее реагируя на кризисы и улучшая условия жизни, мы эффективнее, чем раньше, справляемся с заболеваемостью. Но мы не уделяли внимания первопричинам заболеваний и возможностям разработки более действенных средств лечения или даже обращения вспять болезни, помимо использования фармацевтических препаратов. В результате гораздо больше людей нуждаются в медицинской помощи, что увеличивает нагрузку на систему здравоохранения. Это явление скорее можно было бы назвать провалом, а положение дел рискует ухудшиться. Некоторые, вероятно, отмечают, что рост цен на лекарства, который долгое время опережал общие расходы на здравоохранение, замедлился с 2019 года, но, если рассматривать долю общих затрат на данную сферу, расходы на лекарства в США по-прежнему намного выше, чем в других странах ОЭСР [18]. До тех пор, пока мы остаемся зависимыми от препаратов для поддержания жизни, не изучая факторы, влияющие на распространенность болезней, мы продолжим страдать от финансовых последствий и ухудшения качества жизни. Сложившаяся ситуация противоположна успеху. Настоящий успех сочетал бы в себе увеличение продолжительности жизни с уменьшением количества болезней.

Несмотря на некоторые улучшения в лечении заболеваний, борьба с ними продолжает оставаться труднодостижимой целью. Одна из основных причин непрекращающейся борьбы уже была названа: наша чрезмерная зависимость от лекарств, которые воздействуют только на симптомы, никак не влияя на корень болезни, – образ жизни. Использование фармацевтических препаратов также отнимает ресурсы и внимание от разработки других стратегий. Более того, эти препараты сами по себе вызывают проблемы со здоровьем.

Согласно отчету Дональда Лайта из Центра этики Эндмонда Дж. Сафры в Гарварде, «мало кто знает, что с вероятностью 1:5 лекарства, которые выписывают по рецептам, способны вызывать серьезные реакции уже после того, как они были одобрены». Приблизительно 2,74 миллиона госпитализаций в год происходят из-за побочных эффектов лекарств, и в это число даже не входят случаи неправильного назначения, передозировки и самолечения [19].

• «Сто семьдесят миллионов людей, принимающих лекарства, сталкиваются с возникновением около 81 миллиона побочных реакций» [19].

• Согласно отчету Public Citizen’s Health Research Group, «каждый день более 4000 пациентов страдают настолько серьезными побочными реакциями на лекарства, что их приходится госпитализировать в американские больницы» [20].

• В 2014 году сайт WebMD процитировал Consumer Reports [5], сообщив, что почти 1,3 миллиона человек «обратились за неотложной помощью в связи с побочными эффектами рецептурных лекарств и около 124 000 человек умерли».

• Использование рецептурных препаратов – четвертая по значимости причина смерти в США, оценка аналогична оценке Starfield в 1998 году [21]. Согласно отчету Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США за 2018 год, ежегодная смертность в США от побочных эффектов рецептурных препаратов оценивается в 106 000 [22].

Если мы собираемся правильно оценить полезность лекарств, то контраргументом приведенным пугающим цифрам будет то, что определенному количеству людей лекарства приносят пользу (то есть являются эффективными), и нам необходимо соотнести общие данные с числом инцидентов, связанных с употреблением лекарств. Как говорится в одном отчете, «если мы предположим, что все [170 миллионов потребителей медикаментов по оценкам на 2014 год] получают пользу [от употребления лекарств], то 2,7 миллиона тяжелых реакций составляют лишь около 1,5 %» [19]. Но все еще существует очень низкая оценка побочных реакций, и она предполагает, что лекарства идут на пользу всем без исключения больным (что является слишком оптимистичным предположением). Также не учитываются побочные реакции, не приводящие к госпитализации, а их происходит в 30 раз больше [19].

Конечно, я вовсе не пытаюсь обесценить успехи медицины, которых мы достигли за последние несколько десятилетий, особенно преимущества более быстрого реагирования. Приятно осознавать, что сегодня мой отец, вероятно, смог бы добраться до больницы вовремя. Кроме того, я восторгаюсь работниками американской системы здравоохранения. По данным Kaiser Family Foundation, таких людей насчитывается более 13 миллионов: соседи, друзья, профессиональные специалисты и медицинские работники всех мастей [23]. Я уверен, что практически все они – преданные и сострадающие люди, служители здоровья. Однако в целом дела идут не очень. Сейчас Америка занимает 44-е место в мире по средней продолжительности жизни [24], что одновременно и удивительно, и тревожно, учитывая, что в США самые значительные в мире расходы на здравоохранение на душу населения. Как можно соотнести огромные траты на медицину с таким низким местом в рейтинге? Учитывая эти тенденции и статистику одновременно – очень высокий уровень использования лекарств, снижение ожидаемой продолжительности жизни и необычно низкий рейтинг, – трудно поверить, что мы двигаемся в правильном направлении.

И этот вопрос не решится сам собой. Практически все отчеты, пропагандирующие использование фармацевтических препаратов, имеют в своей основе стремление получить прибыль, а прибыль действительно существенная.

В 2017 году мировые фармацевтические доходы составили 1,143 триллиона долларов при прогнозируемых темпах роста в 4,1 % [25]. Это больше, чем доходы национальных государственных бюджетов во всех странах мира, за исключением пяти стран [25]. Такое богатство приносит огромную власть, а вместе с ней – еще большее влияние на общественное и профессиональное восприятие. Проще говоря, до тех пор, пока фармацевтическая промышленность продолжает получать прибыль от болезней, наша сомнительная зависимость от лекарств будет сохраняться, независимо от того, насколько неэффективным уже оказался данный подход. Если мы не предпримем что-либо по этому поводу, здоровье нашего общества не перестанет ухудшаться.

Роль недоедания

Итак, решением проблемы должно стать не увеличение количества или качества лекарств, а понимание и устранение основной причины многих болезней – недоедания.

Я сознательно употребляю слово недоедание. И хотя оно, как правило, используется исключительно для описаний диет с дефицитом калорий или отсутствием определенных необходимых питательных веществ, данный термин, как синоним недостаточного питания, также применим к питанию с избытком и представляет гораздо бÓльшую угрозу для большинства людей[30]. В эту категорию входят многие американцы, живущие в бедности. Беднейшие члены общества обычно потребляют продукты с повышенным содержанием простых сахаров и масел, которые способствуют ожирению и увеличивают риск диабета и сердечно-сосудистых заболеваний, потому что такие продукты обычно дешевле.

Исследования, проводившиеся на протяжении многих десятилетий, в том числе исторически значимое, занявшее несколько десятилетий Фрамингемское исследование сердца (Framingham Heart Study) [27], связывают сердечные заболевания с различными факторами риска, включая высокий уровень холестерина в крови и гипертонию, которые являются следствием скудного рациона. Более того, несколько международных [28] и миграционных исследований [29–31] показывают, что питание как фактор окружающей среды играет не второстепенную, а, напротив, наиболее значимую роль в риске возникновения сердечных заболеваний. Подтверждающие научные эксперименты прошли более 60 лет назад: в исследовании 1946–1958 годов доктор Лестер Моррисон [32] разделил группу людей, выживших после сердечного приступа на две части – контрольную и экспериментальную. В экспериментальной группе он проинструктировал пациентов снизить потребление жиров и пищевого холестерина с 80–160 граммов жира и 200–1800 миллиграммов пищевого холестерина до 20–25 граммов и 50–70 миллиграммов соответственно. Спустя 12 лет все пациенты контрольной группы были мертвы, а 38 % участников экспериментальной группы выжило.

Более поздние исследования [2, 33] показывают, что этот 38-процентный коэффициент выживаемости может быть увеличен (до 90 %), если сдвиг в диете будет еще существеннее, чем просто протокол с низким содержанием жиров, разработанный Моррисоном (в его исследовании, например, пациентам все еще разрешалось есть небольшое количество нежирного мяса). Тем не менее результаты не могли бы быть яснее: то, что мы едим, имеет решающее значение для исхода болезней сердца.

Подобные формы доказательств, включая международные корреляционные исследования, исследования миграции и экспериментальные исследования на лабораторных животных, аналогичным образом связывают рацион с раком, диабетом, ожирением, заболеваниями почек и т. д.

Объединив результаты приведенного эксперимента и консервативные оценки потенциального влияния плохого питания, которое, как мы видели ранее, предполагает, что огромное количество смертей от болезней сердца [2], рака [3], инсульта [3] и медицинских ошибок (при условии снижения потребности в лекарствах и других медицинских вмешательствах, дающих возможность для таких ошибок) можно предотвратить с помощью скорректированного рациона[31], вы сможете увидеть, как изменился ранее представленный CDC список основных причин смерти.

Это составляет более миллиона человеческих жизней, которые мы теряем ежегодно. Я думаю, для подобной ситуации как нельзя кстати пришлась бы фраза «пространство для потенциального роста и улучшений», ведь при надлежащем питании жизни, утраченные из-за преждевременной болезни, можно было бы спасти, а огромные финансовые средства, освободившиеся за счет этого, перенаправить на финансирование проектов и законов, которые будут способствовать процветанию нашего сообщества.

Если я прав в своей оценке, то почему не увеличивается количество людей, уделяющих внимание питанию как ключу к решению проблемы? Почему мой отец, как и многие другие, не узнал об исследовании болезни сердца Моррисона, которое проводилось задолго до его второго сердечного приступа, ставшего смертельным? Почему питание не является центральной частью обучения кардиологов, онкологов и других практикующих врачей всех специальностей? Почему мы не заинтересованы в изучении диетических моделей других культур, которые почти не страдают от случаев сердечных заболеваний [35] – нашего убийцы номер один? Почему мы по-прежнему недооцениваем важность питания и вместо этого тратим огромное количество времени и ресурсов на инвазивные процедуры и фармацевтические решения, приносящие лишь временное облегчение?

Ответить на данные вопросы можно с помощью двух наблюдений. Первое заключается в том, что наша преобладающая культурная концепция утверждает, что плохое питание и болезнь связаны лишь частично. Степень, в которой люди верят в это постулат, зависит от самой болезни (например, большее количество людей готово утверждать, что питание играет роль в отношении заболеваний сердца, чем в отношении рака), но в целом современное общество не считает плохое питание основной причиной большинства болезней, и уж тем более оно не считается лекарством. Даже в тех случаях, когда мы признаем роль питания, она часто вторична. Например, вероятно, в какой-то момент вам советовали хорошо питаться, чтобы минимизировать риск развития генетически детерминированного заболевания. Представление о том, что питание может не только минимизировать такой риск, но даже устранить его и во многих случаях предотвращает генетический детерминизм[32], не является широко распространенным. Да, мы говорим о питании, советуя «диеты, полезные для сердца» и тому подобное, но они обсуждаются поверхностно и всегда совместно с другими вариантами изменения образа жизни, такими как упражнения.

Но что очень важно: мы также сбиты с толку самим понятием правильного питания – и это второе наблюдение. В настоящее время преобладает культурная концепция, гласящая, что, даже если питание и здоровье тесно взаимосвязаны, мы все равно не уверены, что подразумевается под этим самым «здоровым» питанием.

В оставшейся части этой главы и двух следующих я сосредоточусь на первом наблюдении: (неправильное) питание не является ключевым определяющим фактором болезни и здоровья. Второе наблюдение – о путанице, влияющей на наше отношение к пище и ее использованию, – будет подробно обсуждаться в частях II и III книги. На данный момент, однако, стоит повторить, что образ жизни и ЦРД являются противоречивыми, потому что они бросают вызов двум преобладающим представлениям, укоренившимся в нашем обществе.

На примере рака: непрекращающаяся война

Ни в одной области польза правильного питания и, наоборот, вред неправильного, не ценится меньше, чем в области онкологических заболеваний. Это также область, которой я посвятил значительную часть своей исследовательской карьеры, и поэтому я могу говорить о взглядах, которые в ней преобладают, с бóльшим авторитетом, чем в любой другой области.

В таком случае предлагаю рассмотреть следующие «Выводы и декларацию цели», скопированные и вставленные из закона, принятого Конгрессом Соединенных Штатов [36]. Мне нравится этот пример, потому что он лучше многих других иллюстрирует неудачи нашей системы здравоохранения.

а) Конгресс находит и заявляет:

1) что заболеваемость раком растет и что рак – это болезнь, которая сегодня является основной проблемой для здоровья американцев;

2) что новые научные достижения, если их всесторонне и энергично использовать, могут значительно ускорить наступление момента, когда станут доступны более адекватные профилактические и терапевтические возможности для борьбы с раком;

3) что рак – основная причина смерти в Соединенных Штатах;

4) что нынешнее понимание рака является следствием широких достижений в области биомедицинских наук;

5) что в результате недавних открытий, касающихся онкологических заболеваний, предоставляется прекрасная возможность для энергичного проведения национальной программы борьбы с раком;

6) что для обеспечения наиболее эффективного противодействия раку важно использовать все биомедицинские ресурсы Национальных институтов здоровья;

7) и что программы научно-исследовательских институтов, входящих в состав Национальных институтов здоровья, позволили создать самое продуктивное научное сообщество, занимающееся вопросами здоровья и болезней, которое когда-либо существовало в мире.

b) Целью настоящего Закона является расширение полномочий Национального института онкологии и Национальных институтов здоровья с целью продвижения национальных усилий по борьбе с раком.

По понятным причинам вы можете решить, что это неплохое начало. В конце концов, кто будет возражать против активизации борьбы с онкологическими заболеваниями, скоординированных усилий Национальных институтов здоровья и других авторитетных учреждений? Согласно приведенному закону, рак является основной причиной смертности, поэтому перечисленные выше меры кажутся своевременными и уместными. Но ровно до того момента, когда вы осознаете, что этот закон, «Национальный закон о раке», был принят уже давно. Мне жаль, что я ввел вас в заблуждение, но, по-моему, это только подтверждает мою правоту. Данный закон был принят не в нынешнем году и даже не в прошлом, а в 1971-м – как раз между кончиной моей тещи и смертью моего отца. Он был принят в том году, когда Никсон подписал поправку о снижении возраста голосования до 18 лет; в год, когда 40 центов было достаточно, чтобы купить галлон бензина; в год, когда всего за несколько месяцев до открытия нового тематического парка под названием Disney World был запущен «Аполлон-14».

Ясно, что за 50 лет, прошедшие с тех пор, как Конгресс принял «Национальный закон о раке 1971 года», многое изменилось, но больше всего меня беспокоит то, что совсем не изменилось. Онкологические заболевания продолжают оставаться основной причиной смерти. Достижения во всех областях биомедицинских наук продолжают удивлять и в значительной степени способствовали повышению «нынешнего нашего понимания» рака, но какие выгоды мы получили от этого понимания? Наша возможность лечить рак не продвинулась, несмотря на огромный объем ресурсов, выделяемых для этой миссии. И наконец, самое главное: питание остается столь же недооцененным фактором и его возможности не используются в должной мере, как и тогда.

Провозглашенный первым ударом в «войне с раком», «Национальный закон 1971 года» является не результатом злого умысла, но следствием ошибочной предпосылки. Он запустил обновление и переоборудование Национального института онкологии и содействовал тому, что последний обрел свою нынешнюю форму. Кроме того, Закон помог учредить новые центры исследования рака и дать сигнал к новой, активной кампании против одной из наших самых страшных болезней. Ошибочная предпосылка, расшатывающая его, состоит в предположении, что Национальный институт онкологии и Национальные институты здоровья были соответствующим образом вооружены для войны с раком, хотя на самом деле в их арсенале не было и нет самого мощного оружия – питания. Среди 27 институтов и центров, составляющих Национальные институты здоровья, ни один не занимается его изучением.

Кампанию против рака критикуют не только полные надежд защитники, придерживающиеся теории о важности питания. Многие признанные профессионалы в области онкологии тоже настроены скептически. В статье, опубликованной в The Lancet[33] несколько лет назад [37], один критик охарактеризовал войну с раком следующим образом: «Несмотря на выдающийся прогресс в понимании патогенеза[34] болезни, в большинстве случаев и для большинства форм рака эта война не выиграна». Я уверен, что вы согласитесь с самыми отрезвляющими опасениями автора по поводу рака в XXI веке: 1) «лечение рака стоит очень дорого», 2) лечение рака «[имеет] только временный клинический эффект», и 3) «инструментальные мутации и перестройки генома человека в трансформированных раковых клетках чрезвычайно сложны», вследствие чего их невероятно сложно изучать.

Однако в конечном счете автор не требует радикального изменения стратегии и уж точно не заявляет о главенствующей роли питания. Скорее он заостряет внимание на метафоре войны. Он описывает стратегию «военного поля боя», способную «включать информацию о характеристиках и вооружении противника, точные топографические карты всех потенциальных полей сражений и зон боевых действий, погодных условий и других факторов окружающей среды, наряду с переписью дружественных сил и их возможностей во всех соответствующих географических точках». Иными словами, он призывает к более изощренному плану битвы, но в итоге по-прежнему опирается на технологическое понимание рака и медицины. Автор не предлагает сбросить со счетов войну с раком, вместо этого он приводит доводы в пользу более впечатляющего с технической точки зрения применения того, что мы узнали: «Хотя двойственные метафоры о войне с раком и „волшебных пулях” для его уничтожения оказались полезными, сейчас самое время их усовершенствовать, учитывая выдающиеся достижения в области онкологии и медицины в целом». Вместо того чтобы подвергать сомнению саму предпосылку о «волшебной пуле», предполагающей, что с каждой конкретной болезнью можно бороться с помощью точно выверенного препарата без побочных эффектов, он призывает нас изобрести более совершенную, более направленную «волшебную пулю», которая не поражает ничего, кроме своей цели. Если даже предположить, что такое средство существует (что само по себе уже является огромным допущением), интересно знать: сколько времени займет его поиск?

Тем временем война приобрела глобальный характер. В другой статье журнала The Lancet исследователи Паоло Винейс и Кристофер П. Уайлд из Международного агентства по изучению рака (от Всемирной организации здравоохранения) утверждают, что «все большая часть бремени [рака] ложится на малоимущих и страны со средним уровнем дохода <…> необходимы срочные действия <…> [и что] первичная профилактика – самый эффективный способ борьбы с раком» [38]. Я согласен с тремя этими утверждениями. Однако они относятся только к стратегиям первичной профилактики, тогда как я бы добавил, что пора рассмотреть влияние протокола питания на лечение рака. Если разработанные стратегии первичной профилактики не могут внедрить самые убедительные результаты исследований рака, в том числе связанные с питанием, то наши организационные и структурные меры никогда не смогут полностью реализовать свой потенциал. Тревожное количество жертв и огромные требования к нашим ресурсам и вниманию будут необходимы для войны с раком и далее, но только теперь на глобальном уровне.

Я могу бесконечно критиковать стратегии изучения рака, но мы не должны забывать о других отраслях биомедицинского ведомства. Если исследователи, специализирующиеся на болезнях, подобны генералам, спрятавшимся в своих бункерах и выискивающим бреши в обороне врагов, то на поле боя у нас есть отважные солдаты – доктора. Поймите, я виню здесь не отдельно взятых людей, но систему в целом, а также ее пренебрежение к вопросам питания. Эти «солдаты» находятся в проигрышном положении, потому что их оружие, их мысли и действия ограничены. Используя скальпели, таблетки и радиацию, они не считают (и не могут представить) клубнику, картофель и красный салатный цикорий в качестве средств для укрепления здоровья.

А с чего бы им это делать? Ни один медицинский американский вуз[35] не обучает врачей-нутрициологов. Нутрициология не входит в список из примерно 130 официальных медицинских специальностей, услуги по которым можно компенсировать. Врачи и медсестры являются лицом здравоохранения, людьми, ответственными за предоставление информации и лечение населения, но им не выплачивается финансовая компенсация за консультации по питанию или обучение о влиянии питания на здоровье с медицинской точки зрения. Это все равно, как если бы им завязали глаза, закружили на месте, а потом попросили идти вперед и вести за собой других. Не удивительно, что иногда кажется, будто они пробираются на ощупь в темноте.

Провал в войне с раком нагляднее, чем любой другой пример, который я мог бы придумать, показывает современное отношение к питанию и болезням. Как и в случае с более глобальными тенденциями в области нынешнего здравоохранения, он демонстрирует упорную настойчивость, которая не принесла результатов. В результате снижения случаев рака легких, связанного с курением, общая заболеваемость раком в последние десятилетия несколько уменьшилась, но в целом мы проигрываем войну. Стоило подумать, что, столкнувшись с такой проблемой, мы могли бы стать более открытыми для альтернативных подходов, но это совсем не так. Напротив, мы наблюдаем почти полную противоположность. Несмотря на бессилие традиционных методов профилактики и лечения рака, медицинские учреждения придерживаются именно их. Проблема питания практически не получила должного внимания, и любое предположение о том, что этот фактор заслуживает внимания, рассматривается со скептицизмом.

Чтобы понять, почему питание совсем не берут в расчет и почему такое отношение сохраняется и сегодня, полезно изучить историю исследований взаимосвязи питания и болезней, особенно онкологических. Именно здесь кроются ключевые шаблоны, которые продолжают определять общее отношение к проблеме и доминировать на практике, при этом часто оставаясь за пределами нашего сознания.

Глава 2

Скрытая история питания и болезней

Старые добрые времена зачастую объясняются плохой памятью.

Франклин Пирс Адамс

Эпизод, что я обсуждал во введении, – отчет Национальной академии наук о диете и раке (1982), соавтором которого я выступил, и последовавшее за ним необычное противодействие – стал поворотным моментом в моей карьере. Не только потому, что он вдребезги разбил мою наивность и показал, насколько противоречивыми могут быть диетические рекомендации в отношении белка, но еще и потому, что он предоставил мне множество вопросов, на изучении которых я сфокусировался в последующие годы. Мне пришлось задуматься о роли институтов в распространении информации, об ответственности диссидентов внутри них и в целом о болезненных побочных эффектах научного прогресса. Что важно, произошедшее также побудило меня глубже изучить историю исследований в области питания и болезней, особенно в отношении рака.

Как и другие члены комитета Академии, я полагал, что наши выводы о связи «диета-питание-рак» были относительно новыми и, что вполне естественно, как и все новые идеи в науке, вызвали критику. В конце концов, большинство работ, цитируемых в нашем отчете, были опубликованы в 60–70-е годы. Самый ранний из всех процитированных источников был опубликован в 1931 году [1]. Тем не менее я чувствовал, что в полученной ответной реакции может скрываться что-то более коварное и что стоит изучать это дальше. Предполагаемая новизна нашего отчета не могла объяснить количество критики, с которым мы столкнулись. Казалось, что в случившемся кроется нечто большее, чем простое противостояние новой и старой наук. Еще мне казалось, что критика находилась за гранью рассудка, словно вызванная инстинктами. Критика была интенсивной, и явно прослеживалась связь с интересами пищевой промышленности, особенно с продуктами на основе животного белка.

В конце концов, чтобы разобраться во всем, я обратился к прошлому. Я погрузился в изучение истории питания и рака, надеясь найти более глубокое понимание контекста – дополнительные точки зрения, с которых можно было бы рассмотреть тот сарказм, с ним я столкнулся как в личном, так и в профессиональном плане. У меня появилась прекрасная возможность сделать это, когда я провел год, с 1985-го по 1986-й, в творческом отпуске в Оксфорде. Этот год не мог стать лучше, чем он был. По мере того как я углублялся в историю, я старался читать как можно больше оригинальных рукописей и отчетов. Можно сказать, что бóльшую часть отпуска я провел в четырех библиотеках: Бодлианской библиотеке и библиотеке Уэллком в Оксфорде, а также в библиотеках Королевской коллегии хирургов Англии и Королевского колледжа врачей в Лондоне.

Поскольку я не знал точно, где и когда онкология соприкасалась с вопросами нутрициологии, то мои первоначальные сведения в лучшем случае можно было бы назвать поверхностными. К счастью, поиск отправной точки не занял много времени: Том О’Коннор[36], студент докторантуры в лаборатории в Корнелле, обратил мое внимание на работу Фредерика Хоффмана «Рак и питание» (Cancer and Diet) 1937 года [2].

Хоффман: забытый первооткрыватель

Я никогда раньше не слышал о Хоффмане, но то, что я нашел в книге «Рак и питание», было исключительным: 749-страничная книга с огромным количеством ссылок, рассматривающая возможность связи между питанием и раком. К моему удивлению, работа Хоффмана быстро и окончательно доказала мне, что отчет Национальной академии наук 1982 года не был чем-то новым и что исследования в области питания и онкологии когда-то уже проводились. При первом, беглом просмотре книги я был особенно поражен исчерпывающей полнотой повествования Хоффмана. По его собственным словам, «каждая работа, о которой идет речь, кроме тех, что указаны в аннотации, была внимательно прочитана им от начала до конца, чтобы не упустить ни одного важного наблюдения». Далее ученый говорит, что его обзор [2] ограничивается примерно 200 авторитетными источниками, потому что у него не было «ни сил, ни времени для посещения других библиотек с целью уточнения и расширения истории вопроса»[37].

Сказать, что после этого у меня открылись глаза, – ничего не сказать. Ограничивается 200 авторитетными источниками? Научные данные, подтверждающие выводы комитета Академии от 1982 года, оказались на удивление серьезнее и гораздо обширнее, чем мы думали. Я считаю, что это осознание преподнесло ценный урок и предупреждение о природе науки. Слишком часто «первопроходцы» не удосуживаются исследовать весь спектр научной литературы. Они самодовольно полагают, что их открытия уникальны. В этом был повинен и наш комитет. Мы предположили, что наш обзор предшествующей литературы был относительно полным, хотя в действительности мы едва затронули верхушку айсберга.

С точки зрения как исчерпывающего содержания, так и профессиональной презентации, книга Хоффмана «Рак и питание» оказалась бесценным ресурсом, но она вызвала также и множество вопросов. Главный из них: кем был Фредерик Хоффман и почему я никогда раньше не слышал о нем? Он умер в 1946 году, всего лишь за 35 лет до публикации нашего отчета, и все же он оказался для меня полной загадкой. Чем больше я узнавал о его работах, тем больше меня озадачивало то, что память о нем была словно специально стерта и уничтожена. С какой стороны ни взгляни, Хоффман являлся одним из самых продуктивных и профессиональных ученых, с которыми я когда-либо сталкивался, но было очень трудно найти хотя бы какие-то подробности о его жизни. Я отыскал еще одного автора, Фрэнсиса Сайфера, который в журнальной статье 2012 года задает аналогичный вопрос: почему Хоффман был так внезапно забыт после смерти? [3]

Те немногие биографические детали, которые все же сохранились, можно довольно кратко резюмировать [3]. Хоффман прибыл в Соединенные Штаты из Германии в 1884 году. Его молодость прошла беспокойно, и происходил он не из богатой семьи. Вообще-то, он не мог позволить себе оплату учебы в средней школе и никогда не учился в университете. В молодости Хоффман очень хотел путешествовать по миру и узнавать что-то новое. Возможно, чтобы вести такой образ жизни, он не пренебрегал различными случайными заработками, пока наконец не получил постоянную должность в Prudential Insurance Company[38] в Ньюарке, штат Нью-Джерси, где проработал последующие 40 лет. Несмотря на отсутствие формального образования, его способности к статистике сделали его идеальным кандидатом для актуарной работы[39], включая расчет и прогнозирование риска возникновения заболеваний. Он явно преуспел на этом поприще и был настолько хорош, что смог достичь высших эшелонов профессиональной статистики и в итоге стать президентом Американской статистической ассоциации [4].

Приведенные биографические подробности, возможно, позволят нам понять, почему отсутствуют какие-либо упоминания о Фредерике Хоффмане в истории исследований рака. Его бедное иммигрантское воспитание, отсутствие формального образования согласуются с его более поздним статусом аутсайдера. Однако удивительным является то, насколько далеко он сумел продвинуться, несмотря на такое сочетание препятствий на его пути. Профессионализм Хоффмана трудно переоценить, и его продуктивной работы, несомненно, было достаточно, чтобы соперничать даже с самыми выдающимися исследователями того времени. По словам Сайфера, за свою карьеру он опубликовал «1300 статей, в том числе 28 значимых работ объемом 100 и более страниц» [3]. В начале своей карьеры Хоффман проявлял особый интерес к воздействию «пыльных профессий» [4] (термин, используемый для описания рода деятельности, при котором рабочие подвергались воздействию большого количества пыли, в том числе речь идет о рабочих на пескоструйных аппаратах, шахтерах, добывающих графит, и рабочих ковровых фабрик) на респираторные заболевания, такие как туберкулез и «пылевой туберкулез при производстве гранитного камня» [3]. Его работа в данной области оказала значительное влияние на трудовое законодательство в области производственных рисков [5]. В связи с чем он являлся уставным членом Национальной ассоциации по борьбе с туберкулезом [4].

Но Хоффмана, особенно на пике карьеры, занимала проблема рака. Только по этой теме он написал 16 книг и опубликовал около 100 профессиональных статей [5]. Его первоначальный интерес заключался в том, чтобы попытаться понять, почему число случаев онкологических заболеваний сильно возросло с начала 1900-х годов, а также почему цифры, отражающие заболеваемость раком, сильно различаются как по США [6], так и по всему миру [7]. В 1915 году ученый опубликовал 826-страничную книгу, в которой непосредственно затронул этот вопрос, задокументировав широкий разброс в цифрах о заболеваемости раком в разных частях мира [7]. Восемь лет спустя он изучал уровень смертности от рака, в зависимости от возраста, в 22 городах и населенных пунктах США и других регионов [6]. С моей точки зрения, одной из наиболее интересных деталей проведенного исследования заключается в том, что Хоффман изучал потребление различных пищевых компонентов, в том числе «зеленых овощей, свежих фруктов, злаков, белого хлеба, консервированных продуктов, мяса, сахара, соли и т. д.».

Еще одной поразившей меня деталью биографии Хоффмана, учитывая его более позднюю безвестность, была центральная роль, которую он сыграл в основании Американского онкологического общества (ACS; на момент основания оно называлось Амери– канским обществом по борьбе с раком). В 1913 году перед Американским гинекологическим обществом он произнес ожидаемую его коллегами речь под названием «Угроза рака», в которой он выразил тревогу по поводу роста онкологических заболеваний [8]. Эта речь непосредственно и привела к основанию Американского онкологического общества, что признает и сама организация, разместившая фотографию Хоффмана в фойе своей штаб-квартиры в Атланте. В своей речи он рекомендовал «проанализировать влияние питания на возникновение рака». Он также призвал быть более проактивными: «Пришло время для общенационального интереса к проблеме профилактики [рака] и борьбы с ним». В книге «Рак и диета», опубликованной 24 годами позже, исследователь занял еще более твердую позицию в отношении данного вопроса. По его словам, к тому времени было «вполне достаточно данных, чтобы доказать, что рак с самых ранних пор рассматривался как проблема, сопряженная с вопросами диеты и питания» [2].

Если столь смелое утверждение стало для вас сюрпризом, поверьте, вы не одиноки. На протяжении десятилетий статус-кво в области исследований и лечения онкологических заболеваний шел по пути абсолютно противоположному. С моих самых ранних лет обучения, как и до работ Хоффмана онкология никогда не рассматривалась как нечто связанное с вопросами диеты и питания. С самого начала моей карьеры и, конечно же, по настоящий момент рак рассматривается скорее как генетически обусловленная патология, которая связана с вызывающими мутации экзогенными токсинами[40] (мутагенами), то есть предполагается, что образование опухолей вызывается локальным воздействием конкретных агентов. (Я подробнее расскажу о локальных теориях рака далее.) Точно так же полностью доминируют местные протоколы лечения. Идея о том, что вопросы питания имеют отношение к развитию или лечению рака, настолько далека от существующих представлений, что многие профессионалы до сих пор категорически отвергают ее. И все же оказалось, что существовал довольно авторитетный ученый, занимавший центральное место в формировании Американского онкологического общества (!) и заявлявший обратное.

Вновь и вновь я задавал вопрос: почему мы никогда не слышали об этом? Тот факт, что Хоффман на многих уровнях был так во– влечен в формирование Онкологического общества, свидетельствует, с моей точки зрения, о том, что его история – это не просто история о позабытом статистике. Легко понять, как блестящий, но малозаметный профессиональный деятель мог бы быть забыт со временем. Такое, конечно, происходит довольно часто, но в случае с Хоффманом ситуация иная: он был заметной фигурой. Достаточно заметной, чтобы произнести речь, которая, как многие считали, положила начало масштабной организации. Он действительно был забытым статистиком, но также и покинутым лидером. Его призыв к более активным исследованиям роли питания в развитии рака, его предупреждения и его доказательства были проигнорированы как будто по приказу.

Возможно, вы думаете, что безвестность Хоффмана можно объяснить и по-другому. Может быть, его идеи уже устарели к 1980-м годам, когда члены комитета Национальной академии наук изучали литературу по раку и питанию? Может быть, они еще более устарели на сегодняшний день? Может быть, его выводы просто не выдержали проверки временем, а позже была доказана их несостоятельность? Это хорошие гипотетические вопросы, но, опять же, они не соответствуют историческим свидетельствам. Присмотритесь повнимательней, и вы увидите, что многие из его наблюдений выдержали испытание временем, а некоторые кажутся вообще пророческими.

Масштабное исследование Хоффмана о смертности от рака 1915 года, несомненно, является хорошим примером [7]. В нем приводятся цитаты из 579 источников, и оно включает подробное изложение статистической методологии и выводов на первых 221 страницах. В работе Хоффман приводит критически обоснованные комментарии о важности использования стандартизованных по возрасту данных – метода корректировки данных для учета различий в возрастном распределении населения, который в настоящее время признан необходимым при проведении эпидемиологических исследований. Хотя его исследование впечатляет само по себе, оно также легло в основу первого учета численности онкологических больных в США [9]. Другими словами, работа Хоффмана не только не потеряла своей актуальности, но и заложила основу для будущего прогресса в этой области.

В 1923 году он организовал исследование рака в Сан-Франциско, в ходе которого за последующие 11 лет было опубликовано девять отчетов [9]. Именно в данном обзоре он впервые проанализировал влияние употребления табака и в конце концов пришел к выводу, что «рост числа случаев возникновения рака легких, наблюдаемый в нашей и во многих других странах, по всей вероятности, в определенной степени напрямую связан с все более распространенной практикой курения сигарет и вдыхания сигаретного дыма. Последнее, несомненно, увеличивает вероятность развития рака» [10]. Хоффман также высказывался против растущей популярности сигарет среди женщин. Конечно, его наблюдения кажутся сейчас очевидными, но высказывания Хоффмана были сделаны за 20 лет до классических исследований о курении и раке легких, опубликованных Виндером и Грэмом[41] и Доллом и Хиллом[42], за 33 года до опубликования доклада главного хирурга США о вреде курения[43] и более чем за 50 лет до того, как дебаты о курении и раке легких все еще продолжались в середине 80-х, когда я познакомился с работами Хоффмана. Когда я спросил сэра Ричарда Долла, известного оксфордского эпидемиолога, по праву несколько раз номинированного на Нобелевскую премию за открытие в 1950-х годах связи между курением и раком легких, знал ли он о работе Хоффмана, сначала он не мог припомнить такого исследователя. После некоторых подсказок Долл все же вспомнил Хоффмана, но только как «того страхового агента». Перед нами еще один пример того, как часто ученые (иногда и я в том числе) не очень хорошо запоминают открытия предшественников, а иногда не принимают во внимание другие точки зрения, если они исходят не от авторитетных научных учреждений. Тем не менее работа Хоффмана прошла проверку временем. Это не означает, что его выводы не были спорными, но, возможно, он просто опередил свою эпоху.

Так что же все-таки утверждал Хоффман о связи рака и питания? Его позиция была однозначной: «чрезмерное питание» является либо «главной причиной» рака, либо «по крайней мере способствующим фактором первостепенной важности». Под «чрезмерным» питанием он имел в виду бесконтрольное потребление жирной пищи (в особенности мяса), которое встречается в промышленно развитых странах.

К моменту, когда я прочитал книгу Хоффмана, я уже более 20 лет занимался экспериментальным изучением данной области, и поэтому был очарован, обнаружив в его работе многие из тех фактов, что я наблюдал в собственных исследованиях, хотя они и предавались анафеме в медицинских кругах. Однако моей первой реакцией при обнаружении параллелей было вовсе не ликование или чувство удовлетворения, нет. Как ученому, мне было стыдно: эта информация была опубликована еще в 1937 году и содержала невероятно объемную разоблачающую историю исследовательских усилий, а я никогда о ней не слышал. Я был сбит с толку и обеспокоен, но более всего мне было совестно за то, что выглядело как случай обширной коллективной амнезии. Немногие люди, если таковые вообще имелись, внесли больший вклад в изучение рака в период с 1913 по 1937 год, чем Хоффман, – и, как бы то ни было, вы о нем не знали. На сегодняшний день я не могу найти ни одной ссылки на его статью о курении [10] или на его монументальную книгу 1937 года о питании и раке [2].

Магнаты, занимающиеся исследованиями онкологических заболеваний в тот период, очевидно, были готовы позволить Хоффману собирать данные по переписи раковых больных, но не интерпретировать их. Профессор патологии Гронингенского университета в Нидерландах Х. Т. Дилман на конференции Американского онкологического общества в 1926 году, проходившей у озера Мохонк, признал раковый атлас Хоффмана 1915 года «хорошим и очень полезным», но затем подверг критике право Хоффмана интерпретировать полученные данные. По мнению Дилмана, Хоффман вышел за рамки своей компетенции, когда «присвоил себе роль исследователя рака» [14]. На той же конференции он вновь подтвердил скептицизм британского исследователя в области трансплантации опухолей[44] Эрнеста Башфорда [15], который заявил, что статистическим данным о разных уровнях заболеваемости раком в мире, подобным тем, которые цитирует Хоффман, нельзя доверять. (Башфорд утверждал, что статистические данные о случаях возникновения рака в Ирландии были менее точны, чем те же данные об Англии, а статистические данные из более бедных стран еще менее точны, хотя я так и не смог найти каких-либо неопровержимых доказательств в поддержку этого спекулятивного утверждения.) Проще говоря, Дилман отрицал какую-либо связь между раком и питанием. Он отверг работы Хоффмана и других исследователей, назвав их выводы «надуманными заявлениями» и бросил им: «Приведите доказательства того, о чем вы пишете!» Довольно ироничное предложение, на мой взгляд, учитывая тот факт, что 1) он не желал принимать во внимание уже приведенные статистические данные и 2) его жертвам систематически отказывали в участии в подобных конференциях.

Какую же угрозу представляли Хоффман и другие исследователи питания и рака? Я могу представить множество вариантов, основываясь на схожей негативной реакции, которую я получал на протяжении всей моей карьеры. Угрожала ли их точка зрения рынку хирургических услуг, как иногда и моя? [16, 17]. Быть может, точка зрения, склоняющаяся в сторону вегетарианства (хотя и не всегда поддерживающая это движение [2]), вступала в конфликт с социальными нормами и заставляла таких исследователей выглядеть избалованными и пугливыми? Возможно ли, что отчеты о диетах, питании и раке игнорировались и осуждались потому, что хирурги и другие медицинские работники попросту не могли понять сложную проблему питания, в области которой они не получали никакого обучения?

Особенно в отношении Хоффмана: были ли соответствующие отрасли пищевой промышленности возмущены выводом, представленным в восьмом годовом отчете его исследования в Сан-Франциско и говорящего о том, что «основные диетические ошибки современности состоят в чрезмерном потреблении белков и… сахара» [6]? Могли ли повлиять и его взгляды на другие темы? Он выступал и публиковал статьи, поднимая широкий спектр спорных вопросов, в том числе говорил о контроле рождаемости [18], о политике в области общественного здравоохранения [19, 20], о государственном медицинском страховании [21], о расовых вопросах [4, 5] и трудовом законодательстве [21–25]. Раздражал ли он своих коллег на личном уровне, обсуждая какие-либо из этих тем?[45] Угрожал ли он предпочитаемому ведомствами методу общения с социумом и тем самым подрывал роль таких учреждений, как Американское онкологическое общество [26, 27] и Кампания Британской Империи по борьбе с раком (BECC[46]) [28–30]? Джордж Сопер, управляющий директор Американского онкологического общества, ясно дал понять, как он рассматривает роль онкологических учреждений: он полагал, что их развитием, управлением и информированием должны заниматься только врачи, особенно хирурги, которые должны служить основным (если не единственным) источником информации о раке для общественности[47]. Была ли работа Хоффмана проигнорирована потому, что он не был связан ни с одним медицинским учреждением? Был ли статус аутсайдера препятствием для его уважительного восприятия учреждениями, хотя этот статус и давал ему бóльшую свободу исследовать гипотезы, куда бы они ни вели?

Применимы ли аналогичные вопросы к исследованиям рака и здравоохранению в целом в XXI веке?

Я не хочу утверждать, что Хоффман был безгрешен, – опасная ошибка делать из него кумира. Но он представляет собой отличный контраст как для исследователей-онкологов своего времени, так и для современных. В отличие от многих своих коллег, он пришел в область исследований рака с непредвзятыми представлениями о питании.

Во многих случаях Хоффман был очень осторожен, чтобы не придать своим взглядам излишнего значения. Вместо того чтобы утверждать свою правоту, он почти всегда поощрял дальнейшее изучение. В большом исследовании, использующем метод «случай– контроль»[48], которое он начал в 1924 году [35] и о котором предоставил отчет в 1937 году [2], Хоффман пришел к выводу, что он не нашел никаких доказательств, подтверждающих влияние употребления мяса на риск развития рака. Это не значит, что он защищает потребление мяса, а свидетельствует о его компетентности как ученого. Около 99 % участников экспериментальной и контрольной групп ели мясо, что, таким образом, ограничивало любые выводы, которые он мог бы сделать в пользу той или иной точки зрения. В некоторых случаях он мог быть чрезмерно консервативен. В 1925 году [36] он сообщал, что современные лечебные процедуры, такие как хирургия, лучевая терапия, а еще ранняя диагностика, были лучшими имеющимися методами борьбы с раком. Такой вывод был основан на имеющихся данных, подтверждающих эффективность конкретных процедур (данные во многих отношениях были неверными, о чем я расскажу в третьей главе). И все же, в отличие от большинства своих коллег, Хоффман не боялся пересмотреть свои взгляды и даже пользу статистики в определенных случаях. В 1927 году он начал сомневаться в собственных взглядах на использование данных о выживаемости при раке для определения эффективности лечения. При изучении статистики из Мексики [37] он был «склонен думать, что довольно распространены ошибки, при которых доброкачественные опухоли диагностируются как злокачественные, но не наоборот».

Если бы не «забывчивость», как бы отнеслись к Хоффману современные учреждения по исследованию рака? Что бы они подумали о его готовности принимать новые взгляды, никогда не спешить с выводами и в целом сохранять непредвзятость? Есть ли что-то в его гибкости, что принципиально несовместимо с убеждениями, которые доминируют в этой области? Вот еще одна причина, по которой мы не должны идеализировать Хоффмана: упомянутые качества – гибкость, непредубежденность и бдительность – всего лишь доказательства компетентности ученого. Они не требуют гениальности или святости. Они должны быть стандартом для всех исследователей. В мире, где гибкость и непредубежденность являются скорее исключениями, чем правилами, не будет плодородной почвы для прорастания истины.

Если уж на то пошло – как бы организации по изучению онкологических заболеваний восприняли коллег и предшественников Хоффмана сегодня?

Компания, с которой ты знаешься или которую избегаешь

Чем больше я углублялся в эту историю, тем больше я старался читать работы, на которые ссылался Хоффман. В результате я открыл для себя большое и удивительное количество других реальных исторических личностей, пытавшихся, как и я, ответить на вопрос о взаимосвязи питания и рака. То, что обсуждение данных вопросов стало своего рода табу к тому моменту, когда я «дорос», предполагает, что дискурс вокруг онкологии и исследований в области питания стал гораздо более ограниченным со времен работ Хоффмана и его коллег. Эта тема превратилась в запретную до такой степени, что даже простой вопрос, затрагивающий ее, угрожал подорвать мою репутацию среди коллег. В годы деятельности Хоффмана дискурс не был утопическим. Конечно, существовали сложности профессиональной репутации, реальной или воображаемой, влияющие на то, что Хоффману разрешалось или не разрешалось говорить на протяжении всей исследуемой мной эпохи, и нет никаких сомнений в том, что он столкнулся со многими ограничениями. Однако задолго до Хоффмана, особенно в XIX веке, как минимум шел более открытый, богатый и живой обмен информацией, которая становилась предметом споров.

На протяжении 200 лет в литературе, которую рассматривал Хоффман, многие продукты питания обвиняли в том, что они способствуют распространению рака. Но основной рекомендацией было избегать «переедания» (что фактически является синонимом «чрезмерного питания», о котором предупреждал Хоффман). Переедание характеризовалось не только избытком калорий, но также и типом чрезмерно потребляемой пищи. Если смотреть по отдельным группам продуктов питания, наиболее распространенными были рекомендации, направленные против потребления мяса и поощряющие потребление овощей и фруктов. По словам Хоффмана, белок являлся первым и наиболее часто упоминаемым продуктом питания, который связывали с перееданием. По этому поводу Хоффман обращается к Уильяму Ламбе и к началу XIX века.

Уильям Ламбе был членом Королевского колледжа врачей в Лондоне. В 1809 [38] и в 1815 [39] годах он предупреждал «об опасности чрезмерного употребления пищи, в особенности мяса и других белковых продуктов»[49]. Дважды он предлагал начать изучение влияния «вегетарианской диеты» на пациентов, страдающих от рака груди в знаменитой Мидлсекской больнице в Лондоне, и дважды коллеги не поддержали Ламбе [40]. Имеются сведения о том, что они считали Ламбе чудаком и что его пропаганда диеты без мяса (слова «вегетарианец» не было в употреблении до середины XIX века) вызвала большое презрение у многих, включая мидлсекских хирургов-онкологов, отклонивших его предложения о проведении исследований. Таким образом, Ламбе был важной фигурой, предшественником более поздних исследователей, интересовавшихся связью между раком и питанием, но был отвергнут, в связи с чем не смог полностью раскрыть свой потенциал.

Однако это не означает, что его рекомендации не поддерживались или не находили применения. На самом деле один из его весьма уважаемых современников, Джон Абернети[50], рекомендовал «по-настоящему испробовать силу [диетического] режима, рекомендованного доктором Ламбе». По его словам, доктор Ламбе страдал «плохим здоровьем и недугами» до 18 лет. В какой-то момент он «наконец» (в феврале 1806 года) предпринял «то, о чем он размышлял в течение некоторого времени: полностью отказаться от животной пищи и всего, что с ней связано, и полностью ограничиться растительной пищей». Абернети писал, что «так и не нашел ни малейшего серьезного негативного последствия этого изменения… И не потерял ни в силе, ни в плоти, ни в духе» [41].

По словам другого друга и коллеги, в возрасте 72 лет Ламбе «обладал манерами джентльмена и имел почтенный вид <…> Он сказал мне <…> что он чувствовал себя лучше, чем когда ему было 40 лет… [и] считает, что скорее всего проживет еще 30 лет, чувствуя себя так же, как он чувствует себя в нынешнем возрасте <…> И хотя ему 72 года, он каждое утро ходит в город, преодолевая расстояние от своего дома в три мили[51], а каждый вечер возвращается назад» [41].

Помимо личного применения растительного рациона, Ламбе позже «начал использовать свою диету как лекарство для больных раком», и Абернети также поддерживал его деятельность. Последний аргументировал это тем, что «тело можно прекрасно питать овощами», что «все серьезные улучшения в состоянии организма с большей вероятностью будут вызваны изменениями диеты и образа жизни, чем лекарствами» и что диета Ламбе являлась «источником надежды и утешения для пациента, страдающего болезнью, при которой лекарство, как известно, неэффективно и хирургическое вмешательство дает лишь временное облегчение». Тем не менее, несмотря на активную поддержку со стороны знаменитого хирурга, коллеги Ламбе дважды отклонили его предложения о проведении исследования[52].

По мнению Хоффмана [2], не Ламбе, а Джон Хьюз Беннетт в 1849 году предоставил «первое определенное указание о признании рака пищевым заболеванием». Беннетт был старшим профессором клинической медицины в Эдинбургском университете, где он изучал взаимосвязь между раком и телесными жировыми отложениями. «Чрезмерное развитие клеток (как при онкологических заболеваниях) фактически должно изменяться за счет уменьшения количества жировых элементов, которые изначально снабжают элементарные гранулы и ядра. Обстоятельства, способствующие снижению ожирения и уменьшающие склонность к образованию жировых отложений, априори кажутся противоположными тенденциям, влияющими на развитие злокачественных образований», – полагал Беннетт [42]. Проще говоря: режим, который ограничивает накопление жировых отложений (в том числе диета), должен снижать и риск роста новообразований. В 1865 году он все еще был убежден, что рост опухолей связан с «чрезмерным питанием», и добавлял более конкретную рекомендацию: «при карциноме… тело… чаще всего имеет лишний жир, и следует стремиться к меньшему потреблению жирной пищи» [43]. Современные данные подтверждают правоту данного утверждения. Существует множество доказательств, демонстрирующих связь ожирения и рака. Конечно, не все доводы Беннетта были такими же вескими. Его предположение о том, что низкое потребление жира способно контролировать уровень жира в организме, является чрезмерным упрощением, как показывают современные исследования.

В 1849 году [42] в послесловии к своей книге Беннетт рекомендовал работу 1845 года Джорджа Макилвейна – еще одного исследователя и врача, который связывал рак с излишествами в питании и предостерегал от «сала, жира и алкоголя», ссылаясь на их негативное воздействие на печень. «По крайней мере, относительно причины возникновения [рака], – отмечал Макилвейн, – я уверен в том, либо пища содержит что-то необычное, либо некоторые из ассимилирующих органов действуют на нее каким-то необычным образом, либо и то, и другое одновременно. Это кажется бесспорным». С моей точки зрения, Макилвейна делает уникальным то, что он рассматривал влияние на развитие рака всего питания в целом, а не только определенных питательных веществ. Нет никаких сомнений, что он согласился бы со многими опасениями Беннетта по поводу пищевых жиров, но его внимание было далеко не таким узконаправленным.

Проходили десятилетия, но число авторитетных деятелей медицины, говорящих о роли питания в развитии рака, не уменьшалось. В 1907 году Джон Шоу из Королевского колледжа хирургов в Англии для борьбы с онкологическими заболеваниями рекомендовал увеличить потребление растительной пищи и сократить количество продуктов животного происхождения, алкоголя, чая, табака и наркотических веществ [45]. Всего год спустя У. Роджер Уильямс, член Королевского колледжа хирургов в Лондоне, опубликовал содержательную книгу по истории теоретической онкологии, в которой утверждал, что питание должно играть центральную роль в исследованиях рака. По мнению Хоффмана, его книга должна стать настольной для всех, практикующих в этой области: «Она [определяет] целую эпоху в литературе о раке, рассматривает область онкологии с абсолютной беспристрастностью и в результате становится книгой о раке, имеющей наивысшее значение».

Согласно Уильямсу, «вероятно, нет более мощного фактора, который был бы способен объяснить причины увеличения случаев заболевания раком у людей, предрасположенных к нему, чем чрезмерное питание». Эта обеспокоенность излишеством рациона уже должна звучать как знакомая мелодия. Для детального разбора вопроса Уильямс указывает на «чрезмерное потребление белков, особенно мяса, что является характерной чертой нашего [двадцатого] столетия», недостаточное потребление овощей и малоподвижный образ жизни, которые являются дополнительными факторами». (Хотел бы я знать, что бы Уильямс подумал век спустя о нашем современном уровне потребления мяса и о нашем чрезмерном обжорстве?)

Другой интересный момент в книге Уильямса – его особое внимание к проблеме возникновения рака по экзогенным причинам и влиянии миграции на риск развития рака. Хоффмана также интересовало неравномерное распространение болезни на территории США и других стран. В сочетании с исследованиями по миграции (упомянутыми в первой главе), неравномерное распределение заболеваний наводит на мысль, что рак связан с бытовыми факторами (факторами окружающей среды). Подобные взгляды были высказаны ранее, в 1846 году, другим выдающимся врачом и исследователем, Уолтером Хейлом Уолшем [46], который представил данные о смертности от рака, чтобы показать, что в первую очередь это болезнь «цивилизованного общества».

Воскрешая безмолвных

Я, конечно, мог бы посвятить целую книгу вышеперечисленным людям и их великим работам, но я думаю, что достаточно ясно изложил свою точку зрения: исследования значимости питания и его роли в развитии рака (и других заболеваний) имеют давнюю историю. Если прогресс в данной области и был медленным, как это часто утверждается, то вовсе не из-за отсутствия усилий или интереса – по крайней мере не со стороны некоторых групп ученых. Однако имелось изрядное количество препятствий, которые мы наблюдали на примере Ламбе, чьи предложения изучить влияние диеты на рак были отвергнуты коллегами-хирургами; на примере забытого Хоффмана и в ряде других случаев. Руководители, сетующие на отсутствие убедительных доказательств, часто являются теми же самыми людьми, кто особенно активно игнорирует имеющиеся обширные данные и кто препятствует их распространению. Я не утверждаю, что это крупномасштабная теория заговора – скорее просто исторический факт.

Есть и множество других предшественников, на научные изыскания которых я мог бы сослаться. Мой собственный, хотя и неполный обзор ранней литературы свидетельствует, что «Рак и диета» Хоффмана охватили лишь часть дискурса, связанного с питанием и раком (примерно 20–30 %). Тем не менее многие из этих открытий являются уникальными в свете современных данных. Ниже я привожу лишь несколько таких примеров.

• В 1811 году [47] Джон Говард, член Королевского колледжа хирургов и автор практических наблюдений за раком, и многие другие авторы в последующие 175 лет (включая обширные комментарии У. Б. Томсона в 1932 году [48]) утверждали, что запор являлся важным симптомом, сигнализирующим об онокологическом заболевании. Говард пришел к такому заключению после 40 лет медицинской практики и наблюдения за раковыми больными. Как в то время, так и сейчас, считается, что растительная пища предотвращает запоры. Cвязь рака толстой кишки и других заболеваний, характерных для жителей развитых стран, с запорами долгое время объяснялась недостаточным потреблением клетчатки – питательного компонента, содержащегося исключительно в растениях, о чем писал Денис Беркитт[53] в 1975 году [49].

• В 1849 году Джон Хьюз Беннетт утверждал, что стандарты питания должны отражать как верхние, так и нижние пределы. Он говорил: «С одной стороны, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы увеличить питание до среднего и выше уровня (чтобы снизить риск развития туберкулеза); с другой стороны – уменьшить до возможного минимума (чтобы снизить риск развития рака)».

• В 1901 году Дж. Брейтуэйт высказал предположение, что тремя основными причинами развития рака являются соль, обильный рацион (особенно мясо) и «старые клетки, получающие слабое питание» [50].

• В 1905 году Фрэнсис Хэйр описал «давно известную, устоявшуюся в профессии идею о том, что рост злокачественных заболеваний каким-то образом связан с возросшей дешевизной и улучшением качества продовольствия в мире» [51]. Давно известная, устоявшаяся идея… в 1905 году?

• В 1908 году упомянутый ранее Роджер Уильямс продемонстрировал непосредственную взаимосвязь между «полноценным питанием», принятым в то время (то есть питанием, включающим большее количество мяса), и раком, сердечными заболеваниями, диабетом, артритом и желчными камнями [52].

• В 1932 году Томсон утверждал, что «еда безусловно имеет огромное значение при изучении рака» [48]. Безусловно имеет огромное значение… в 1932 году? «Многие хирурги, радиологи и химиотерапевты насмехаются над идеей, что еда может влиять на причину, регрессию или полное излечение заболевания, – беспокоился Томпсон. – Они настолько убеждены в собственной правоте, что заставляют своих пациентов переходить на обычную пищу как можно скорее после операции, а также во время курса лучевой терапии». В этом отношении практически ничего не изменилось. Онкологи продолжают игнорировать воздействие питания, в значительной степени полагаясь на хирургию, радиологию и химиотерапию, и нам часто приходится слышать о стационарных пациентах, которым после операций предлагают «обычную еду».

Как отчет Национальной академии наук 1982 года был лишь частью целой череды подобных отчетов, так и ученые XIX–XX веков, изучающие онкологию, имели своих предшественников. Литература по вопросам диеты, питания и рака восходит к гораздо более ранним временам, чем полагает большинство современных читателей, по крайней мере ко временам Древней Греции [53] и Китая [54], что, несомненно, стало для меня сюрпризом. Хэйр был абсолютно прав, предположив, что связь питания и рака – идея не новая. Дело попросту в том, что мы забыли старую мудрость.

Когда я обнаружил эти труды, в 1980-х годах, преобладало мнение (оно актуально и по сей день), что рак – это генетическое заболевание, на ход которого питание повлиять не может.

Подобная точка зрения также характерна для наших исследований и лечения других заболеваний, связанных с образом жизни, о чем я упоминал в предыдущей главе. Однако еще в 1676 году Ричард Уайзмен[54] пришел к выводу, что рак «мог возникнуть из-за ошибки в питании: высокой раздражительности[55] в мясе и напитках в сочетании с ошибкой в первом смешивании[56], которая, впоследствии не исправленная в кишках, превращается в едкое вещество, повышающееся в крови» [55]. Его любимый метод лечения? Провести «изменения в питании и образе жизни, советуя воздерживаться от такой соли, острого и грубого мяса, которые могут вызвать раздражение в крови». Вы все правильно поняли: врачи призывали к изменению режима питания для предотвращения и даже лечения рака в течение более 350 лет! Но кто же помнит их слова?

Если вернуться к центральной теме в первой части книги и добавить к ней новый пункт, то ЦРД вызывает споры, потому что она бросает вызов общепринятым взглядам и преобладающим представлениям о причинах и методах лечения болезней. Впрочем, очевидно, что такое отношение не всегда было широко распространенным и подобные установки преобладали не всегда. И хотя многие исторические личности, которые были процитированы в настоящей главе, не пропагандировали ЦРД так, как это делаю я, общий посыл все же является единым: пища, которую мы едим, имеет значение, в том числе когда речь идет о раке. Определенные виды продуктов (преимущественно те, что содержат животный белок) особенно вредны в этом отношении. Процесс, в результате которого данная концепция стала запрещенной, заслуживает большего внимания и вызывает много вопросов.

• Как в науке записывается и сохраняется история исследований?

• Какие усилия прилагаются для изучения истории науки?

• Как формируется научный дискурс и изменился ли этот процесс с течением времени?

• Как вопросы исследования и одобренные методы исследования впоследствии формируются под влиянием дискурса?

• Как результаты исследований доводятся до широкой общественности?

Чем больше внимания я уделял указанным и другим вопросам, тем четче понимал, что нашу привычную «забывчивость» можно проследить до момента основания онкологических учреждений, которые обладают огромным влиянием и формируют все вышеперечисленное: историю, образование, дискурс, вопросы исследований, приемлемые методы, принципы коммуникации с обществом и многое другое.

Глава 3

Специализированная медицинская помощь

Философия есть не учение, а деятельность.

Людвиг Витгенштейн

Тот факт, что многие авторы прошлых лет признавали питание важным фактором, непосредственно влияющим на развитие рака, безусловно значим, но только на нем мы далеко не продвинемся. Ясно, что связь между питанием и онкологическими заболеваниями не затрагивается современными исследованиями и не используется в качестве метода лечения, как и в случае большинства других болезней, характерных для экономически развитых стран, и потому вопрос все еще звучит так: что же изменилось?

Чтобы объяснить, почему сторонников данной теории игнорируют, мы должны более детально взглянуть на первые дебаты по вопросам питания и других противоборствующих методов. В ходе этих дебатов мы обнаруживаем один вопрос, который больше всего повлиял на принятие или отказ о важности роли питания: является ли рак местным или конституциональным заболеванием? Онкологи пытаются ответить на него с давних времен, поскольку он определял каждый аспект их подхода – от профилактики до лечения; от того, какие экспериментальные исследования проводились до образования и разработки государственной политики.

Чтобы разъяснить эти термины, скажу: местное заболевание – это болезнь, которая поражает определенную часть тела и имеет конкретную причину, и поэтому с ней можно бороться локально. Ключевые слова здесь определенность, конкретность и точность. Ранние сторонники местной теории рака считали, что образование опухолей вызывают изолированные и идентифицируемые агенты, такие как раны, бактерии, паразиты и вирусы. (Современные исследователи-онкологи, фокусирующиеся на мутациях одного гена или на одном токсине внешней среды, придерживаются тех же самых принципов.) Следствием данного убеждения явилась вера в то, что рак можно лечить локально (и сделать это просто). В самые ранние периоды обсуждений «местное» лечение означало операцию. Легко понять, как эта теория обрела популярность. Хирурги занимают самые престижные и влиятельные должности, а простота теории импонирует нашему рациональному уму. Это хорошо подходит как для диагностики заболевания («это рак груди, и он вызван таким-то специфическим агентом»), так и для назначения лечения («удалить грудь – удалить рак»).

С другой стороны, конституциональная теория рака предполагает, что болезнь имеет более глубинное происхождение, связанное со сложными путями метаболизма, которые характеризуют функцию питания [1, 2]. Конституциональная теория, по сравнению с местной теорией, опирающейся на наличие специфических агентов, предполагает менее очевидные причины. В отличие от ран, бактерий, паразитов или вирусов, на которые ссылаются приверженцы местной теории, ранние сторонники конституциональной теории даже предполагали возможность наличия нескольких факторов [3, 4, 5]. Предположения о том, что рак может быть многофакторным заболеванием, появлялись во множестве публикаций.

• В 1888 году упоминавшийся во второй главе В. Роджер Уильямс процитировал английского хирурга Кэмпбелла де Моргана[57], который заметил, что независимо от того, сколько курильщиков глиняной трубки заболевает раком губы или сколько трубочистов заболевает раком мошонки[58], «большинство из них не заболеет раком, как бы это вас ни раздражало» [6]. Как это ни парадоксально, де Морган отдавал предпочтение местной теории, но его утверждение, приведенное здесь, и интерпретация Уильямса определенно предполагают возможность влияния менее заметных факторов или, возможно, даже комбинации факторов, как в случаях рака губы и мошонки.

• В 1924 году врач Дж. Э. Баркер выдвинул гипотезу о том, что рак возникает из-за дефицита витаминов [7], на что другой врач, Андреа Рабальати [3], ответил, что питание в целом играет более значимую роль. (Так как вскоре было обнаружено, что питание включает в себя множество комбинированных витаминов и других веществ, работающих синхронно, любое предположение о том, что рацион играет роль в развитии рака, является аргументом в пользу многофакторных причин и поддерживает конституциональную теорию заболевания.)

• Как в 1907, так и в 1912 году Р. Расселл подчеркивал множественные причины рака. Хотя он назвал употребление животного мяса одним из ключевых факторов, он предупреждал, что «мясо животных само по себе без других стимуляторов не обязательно вызывает возникновение рака» [8].

Как мои собственные экспериментальные данные, так и другие свидетельства обычно согласуются с последним пунктом у Расселла. Корреляция между употреблением животного белка и риском развития рака очень велика, но уравнение не сводится к элементарной формуле «животный белок = заболевание». (Иногда люди возражают против этого выдуманного довода, но они не совсем точно отражает мою интерпретацию.)

В то же время потребление животного белка оказывает как прямое, так и косвенное воздействие на развитие рака. Один из косвенных эффектов употребления большего количества продуктов животного происхождения состоит в том, что человек ест меньше растительной пищи, в которой содержатся антиоксиданты, клетчатка и другие защитные питательные вещества, способные препятствовать развитию рака [9]. Вспомните комментарий о составе питательных веществ, включенный во введение и хорошо иллюстрирующий данную мысль. Таблица вновь приводится здесь. В частности, обратите внимание на фактическое отсутствие критически важных антиоксидантов, сложных углеводов и витаминов из продуктов животного происхождения (за исключением небольших количеств антиоксидантов и витаминов, которые иногда встречаются в тканях животных, недавно потреблявших растительную пищу).

Состав питательных веществ*

* Для обработанных продуктов данные разнятся, но, скорее всего, цифры хуже

В отличие от хирургического подхода, который поддерживает местную теорию заболевания, питание, как фактор конституциональный, является гораздо более сложным процессом. Те, кто ратует за роль питания в процессе зарождения или предотвращения онкологических заболеваний, вынуждены принимать во внимание некоторые обстоятельства. Это явственно выражено в большом количестве особенностей (и даже неуверенности), отраженных в ранних работах по теме. По словам Фредерика Хоффмана [10], в 1921 году врач Люциус Дункан Балкли[59] признавал питание причиной возникновения рака, но также предупреждал, что «чтобы понять и правильно лечить системное раковое заболевание, необходимо очень широко рассматривать сложные процессы, относящиеся к метаболизму и питанию» [11]. В 1923 году даже сам Хоффман сомневался, «может ли один «фактор» быть причиной раковых заболеваний, поскольку гораздо более вероятно, что причиной является множество обусловливающих обстоятельств» [12]. Он вновь подтвердил свою приверженность этому взгляду в 1924 [13], 1933 [14] и 1937 годах [10]. Хоффман также ссылался на Бернхарда Фишера-Васельса, директора Патологического института имени доктора Зенкенберга (Франкфурт), который в 1935 году подчеркивал сложность питания. Вышеупомянутый Уильямс также признал важность многофакторности онкологического заболевания [15]. В 1908 году он выступал против идеи простых решений (например, химиотерапии, которая как раз стала использоваться в то время), когда перед нами стоят настолько сложные биологические вопросы. И конечно же, «избыточный» рацион, о котором он так много писал, включал бесчисленное количество питательных веществ, взаимодействующих между собой в невероятно сложных причинно-следственных связях.

Таким образом, можно сказать, что исторически сосуществовали две несовместимые теории. Однако они несовместимы не на всех уровнях. Например, можно было бы рассматривать рак в качестве конституционального заболевания, но все же бороться с опухолью, проводя операции, особенно в тех случаях, когда имеются достаточные доказательства того, что удаляемый рак автономен, как, например, в случае доброкачественных или не метастатических[60] опухолей. Различие заключается в том, как человек видит причину этого заболевания и как он действует после проведения операции. Те, кто поддерживал местную теорию, сосредоточивались на том, чтобы избегать в окружающей среде конкретных факторов, вызывающих рак, будь то токсичное химическое вещество (яд), вирус или рана. Удаленную опухоль они считали победой над раком. Они не относят питание к важным составляющим для предотвращения или лечения заболевания. Напротив, последователи конституциональной теории также стремились избегать токсинов и вирусов в окружающей среде, но по множеству других причин, не связанных исключительно с раком. Однако, помимо этого, после операции они также уделяли внимание стратегиям, направленным на изменение первопричин возникновения рака, таких как питание.

Полное принятие конституциональной теории и безоговорочное следование ей в значительной степени снижает вариативность применения каких-либо местных протоколов лечения. Таким же образом полное принятие местной теории подразумевает исключение протоколов конституционального лечения, даже в качестве дополнительной меры. Подобно тому, как абсолютное превалирование конституционной теории ставит под сомнение необходимость в протоколах местного лечения, слепая приверженность местной теории снижает вероятность обращения к конституциональной теории происхождения и лечения заболеваний. Ограничивая врачей-онкологов рамками только одной из точек зрения, мы неизбежно урезаем широту и разнообразие доступных вариантов лечения, что наносит большой ущерб обществу.

Местная теория одерживает победу

Как минимум на протяжении 100 лет две теории о причинах возникновения рака боролись за главенствующую роль, но, вероятно, это противостояние длилось даже дольше, учитывая конкуренцию основополагающих убеждений и предположений каждой из сторон. Еще в 1784 году Бенджамин Белл[61] из Эдинбурга утверждал, что рак груди – это местное заболевание, которое лучше всего лечить хирургическим путем [16]. С таким утверждением не согласился в 1816 году врач Джон Абернети, а на протяжении того же десятилетия против выступили Уильям Ламбе [17, 18] и Джон Говард [19]. Абернети высказал мысль о том, что «своевременная и хорошо проведенная операция не принесет ничего, кроме позора, если болезненные склонности конституции будут активными и сильными» [2].

Пару десятилетий спустя, во время конференции хирургов Парижской медицинской академии в 1844 году, Дж. Х. Беннетт[62] сообщил, что французский врач Жан Крювелье[63] вновь оказался в меньшинстве, когда высказал следующую точку зрения: «Причиной рака всегда были конституциональные проблемы. Локальное заболевание – это следствие, а не причина, и устранять первое, при этом оставляя второе, является нерациональной практикой» [20]. Однако, как и следовало ожидать, хирурги долгое время отдавали предпочтение местной теории болезни, и в этом отношении коллеги Крювелье не являлись исключением. Они утверждали, что «лучшее практическое правило, которому нужно следовать – удалять [опухоли] как можно раньше». Другими словами, они выступали за подход, более применимый к их собственной практике.

Подобным образом споры продолжались и в 1870-х годах. Лондонское патологическое общество привлекло внимание к этому вопросу, когда в 1874 году спонсировало дебаты о раке, подчеркнув, насколько важна данная тема для будущей медицины [21]. Во время проведения дебатов обсуждалась как местная, так и конституциональная теория. Хорошо это или плохо, но во время лондонских дебатов прийти к консенсусу не удалось. Обсуждение зашло в тупик во многом потому, что привлекательно простая местная теория по-прежнему оставалась популярной среди многих специалистов, особенно хирургов. В 1879 году Р. Митчелл, размышляя над местной теорией, сказал, что «каждое конкретное заболевание зависит от одной единственной и неделимой причины своего происхождения и существования, а не от комбинации причин» [22]. Чаще всего в числе причин указывались орехи бетеля, дымовая сажа и горячие глиняные трубки. Предполагалось, что они вызывают разные типы рака (ротовой полости, мошонки, губы), и каждый из этих типов с готовностью оперировали хирурги[64]. Вышеупомянутый Балкли емко охарактеризовал ограниченность взглядов своих современников на отдельные причины развития онкологических заболеваний, сказав: «Постоянно ведутся поиски некой посторонней причины, такой как паразитизм или местные травмы и раздражения, но все тщетно» [11, 23].

Учитывая популярность хирургии в современном медицинском сообществе, сомнительно, что местная теория могла бы быть отвергнута. Маловероятно, что хирургия внезапно бы исчезла или уступила место теории контроля питания. Тем не менее вполне возможно, что конституциональная теория причинно-следственных связей могла бы восторжествовать в конечном счете, если бы ей было уделено немного больше внимания и ресурсов. Это изменило бы ход истории, но такому сценарию было не суждено сбыться. В конце века вместо постепенного перехода к конституциональной теории дискуссия решительно приняла сторону теории локального возникновения заболеваний. Так случилось не потому, что конституциональная теория оказалась неверной или что хирургия добилась невероятных успехов, но вследствие появления двух новых технологий: лучевой терапии и химиотерапии. Сторонники конституциональной теории теперь были в меньшинстве. По численности они значительно проигрывали не только сообществу хирургов, но также и целому классу новых специалистов – радиотерапевтов и химиотерапевтов. Борясь с болезнью точечно, на местном уровне, эти технологии позволяют использовать тот же стиль лечения, что и хирургия. В результате число специалистов, поддерживающих теорию сложного метаболизма как причину возникновения рака, стало ничтожно малым.

После появления химиотерапии и лучевой терапии конституциональная теория постепенно лишалась легитимности. Лагерь сторонников местной теории победил, и с тех пор невозможно переоценить человеческое влияние на господство в этой сфере. Как бы то ни было, легко увлечься более абстрактными и теоретическими тонкостями дискуссии или философствованием о привлекательности простоты и сложности, но мы никогда не должны забывать о здоровье людей, стоящем за всем этим. И что еще более важно – о том, что было утрачено бесчисленное количество жизней в результате неэффективных методов профилактики и лечения рака. Этот «прогресс», достигнутый в начале XX века, оказал влияние на любого, кто когда-либо имел дело с раком, в качестве пациента, врача или любящего родственника. Есть много профессионалов, которых, как тогда, до сих пор не только игнорируют, но и наказывают за их взгляды. За критику хирургии в возрасте 83 лет Балкли был исключен из профессионального сообщества – Американской ассоциации по изучению рака [24]. Также ранее я упоминал о том, как Хоффмана «стерли» со страниц истории, несмотря на его новаторскую работу и роль в создании Американского онкологического общества.

Я считаю, что профессиональное высокомерие сильно сказалось на характере обсуждения, ускорив распространение хирургии, лучевой терапии и химиотерапии. Веру в то, что очень сложные болезни можно вылечить очень простыми способами, в лучшем случае можно считать наивной, но чаще всего дело в обычном высокомерии. Такое отношение сохранялось до сравнительно недавнего времени, о чем в отношении хирургии рака груди говорила знаменитый исследователь рака Джоан Аустокер [25]. Майкл Шимкин, возможно, самый влиятельный представитель в области онкологии на протяжении почти полувека, вновь закрепил эту точку зрения в 1957 году [26]. Высокомерно также и беглое игнорирование взглядов оппонентов. Неужели ученым, озабоченным сложностями причинно-следственной связи питания и рака, в то время действительно нечего было предложить? Сторонники локальной теории часто утверждали, что конституциональная теория недостаточно сфокусирована и ввиду этого даже не является научной. Такое отношение, предполагающее, что существует только один верный подход к науке, является одновременно и ограниченным, и самоуверенным. Замечания, приведенные в книге 1918 года «Проблема рака» У. С. Бейнбриджа, профессора хирургии Нью-Йоркской поликлинической медицинской школы и больницы, лучше других иллюстрируют это высокомерие: «Хирургическая техника, развитая [сейчас] до такой степени совершенства, позволяет с уверенностью сказать, что болезнь можно вылечить с помощью хирургического вмешательства» [27]. (Вскоре мы увидим, насколько «идеальным» было это вмешательство.) Бейнбридж продолжает очернять скептиков как «невежественных и… робких [людей], которые боятся ножа».

Ладно, признаю, в его словах кроется даже больше, чем высокомерие. Это вопиющая ошибка – переход на личности, направленный скорее на критиков местной теории, чем на их замечания. Также подобные выпады есть не что иное, как покушение на логику в целом.

Господствующие протоколы лечения

Несмотря на триумф местной теории и чествование преимуществ такого лечения, в начале 1900-х годов доказательства в пользу хирургии, лучевой терапии и химиотерапии не впечатляли.

Лучевая терапия была внедрена в начале 1900-х годов [28]. Это метод лечения, при котором на пораженные участки (например, опухоли) воздействуют высокими дозами сфокусированного излучения с целью убить раковые клетки. На протяжении следующей четверти века он вызвал значительный интерес, но не получил убедительных доказательств. В своем крупнейшем исследовании подобного рода хирург Чарльз Л. Гибсон рассмотрел 573 случая различных видов рака в больнице Нью-Йорка в период с 1913 по 1925 год. Он заключил: «По нашему личному впечатлению, с помощью лучевой терапии не было достигнуто никакого существенного улучшения» (выделение курсивом добавлено мной).

Несмотря на такой вывод, необоснованные надежды на чудеса лучевой терапии продолжали расти. Как указано в протоколе заседания национального совета Американского онкологического общества [28], в 1914 [30] и 1921 [31] годах группа сочла необходимым способствовать снижению оптимизма у общественности. В 1925 году управляющий директор Онкологического общества Джордж Сопер откровенно рассказал о провале проведения лучевой терапии в Англии [32]. В том же году были опубликованы несколько отчетов Хоффмана [33] и других ученых [34, 35], которые указывали, что чрезмерное облучение связано с повышенным риском возникновения рака и других серьезных патологий. Но к 1928 году Американское онкологическое общества уже не пыталось сдерживать доверие населения к лучевой терапии [36]. Вообще-то, они даже выпустили меморандум, целью которого было снизить общественные опасения, чтобы сторонники лучевой терапии могли продолжить разработку и получить лучшие результаты.

К 1930-м годам лучшее, что можно было сказать о лучевой терапии, заключалось в следующем:

• селективное радиотерапевтическое действие (то есть направленное излучение) на раковые клетки, искусственно выращенные в лаборатории, подавляло рост клеток;

• излучение было одновременно канцерогенным (способствовало развитию рака, вызывая мутации) и канцеростатическим (ограничивало развитие рака за счет разрушения клеток, но только в том случае, если луч мог быть сфокусирован достаточно точно);

• информация об эффективности лучевой терапии со временем может быть найдена, но только если будут организованы тщательные радиобиологические исследования [28].

Современные доказательства в пользу лучевой терапии варьируются по степени от «слабо выраженных» до «не подтвержденных». Пожалуй, наиболее впечатляющими были исследования, в которых сравнивался коэффициент выживаемости пациентов, перенесших лучевую терапию и хирургическое вмешательство [29]. Однако к данным таких исследований нужно относиться с определенной долей скепсиса, так как им свойственны серьезные аналитические ошибки, о которых я вскоре расскажу.

Между тем в развивающейся области лечения – химиотерапии, метода, при котором для уничтожения раковых клеток в основном используются высокотоксичные химические вещества[65], доказательства эффективности практически отсутствуют [37, 38]. Фактически химиотерапия ничем не отличалась от чудодейственных зелий, используемых шарлатанами, и использовалась врачами того времени, действующими из лучших побуждений, но от этого не менее заблуждающимися. Примечательно, что по мере того, как на рубеже веков идея химиотерапии обретала популярность, появилась необходимость установить юридическое различие между шарлатанскими средствами и средствами признанных практикующих врачей [28]. С первого взгляда может показаться, что это было верным решением. Только дурак будет возражать против попыток бороться с шарлатанством в медицине, верно? Вполне можно так думать, но мы должны для начала тщательно изучить принципы по выявлению этого самого «шарлатанства», установленные нашими «признанными практикующими врачами», и посмотреть, какие решения они предлагают.

Однако обнаруженное вас не впечатлит. В 1926 году Американское онкологическое общество организовало знаменательную конференцию на озере Мохонк, штат Нью-Йорк, чтобы оценить имеющиеся доказательства эффективности химиотерапии. По словам Фрэнсиса Картера Вуда [37, 38], вице-президента Американского онкологического общества того времени и профессора клинической патологии Колумбийского университета, лучшим химиотерапевтическим лечением, представленным там, был метод Блэра-Белла[66], заключающийся во внутривенном введении коллоидного свинца (более 600 мг за один курс лечения). Рассматривались также и многие другие химические вещества, использовавшиеся как в предшествующие, так и в последующие годы (например, селен в 1912 [39] и 1913 [28, 40] годах, метаболические ингибиторы дыхания[67] и витальные красители – пигменты, которые способны окрашивать живые клетки, не разрушая их) [24, 28, 41].

Что же общего было у всех перечисленных химических веществ? Отсутствие убедительных доказательств их эффективности при использовании на людях.

Грань между «законными» методами химиотерапии, основанными на научных принципах, и препаратами, продаваемыми шарлатанами, была, по-видимому, очень тонкой. И кто были люди, определявшие, где проходит эта грань? Кто, например, санкционировал внутривенное введение свинца в качестве лечения [37, 38]?

Совершенно очевидно, что решимость найти определенный антидот от рака была настолько сильной, что Американское онкологическое общество готово было организовать испытания опасных химических веществ [37, 38]. Кажется, что на протяжении этих лет легитимность, наряду с каким бы то ни было приемлемым стандартом доказательств, зависела от того, кто производил это самое шарлатанское зелье. Короче говоря, ни один разумный человек не смог бы предоставить достаточно аргументов в пользу химиотерапии – молодой области науки, которая, по-видимому, строилась на импровизации[68].

Наконец, хотя современные доказательства, подтверждающие эффективность хирургического вмешательства, активно приветствовались, они были не менее ошибочными, чем доказательства, подтверждающие действенность лучевой и химиотерапии [23, 29, 37, 4]. Ошибки в доказательствах, которые выдвигались в поддержку хирургического вмешательства, состояли в следующем.

• Отсутствие статистического контроля поставленных диагнозов (своевременная диагностика, позволяющая хирургу приступить к работе раньше, не означает, что операция является лучшим средством к выздоровлению, и ничего не говорит о сроках жизни в долгосрочной перспективе, но увеличивает шансы на достижение трех– или пятилетнего порога выживаемости).

• Придание равного значения относительно несмертельным и смертельным раковым заболеваниям.

• Определение показателей выживаемости путем сравнения двух групп людей: имеющих более операбельные случаи заболевания и менее операбельные.

• Отнесение рецидивов к категории «новых» видов рака, чтобы предыдущая операция не была отмечена как неудачная [23, 25, 43].

• Нежелание хирургов включать в статистику ремиссии в нехирургических случаях [23, 44].

Несмотря на перечисленные выше серьезные ошибки в сведениях, многие говорили об успехе хирургического подхода. Одним из самых ярых сторонников хирургии был Говард Лилиенталь, профессор клинической хирургии в Корнеллском университете [45]. В 1926 году во время конференции Американского онкологического общества на озере Мохонк он сообщил, что наиболее положительные отчеты о хирургических операциях принадлежат вышеупомянутому Гибсону [29], хирургу Алексису В. Московиц [43] и М. Гринвуд [37].

Однако данные из этих источников, а особенно из первых двух, были искажены Лилиенталем.

Когда я сравнил отчет Лилиенталя на конференции [45] об исследовании Гибсона с отчетом самого Гибсона [29], я обнаружил вопиющее искажение фактов. Гибсон работал хирургом в Корнеллском отделении Нью-Йоркской больницы, и всего отчете задокументированы истории наблюдения 573 случаев различных видов рака в период с 1913 по 1925 год. Вот что он говорил о хирургических вмешательствах и доказательствах в их пользу, которые многие интерпретировали ровным счетом наоборот: «Мы живем в раю ложной статистики для дураков… и все ранее используемые цифры следует безжалостно отбросить, а так называемые радикальные операции следует проводить только после того, как будут проведены самые кропотливые поиски метастазов» [29]. Лилиенталь полностью проигнорировал эту точку зрения и исказил данные Гибсона, чтобы прийти к совершенно иному выводу: «Шансы остаться в живых после операции в течение определенного периода времени вдвое выше, чем без ее помощи в течение того же периода». Далее он указывает, что «многие из описанных случаев являются прекрасными примерами операционного мастерства и хирургического суждения, продемонстрировавшими невероятно блестящие результаты». Невероятно блестящие результаты? Насколько же сильно это отличается от собственной версии Гибсона: «Ничего более печального, чем отчет об удручающем состоянии онкологической хирургии, не доходило до нашего сведения».

У меня есть преимущество: я могу «оглянуться» и выделить различия в представленных отчетах с помощью цитат, расположенных рядом, словно в диалоге. К сожалению, сам Гибсон не мог таким же образом защитить выводы, сделанные в своем отчете, потому что его даже не пригласили на конференцию 1926 года, несмотря на то что он был создателем и автором самого всеобъемлющего исследования в своем роде. Таковы были опустошающие результаты его работы. Совершенно очевидно, что отстранение Гибсона от участия в конференции не было досадным и невинным недоразумением, учитывая, что Лилиенталь знал о его работе и был готов «проанализировать» (неверно истолковать) ее в отсутствие самого Гибсона.

Точно так же фактические результаты исследования (которыми хвалились во время конференции) Алексиса Московица и его коллег в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке таинственным образом не упоминались в статье Лилиенталя, и нетрудно понять его мотивы. Лилиенталь начал с похвалы (впоследствии признанной ужасной) мастэктомии (ампутация молочной железы) по Холстеду и в заключение заявил, что «современные оперативные вмешательства обычно успешны в искоренении процессов на местном уровне, о чем свидетельствует очень большое количество случаев смерти от отдаленных метастазов, без подозрения на рецидив». Но его заявление о том, что метастазы не считаются рецидивами, прямо противоречит Московицу, утверждавшему, что невозможно точно отличить рецидивы от метастазов. Московиц также предостерегал, что показатели выживаемости «не так впечатляющи, как можно было бы предположить при беглом изучении литературы».

Между тем аргументы против хирургического вмешательства в то время высказывали[69] Роберт Белл [46], Дж. Шоу [47] и Балкли [23]; в обзоре Аустокера также высказывается сходное мнение [25]. Принимая во внимание критику, современные аналитические обзоры хирургического метода, ошибочные данные, поддерживающие идею хирургии, а также сильную эмоциональность и предвзятость, окружающие проблему, становится ясно, что доминирование хирургии в начале XX века (наряду с лучевой терапией и химиотерапией) не были оправданы лишь ее заслугами.

Доказательства того же периода, поддерживающие теорию питания

Лечение рака более срочно и индивидуально, чем профилактика. Таким образом, лечение обычно привлекает более целенаправленный подход, подобный тому, что предлагают хирургия, химиотерапия и лучевая терапия, когда онкологическая патология рассматривается как местное заболевание, которое лечится локально. Питание не предоставляло такой возможности в конце 1800-х годов (и не делает этого и сейчас!) отчасти потому, что многие виды питательных веществ, которые гипотетически могли бы оказать целенаправленное воздействие, еще не были открыты. Следовательно, в связи с возрастающим философским принятием местной теории в сочетании с необходимостью безотлагательного лечения, питание не рассматривалось в качестве возможного средства для лечения заболевания. Питание предполагало конституциональное влияние или влияние на образ жизни, которое в лучшем случае могло помочь лишь предотвратить рак.

Однако потенциальная значимость питания для профилактики рака в конечном счете привела к нескольким видам исследований на людях: исследования, которые сравнивали уровень смертности от рака среди населения с пищевыми моделями и градациями пищевого рациона; сравнение показателей смертности с учетом наличия определенных продуктов в разные периоды времени; исследования, которые выясняли корреляцию между миграцией, тенденциями потребления продуктов питания и риском возникновения рака (то есть то, как увеличивался или снижался риск развития рака, когда отдельные лица или группы людей переезжали и меняли свой рацион); было проведено по крайней мере одно очень крупное исследование типа «случай-контроль» (работа Хоффмана). Ранние эксперименты на животных (1913–1914) также показали, что сниженный уровень потребляемых калорий значительно ограничивает рост пересаженной опухолевой ткани [50, 51].

Наиболее убедительные данные о связи онкологических заболеваний с образом жизни и окружающей средой были собраны при изучении фактора миграции. Как упоминается во второй главе, это были излюбленные доказательства Хоффмана [52], Уильямса [15], Рассела [8] и многих других ученых. Распространенная гипотеза заключалась в том, что «чрезмерное» питание является причиной возникновения рака. Как еще можно было бы объяснить, что уровень заболеваемости раком был выше среди самых «сильных» и, казалось бы, здоровых представителей населения? В 1908 году Уильямс [15] предположил, что обильный рацион вызывает рост опухоли на клеточном уровне, пока в конечном счете эта опухоль не проявит признаки независимого роста и «пролиферативных способностей»[70]. О влиянии внешних и внутренних факторов на развитие опухоли он говорил следующее: «Вполне вероятно, что значение внешних условий как формирующих стимулов в прошлом недооценивалось. Но, если учитывать процесс распространения рака в целом, также кажется вероятным, что при образовании опухоли, как и при нормальном росте, обычно решающее значение имеют внутренние факторы». В данном случае фраза «внутренние факторы» относится к сложным функциям обмена веществ или, говоря другими словами, отсылает к конституциональной теории происхождения заболевания.

Ни одно из этих свидетельств в пользу питания не было тайным. В то время они были хорошо известны, особенно среди самых влиятельных представителей научных сообществ, занимающихся исследованиями рака, и лидеров в сфере образования. Хоффман предельно ясно высказался в своей речи «Угроза рака» 1913 года, которая привела к основанию Американского онкологического общества. Для него Хоффман сформулировал 10 рекомендаций, большинство из которых советуют стремиться к улучшению статистических процедур и сбора данных о распространенности рака среди различных групп населения. Однако, помимо этого, он также дал две очень конкретные рекомендации по определению причин развития рака: что «точно должны быть определены случаи профессиональных рисков в отношении рака» и что «необходимо проанализировать влияние питания на возникновение рака». В истории общества, описанной Э. Х. Ригни [53], Хоффман особо отметил: «Поскольку неправильное питание является вероятной причиной возникновения рака, рацион онкологических больных должен быть исследован в соответствии со… строго научными и неопровержимыми методами». Хотя новое общество приняло во внимание рекомендацию Хоффмана о разработке статистических исследований, оно проигнорировало его советы по изучению факторов питания и окружающей среды. Это давнее упущение превратилось в шаблон поведения, который с тех пор преобладает в Американском онкологическом обществе.

Теории питания также были хорошо известны в Великобритании. Крупное исследование питания и рака, проведенное в 1926 году Кампанией Британской империи по борьбе с раком (BECC) среди религиозных орденов, подтвердило: «некоторые английские медики, чьи имена заслуженно имеют большой вес», серьезно относились к вопросам питания и, более того, «к библиографии по вопросам диеты и рака можно было бы добавить многие сотни названий».

К сожалению, если вернуться к основному моменту нашего повествования, все изменилось к концу XIX века, когда местная теория возникновения рака стала доминирующей. Ее преобладание четко выражено в медицинской практике того времени и сохраняется по сегодняшний день. Превалирование методов хирургии, химиотерапии и лучевой терапии при отсутствии убедительных доказательств в их пользу свидетельствует о силе догмы. Пренебрежение другими протоколами, напротив, располагающими необходимыми данными, свидетельствует о давней тенденции к подавлению альтернативных взглядов. Она укрепила свои позиции в начале XX века, при появлении некоторых учреждений по борьбе с раком.

Возвышение учреждений

До настоящего момента мы рассматривали, как на рубеже XX века местная теория рака победила конституциональную и как это повлияло на современные подходы к лечению и на безответственное искажение данных. Почему данная борьба и ее многочисленные участники были «стерты» из истории исследований рака и почему те же самые сомнительные теории и практики, касающиеся профилактики и лечения рака, сохраняются и сегодня, можно объяснить возникновением нескольких мощных онкологических учреждений в начале 1900-х годов: Императорского онкологического исследовательского фонда (ICRF), Американской ассоциации рака (AACR), Американского онкологического общества (ACS), представленного во второй главе, и Кампании Британской империи по борьбе с раком (BECC). Власть перечисленных четырех учреждений была и остается повсеместной. Почти вся профессиональная деятельность, связанная с исследованиями рака, разрабатывалась, финансировалась и контролировалась этими учреждениями в сочетании с еще одним – всемогущим, финансируемым налогоплательщиками Национальным институтом онкологии (NCI) при Национальном институте здоровья (NIH) правительства США, который был основан лидерами Американского онкологического общества и Американской ассоциации рака.

Хотя это может показаться очевидным, хочу напомнить, что учреждения возникают как группы единомышленников и что группы единомышленников со временем имеют тенденцию становиться все более едиными во мнении. Такова человеческая природа: как и в случае с любой общностью людей, стремящихся к гармонии и стабильности, профессиональные институты склонны поощрять подчинение гораздо больше, чем незаурядную, индивидуальную точку зрения. Даже среди самоопределившихся аутсайдеров (я имею в виду различные контркультурные движения) процесс группирования в итоге несет отпечаток конформизма. В сочетании с огромной властью такое подчинение становится опасной силой, ограничивающей общественную волю и стремящейся к институциональному самосохранению и застою. Это верно даже для тех случаев, когда подавляющее большинство людей в таком учреждении имеют только благие намерения.

Дебаты между независимыми и свободомыслящими людьми (скажем, дебаты XIX века о конституциональных и местных теориях рака) могут проходить ожесточенно и противоречиво, но они как минимум более открыты для мнений меньшинства, чем те же дебаты, происходящие внутри учреждения, где авторитетная позиция уже определена. Мнения меньшинства выражаются реже из-за страха перед ответными мерами – никто не хочет, чтобы его начали избегать или исключили из профессионального сообщества, – поэтому меняется и характер самих обсуждений. Взгляд всегда устремлен в сторону линии партии. Независимых людей понижают в должности и собирают в однородные группы, а свободомыслие становится частью группового мышления (я буду обсуждать это детально в пятой главе).

Как бы мрачно ни прозвучало, прошлое наших самых известных онкологических обществ прекрасно иллюстрируют описанную выше закономерность. И в Великобритании, и в США подобные организации были основаны и контролировались небольшой обособленной группой медицинских властей, всегда придерживавшихся местной теории возникновения заболеваний и протоколов локального лечения. В связи с этим неудивительно, что никто из них не поверил рекомендациям по поводу исследования питания, сделанным Уильямсом в 1908 году [15] и Хоффманом в 1913 году [52]. Я полагаю, они пренебрегли данными рекомендациями не ввиду наличия какого-либо заговора, но в силу вполне приземленных человеческих недостатков, таких как упрямство, предвзятость и склонность к подчинению. Они выработали рекомендации, которые больше соответствовали бы их взглядам. Кроме того, на руководство явно повлиял коммерческий сектор, который придерживался местной теории болезней, поскольку она помогала поддерживать успешный маркетинг продуктов.

Почему не возникло никаких учреждений в поддержку конституциональной теории рака? Несмотря на свидетельства в пользу питания, новые области химиотерапии и лучевой терапии имели больший потенциал для получения прибыли, поскольку позволяли постоянно открывать новые противораковые средства. Кроме того, разработка новых химических агентов и технологий борьбы с раком подлежала защите прав интеллектуальной собственности, что было необходимым для рынка, поэтому получить финансирование стало гораздо проще. Наконец, у социума не было причин не доверять четырем основным онкологическим обществам. И хотя скептицизм по отношению к системе здравоохранения не редкость в наши дни, проецировать относительно новые тенденции на взгляды прошлого столетия было бы ошибкой. Тогда, как общество, мы были моложе, доверчивее к учреждениям и еще не страдали массово от хронических заболеваний. В результате не было практически ничего, что могло бы уравновесить давление со стороны авторитетных организаций, и некому было подвергнуть сомнению их чрезмерное влияние.

Примеры институциональных предубеждений

Мало кто больше повлиял на британские исследования рака, чем Эрнест Башфорд – первый директор Имперского фонда исследования рака (ICRF) и человек, ответственный за разработку первоначального исследовательского плана организации. Он тоже склонялся к местной теории возникновения рака. В 1914 году [54] он опроверг предположение Хоффмана о росте заболеваемости раком в западных странах [52]. Башфорд ссылался на отчет Имперского фонда от 1905 года о статистике рака, написанный им самим и Дж. А. Мюрреем, и пришел к выводу (о чем я упоминал во второй главе), что статистика заболеваемости раком в Ирландии была менее точной, чем в Англии, и что статистика из более бедных стран на периферии Британской империи была еще более ненадежной. Основываясь на такой интерпретации данных, Башфорд утверждал, что гипотеза о питании, которая во многом зависит от статистического анализа, имеет серьезные изъяны, и людям в Англии не о чем беспокоиться. К несчастью для Башфорда и населения Англии, это было лишь домыслом.

Тем не менее в отчете содержались и другие утверждения: «Как и следовало ожидать, из уже обнародованных фактов [из первого отчета]… питание не оказывает основного влияния на возникновение рака у различных человеческих рас». Помимо чисто спекулятивного отрицания точности данных, лишь на основании того, в какой стране они были получены, как же Башфорд и Имперский фонд оправдали свое пренебрежение крупномасштабными статистическими исследованиями, демонстрирующими связь питания и рака?

Скрытые мотивы Башфорда и Мюррея обнаруживаются в другой части доклада. Они заявляют, что «было доказано, что рак передается только экспериментально при фактической трансплантации тканей» и, кроме того, «бесполезно с помощью статистических средств, таких как перепись раковых заболеваний, пытаться установить взаимосвязь между единичными случаями возникновения рака». Если это заявление вдруг сбило вас с толку – не волнуйтесь, так и должно быть! В конце концов, какое отношение имеют статистические усилия по отслеживанию заболеваемости раком к исследованиям по имплантации опухолей? Между этими двумя пунктами нет явного противоречия. Почему они должны быть взаимоисключающими или конкурировать друг с другом?

Почему же тогда Башфорд и Мюррей обсуждали исследования по трансплантации опухоли в своем отчете? Когда я обнаружил, что научные усилия Имперского фонда были несоразмерно сосредоточены на исследованиях трансплантации опухолей, а также что личный исследовательский опыт Башфорда касался именно этой темы [24], все встало на свои места. Пренебрежение статистическими данными со стороны Башфорда и Мюррея было связано не столько с самими исследованиями, сколько с их собственными, уже сложившимися научными интересами, а также с интересами учреждения, которое они представляли. Утверждать, что данные из Ирландии и менее развитых стран мира по каким-то причинам не заслуживают доверия – это самый простой способ сделать так, чтобы не нужно было считаться с ними и чтобы можно было не устанавливать значимые связи между исследованиями трансплантологии и статистическим анализом.

Независимо от того, что послужило толчком для подобной необъективности, их настойчивое желание восхвалять исследования по трансплантации опухолей в отчете, который, казалось бы, совсем не связан со статистикой о раке, очень сильно смахивает на попытку высшего руководства придерживаться политики компании. Это дает мне основание считать, что Башфорд и Мюррей вообще не были заинтересованы в честной оценке влияния питания или фактически в любой другой точке зрения, которая не вписывалась бы в уже существующую программу исследований фонда.

Подобная предвзятость продолжала преобладать в сфере онкологических изысканий в Великобритании на протяжении Первой мировой войны. Среди медицинских специалистов, однако, нарастало беспокойство, что Имперский фонд слишком сосредоточен на лабораторных исследованиях и не финансирует необходимое количество клинических разработок [55]. Для удовлетворения этой необходимости другая группа врачей основала Кампанию Британской империи по борьбе с раком. В 1923 году, в первый год после ее основания, произошло немало закулисных политических интриг. Секретарь Британского совета по медицинским исследованиям (MRC) Уолтер Морли Флетчер потребовал контроля над недавно сформированной Кампанией, включая ее деятельность в общественной сфере, чтобы направлять представления общества о раке и его лечении [55]. Заручившись помощью Совета по торговле, он добился своего спустя год. Фактически это позволило Флетчеру направлять средства Кампании по борьбе с раком непосредственно в те научные области, которые предпочитал Совет по медицинским исследованиям, а также на собственные радиобиологические исследования [55].

Учитывая, что темы исследований теперь санкционировались Советом, неудивительно, что Кампания не опубликовала почти ничего о питании, будь то наличие связи между питанием и раком или ее отсутствие. Правда, можно выделить два исключения: «Правда о раке», опубликованная в 1930 году [56], и написанный спустя четыре года отчет хирурга Джона Перси Локхарта-Маммери [57]. Последний занял особенно агрессивную позицию в отношении исследований в области питания: «Выдвигались различные предположения о том, что заболеваемость раком связана с определенными продуктами питания или их отсутствием, но нет никаких доказательств, подтверждающих эту идею, и очень много доказательств, опровергающих ее» [58]. Я считаю приведенную цитату занятной, учитывая, что Кампания по борьбе с раком игнорировала вопросы питания на протяжении почти всех ранних лет своего существования. Почему вдруг они внезапно почувствовали необходимость высказаться на этот счет? Может быть, угрожающе росло число свидетельств в пользу гипотезы питания? Я могу только строить догадки, но отчет Локхарта-Маммери, похоже, знаменует собой изменение стратегии поведения. После некоторого игнорирования проблемы Кампания, судя по всему, перешла к активным действиям по дискредитации противника.

Другие попытки опровергнуть доказательства в пользу питания в целом были неуклюжими и мошенническими. Однажды Кампания заявила, что «экспериментальные исследования на животных для проверки данных теорий до настоящего момента оказались полностью отрицательными». Позже отчет поставил под сомнение «предполагаемое неравномерное географическое распределение рака». Этот бескомпромиссный отказ рассматривать гипотезу о питании перекликается с более ранними заявлениями, сделанными в 1930-х годах в «Правде о раке»: «Не существует и толики достоверных данных, демонстрирующих, что употребление или воздержание от употребления какого-либо конкретного продукта приводит к возникновению рака, и существуют точные доказательства того, что нет никакой разницы в степени предрасположенности к раку среди строго вегетарианских сообществ» [56]. Мало того, что большинство этих заявлений заведомо ложны, они также демонстрируют систематическую ограниченность и нетерпимость, на которые Хоффман сетовал в «Раке и диете» [10].

Упомянутые смелые выводы основаны на исследовании 1926 года, проведенном Копманом и Гринвудом [37] и спонсированном Кампанией; сообщалось, что разницы в частоте заболеваемости раком среди религиозных групп, придерживающихся вегетарианской диеты и участвовавших в этом исследовании, обнаружено не было. Само собой, я очень заинтересовался результатами. То, что я обнаружил, оказалось не убедительным доказательством несостоятельности теории питания, а скорее одним из самых вопиющих случаев неверного истолкования результатов исследования, которые я когда-либо встречал. Информация, свидетельствующая о более низком уровне заболеваемости раком и взятая из свидетельств о смерти приверженцев определенных религий, которые при жизни соблюдали вегетарианскую диету, была искажена всеми возможными способами.

• Авторы искусственно увеличили заявленную частоту случаев рака в вегетарианских общинах, проводя повторную диагностику свидетельств о смерти (то есть они заново назвали причину смерти, меняя ее) и подсчитывая «вероятные» случаи, но при этом подобные корректировки не были сделаны при подсчете показателей смертности от рака среди всего остального населения.

• Когда исследователи обнаружили, что уровень заболеваемости раком составляет всего 20–40 % от ожидаемого среди большой группы континентальных общин Европы, исповедующих вегетарианство, они отвергли полученные данные.

• Авторы дополнительно запутали данные, а также заявили, что большее количество людей является вегетарианцами, чем это есть на самом деле.

• В соответствии со своими интересами, направленными на снижение значимости утверждений в пользу вегетарианства, они предложили вывод, основанный на работе Хоффмана по коренным народам Северной Америки и полностью противоположный тому выводу, к которому пришел сам Хоффман.

Даже с учетом всего вышесказанного, данные исследования Копмана и Гринвуда показали, что религиозные общины, наиболее строго соблюдающие вегетарианство, имели наименьшее количество случаев смерти от рака и классифицировались либо как имеющие «чрезвычайно редкие» случаи его возникновения, либо отсутствие случаев.

По всей видимости, этот факт ускользнул от внимания авторов. Они сделали вывод: «Изучение нашего отчета убедит самых беспристрастных людей в том, что таким утверждениям не нужно придавать никакой научной ценности, поскольку они подкреплены лишь расплывчатыми псевдостатистическими свидетельствами, которые обычно цитируются со ссылками на определенные широко распространенные статьи о возникновении рака».

* * *

Рассказ об учреждениях и предубеждениях, которыми они полны, был бы невозможен без упоминания некоторых из самых выдающихся их лидеров, таких как Чарльз Чайлд, президент Британской медицинской ассоциации на момент основания Кампании Британской имерии по борьбе с раком. В 1923 году он заявил, что самым важным фактом, известным о раке, является то, что «в начале своего развития он локален, но с течением времени центробежно распространяется от этой первоначальной точки». Звучит знакомо, не правда ли? Это местная теория заболевания, которую институциональная власть преподносит как истину. Что же касается концепции центробежного распространения – идеи о том, что болезни распространяются от единственной, центральной точки происхождения (местное происхождение болезни), то можно сказать, что Чайлд перенял ее из более ранних наблюдений У. Сэмпсона Хэндли [61], очень влиятельного хирурга онкологического отделения Мидлсекской больницы, которое было основано еще в 1792 году [62]. Теория центробежного распространения заболеваний Хэндли представляет собой невероятно простое объяснение невероятно сложной проблемы. Несмотря на это, она имела большое влияние. По словам Аутстокера [25], Хэндли придал видимость научной основы «ужасной» радикальной процедуре мастэктомии Уильяма Холстеда, которую начали практиковать в конце XIX века [63].

Помимо развития теории центробежного распространения, Хэндли также открыто выступал против крупномасштабных статистических исследований, то есть таких исследований, которые позволили бы выявить распространение факторов риска среди многих людей одновременно, что противопоставлялось бы теории местного происхождения болезни. В 1931 году он оспаривал подобные исследования, а также любые гипотезы о питании, на которые эти исследования могли бы натолкнуть [64].

Приверженность Хэндли местной теории рака отражалась и в узконаправленности методов изучения, которые он предпочитал. Вместо сбора статистических данных Хэндли отдавал предпочтение «рассмотрению индивидуальных случаев заболевания у пациентов». Также он ссылался на работы Чарльза Мура, хирурга Мидлсекской больницы. По мнению Хэндли, Мур доказал местную теорию причинно-следственной связи «в 1867 году… [когда он] показал, что рецидив после операции происходит не из-за органического или конституционального заражения, а из-за неполного удаления первичного образования и сопутствующих узлов, окружающих его». Зная все вышесказанное, легко понять, как данная теория и ее акцент на раннем и полном удалении так называемых первичных новообразований в итоге вдохновили Холстеда на радикальную мастэктомию.

Хэндли пророчил большой успех локальной теории заболеваний, чествуя победы «местного лечения радием». Здесь стоит вновь упомянуть, что в 1925 году Хоффман [33] и другие ученые [34, 35] продемонстрировали, что лучевая терапия увеличивает риск развития рака, и даже коллеги Хэндли из Американского онкологического общества активно пытались в предшествующие десятилетия сдерживать общественный оптимизм в отношении данной процедуры [30]. Однако, как и многие до и после него, Хэндли не был обеспокоен имевшимися противоречиями. Более того, он продолжал поддерживать местную теорию и дальше, в своей книге «Генезис и профилактика рака» 1955 года [65]. В ней Хэндли также продемонстрировал удивительную приверженность авторитарному контролю информации и «прямой общественной пропаганде», распространяемой такими организациями, как Кампания Британской империи по борьбе с раком. В какой-то мере он немного подстраховался, сказав, что такая пропаганда имеет «второстепенное значение» по сравнению с целью продвижения хирургии в отношении миссии учреждения в целом, однако он не стеснялся обсуждать ее потенциал. Пожалуй, термин «пиарщик»[71] никогда не был более уместным.

В Великобритании судьба гипотезы о связи питания и рака была определена к 1936 году, когда Совет по санитарному просвещению и исследованиям опубликовал свой отчет об исследовании рака [66]. Его автор, Морис Беддо Бейли, небрежно отмел в сторону теорию питания: «Не стоит уделять слишком много внимания этой теории по той причине, что на протяжении всей истории исследований, проводимых под руководством двух великих научно-исследовательских фондов, не было обнаружено ничего такого, что могло бы называться «научным»; такого, что могло бы подтвердить взаимосвязь с питанием, хотя, как мы видели, на протяжении десятилетий проводились исследования, в том числе экспериментальные исследования на животных, исследования популяций людей и эмпирические отчеты».

В очередной раз я убеждаюсь, как в высокомерии привратников науки, избирательно игнорирующих определенные типы исследований, так и в силе институционального значения. Под последним я подразумеваю непререкаемую власть этих организаций называть одни вещи научными и достоверными, а другие – ненаучными просто на том основании, что одни соответствуют их интересам, а другие – нет. Описанные выше организации ограничили «науку» рамками исследований, которые поддерживали местную теорию, и онкологические учреждения продолжают придерживаться данной точки зрения по сей день. Это институциональное влияние направлено на поддержание структур власти, чтобы такие авторитетные врачи, как Бейли, могли сохранять полный контроль. Таким образом, отсутствие упоминаний о питании такими «великими научно-исследовательскими фондами» Великобритании не является ни сюрпризом, ни аргументом против теории о значении питания. Оно обусловлено политикой самих учреждений и является лишь еще одним свидетельством их предвзятости.

И наконец, хотя доказательства связи питания и рака не были предоставлены ни Кампанией по борьбе с раком, ни Имперским фондом исследования рака, они существовали. Бейли, очевидно, чувствовал необходимость объяснить некоторые из этих доказательств, особенно сведения о растущем числе исследований на животных, доказывающих влияние рациона на развитие опухолей. Однако он все же отклонил полученные выводы, заявив, что эксперименты на животных «не могут показать ценных результатов, и они могли бы казаться нам смехотворными, если бы не <…> трагическая задержка прогресса научного знания <…> безусловно, комментировать научную бесполезность подобных глупостей нет никакой необходимости». Нет никакой необходимости комментировать? И все же, как опрометчивый чревовещатель, разрывающийся между наукой и сценарием, которому он должен следовать, Бейли не мог удержаться, чтобы не озвучить собственный комментарий, выпалив слова «смехотворный» и «глупости».

* * *

Американская ассоциация рака и Американское онкологическое общество были таким же образом пронизаны предубеждениями своих отцов-основателей в отношении исследований, как и организации в Великобритании. Оба учреждения отрицали роль питания в развитии рака. Эта догма проникла на все уровни финансирования исследовательской деятельности, влияла на выбор экспериментальных методов и публикаций. Также она распространилась и на основание Национального института онкологии в 1937 году. Он стал самым главным агентством по исследованию рака во всем мире и сохраняет это положение до сих пор.

Профессиональный опыт первых руководителей Ассоциации в красках иллюстрирует озвученный факт. В 1907 году 9 из 11 учредителей были либо хирургами, либо врачами клинической лабораторной диагностики. Ни у одного из них не имелось даже минимального опыта в нутрициологии. Как и в Имперском фонде исследования рака, основатели Ассоциации были поглощены волной исследований в области трансплантологии опухолей, которые проводились в тот момент. В частности, их очень вдохновила работа двух исследовательских групп, одной из Англии и другой из США [24]. Тогда исследователи надеялись на то, что, изучая особенности трансплантации опухолевых тканей, они смогут открыть существование иммунитета против рака.

Я могу понять привлекательность подобных ранних исследований, но это не оправдывает отсутствие работ по влиянию питания, учитывая, что другие направления научных экспериментов не сталкивались с таким количеством препятствий. Фактически Ассоциация сосредоточила свое внимание на хирургии, рентгеновском излучении, радии и «каустических пастах [на основе щелока]»[72], а охота за биологическими материалами с канцеростатическим (останавливающим рак) потенциалом дала существенный импульс развивающейся химиотерапии – области знания, которая все еще пыталась встать на ноги [24]. Это внимание к канцеростатикам, в частности, могло быть связано с Дж. Х. А. Клоузом (одним из двух нехирургов и непатологов среди членов Ассоциации), который утверждал, что рак вызывает вирус. Пример Клоуза демонстрирует, насколько важной может стать возможность представлять интересы в подобных исследовательских организациях. Вполне вероятно, что присутствие Клоуза в числе членов организации напрямую повлияло на активность в отношении поиска путей иммунизации, которыми можно было бы подавлять рост злокачественных образований [67]. К сожалению, подобного человека, пропагандирующего важность питания, не было.

Но презрительное отношение Ассоциации к вопросу питания было очевидным не только из-за отсутствия внимания к нему. Кроме того, практически исключалось инакомыслие. Балкли [24], главный организатор и первый директор Нью-Йоркской кожно-онкологического госпиталя, столкнулся с этим на собственном горьком опыте, когда, несмотря на его выдающееся прошлое и безупречную репутацию, Ассоциация изгнала его из своих рядов только за его предположение, что существует нехирургический способ лечения рака [25]. Хотелось бы быть предельно ясным по данному вопросу: не было ничего исключительно вопиющего или подстрекательного в маленьком и изолированном протесте Балкли, если его вообще можно назвать протестом. Он просто поднял тему о недостатках хирургии, особенно в отношении операции на молочных железах [25], в то время как многие из его коллег считали мастэктомию операцией, ниспосланной самим Господом Богом. По словам Хоффмана, Балкли также спрашивал, почему питание «еще никогда рассматривалось по справедливости и с научной точки зрения» [10]. Двумя годами позже он вновь выразил свою позицию, но на этот раз с большей уверенностью и с более убедительными доказательствами. Ссылаясь на данные, полученные от более чем 35 онкологов-хирургов, пришел к выводу, что не более чем каждый десятый больной раком может ожидать излечения после проведения операции [23].

Я не уверен, чем Американская ассоциация рака была возмущена сильнее: тем, что Балкли пропагандировал важность питания, или доказательствами, которые он предоставил против достижений хирургии. Я думаю, оба фактора сыграли свою роль. В конце концов, это не так уж и важно: и то и другое считалось смертным грехом в глазах руководства Ассоциации.

Несмотря на участие Хоффмана в исследованиях на раннем этапе и его дальнейший вклад в работу [24, 52, 68], о которой мы будем говорить во второй главе, Американское онкологическое общество не отнеслось к гипотезе о значимости питания более благосклонно, чем Ассоциация. Тот факт, что Хоффман продолжал свою работу в обществе, хотя и не питал к нему теплых чувств, говорит скорее не о беспристрастности научного учреждения, а о его собственном впечатляющем статусе. Несомненно, было время, когда Американское онкологическое общество было бы счастливо избавиться от присутствия Хоффмана, но к тому моменту, когда он произнес свою речь, он уже заработал репутацию одного из самых выдающихся статистиков в стране.

Кроме того, его упорство не гарантировало поддержку и уважение руководства. И хотя его рекомендации не замалчивались полностью, все же они воспринимались лишь выборочно, а влияние Хоффмана оставалось минимальным. Его держали в отдалении и никогда не отдавали должное его заслугам. К примеру, когда в он был награжден седьмой ежегодной медалью Клемента Кливленда (за достижения в изучении рака), его вклад и рекомендации в области питания не упомянули. К сожалению, по состоянию здоровья Хоффман не смог принять награду лично.

До Хоффмана среди шести получателей медали Американского онкологического общества четверо были организациями и частными лицами, занимающимися сбором средств и распространением информации, а двое – учеными [24, 53]. Джеймс Юинг был одним из тех ученых. Помимо того что он участвовал в основании сообщества в 1913 году и был профессором патологии в Корнеллской медицинской школе, Юинг был также выдающимся членом Американской ассоциации рака и одним из первых членов Национального консультативного совета по раку (NCAC) Национального института онкологии в 1937 году. Проще говоря, в онкологических кругах было очень мало ученых, если таковые вообще имелись, чье влияние могло бы превзойти влияние Юинга в первые 40 лет XX века [24, 53]. Если учесть все это, неудивительно, что он был награжден медалью Кливленда до Хоффмана, но я думаю, что его номинирование также хорошо демонстрирует приоритеты Американского онкологического общества. На симпозиуме, посвященном Юингу [69], Уэлч подчеркнул, что признание Юинга «в значительной степени оправдано заметно улучшившимися результатами лечения с помощью хирургического вмешательства и лучевой терапии» (выделение добавлено мной) [70].

Еще одним ученым, получившим награду до Хоффмана, был Фрэнсис Картер Вуд, директор Института исследований рака Колумбийского университета. Как и Юинг, он представлял Американское онкологическое общество в Национальном консультативном совете, а его исследовательские интересы совпадали с преобладающими взглядами на лечение, особенно в отношении использования метода коллоидного свинца Блэра Белла. И вновь совсем неудивительно, что Вуд, Юинг и крупные спонсоры получили медаль Кливленда раньше Хоффмана. Шаблон поведения был задан.

В сущности, сама по себе награда большого значения не имеет. У меня нет права спустя 100 лет заявлять о преследовании Хоффмана. Однако важно то, о чем нам говорят факты в отношении всех упомянутых организаций и их предубеждений в период становления.

Хотя у Американского онкологического общества до 1940-х годов не было своей собственной официальной исследовательской программы, оно действительно в значительной мере осуществляла контроль дискурса в области онкологии, совместно с Ассоциацией жестко контролируя практически все исследования рака до создания Национального института онкологии. Что особенно важно: оно также контролировало поток информации, определяя, какие темы подходят для обсуждения и при каких обстоятельствах. Эта власть отчетливо прослеживается в вовлечении в дела Национального института онкологии, Национального консультативного совета по раку, «Журнала исследований рака» (теперь называемого «Журнал Национального института онкологии)» [24, 53] и основополагающей исследовательской конференции на озере Мохонк [53]. Давление проявлялось именно в таких журналах и на подобных конференциях, где происходили наиболее важные дебаты по проблемам рака и определялись сами параметры этих дебатов. Из первоначальных семи членов Национального консультативного совета по раку Американское онкологическое общество выбрало четырех членов, а также председателя.

Вполне ожидаемо, что, когда Юинг и другие исследователи, ставшие членами Национального совета, подготовили список докладчиков для конференции на озере Мохонк, нонконформисты вроде Хоффмана и критика радиологии Гибсона были исключены из него. Учитывая, что конференция была в значительной мере сосредоточена на интерпретации онкологической статистики и тенденций смертности, исключение Хоффмана заслуживает особенного осуждения. Из 31 докладчика почти все были либо хирургами, патологами, либо специалистами в области клинической медицины. Нутрициологи отсутствовали, из статистиков был приглашен только один, практически никому не известный специалист. В своем выступлении [71] Юинг назвал рекомендации по питанию и раку «полумедицинской литературой» и высказал свои предпочтения в отношении лучевой терапии как наилучшего средства лечения – средства, добавлю я, которому он посвятил бóльшую часть своей собственной профессиональной жизни [70].

Забывчивость – благо

Когда в 1986 году в Оксфорде я вынырнул из дебрей исследований питания и рака, я словно заново открыл для себя окружающий мир. Изучая историю вопроса, я был впечатлен тем, сколько сокрыто в ней уроков о формировании наших самых бережно хранимых убеждений на тему питания и рака (многие из которых продолжают существовать и сегодня), а также об их неясном происхождении. Некоторые могут возразить, что эта история гораздо более многогранна и запутанна, чем я описал ее здесь. Я не стану отрицать этого. (Разве история не всегда более многогранна и запутанна, чем могут поведать наши рассказы о ней?) Также я не стану утверждать, что понимаю всю степень иррациональности в сообществе исследователей рака. Хотя я и описал несколько пунктов – привлекательность чрезмерно упрощенных объяснений, повсеместное распространение профессиональных предубеждений и власть институтов – вероятно, существуют и другие причины, по которым исследованиям в области питания и рака уделяется мало внимания. Например, питание всегда было тесно связано с традициями и классовой иерархией. Я не могу сказать точно, какова степень влияния, но, возможно, этот и другие элементы также сыграли важную роль в неприятии гипотезы о важности питания.

Чтобы обсуждение было понятным и достаточно кратким, мне пришлось выбирать, какие события и отчеты упомянуть в своем рассказе. Я мог бы процитировать гораздо больше авторов, авторитетных медиков и ученых, чтобы сделать более явный акцент. Насколько это было возможно, решение о том, что включить в повествование, я принимал, основываясь на двух факторах: известности каждого отдельно взятого автора и моей личной возможности прочесть отчеты-первоисточники. Поступая таким образом, я надеюсь достоверно представить эту область и точку зрения самих авторов.

Однако, учитывая поставленные ограничения, я заметил, что проявляются определенные, хорошо задокументированные закономерности.

1. Теория определяет практику и наоборот. Победа местной теории над конституциональной укрепляет победу хирургии, лучевой терапии и химиотерапии над питанием, а очевидно успешное (пусть даже кратковременное) использование местных методов лечения, укрепляет нашу веру в эффективность местной теории.

2. Практика, в свою очередь, влияет на формирование учреждений. Если бы больше практикующих врачей серьезно отнеслись к «овощной диете» [72] в начале 1800-х годов, то, возможно, они смогли бы основать собственное исследовательское учреждение и получить средства на исследования.

3. Наконец, учреждения тоже влияют на формирование дискурса, в том числе посредством методов национальной политики, теории и практики, циркулирующих в данной области. Их предубеждения привязаны к теориям и практикам, знакомым им лучше других, к тем же теориям и практикам, что положили начало их основанию, тем самым замыкая порочный круг. Это происходит совершенно осознанно в тех случаях, когда они защищают экономически выгодную деятельность.

В рамках этой системы работает большое количество людей, многие из которых совершенно точно руководствуются благими намерениями. О них я думаю следующее: их намерения были институционализированы. Их храбрые усилия заточили в клетку, их любовь к людям посадили под замок. Они застряли в петле, как и общество, внимающее их посланиям. Что еще более важно: сами они забыли о своей институционализации. В годы основания научных и медицинских учреждений конституциональную теорию и питание игнорировали, отказывались включать в общий дискурс и лишали преимуществ. Позже о них вообще позабыли и даже стерли из истории самих учреждений, потому что они отклонялись от нормы того, что стало отождествлять само понятие науки.

Можно сказать, что при дальнейшем движении вперед наибольшую угрозу для здоровья человека представляют не малоэффективные стратегии и протоколы, которые мы называем лечением, хотя они и могут быть дорогостоящими и приносящими вред, а скорее повсеместно практикуемая культура «забывчивости». Если учреждения жестко относятся к нонконформистам, то так происходит, вероятнее всего, не потому, что люди, принимающие участие в этом предприятии (исследователи, политики и т. д.), – злые заговорщики, а потому, что они игнорировали прошлое или предпочли его забыть. Они полностью оторваны от знаний об актуальной и важной работе, которую проделали их предшественники. Это проблема касается всех ученых, но особенно пагубна она, когда дело доходит до исследований таких биологически сложных заболеваний, как рак. Мы уделяем слишком много внимания ближайшему будущему, формулированию вопросов и разработке проектов и недостаточно заинтересованы в изучении и внедрения уроков прошлого.

В начале моей карьеры считалось общепризнанным, что любому новому исследовательскому проекту должен был предшествовать обзор литературы прошлых лет, минимум на два десятилетия назад. Сейчас же все, что публиковалось более пяти лет назад, считается устаревшим и даже неуместным. По мере того как все больше и больше людей стало заниматься научной деятельностью, темпы и объем публикаций увеличиваются, и теперь в понятие «история вопроса» входят публикации лишь нескольких последних лет.

Я попытался противостоять этому около 40 лет назад, когда был в творческом отпуске в штаб-квартире Федерации американских обществ экспериментальной биологии и медицины, расположенной на окраине Вашингтона, округ Колумбия. Во время моего пребывания там я был назначен на должность представителя Конгресса, ответственного за мониторинг финансирования биомедицинских исследований в Конгрессе. Эта была удручающая должность, которая подразумевала гораздо больше лоббирования и политиканства, чем я мог бы выдержать. Честно говоря, я не очень хорошо справлялся: должность совсем не подходила особенностям моего характера. Как бы там ни было, меня, как первого ученого, занявшего эту должность, попросили обобщить свои мысли, опыт и предоставить любые полезные рекомендации, которые я мог бы дать возможным будущим преемникам. Помня об обстановке, в которой я работал и в которой большинство фокусировалось на ближайшем будущем, не обращая внимания на уроки прошлого, я выдвинул несколько ироничное предложение. Я посоветовал прекратить финансирование всех новых исследований Национального института здоровья (за исключением текущих зарплат) на пять лет и вместо этого посвятить время и средства проведению конференций и обсуждению уроков прошлого века. Я предположил, что мы можем дать будущим биомедицинским исследованиям новое направление, отыскав на карте старые маршруты.

Мои старшие коллеги сочли эту внезапную идею безумной. Все были уверены, что любое исследование, каким бы узконаправленным оно ни было, продвигается в верном направлении без необходимости проведения дальнейших обсуждений и что любое такое обсуждение будет препятствовать исключительно важному движению науки вперед (и неважно, куда эта сила нас заведет). В конце концов Федерация не захотела опубликовать мою статью [73], и я уступил. По их мнению, такое заявление могло бы бросить тень на Национальный институт и создать впечатление его неэффективности. Я согласился, что они правы, но, пожалуйста, помните, что это происходило 40 лет назад! В настоящий момент у нас гораздо больше научной информации, которую нужно систематизировать, перевести и использовать. О большинстве ее никто никогда даже не услышит. О многих работах забудут еще до того, как просохнут чернила, которыми их написали. И таким образом, колесо науки будет продолжать вращаться, но не вперед по земле, как шина автомобиля, а скорее как спутник на орбите наших учреждений, постоянно и бесполезно кружась.

Сегодняшние исследования и лечение должны соответствовать постоянно сужающимся рамкам. Я не сомневаюсь, что если бы можно было объединить всю силу питания в один идентифицируемый предмет, например в таблетку или процедуру, то оно получило бы гораздо больше поддержки и огласки. Между тем старые протоколы лечения, которые более 100 лет назад начала защищать местная теория, продолжают доминировать в области онкологии, несмотря на их неэффективность. В самом деле, если бы эти протоколы доказали свою действенность с самого начала, если бы результаты были «блестящими до крайности», как утверждали некоторые комментаторы, тогда мы полностью могли бы избежать так называемой войны с раком, о которой говорилось в первой главе.

Вместо этого война в самом разгаре.

Наш современный, «продвинутый» подход к лечению онкологических заболеваний провоцирует невероятные расходы и часто приводит к физическим травмам со смертельным исходом. По оценкам на 2014 год, средняя стоимость одного курса химиотерапии под надзором лечащего врача составляет около 20 000 долларов[73]. Для человека, проходящего курс химиотерапии, находясь в больнице, стоимость уже увеличивается до 26 000 долларов[74] [74]. Что еще хуже: эти расходы растут быстрее, чем средний прожиточный минимум, поэтому сегодня многим пациентам приходится делать невозможный выбор между отказом от лечения и лавиной медицинских счетов, которая грозит накрыть их с головой. Ужасно, что так много граждан такой богатой страны терпят финансовый крах из-за простого стремления остаться в живых. Я уверен, что большинство согласится со мной на этот счет. И, как мы видели, эффективность многих методов лечения в лучшем случае можно назвать весьма сомнительной. По сведениям 2004 года, предоставленным австралийско-американской исследовательской группой, которая проанализировала большой массив данных, касающихся 22 типов рака, наше «лечение» – это вовсе не лечение. Выживаемость пациентов, принимающих цитотоксические химиотерапевтические препараты, на протяжении последующих пяти лет увеличилась в среднем всего на 2,1 % [75] по сравнению с отсутствием лечения. В значительной мере это увеличение можно отнести к эффекту плацебо. И ко всему прочему, недавний отчет Европейского агентства по лекарственным средствам показал, что в период с 2009 по 2013 год большинство (57 %) разрешенных противораковых препаратов вышли на рынок без каких-либо доказательств того, что «они улучшили качество или продолжительность жизни пациентов» [76]. Тем не менее многие из них были представлены на рынке как «революционно новые препараты». Порог «качества или количества» для измерения успеха лекарственных средств не очень конкретный или строгий. Он даже не делает различий между краткосрочными и долгосрочными эффектами. Но большинство лекарств, выпущенных в течение исследуемого периода, не смогли продемонстрировать существенного преимущества. Наши «лекарства» от рака настолько ядовиты, что пациентам рекомендуется дважды смывать воду в туалете после использования его [77]. Это важно, потому что лекарство продолжает присутствовать в организме человека на протяжении примерно 48 часов после лечения и способно нанести вред здоровым людям в доме. Однако если оно может нанести вред здоровым людям, то что это «лекарство» может сделать с тяжелобольными пациентами, которые его принимают?

Если быть кратким, то, хотя прошло много десятилетий, мы так и не научились эффективно лечить рак. Мы просто «обновили» неэффективные методы лечения, применявшиеся 100 лет назад. Все потому, что мы продолжаем неправильно понимать и игнорировать питание в качестве причины возникновения онкологических заболеваний и их потенциального метода лечения.

Вспоминая альтернативы

ЦРД и исследования, обосновывающие ее, являются спорными, потому что они бросают вызов преобладающему подходу, согласно которому питание и заболевание связаны лишь частично. В предыдущих двух главах мы обсуждали данный вопрос в контексте рака, но преобладание подобного культурного подхода в той или иной мере справедливо в отношении всех болезней. Я предпочитаю обсуждать указанный феномен в разрезе онкологических заболеваний, так как основываюсь на собственном опыте в этой области и множестве данных, которые я обнаружил в Оксфорде в середине 80-х; но пусть это не смущает вас: приведенные предостережения в той же мере применимы ко всем другим заболеваниям.

Я надеюсь, мне удалось показать, что такой подход по большому счету явление сравнительно недавнее. Неопровержимого предписания, оправдывающего нашу исключительную веру в местные причины и местные методы лечения, не существует. Доказательства, полученные в начале XX века, не подтвердили обоснованность исключительной веры в теорию местных заболеваний, как и доказательства, которые имеются на сегодняшний день. Почему же тогда мы должны и дальше продолжать упорно верить в местный подход, невзирая на потери? Не пора ли наконец-то попробовать еще что-нибудь, как Уильям Ламбе предлагал еще 200 лет назад?

Питание на основе цельных растительных продуктов идет вразрез с нашими убеждениями, потому что вновь воскрешает давние дебаты о локальных и конституциональных причинах заболеваний. В настоящее время статус-кво по этому вопросу провозглашает, что любые обсуждения неуместны, но исследования в поддержку ЦРД говорят об обратном. Устанавливая связь между питанием и заболеванием, они выводят на поверхность источник давних противоречий – тот, о котором статус-кво предпочел бы и дальше не вспоминать.

Однако ЦРД бросает вызов не только плохо функционирующей лечебной системе. Она также бросает вызов нашему общепринятому пониманию «правильного» питания, в особенности ортодоксальному отношению к животному белку, на чем я остановлюсь во второй части.

Часть II

Неразбериха с питанием

Глава 4

Состояние питания

Мне нечего было предложить никому, кроме собственного замешательства.

Джек Керуак

Мне хотелось бы, чтобы проблемы, с которыми мы столкнулись, были проще и чтобы трех глав оказалось достаточно. Мне хотелось бы просто сказать: «Прекрасно! Питание играет серьезную роль в формировании заболеваний и укреплении здоровья. Давайте же просто будем придерживаться ЦРД». К сожалению, я не могу этого сделать. Точно так же как наше отношение к взаимосвязи питания и заболеваний (или ее отсутствию) связано с сомнительными историями более чем столетней давности, то же самое касается и нашего отношения к самой нутрициологии. Как противоположные точки зрения отвергаются в первом случае, точно так же они отвергаются и во втором. Это означает, что, даже если бы было повсеместно признано, что питание играет важную роль в возникновении болезней и в состоянии здоровья, многие все равно не могли бы сказать, как на самом деле выглядит оптимальное питание.

Задумайтесь о том, что вы сами знаете на этот счет, и я уверен, что вы найдете множество примеров. Практически невозможно избежать спорных, запутанных дискуссий о здоровье и питании. Наше отношение к здоровью и питанию имеет решающее значение при выборе рациона, который прямо или косвенно мы совершаем каждый день. Также мало кто станет спорить, что питание в современном мире стало довольно сложным. Неважно, предпочитаете ли вы питаться как «пещерный человек», придерживаетесь диеты с высоким содержанием жиров, веганской диеты Адама и Евы до грехопадения и открытия огня или, возможно, берете всего понемногу от популярных диет, – скорее всего, вы не раз сталкивались с проявлениями самообороны и атаками от приверженцев тех или иных методов питания. Кроме того, на наш выбор пищи влияют многочисленные этические, экологические и религиозные соображения. Как и в нашей нынешней политической ситуации, мы находимся в тупике, и чтобы выйти из данного тупика, нам необходимо кардинально изменить не только то, как мы рассуждаем о питании, но и наше отношение к здоровью и питанию в целом.

Я не раз попадал под перекрестный огонь в спорах по поводу питания просто потому, что обращал внимание на научные доказательства и предоставлял их. Хотя я и уважаю этические аргументы в пользу отказа от употребления животных в пищу, мое негативное отношение к употреблению белка животного происхождения никогда не основывалось на заботе о благополучии животных, а исключительно на доказательствах, имеющих отношение к здоровью человека. Зная это, различные активисты критиковали меня за мою позицию. Некоторые сторонники веганской или вегетарианской диеты предпочитают игнорировать или опровергать доказательства, полученные экспериментальными исследованиями на лабораторных животных, даже несмотря на то, что эти данные о здоровье совпадают с их глобальной целью: не причинять вред животным и не убивать их.

Конечно же, я столкнулся с гораздо большей критикой и проявлением раздражения от оппонентов с другой стороны дискуссии. Как сказано в предисловии, на конференции Всемирного конгресса по питанию 1989 года в Сеуле, в Южной Корее, во время моей презентации один очень влиятельный исследователь, профессор Массачусетского технологического института в области пищевых наук и питания, Вернон Янг воскликнул из рядов слушателей: «Колин, ты говоришь о вкусной еде. Не отнимай ее у нас!» Он, конечно же, имел в виду белок животного происхождения. Это была еда, которую я сам обожал в первые десятилетия своей жизни; еда, которая была источником средств к существованию моей семьи – семьи фермеров, производящих молочные продукты.

Если бы Янг раскритиковал мою презентацию с точки зрения научного подхода, это могло бы инициировать позитивный и плодотворный обмен мнениями, и, возможно, мы постепенно приблизились бы к точке Истины и Мудрости. Как оказалось, произнесенная им критика была гораздо более информативной, чем я предполагал. Она пролила свет на то, что всегда было основной проблемой нутрициологии: слишком часто она связана с оценочными суждениями о «хорошей» или «плохой» пище, которые не имеют ничего общего с научными доказательствами. Как же возникают подобные суждения? Они должны происходить из науки о питании, и в идеальном мире так бы и было, но опыт подсказывает мне обратное. Факторов, которые влияют на наше представление о том, что является «хорошей» пищей, а что – нет, очень много. Играют роль религиозные, экологические и этические соображения; социальный класс и культурные особенности – безусловные индикаторы пищевых предпочтений; а блюда, которые ассоциируются с богатством и родиной, трудно исключить, даже если существуют данные, свидетельствующие о том, что они вызывают болезни. И ко всему прочему, у каждого из нас есть любимые продукты.

Совершенно очевидно, что многие из оценочных суждений, приписываемых еде, не основаны на чистой науке, и было бы наивно предполагать, что наука всегда способна преодолеть эти суждения. Однако это обстоятельство отнюдь не остановило производство «доказательств», подкрепляющих данные суждения, поскольку, когда речь идет о мощных и популярных отраслях пищевой промышленности, недостатка в средствах для финансирования исследований, которые могли бы подкрепить их позицию, нет.

По всей видимости, Вернон Янг не считал себя плохим ученым, но он совершенно точно виновен в том, что поставил телегу (его вариант «хорошей» еды) впереди лошади (нутрициологии). И к сожалению, поскольку он и многие ему подобные заняли сходную позицию в самых влиятельных отраслях нутрициологии, мы наблюдаем катастрофические последствия. Приведу лишь один пример, иллюстрирующий крайне негативные последствия: в 2002 году Янг работал председателем подкомитета по макроэлементам Совета по пищевым продуктам и питанию (Food and Nutrition Board – FNB), который впервые отвечал за установление верхнего безопасного предела (ВБП) для пищевого белка. Они установили шокирующе высокий уровень в 35 % от общего количества потребляемых калорий – число, которое было и остается научно необоснованным, вредным для здоровья человека и, если говорить откровенно, немыслимым. Эта рекомендация, теперь широко распространенная, даже не была подтверждена какими-либо доказательствами в основной части отчета. Рекомендуемая суточная норма – оценка, впервые сделанная тем же Советом в 1943 году и с тех пор пересматриваемая каждые пять лет; оценка, которая измеряет, сколько в среднем требуется человеческому организму для поддержания оптимального здоровья – 10 % от всех калорий в форме пищевого белка.

Также, ВБП в 35 % в отношении пищевого белка практически не оправдан, так как чтобы его достичь, нужно потреблять чрезмерное количество белка животного происхождения. Разница между диетой, содержащей рекомендуемые 10 % калорий белка, и диетой, содержащей верхний предел в 35 %, с биологической точки зрения значительна. Придерживаться первой, можно питаясь исключительно растительной пищей (растения содержат не менее 8–10 % белка), а следовать второй можно только за счет практически полностью плотоядной диеты. Одобряя оба варианта, мы не поддерживаем ни один из них. В итоге рекомендации становятся бесполезными: ешьте столько белка, сколько хотите! Такое отношение дает двойной эффект: защищает промышленность и внушает потребителям чувство ложной безопасности.

Конечно, наука не так снисходительна. Наука, (о чем я буду говорить в следующих главах и о чем вы, конечно, можете прочесть более подробно в моих предыдущих книгах) совершенно ясно дает понять, что питание, содержащее 35 % белка, и питание, содержащее 10 % белка, совершенно по-разному влияют на здоровье. Доказательства убедительны:

1) риск хронических заболеваний увеличивается даже при небольшом потреблении белка животного происхождения;

2) употребление большего количества продуктов животного происхождения связано с уменьшением в рационе количества цельных растительных продуктов, защищающих от болезней;

3) необходимое потребление белка можно обеспечить при употреблении растительной пищи;

4) многочисленные биологические механизмы, обнаруженные при исследованиях на лабораторных животных, объясняют разрушительный эффект употребления большего количества пищи животного происхождения и меньшего количества растительных продуктов.

Было доказано, что увеличение потребления белка всего до 20 %, не говоря уже о 35 %, увеличивает[75] вероятность возникновения ряда серьезных проблем со здоровьем, включая рак, причем каждое последующее процентное увеличение связано с усилением реакции, это обычно называют дозозависимым эффектом [1].

Я дружу с двумя членами комитета Совета по пищевым продуктам и питанию, который и установил рекомендацию о значении верхнего предела, равного 35 %. Когда я после прочтения пресс-релиза спросил их об этом, казалось, они не знали, что комитет вообще сделал такое заключение. Один из них, Джо Родрикс, старший научный сотрудник и администратор Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), давно занимающий эту должность, изначально по понятным причинам стал защищать данные (или скорее их отсутствие), подтверждающие правильность этого предела, но в конце концов, когда я подверг их сомнению, признался мне: «Колин, я ничего не знаю о питании». Насколько я помню, он специализировался на токсикологии! Другой мой приятель из числа членов комитета, утверждал, что он ничего не слышал о рекомендованных 35 %, напечатанных в новостном пресс-релизе. Он сказал, что я, должно быть, ошибся, потому что никаких материалов на эту тему предоставлено к прочтению не было, до того как комитет завершил свою работу. Учитывая, что 35-процентный верхний предел выделен в первом предложении пресс-релиза, возникает ряд вопросов. А именно: кто автор этой вредоносной рекомендации и когда она была написана? Была ли получена поддержка от других членов комитета и насколько значительная? Лежит ли ответственность за это на руководителях Совета и насколько влиятельны были их связи с отраслью?

И да, связи с отраслью были. Председатель Совета Катберто Гарза был – если можно так выразиться, учитывая наши противоречивые отношения, – моим знакомым. Он проработал в общей сложности 12 лет на посту директора отдела диетологии в Корнелле (моей альма-матер), и на протяжении всех этих лет его доводы часто совпадали с интересами молочной промышленности. Однажды он выступал от имени Nestlé Corporation – крупнейшей пищевой компании в мире, которая играет центральную роль в молочной промышленности с момента ее основания в 1866 году [33], – на заседании Международного конгресса по питанию в Квебеке. В другой раз ему и федеральным агентствам, учредившим Консультативный комитет по диетическим рекомендациям, в котором он также занимал пост председателя, был предъявлен иск за нераскрытый конфликт интересов от Комитета врачей за ответственную медицину, который утверждал, что шесть из одиннадцати членов Совета (включая Гарзу) были связаны с молочной и яичной отраслями, что совершенно недопустимо. Руководящее учреждение не раскрыло сумму личной компенсации Гарза, которая намного превышала порог отчетности, установленный агентством[76]. Что же касается Вернона Янга, то, после того как в 2002 году он возглавил упомянутый выше подкомитет по макроэлементам Совета по продовольствию и питанию, он вошел в совет директоров Nestlé.

Эти примеры лишь очень поверхностно демонстрируют огромную степень влияния пищевой промышленности на нутрициологию. В 2018 году во время своей презентации перед Академией питания и диетологии Нью-Джерси я начал с опроса 300 присутствовавших клинических диетологов по поводу их точек зрения на верхний безопасный предел пищевого белка. Подавляющее большинство опрошенных (70–80 %) выразило одобрение и, судя по всему, приняло верхний предел, равный 35 %, который превышает научно доказанное значение более чем в три раза! И эти диетологи теперь несут ответственность за работу с населением по вопросам питания? Хоть и не преднамеренно, но многие профессионалы, действующие из лучших побуждений, удручающе дезинформированы. Можно ли их винить? Многоуважаемое и авторитетное учреждение пичкало их ложью многие годы. Еще более пугающим является тот факт, что ВБП, созданный Советом по пищевым продуктам и питанию, оказывает фундаментальное влияние на развитие государственной политики. Каждый день он наносит вред здоровью миллионов американцев, в том числе 30 миллионам школьников, участвующим в программе «Школьный обед», и восьми миллионам участников программы «Женщины, младенцы и дети»[77].

Однако я считаю, что было бы неправильным приводить данные примеры в качестве частных случаев. Поступить так означало бы недооценить масштабы и серьезность проблемы, с которой столкнулась сфера питания. Сопротивление, которое я испытывал на протяжении всей своей карьеры, а также жаркие споры о диетических предпочтениях, ставшие нормой, – показатели глубокого кризиса. Если пользоваться метафорами из медицинской сферы, то можно сказать, что эти «опухоли» не локальные по своему происхождению и лечению, а конституциональные. Как и другие примеры, они доказывают, что представления нашего общества о питании разделились, и это только увеличивает возможности для извлечения выгоды в одностороннем порядке, а наши лидеры в этой области сами являются главными эксплуататорами.

Таким образом, время, когда можно было изменить эти системы изнутри, прошло, поскольку они больше не функционируют эффективно. Мы дальше не можем сидеть сложа руки и ждать, пока они изменятся. Если бы они были способны к такому самовосстановлению, если бы процессы по-прежнему функционировали надлежащим образом, то рекомендованный ВБП 35 % для пищевого белка был бы поставлен под сомнение еще 20 лет назад. При ближайшем рассмотрении доказательств его бы отклонили как антинаучный. Причастность создателей такого ВБП к отрасли была бы предана гласности и даже подверглась бы юридической проверке. Однако такая система сдерживающих и уравновешивающих сил невозможна, когда и Совет по пищевым продуктам и питанию, и Консультативный комитет по диетическим рекомендациям Министерства сельского хозяйства США, по сути, одно и то же, как это было в случае с Гарза. Если бы американские учреждения функционировали полноценно, одному и тому же человеку никогда бы не позволили одновременно иметь обе должности: первую, занимая которую он дает рекомендации по питательным веществам (FNB), и другую, где он доносит эти рекомендации в виде руководящих принципов при составлении совокупного рациона питания, в особенности когда этот человек совсем недавно был уличен в сокрытии своих связей с молочной промышленностью.

Поощрение путаницы

Учитывая пример, приведенный выше, и многие другие примеры распространения противоречивой информации, примеры предвзятости и обмана среди профессиональных представителей сферы питания, было бы странным ожидать, что общественность будет хорошо осведомлена и здорова. А ведь рекомендации от руководящих органов, подобные описанным выше, – не единственный источник информации о питании. Помимо этого, мы получаем информацию и из различных средств массовой информации: книг о здоровом образе жизни, блогов, журналов, подкастов, рекламы. Мне кажется, что бÓльшая часть «обучения» общественности по вопросам питания происходит путем накопления противоречивой информации, но навыки для отбора и оценки поступаемой информации практически отсутствуют.

Учил ли нас кто-нибудь когда-нибудь умению распознавать достоверную информацию? Если верить перекрестному исследованию 2013 года [4], в котором с помощью анкет изучили «знания, отношение и поведение учителей Head Start[78] по вопросам питания» в Техасе, ответ будет отрицательный. Учителя Head Start являются особенно хорошими объектами для подобного исследования, потому что они работают на передовой дошкольного образования и работают с населением, имеющим низкие доходы, то есть как раз с теми, кто чаще всего борется с болезнями, вызванными неправильным питанием. Более того, центры Head Start, расположенные по всей Америке, своей приоритетной задачей считают обучение здоровому питанию. Такой подход заметен и в точке зрения самих учителей, подавляющее большинство из которых (92,7 %) согласились с утверждением: «Изучение взаимосвязи между едой и здоровьем важно». Хотя я и сомневаюсь в том, что именно они подразумевают под утверждением, что питание важно, по причинам, которые я обсуждал в первой части книги, – в результате институциональных убеждений мы как общество не до конца осознаем роль питания в формировании болезни и ее лечении, – суть тем не менее остается прежней: это люди с добрыми намерениями и желанием постичь основы правильного питания. К сожалению, более четырех из пяти учителей Head Start были либо не уверены в правильности, либо согласны с утверждением «Трудно понять, какой информации о питании доверять», и чуть менее четырех из пяти человек имели избыточный вес или страдали ожирением. По сути, большинство из них запутались в вопросах питания и их состояние здоровья подтверждает это (как и все последующие ответы респондентов на вопросы теста). Когда анкетируемым задали пять элементарных вопросов для проверки их знаний о питании (например, что содержит больше калорий: белки, углеводы или жиры?), только 3 % опрошенных правильно ответили на четыре вопроса. Ни один не ответил правильно на все пять вопросов.

Я бы сказал, что стремления и смятение учителей Head Start нормальны. Они отражают состояние современного общественного сознания, и если только мы не изменим привычный ход вещей, то и будущего. Пугающая правда заключается в том, что в игре задействовано много влиятельных сторон, которые хотели бы, чтобы такие тенденции продолжали существовать. Сбитый с толку потребитель – это доверчивый потребитель, а доверчивые потребители пополняют кошельки пищевой и фармацевтической промышленностей, а также приносят прибыль производителям пищевых добавок.

В статье 2015 года, напечатанной в Public Health, исследователь из Новой Зеландии Джанет Хук описывает, как этот же феномен применялся представителями табачной промышленности 1950-х и 1960-х годов, их «стратегия подрыва доверия к ученым, сомнения в авторитетности и мотивации и предоставления противоположных «экспертных» взглядов успешно вызвала замешательство среди курильщиков» [5]. Логика табачных компаний того времени и нынешних представителей пищевой индустрии проста: гораздо легче (и более эффективно) сбить общественность с толку, чем защищать вредный продукт.

Точно так же представители промышленности не могут убедить нас полностью перестать заботиться о нашем здоровье. Покупатели всегда будут хотеть получить информацию по улучшению личного здоровья и здоровья членов своей семьи, по крайней мере – до определенной степени. Следовательно, наилучшим вариантом для промышленности остается поощрение путаницы до тех пор, пока в итоге наш здравый смысл не будет окончательно утомлен от необходимости постоянного принятия решений. Чем больше авторов, докладчиков и гуру в области здоровья из интернета борются за ваше внимание, тем лучше для маркетинговой среды. Чем чаще различные мелкие детали, такие как фокус на некоторых питательных или фитохимических веществах, преувеличиваются, а настоящая наука подвергается искажению или лишается контекста, тем легче производителям «переупаковать» наши вредные привычки и продать их нам в виде нового, быстродействующего и простого в употреблении диетического продукта, созданного специально для нас! Частично эта проблема возникает из-за того, что предоставляемая информация может быть логичной и частично правильной, но только тогда, когда она изолирована от контекста (а часто это так не работает). В результате для простого обывателя, несведущего в тонкостях науки, бывает сложно определить, чему верить.

По всей видимости, производители понимают данный аспект человеческой психологии гораздо лучше нас самих. Они распознают когнитивные предубеждения и логические обоснования, которые преобладают, когда царит неразбериха, и полагаются на них. Об этом свидетельствуют часто повторяющиеся фразы вроде «все умрут рано или поздно» и «все может быть вредным, это зависит только от того, как ты на это смотришь» и «всего понемногу». Первое утверждение верно, но совершенно не относится к проблеме: правильное питание нужно не для того, чтобы навсегда избежать смерти, а для того, чтобы прожить счастливую, полную жизнь. Второе утверждение – ошибочный призыв к крайностям, который говорит обо всем и ни о чем конкретно. Третье же выводит принятие желаемого за действительное на новый уровень, как будто даже употребление героина может быть полезно в умеренных количествах. Что объединяет эти три высказывания – так это то, что они отражают наше смирение перед лицом огромного количества противоречивой информации о питании, укрепляют статус-кво и звучат чудесной музыкой для ушей лидеров маркетинга.

Противоречия при питании цельными растительными продуктами

Пока мы не избавимся от моделей поведения, описанных выше, наука так и продолжит топтаться на месте, пребывая в состоянии хаоса и не находя практического применения. И по мере того как мы добавляем новые термины к уже существующему у нас арсеналу (вегетарианство, веганство, плотоядность, пескетарианство[79], фрукторианство и другие), эти термины с высокой вероятностью, если принять во внимание опыт прошлых лет, будут вносить еще бóльшую неразбериху, но не ясность. «Цельные растительные продукты» – термин, который находится в опасности злоупотребления со стороны продавцов, но я бы поспорил, что его использование наиболее желательно хотя бы потому, что именно он и диета, которую представляет, нарушают тенденции, представленные в настоящей главе.

Он способствует их разрушению прежде всего потому, что бросает вызов распространенной концепции о диете как о чем-то краткосрочном, что нужно перетерпеть и пережить, с надеждой получить в результате некоторую потерю в весе. ЦРД скорее является диетическим образом жизни. Она предоставляет руководящие принципы для долгой и здоровой жизни, а не кратчайший путь к поверхностным изменениям.

Вторая, более важная, причина, по которой образ жизни с ЦРД «разрушителен», заключается в том, что он заставляет пересмотреть наши давно сложившиеся оценочные суждения о том, что считается «хорошей» едой, а что – нет. Он не осуждает многие факторы, определяющие индивидуальные диетические предпочтения, но поднимает вопросы, заставляющие задуматься о них. Я вновь вспоминаю Вернона Янга и его просьбу не отнимать у него любимые продукты, а также моего старого друга и коллегу, профессора Дика Уорнера. Воспитанный отцом-мясником, он закончил аспирантуру в Корнелле, прежде чем занять должность преподавателя в области кормления животных. Он уделял особое внимание питательным свойствам белков животного происхождения и сыграл важную роль в моей карьере, не в последнюю очередь благодаря его руководству в лице сопредседателя моего научно-консультативного комитета в аспирантуре с 1958 по 1961 год. Когда спустя 14 лет я вернулся в Корнелл на должность преподавателя, сфокусировав свое внимание на питании людей, наши интересы в отношении животного белка сильно разошлись, но наше общение, хотя и редкое, все равно продолжало оставаться дружеским.

Спустя пару лет после моего возвращения Дик пришел ко мне в офис по личному вопросу. Он перенес пару операций по шунтированию сердца и хотел узнать больше о моем исследовании. В тот период я ежегодно приглашал доктора Колдуэлла Эссельстина-младшего провести лекцию для моих студентов, на которой он рассказывал о своем клиническом опыте успешного лечения сердечников с помощью ЦРД с низким содержанием жиров, и я пригласил Дика посетить ее. Дик так и поступил и в конце концов решил внести умеренные изменения в свой рацион. Через год он снизил потребление жиров до 10–12 % от общего количества калорий и в результате этого почувствовал себя немного лучше. Он добился результата в основном за счет замены других видов мяса постной индейкой. Понимаете, он желал поправить здоровье, но совсем отказываться от мяса не хотел.

Год спустя, после посещения второй лекции доктора Эссельстина, на одной из вечеринок Дик отвел меня в сторону, чтобы обсудить то, что было у него на уме. Как человек, глубоко преданный вере, он напомнил мне пару отрывков из Ветхого Завета. Он процитировал Бытие 1:29, в котором Бог сказал: «Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам [сие] будет в пищу», но позже, после потопа смягчился в Бытие 9:3: «Все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все». Дик толковал этот второй отрывок как означающий, что он, потребляя мясо, соблюдал Божью волю.

Я никоим образом не осведомлен в религиозных вопросах, но и не умаляю веру Дика. Я знал, что Дик, помимо того что являлся лидером в своей методистской церкви, в других сферах жизни был также очень принципиальным человеком. К слову сказать, он занимал выдающуюся должность университетского омбудсмена – человека, который контролирует соблюдение прав частных лиц и помогает разрешать споры. Однажды он позвонил мне и сказал, что слышал на кампусе разговоры о некоторых моих радикальных взглядах, но хотел бы сообщить, что окажет полную поддержку и что он уважает мою верность своим принципам. Что меня больше всего поражает в этой истории, так это не его библейские изыскания, а то, как много разных факторов конкурировали за влияние на его питание: соображения о личном здоровье, научные данные и религиозные интерпретации.

Выбор Дика был очень личным, а чей не является таковым? Независимо от того, считаете ли вы, что животные были посланы на Землю для нашего пользования, отстаиваете ли вы права животных или придерживаетесь некой золотой середины, пища, которую мы едим, всегда имеет личное значение. Я понимаю и уважаю личное право и свободу выбора каждого. Выбор Дика Уорнера отличался от моего, но я вспоминаю его как доброго и заботливого человека.

Как показывает история Дика Уорнера, ЦРД «разрушительна», потому что побуждает к раздумьям. Центральную позицию в ней занимает не выбор, а сама наука, и поэтому она не может не ставить под сомнение наш выбор, пусть даже он касается довольно деликатных тем. Доказательства против животного белка – это не доказательства против вашей веры или вкусовых рецепторов, но доказательства, которые приближают нас к ясности в нутрициологии.

И я считаю, что это третья и самая важная причина того, почему ЦРД расшатывает тенденции, обсуждаемые в данной главе. В отличие от веганской диеты, которая также негативно сказывается на мясной и молочной промышленности, ЦРД грозит положить конец самой распространенной характеристике статуса-кво в питании на сегодняшний день – путанице. Благодаря своей простоте и силе подтверждающих доказательств она вносит ясность.

Возможно, эта ясность не кажется такой уж значимой, но она важна. Пока статус-кво продолжает приводить к путанице, как это происходит сейчас, погоня за ясностью будет продолжать оставаться надеждой для запутавшегося потребителя. А когда путаница стала нормой, любой шаг к ясности – это своего рода протест. Путаница, которая присутствует на всех уровнях: в работе специалистов в области питания, программе Head Start и на всех промежуточных пунктах. В значительной мере питание сбивает с толку, потому что многие из самых влиятельных деятелей и лидеров этой дисциплины сами сбиты с толку. На их интерпретацию научных данных, несомненно, влияет беспрецедентная коррупция в отрасли, но также и личные предубеждения, хотя сами предубеждения могли развиться из-за повсеместного корпоративного влияния на общественное мнение. Как и все остальное общество, профессиональные нутрициологи руководствуются широким спектром факторов, которые влияют на наши оценочные суждения о еде. Мы не менее других подвержены к проявлению защитной реакции, упрямой привязанности к определенным продуктам и противоречивым представлениям о том, что является «хорошей» пищей, а что – нет.

Таким образом, мы, профессионалы, находимся в том же запутанном положении, что и общественность.

Перефразируя: когда большинство в производственной отрасли, академических и политических кругах тянет нас по направлению к путанице, тогда все, что способствует ясности, рассматривается как прямой вызов и является спорным. А все, что переворачивает существующие концепции о «правильной» еде – столь дорогие нашему сердцу концепции, которые часто наводняют наше мышление на подсознательном уровне, – всегда будет спорным.

В области питания есть один пример, который ярче других свидетельствует о растерянности общества, нашей восприимчивости к подобным теориям и сложности осуществления перемен. Этот пример – животный белок. Подобно тому, как исследования рака прошлых лет и настоящего времени демонстрируют отсутствие связи между плохим питанием и болезнями в сознании нашего общества, пример животного белка проливает свет на путаницу в области питания в том виде, в каком мы его знаем, и сулит огромные возможности для роста.

Глава 5

Культ животного белка

Эта холодная ночь превратит нас всех в шутов и сумасшедших.

Уильям Шекспир

В 1839 году исследователи обнаружили, что собаки в лаборатории умирали, если в их еде отсутствовали определенное жизненно важное вещество [1–3]. Это было первое открытие подобного рода, если не брать в расчет кислород, и оно дало начало развитию концепции незаменимых питательных веществ – тех веществ, которые мы должны потреблять для поддержания здоровья, потому что наш организм не в состоянии их вырабатывать (например, жиры, углеводы, витамины и минералы). Открытое вещество оказалось настолько важным, что было названо протеином от греческого слова proteios, что означает «первостепенное значение». Многообещающее начало, но оно не идет ни в какое сравнение с тем, что произойдет в будущем.

Вначале голландский ученый в области органической химии Геррит Мульдер (1802–1880) описал протеин (белок) как «без сомнения, самое важное вещество из всех известных в области органики. Без него жизнь на нашей планете невозможна. Благодаря употреблению белка возможен феномен жизни» [4]. Вскоре после этого немецкий основатель агро– и органической химии Юстус фон Либих (1803–1837) описал белок как «эссенцию самой жизни». Либих, вероятно, самый выдающийся ученый-биолог за всю историю; под его началом учились 700 студентов, а учреждение, в котором он преподавал, до сих пор носит его имя. Четыре десятилетия спустя его ученик, профессор из Германии Карл фон Фойт (1831–1908), повторил его мысль, когда создал рекомендации по употреблению белка. Заслуженно обладающий огромным влиянием – о нем часто писали как о прародителе диетологии и нутрициологии, – Фойт рекомендовал питание, содержащее большие порции белка, которые значительно превышали цифры, подсказанные его исследованием. Во время этого исследования он обнаружил, что 52 грамма белка в день достаточно для поддержания хорошего здоровья, но в конце концов порекомендовал вдвое больше – 118 граммов в день, как и семь его коллег (чьи рекомендации варьировались от 100 до 134 граммов белка в день) [5, 6]. Важно отметить, что когда специалисты того времени говорили о белке в целом, на самом деле они имели в виду именно животный белок.

Итак, если вы вдруг в хорошем расположении духа, можете сделать снисхождение и позволить себе толику сомнения в отношении рекомендаций этих авторитетных экспертов. Вы можете предположить, что, возможно, они не допускали мысли о переедании и сделали такие рекомендации из лучших побуждений, в надежде, что даже те, кто будет употреблять меньше рекомендованного количества, все равно получат достаточно. Либо можете назвать вещи своими именами и заключить, что превышенные нормы в их рекомендациях были неоправданными и безрассудными (если не сказать больше – безответственными). В любом случае кажется очевидным, что они были поглощены шумихой, возникшей вокруг белка. На самом деле это неудивительно, если принять во внимание, насколько гиперболизированными были первые комментарии на тему белка. Один из студентов Фойта, Макс Рубнер (1854–1932), прославившийся своей работой по энергетическому обмену (и введением в употребление слова калория), утверждал, что белок был «сутью обмена самой цивилизации». В другом примере документы свидетельствуют, что английский медицинский советник в Индии по имени майор Маккей лучше относился к мужчинам из бенгальского племени по сравнению с другими коренными народами, потому что они потребляли больше всего белка [7]. Тех, кто потреблял меньше белка, он описывал как «слабых по натуре». В том же ключе он описал «низшие расы» мира как тех, кто не употребляет достаточное количество белка. Также поступил и Х. Х. Митчелл – влиятельный американский исследователь в области питания, который разработал стандартное уравнение для определения пищевой ценности белка животного происхождения, о чем будет рассказываться далее в этой книге [8].

Что бы ни лежало в основе такого поведения сторонников на раннем этапе, оно повлекло за собой тяжелые последствия. В конце концов, эти люди были наиболее авторитетными личностями в этой области знаний и последователей их учения великое множество. Чтобы дать вам представление о том, как далеко распространилось их влияние, рассмотрим другого студента Фойта – У. О. Этуотера (1844–1907). Этуотер основал первые программы питания Министерства сельского хозяйства США. Программы, которые до сих пор, более чем столетие спустя, оказывают влияние на работу Консультативного комитета по диетическим рекомендациям в США. Ежегодная мемориальная лекция У. О. Этуотера, которая проводится Министерством сельского хозяйства США, – одна из престижных профессиональных наград в области диетологии на сегодняшний день.

Сама по себе эта преемственность не представляет проблемы. Если бы академическая область была в состоянии развиваться, то не имело бы большого значения, существовал ли чрезмерный оптимизм в отношении белка на раннем этапе. К сожалению, эта область продемонстрировала упорную неспособность выйти за рамки раннего энтузиазма, несмотря на большое количество более поздних исследований, показывающих, что такой энтузиазм как был чрезмерным тогда, так и остается. Со времен Этуотера ученые-диетологи Министерства сельского хозяйства США, создавая программы питания во время Второй мировой войны и вплоть до наших дней, продолжают петь оды продуктам с высоким содержанием белка, особенно животного происхождения (мясу, молочным продуктам и яйцам). Опубликованная в 1943 году инструкция «Семь основных пищевых групп» давала рекомендацию ежедневно употреблять два-три стакана молока взрослым и три-четыре – детям; от трех до пяти яиц; хотя бы одну порцию мяса, сыра, рыбы или птицы; небольшие порции овощей, фруктов, цельнозернового хлеба и иногда сушеные бобы, горох или арахис [9]. Эти рекомендации в принципе не особенно отличаются от тех, что есть у нас сейчас, за исключением того, что Министерство сельского хозяйства США рекомендует еще более высокий уровень потребления диетического белка, который может быть достигнут исключительно путем повышения потребления животного белка: вспомните верхний предел в 35 %, который обсуждался в четвертой главе.

Модель чрезмерного потребления, установленная Карлом фон Фойтом и его современниками в конце 1800-х годов, не сдает своих позиций и, несмотря на последствия, не сбавляет темпа. Американцы продолжают потреблять белок в количествах, значительно превосходящих уровень, признанный необходимым для поддержания оптимального здоровья (17–18 % от объема калорий против рекомендованных 8–10 % и 5–6 %, необходимых для компенсации потерь азота). Хотя для отражения потребности в белке и рекомендаций по его употреблению использовались разные показатели (например, граммы на килограмм массы тела, граммы в день), наиболее подходящий показатель показывает долю белка от общего количества калорий, что указывает на тип используемой диеты. Следует избегать рекомендаций, называющих определенное количество: они лишь увеличивают путаницу, подразумевают изолированное и независимое воздействие белка, не видя разницы между питательным воздействием источников животного и растительного происхождения, и поощряют употребление белковых добавок.

Превосходство животного белка над растительным и другими питательными веществами уже настолько обычное явление, что стало практически маниакальным. Оно всегда у нас на уме, осознаем мы это или нет. Это объясняет, почему практически всех, кто придерживается растительной диеты, хотя бы раз спрашивали о том, откуда они получают белок, но не о любых других питательных элементах, например, таких, как B_12. Белок – это король, а белок животного происхождения – благороднейший из всех, справедливый, дисциплинированный и мужественный король, о котором мечтает каждый крестьянин. Восходя на свой трон, он повлиял на наши научные измерения, язык и законы. Мы продолжаем изворачиваться, лишь бы продолжить чрезмерное чествование животного белка, происходящее с давних пор, и рационализировать его доминирующее положение по отношению к белку растительного происхождения.

Измеряя животный белок: «качественная» дымовая завеса

Сторонники животного белка часто утверждают, что он имеет бóльшую пищевую ценность, чем растительный. Концепция пищевой ценности используется довольно часто, хотя ученые по-разному описывают, что это такое. Наиболее распространенное описание и, вероятно, то, что вы слышали при описании этой концепции, состоит в том, что белок животного происхождения «более высокого качества». Я буду использовать эти термины – «качество» и «пищевая ценность» – как взаимозаменяемые на протяжении этой главы. Но чтобы понять происхождение этого убеждения о превосходстве белка животного происхождения, нам нужно обратиться к истокам.

С первых десятилетий после открытия белка и до настоящего момента многие ученые стремились разработать объективные методы определения относительной ценности различных белков, как растительных, так и животных. Это вполне разумная цель, но на практике ее достижение оказалось глубоко ошибочным, поскольку отдавалось предпочтение методам, которые использовались в основном для повышения ценности горячо любимых нами продуктов, в особенности продуктов животного происхождения.

Самым первым и, возможно, самым элементарным из этих методов был коэффициент эффективности протеина (КЭП). КЭП пищи определяется путем деления прироста массы тела на потребление белка. Таким образом, он измеряет эффективность различных белков в стимулировании роста тела. И хотя КЭП в основном используют фермеры и исследователи в области сельского хозяйства, все же стоит его рассмотреть: он отражает, как наша одержимость в отношении белка влияет на выводы о человеческом здоровье.

Метод КЭП фокусируется на максимально возможном увеличении роста (белки с наивысшим КЭП-значением в результате приводят к наибольшему количеству продаваемого продукта и прибыли). Недостаток этого метода становится очевидным, когда речь идет о здоровье человека. Согласно этому методу, самая высокая скорость роста еще и оптимальная.

На протяжении большей части XX века более широко используемым показателем качества белка была его биологическая ценность (БЦ). Разработанная в 1924 году Х. Х. Митчеллом, профессором животноводства Университета Иллинойса [10], БЦ используется для описания доли азота, удерживаемого в организме при потреблении каждого конкретного вида белка. По сути, это измерение эффективности использования различных белков. Он предполагает, что азот, удерживаемый в организме, идет на пользу – даже сегодня это предположение не подтверждено научной литературой. Кроме того, практически невозможно игнорировать и специфическое пристрастие Х. Х. Митчелла к животному белку. Во многом, как и майор Маккей, работающий в Индии, Митчелл рассматривал потребление белка как фактор, определяющий расовый статус. Согласно одному из свидетельств, он назвал некоторые расы низшими, потому что они, по его мнению, не потребляли достаточно белка животного происхождения [8, 10]. Хотя БЦ, как и КЭП, нечасто цитируется в дискуссиях о важности белка для здоровья человека, я рассказываю о нем, потому что исторически он создал распространенное мнение о животном белке как о более значимом по сравнению с растительным.

Не так давно была разработана аминокислотная оценка (amino acid score – AAS). Чтобы понять эту единицу измерения, важно знать, что белки состоят из длинных цепочек аминокислот, совсем как бусинки на нитке. Когда человек съедает белковую пищу, организм расщепляет белки в кишечнике на отдельные аминокислоты, прежде чем после всасывания в кишечнике снова собрать их, чтобы сформировать новые белки для себя. AAS измеряет, насколько точно расположение аминокислот в различных пищевых белках соответствует расположению аминокислот, которые организм собирает для своего использования. Белки животного происхождения содержат аминокислоты, наиболее схожие с нашими по количеству и соотношению (что неудивительно, ведь мы тоже животные), тогда как белки растительного происхождения отличаются. В результате сторонники ААS предполагают, что белки в продуктах животного происхождения позволяют эффективнее их использовать, что в результате и привело к возникновению идеи о том, что они высокого качества. По большому счету они содержат набор из девяти аминокислот, которые считаются необходимыми для потребления, потому что мы не можем их синтезировать в правильных пропорциях и порядке. (Кстати, если в полной мере руководствоваться такой логикой, нам пришлось бы прийти к выводу, что белок самого высокого качества может быть получен из человеческой плоти – попробуйте подать это к столу на День благодарения!) Ввиду этого отдельные растительные белки, в которых отсутствуют одна или несколько из девяти незаменимых аминокислот, называются низкокачественными.

По своей сути, измерение качества белка методом ААS не слишком отличается от предшествующих ему методов КЭП и БЦ. Хоть он и более точный и технически впечатляющий, в конечном счете измеряет то же самое: эффективность и практичность использования. Это давнее предпочтение, отдаваемое эффективности и практичности использования, стало тенденцией, которая на каждом шагу определяла методы оценки, избираемые нами. Конечно, методов существует больше, чем три. Пищевая усвояемость белка – подкорректированный метод AAS – тоже измеряет аминокислоты, но, помимо этого, учитывает количество аминокислот, всасываемых в кровь из кишечника, по сути изменяя метод AAS путем исключения одного из уровней вариации, возникающих во время пищеварения. Кроме этого, существуют измерения азотного баланса и чистого использования белка [11]. Заниматься их описанием далее нет необходимости, потому что все они основаны на одном и том же ошибочном предположении: чем эффективнее используется белок в организме после его переваривания и всасывания в кровь, тем лучше будет результат с точки зрения здоровья и, следовательно, качество этого белка выше. Однако факт, который часто игнорируется и не вписывается в данное объяснение, заключается в том, что это предположение ничем не обосновано. Точно так же как нет причин и смысла предполагать, что более быстрый рост означает более крепкое здоровье и что большее поглощение или удержание предпочтительнее. Чтобы сделать такое предположение, нужно быть уверенными в том, что удерживаемый азот и (или) аминокислоты употребляются с пользой, но это недоказуемо.

Точно так же мы не можем сосредоточиться лишь на конкретных эффектах белка в продуктах животного происхождения, как делают подобные методы измерения. Необходимо смотреть, какое действие эта еда оказывает на здоровье человека в целом. Пища с животным белком, содержит множество других веществ, в том числе таких сомнительных, как холестерин и насыщенные жиры. В действительности, в нашей оценке ценности белка не учитываются никакие известные риски для здоровья. И неважно, что наряду с ускорением роста накопление белка в нашем организме может также ускорить рост рака, увеличить уровень холестерина в сыворотке крови и риск развития сердечно-сосудистых заболеваний. Можно было бы подумать, что, учитывая огромное количество людей, умерших или получивших инвалидность от этих заболеваний, мы могли бы применить более чуткий подход к нашей оценке качества белка, но это не так.

Даже предполагаемые преимущества белка животного происхождения могут быть истолкованы неверно. Возьмем, к примеру, рост. После того как было доказано, что высококачественный животный белок дает более высокую скорость роста у свиней и крыс, сделали вывод, что то же самое будет верно и в отношении детей. Скорее всего, так оно и есть, и, конечно, рост для детей особенно важен. Помимо того что это важная часть здоровья, быстрый рост во многих культурах во всем мире подразумевает превосходство и силу. Однако ранний темп роста тела не обязательно означает более высокий рост и физическое преимущество во взрослом возрасте. Наш максимально возможный рост более тесно связан с генетической предрасположенностью, хотя болезни в раннем детстве и другие факторы могут негативно повлиять на итоговый рост, которого достигнет человек. При отсутствии этих проблем, которые скорее характерны для бедных регионов мира, питание детей без животного белка в равной мере способствуют достижению здорового роста во взрослом возрасте. Более того, быстрый рост в детстве, вызванный высококачественными белками животного происхождения, совсем не означает, что человек будет более здоров, когда вырастет. Фактически употребление высококачественного животного белка увеличивает гормон роста, что приводит к более раннему половому созреванию, высокому уровню половых гормонов и повышенному риску рака репродуктивных органов [12–17]. Я считаю недопустимым то, что эти хорошо известные, задокументированные побочные эффекты не учитывались при оценке качества белков на протяжении стольких десятилетий.

В моей собственной исследовательской программе с экспериментами на крысах в 1970-х и 1980-х годах, которая более подробно обсуждается в девятой главе и в «Китайском исследовании», мы неоднократно устанавливали, что увеличенное потребление молочного белка казеина способствовало резкому повышению уровня гормона роста, который связывают с повышенным риском развития рака [18, 19]. В противоположность этому, увеличение уровня потребления некачественного белка пшеницы давало обратный эффект. Ввиду дефицита аминокислоты лизина белок пшеницы предотвращал развитие рака. (Мы точно знаем, что это изменение было вызвано отсутствием лизина, поскольку когда он был возвращен, рост рака возобновился до того же уровня, что и при потреблении казеина [20].) Другими словами, белки животного происхождения увеличивали рост рака, в то время как белки растительного – нет, пока его аминокислотный профиль не «улучшили» до уровня аналога животного происхождения.

Терминология животного белка

Беря за основу эти показатели питательной ценности, многие простые люди, сидящие на диетах, и медицинские специалисты местного масштаба способствуют поддержанию стереотипа о том, что белок животного происхождения высокого качества. Трудно винить их в этом. В конце концов, мы все хотели бы, чтобы качество определялось с помощью научных методов. Осознаем мы это или нет, большинство из нас ощущают уверенность и безопасность, когда показатели качества можно измерить количественно, даже в тех случаях, когда эти измерения глубоко ошибочны по своей сути. Чем точнее мы можем определить количественное значение, тем более подлинным и научно обоснованным считается результат и тем более привлекательным это выглядит для нашего общества, зацикленного на цифрах, даже в тех случаях, когда качественный анализ был бы более уместен.

Тем не менее биологическая ценность, приписываемая белку, не совсем бесполезна. Просто за более чем 100 лет неправильной интерпретации мы привыкли рассматривать ее немного неверно. Например, более низкие значения, характерные для растительного белка, кое о чем нам сообщают. Когда мы употребляем растительные белки с ограниченным составом аминокислот, наши организмы могут использовать их способом, с точки зрения биологии более им удобным. И это положительный эффект, а не недостаток, но все же мы интерпретировали низкий рост, который получаем от употребления растительных белков, как недостаток. И наоборот: мы неверно истолковали усиленное влияние белков животного происхождения как залог хорошего здоровья, а эффективность – как высокое качество. Мы снова и снова повторяем: «Чем больше, тем лучше». Мы продолжаем неверно толковать эти «ценности», хоть и знаем, что человек, придерживающийся диеты на основе растительных продуктов, в среднем реже набирает лишний вес, наименее подвержен развитию рака репродуктивных органов (среди прочих) и развитию сердечно-сосудистых заболеваний.

Я предполагаю, что эти недоразумения происходят из-за ошибочного образа мыслей и что наши идеи находят отражение и в дальнейшем формируются под влиянием вводящих в заблуждение фраз. Таким образом, чтобы отойти от этих недоразумений, было бы неплохо первым делом избавиться от этих фраз. Пока мы не в состоянии сделать это, прогресс невозможен.

Помимо примера ярлыка о высоком качестве, органы здравоохранения могут подкинуть нам еще несколько примеров того, как определенные фразы продолжают нас ограничивать. Давайте рассмотрим, к примеру, Международное агентство онкологических исследований (МАОИ) Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), которое в 2015 году назвало переработанное мясо канцерогенным, а красное мясо – возможно канцерогенным. Учитывая то, какое влияние имеет эта организация, совсем неудивительно, что это утверждение попало в новостные сводки по всему миру. Мое мнение об исследовании, которое привело к такому утверждению, несколько отличалось от мнения исследователей и того, как это преподнесли СМИ. Я менее обеспокоен канцерогенностью обработанного мяса, чем ролью, которую играют все источники животного белка в развитии рака, а также недостатком растительной пищи и взаимодействием этих факторов[80].

Я дважды читал лекции в МАОИ и могу вас заверить, что эти ученые не хотят верить в то, что питание может играть какую-либо роль в возникновении рака. Их служебная обязанность – давать оценки о возможных химических канцерогенных веществах в пище, а не о самой пище. Фактически даже это сообщение 2015 года о том, что употребление мяса может быть связано с повышенным риском развития рака, было сделано через 40–50 лет после того, как об этом впервые стало известно [21–23]. Оперативное реагирование, что уж тут сказать. Итак, я был несколько удивлен и настроен слегка скептически относительно объявления 2015 года.

Рассмотрим ситуацию в более широком контексте: в 2018 году МАОИ опубликовало обновленную информацию по тем исследованиям и напомнила общественности, что «красное мясо содержит белки, которые имеют высокую биологическую значимость, а также важные микроэлементы, такие как витамины группы В, железо… и цинк». Почему же МАОИ вдруг запело оды еде, которую они сами назвали возможно канцерогенной, в то время как все имеющиеся доказательства говорят о том, что питание без красного мяса может предоставить тот же набор питательных веществ, но только безопаснее и эффективнее? Может быть, это еще и потому, что, помимо своей давней обеспокоенности химическими канцерогенами и пренебрежения важностью питания, они не в состоянии рассмотреть ситуацию за пределами так называемой биологической ценности белков животного происхождения даже тогда, когда возникают противоречия?

Подобные противоречивые заявления – не редкость. В статье 2017 года о потреблении красного мяса и хронической болезни почек в первом предложении аннотации говорится, что «красное мясо – важный источник белка с высокой биологической ценностью», но далее следует рекомендация: «…Ограничение употребления красного мяса пациентами с хронической почечной недостаточностью (ХПН)… может замедлить прогрессирование заболевания почек» и, возможно, служит «хорошей стратегией по снижению риска возникновения заболеваний сердечно-сосудистой системы», которые часто сопровождают ХПН [24]. Все это сказано в одной аннотации! Я могу только посочувствовать тому напряжению, которое испытывают эти ученые – по всей видимости, они разрываются между данными своих открытий и давлением догмы столетней давности. Такие умственные кульбиты утомили бы кого угодно. Как и в случае с отчетом МАОИ, я вновь задаюсь вопросом: почему эти ученые продолжают придерживаться устаревшей терминологии о высокой биологической ценности?

Разве белками высокой биологической ценности не должны быть те, что можно получить из продуктов, предотвращающих и обращающих вспять[81] заболевания почек, сердечно-сосудистые болезни, которые доказуемо противораковые, а не канцерогенные? Существуют сотни отчетов различных влиятельных организаций и глубокоуважаемых исследовательских групп, которые, словно попугаи, продолжают повторять одну и ту же ошибочную песню о высоком качестве. Она прочно засела в нашем языке и еще прочнее – в наших убеждениях.

Воздействие ошибочных и выборочно используемых фраз огромно. Мы прикрываем свои вредные пищевые привычки положительными понятиями, такими как «высокая ретенция азота», «эффективность использования», «скорость роста», «эффективность производства» и «повышенная активность ферментов, которые выводят токсичные химические вещества». При этом мы игнорируем отрицательные понятия, такие как «высокий уровень холестерина», «меньший уровень работоспособности», «повышенный риск развития рака и сердечно-сосудистых заболеваний», «возрастная дегенерация кожи», «метаболический ацидоз», «образование реактивных окислительных форм» и «высокий уровень эстрогена и гормона роста в крови». Пришло время положить этому конец.

Если быть кратким: я надеюсь никогда больше не слышать фразу о высоком качестве животного белка. Давайте называть вещи своими именами: это просто миф.

Стратегия животного белка – накормить весь мир?

В дополнение к тому, что животный белок оказал влияние на методы и язык науки, он также воспользовался ошибочной политикой, проводившейся на протяжении десятилетий. По крайней мере, со времен первых рекомендаций Войта страх по поводу дефицита белка затуманивал наши суждения. Проблема даже стала обсуждаться на мировом уровне, о чем свидетельствует ряд мер в области мировой политики по здравоохранению.

В 1930-х годах впервые в научной литературе была описана тяжелая форма недоедания под названием «квашиоркор» [28]. Она тесно связана с дефицитом белка, который захватил внимание как частных лиц, так и организаций на протяжении всего последующего столетия. Спустя десятилетия после открытия квашиоркора был основан Институт питания Центральной Америки и Панамы (INCAP) для решения проблемы недоедания во всем мире, в частности для решения проблемы недоедания у детей путем обеспечения адекватного потребления белка [29]. Финансируемый фондами Форда и Рокфеллера [30] и первоначально возглавляемый, наверное, самым известным ученым второй половины XX века в области питания в мире профессором Невином Скримшоу из Массачусетского технологического института, INCAP быстро стал одним из ведущих мировых институтов в области детского питания.

Какими бы благими намерениями ни руководствовались люди и организации, участвовавшие в этом, такое внимание, уделяемое белку, продолжает оставаться спорным. Даже сам квашиоркор и его повсеместность могли быть преувеличены. Во времена моих ранних исследований о недоедании детей на Филиппинах я тоже описывал квашиоркор как белковый дефицит, пока не начал расспрашивать местных врачей, ни один из которых не мог сказать, что наблюдал явные свидетельства этой болезни. Аналогичным образом несколько других ученых поставили под сомнение необходимость фокуса на белке в отношении этого состояния [31, 32]. Тем не менее крайняя степень недоедания у детей в развивающемся мире преподносилась как свидетельство белкового дефицита [2], что только добавляло энтузиазма и усиливало настойчивость призывов к большему потреблению белка.

Считалось, что белок коровьего молока лучше всего восполняет белковый дефицит, но такой метод был признан весьма затратным [33]. В связи с этим Скримшоу и его коллеги разработали альтернативу на основе злаков, которая объединила несколько растительных белков (кукурузная, соевая, хлопковая мука и дрожжи Torula), чтобы имитировать аминокислотный профиль коровьего молока. Факт, что этот альтернативный продукт был создан на основе растительных ингредиентов, незначителен, поскольку это было сделано лишь с целью снижения затрат. INCAP не был сторонником применения цельнозерновых продуктов, скорее он выступал за использование смеси из частей растений, которая могла бы точно имитировать чудесный аминокислотный профиль коровьего молока. Продукту дали незамысловатое название INCAPARINA. За 50 лет, прошедшие с момента создания, ученые много раз тестировали и улучшали смесь, и ее использование получило невероятно широкое распространение. Совсем недавно, в 2010 году, 80 % детей в Гватемале все еще получали INCAPARINA на протяжении первого года своей жизни для предотвращения дефицита белка [34].

К сожалению, все эти усилия в большинстве своем были бесполезны. В 2010 году Рикардо Брессани, бывший директор отдела сельскохозяйственных наук и продовольствия в INCAP,[82] прокомментировал более чем 50-летнюю историю компании [33]. Хотя в отчете и присутствует похвала здоровым добавкам на основе растений, убедительных доказательств того, что INCAPARINA принесла пользу детям, страдающим от недоедания, не приводится. Осторожно говорится, что «трудно узнать точное влияние, которое INCAPARINA оказала на искоренение недоедания среди населения в целом, поскольку одновременно с этим произошли позитивные экономические изменения. Более того, было бы неразумным ожидать, что разрешение этих многогранных и сложных проблем возможно путем применения одного средства». Это примечание в конце кажется справедливым и взвешенным. И я полностью согласен с последним утверждением: ожидать простого решения (в виде протеиновых добавок) для решения сложной проблемы (широко распространенного недоедания) – абсурдная идея. Однако это лишь вновь поднимает все тот же вопрос: почему борьба с недостатком белка была основной задачей и главным объектом внимания INCAP с момента его основания?

Сказанное выше – не утверждение, что в развивающемся мире не было кризиса недоедания или что такого кризиса не существует в настоящий момент. Я лишь ставлю под сомнение наши методы борьбы с проблемой. В частности, узконаправленный фокус на белке, который увековечил миф о ценности животного белка. Благодаря таким программам, как INCAP, этот миф стал повсеместным. Помимо распространения добавок, INCAP оказал огромное влияние и на развитие профессиональных знаний в области питания. Это повлекло за собой значительные последствия: если особые профессиональные знания INCAP содержат ошибочные представления о потреблении белка, те же самые ошибочные представления будут интегрированы в профессиональные знания специалистов в области питания и здравоохранения во всем мире, независимо от того, какими благими намерениями руководствуются эти специалисты.

Я не против альтернативных интерпретаций истории животного белка и его доминирования в области питания. Тем не менее сложно поспорить с тем, что этот питательный элемент прочно и надолго завладел воображением специалистов в области питания, и я действительно имею в виду воображение, поскольку священный статус белка никоим образом не подтверждается научными данными. И если я прав в своей интерпретации, то что мы можем ожидать увидеть? Десятилетия, когда международные и внутренние программы несоразмерно сосредоточены на дефиците белка? Рекомендации в области питания, благоприятствующие несоразмерно высокому потреблению белка, как, например, 35-процентный верхний безопасный предел, установленный Советом по продовольствию и питанию, описанный в четвертой главе? Ограниченный образ мышления в академических кругах, в финансировании исследований и даже в международной помощи? Разрастание индустрии белковых добавок? Неизменный вопрос «Из чего вы получаете свой белок?» в сторону тех, кто придерживается растительного питания?

Знакомо звучит?

Моя схватка с животным белком

Я вырос на молочной ферме, где моя семья производила собственное мясо, молоко и яйца. Кроме того, я охотился, рыбачил и ставил силки, когда позволяло время. По этим причинам я понимал пристрастие к белку животного происхождения лучше, чем его могли бы понять большинство ученых в области питания. Увлечение животным белком всегда было довольно личным моментом для меня. Возможно, это просто часть моего ДНК; моя мама с гордостью говорила раньше: «Мое второе имя – Мясо». Она очень много и тяжело работала, чтобы накормить нашу семью и позаботиться о ней, и в ее понимании это означало наличие животного белка при каждом приеме пищи. Позже, когда я приехал в Корнелл, мои докторские исследования были сосредоточены на том, как улучшить производство белка животного происхождения. В общем, я был полностью погружен в эту тему, и мои убеждения всегда находились на стороне белка животного происхождения.

Я говорю о своем прошлом лишь с целью показать, как глубоко могут корениться наши убеждения о питании, насколько рано в жизни мы можем их приобрести (или, точнее сказать, насколько рано они могут оказать на нас влияние) и как просто, не задавая лишних вопросов, мы принимаем их. Меня воспитывали с верой в ценность животного белка, а позже учили принимать и разделять убеждения моих коллег из академических кругов. И хотя то, что я вырос на молочной ферме, могло дать мне небольшую фору в отношении этой пропаганды, дело было в том, что мое почтение к животному белку было слишком большим – такое случается часто. Почти всех нас растили с верой в пользу животного белка, и неважно, оправдывалось ли это питательной ценностью или просто любовью наших матерей, которые готовили еду. Эти убеждения – как сознательное, так и бессознательное, – и их последствия очевидны. Как и многие другие, я считал, что животный белок превосходит растительный по тем же причинам, что описывал выше. Я с готовностью поверил в сказку о высокой питательной ценности. Как бы мелодраматично это ни звучало, но моя прошлая жизнь зависела от этого! Куда ни посмотри, я видел множество примеров того, как эти меры и это фундаментальное убеждение в превосходстве животного белка преобладали над коллективным мышлением. Я использовал показатель БЦ в своей докторской диссертации и преподавательской деятельности, при чтении моего первого курса «Корма и кормление домашнего скота». Даже научный руководитель моей докторской диссертации был сыном человека, проработавшего всю жизнь мясником!

Моя работа на заре карьеры, во время участия в программе детского питания на Филиппинах, финансируемой Агентством международного развития Государственного департамента США, была очень похожа на вышеупомянутую работу INCAP. Подобно Скримшоу и его коллегам из Массачусетского технологического института, мы с моим старшим коллегой Чарли Энгелем искали доступную растительную альтернативу белку из коровьего молока, чтобы разрешить проблему плохого питания в раннем детстве. Изначально выбор пал на арахис. Это было до того, как стало известно, что в нем содержится сильный канцероген афлатоксин (AF), способный вызывать рак печени у лабораторных крыс [33]. Группа ученых из MIT столкнулась с той же проблемой – они экспериментировали с возможностью химического удаления AF с помощью щелочи, но это было неосуществимо.

Позже наша группа даже разработала собственную белковую добавку на основе белков из растительных продуктов, похожую на INCAPARINA, под названием NutriBun (формула доктора Энгеля).

Следует уделить особое внимание тому, что наша группа и исследователи из Массачусетского технологического института, двигались по одному пути, как в отношении исследования основ функционирования белка в лаборатории, так и в отношении роли белка в программах питания детей развивающихся стран, но в конечном счете пришли к диаметрально противоположным выводам. Обе наши команды являли собой пример более широкого обсуждения, возникшего среди международных диетологов по проблеме общемирового дефицита белка, особенно в бедных странах, которую необходимо решить. Однако, несмотря на то что наши задачи были схожими, вскоре стало совершенно ясно, что мой развивающийся интерес к белку, как к его лабораторным основам, так и к практическому применению, существенно отличается от интересов исследователей из Массачусетского технологического института.

На Филиппинах и позже дома, во время тестирования арахиса, зараженного афлатоксином [36–39], я обнаружил две вещи: кажущуюся связь между маленькими филиппинскими детьми, страдающими от рака печени, и потреблением животного белка, а также результаты исследования группы ученых в Индии, проверяющих взаимосвязь между афлатоксином, раком печени и животным белком. Благодаря такому необычному стечению обстоятельств я обнаружил доказательства неожиданной роли животного белка в развитии рака печени. Меня особенно интересовал вопрос: может ли рост раковых клеток, спровоцированный афлатоксином, ускоряться при употреблении животного белка? Вне всяких сомнений, этот вопрос затронул наш проект на Филиппинах и поставил меня в неловкое положение. Я мог либо продолжать пропагандировать такое же высокое потребление белка и выбросить эти назойливые вопросы из головы либо позволить им вести меня, куда бы они ни вели, даже если это обернулось бы пустышкой.

Я думаю, моя работа за последние 65 с лишним лет ясно показывает, какой путь я выбрал, почему и куда он меня привел. Назойливые вопросы почти всегда ведут к другим таким же еще более назойливым вопросам, и когда дело доходит до собственных предубеждений, тем важнее, чтобы эти вопросы задавались. Итак, что же я обнаружил?

В лаборатории я выяснил, что животный (но не растительный) белок резко увеличивал рост раковых клеток, использующихся в эксперименте. Я также выявил доказательства по меньшей мере 10 биологических механизмов, с помощью которых можно объяснить этот эффект животного белка, как на ранней стадии инициации рака, так и на более поздней фазе промоции. Одновременно с этим я обнаружил широкий спектр международных исследований, которые показывают линейную корреляцию между животным белком (или суррогатными питательными веществами, такими как насыщенные жиры, они чаще всего содержат животный белок) и множественными видами рака, сердечно-сосудистыми и другими хроническими заболеваниями. Далее в исследованиях с участием людей я нашел подтверждающие доказательства, которые продемонстрировали обратный эффект в развитии сердечно-сосудистых заболеваний, диабета и других заболеваний с помощью диеты, исключающей продукты, содержащие животный белок.

Некоторые из этих доказательств бросают вызов давним представлениям о том, как должны выглядеть достоверные научные данные и доказательства, и я рассмотрю эту проблему более детально в части III. Основной момент, который я хотел бы отметить здесь, заключается в следующем: в какой-то момент своей карьеры, ввиду наивности, неуклюжести или какого-то другого недостатка, я невольно подорвал самое священное, молчаливое соглашение, которое объединяет практически всех исследователей в области питания, – наше многовековое благоговение перед белком животного происхождения. Реакция сообщества на мои выводы свидетельствует о неизгладимом отпечатке, который оставил белок животного происхождения на нашем коллективном сознании.

Как я описывал ранее, один из коллег объяснил мне, что я «в корне предал» интересы исследовательского сообщества в области питания. Другой, профессор Альф Харпер, который когда-то написал очень великодушное рекомендательное письмо для моей первой профессуры в Технологическом институте Вирджинии (в то время, когда мы оба были в Массачусетском технологическом институте), распекал меня в личном письме, сказав, что я «наступил на свои же грабли». И возможно, в этом утверждении была доля правды, потому что иногда я замечал странный косой взгляд коллег или некоторый страх в их глазах, как будто у меня отсутствовала какая-то часть тела,

но об этом было известно лишь им

Стертые предшественники

Вы можете задаться вопросом, почему не возникла более серьезная критика неумеренных рекомендаций Войта и его современников, которые установили модель чрезмерного потребления, сохранившуюся по сей день. Конечно же, я не единственный в этом роде. Оказывается, некоторые представители научного сообщества уже подвергали сомнению эту догму. Дело в том, что о них попросту забыли либо они были вычеркнуты из истории.

Одним из таких исключений был Рассел Читтенден (1856–1943), профессор Йельского университета и член Национальной академии наук США. В своей первой из двух его известных книг о питании [6, 40] он цитирует выводы нескольких коллег, которые сообщали, что низкий уровень белка (20–40 граммов в день) достаточен для хорошего здоровья (если помните, Фойт с коллегами рекомендовали 100–134 грамма в день) [6].

Читтенден не только предположил, что питание с низким содержанием белка может иметь право на существование, но и в самом деле выступал за питание с низким содержанием белка в качестве средства, способного улучшить здоровье. (Поскольку под белком в то время чаще всего имели в виду белок животного происхождения, то, когда исследователи вроде Читтендена говорили о низком содержании белка, обычно речь шла о небольшом количестве белков животного происхождения).

В эксперименте с участием первокурсников Йельского университета по программе подготовки офицеров запаса Читтенден провел 15 тестов по физической подготовке и выносливости как до, так и после нескольких месяцев питания с содержанием белка (в основном растительного происхождения) менее 50 граммов в день. Результаты, в том числе и средние, представлены в таблице ниже.

Как вы можете видеть, студенты не ослабли от питания с низким содержанием белка, скорее наоборот: буквально каждый из них продемонстрировал значительное улучшение показателей.

В своем втором исследовании Читтенден пригласил принять участие спортсменов, которые уже находились в хорошей физической форме и чьи средние показатели начинались со значения 4915, близкого к окончательному баллу у первой группы. Практически любой, кто когда-либо тренировался, знает, что наиболее значительный прогресс часто наблюдается в начале тренировок, но на диете Читтендена с низким содержанием животного белка даже опытные спортсмены заметили значительное улучшение своих результатов.

Если эти результаты вас удивили – что ж, вы не одиноки. Долгое время ошибочно считалось, что для спортивных успехов и быстрого восстановления необходимо высокобелковое питание, и этот миф продолжает существовать и в наши дни. Эксперимент Читтендена доказал (и доказал более столетия назад!), что дело обстоит с точностью до наоборот. Достижение высоких результатов не требует диеты с высоким содержанием белка. Наоборот, питание с низким содержанием белка способно помочь улучшению результатов, вне зависимости от первоначального уровня физической подготовки.

Конечно, как вы можете предположить, открытия Читтендена подверглись критике со стороны некоторых его коллег. Наиболее распространенная критика заключалась в том, что его испытуемые могли бы показать еще более впечатляющие результаты, если бы придерживались высокобелковой диеты. Чтобы проверить эту гипотезу, нужно было бы провести дополнительное тестирование и получить результаты группы, соблюдающей диету с высоким содержанием белка, и потом сравнить их.

К счастью, такой тест провел другой профессор Йельского университета – Ирвин Фишер [41]. В своем исследовании он сравнил «спортсменов, привыкших к диете с высоким содержанием белка и употреблявших мясо, [со] спортсменами, привыкшими к диете с низким содержанием белка, не употреблявшими мясо». В дополнение к этим двум группам спортсменов ученый добавил третью: «люди, ведущие малоподвижный образ жизни, привыкшие к низкобелковой диете, не содержащей мяса». В группе воздерживающихся от мяса (то есть тех, кто придерживается растительной диеты) ни один из испытуемых не ел мяса в течение последних двух лет, а большинство из них придерживались такого питания на протяжении от 4 до 20 лет. Итак, какой же был результат? Результат был впечатляющим: первый же тест на выносливость показал «значительное превосходство людей, воздерживающихся от питания мясом. Даже максимальный рекорд мясоедов едва достиг значения, чуть более превышавшего среднее значение для людей, отказывающихся от мяса». В двух последующих тестах испытуемые, воздерживающиеся от употребления мяса, вновь продемонстрировали более высокие показатели.

Первый тест на выносливость: удержание рук в горизонтальном положении

* Предел выносливости.

** Почти достиг предела

† Так Фишер обозначал людей, воздержавшихся от употребления мяса, которые изредка его ели.

‡ Обозначение для спортсменов, как среди профессиональных спортсменов (из числа тех, кто ел мясо), так и среди тех, кто тренировался для себя (среди людей, отказавшихся от мяса).

Особенно примечательным было то, что даже люди, ведущие малоподвижный образ жизни, но воздерживающиеся от мяса, в своих показателях превзошли спортсменов, употребляющих мясо. Обеспокоенные тем, что роль может сыграть нечто большее, чем просто сила и выносливость, – возможно, как предполагает автор, воздержавшиеся от мяса были более заинтересованы в доказательстве своей теории, – «были приложены особые усилия, чтобы максимально активизировать спортсменов, употребляющих мясо». Фишер описывает один случай, когда «йельский бегун на длинные дистанции» соревновался бок о бок с «профессором, который следовал диете Читтендена». Несмотря на (или, возможно, из-за него) свое высокобелковое питание, бегун на длинные дистанции не мог сравниться с профессором в соревновании, где нужно было держать руки распростертыми как можно дольше: «В течение нескольких минут его руки начали дрожать, а через 8 минут 54 секунды они постепенно опустились, к его великому стыду». Между тем профессору удалось сохранить такое положение на протяжении еще 37 минут[83].

Прошло более века с момента знаковых исследований Читтендена и Фишера питания с низким содержанием белка и его влиянии на спортивные результаты. С тех пор мы получили множество других примеров, когда современные спортсмены, изменив рацион и потребляя больше цельнозерновых продуктов и меньше продуктов животного происхождения, улучшили свои показатели. В 2005 году великий гольфист Гэри Плейер попросил моего разрешения рассказать о «Китайском исследовании» на канале Golf Channel, месяц спустя после публикации книги. Преклонив колено, он просил всех жителей Америки прочитать книгу. Примерно в то же время Крис Кэмпбелл, старейший рестлер в истории, выигравший олимпийскую медаль, а также выпускник юридического факультета Корнелла, пригласил меня выступить перед олимпийской сборной США по боксу, которую он тренировал. Кэмпбелл сам был спортсменом-веганом. В начале сезона NFL 2007 года лучший нападающий всех времен, Тони Гонсалес из команды Kansas City Chiefs, позвонил мне, чтобы сказать, что он прочитал книгу, изменил свое питание и улучшил результаты. И это в преддверии его 11-го сезона! Несмотря на давление со стороны команды и официального диетолога лиги[84], Гонсалес продолжил начатое с большим успехом. В начале 2019 года он был включен в Зал славы профессионального футбола. После рекордного количества (14) участий в Кубке профессионалов (Pro Bowl), необычайно долгой 17-летней карьеры и нескольких установленных абсолютных рекордов у меня нет сомнений в том, что его его питание цельными растительными продуктами было более чем достаточным для постоянного поддержания его игры на мировом уровне.

С тех пор как эти мировые звезды обращались ко мне, большое количество спортсменов мирового класса, принявших образ жизни на основе цельных растительных продуктов и увидевших впечатляющие улучшения своих показателей, продолжали вдохновлять меня. Речь идет как о легкоатлетах, так и о спортсменах в тяжелой атлетике, в различных видах спорта по всему миру. Даже сейчас, во время работы над этой книгой, я узнал, что треть команды NFL Tennessee Titans придерживается растительного питания [42]. И наконец, более чем столетие спустя после новаторской работы Читтендена и Фишера был выпущен документальный фильм Game Changers (в России вышел в 2018 году под названием «Переломный момент»), посвященный тем же самым проблемам. Я думаю, все это можно считать доказательством того, что общественность (а особенно публика, заинтересованная в достижении высоких результатов, например спортсмены) гораздо более адаптируема и дальновидна, чем учреждения, которые не дали развиться этому дискурсу[85].

Примечательным остается тот факт, что, даже несмотря на все эти современные доказательства впечатляющих спортивных достижений, полученных благодаря растительной диете, почти никто из специалистов по диетологии не слышал о работах Читтендена или Фишера. Когда бы я ни упоминал об этом исследовании, в ответ всегда получаю недоверие. Читтенден позабыт даже выпускниками Йеля. Выдающийся доктор Бенджамин Спок, один из самых продаваемых и влиятельных авторов всех времен, чья книга «Ребенок и уход за ним» разошлась тиражом более 50 миллионов экземпляров, однажды написал мне с вопросом о Читтендене, после того как увидел мою заметку, которую я написал для нашей информационной рассылки [44]. Даже будучи студентом Йельского университета в начале 1920-х годов, олимпийским золотым призером в составе команды Йельского университета и бывшим вегетарианцем, Спок никогда не слышал о Читтендене. Он был озадачен, почему его тренер никогда не рассказывал ему и его партнерам по команде об исследовании Читтендена, которое проводилось в стенах того же кампуса. Вместо этого ему всегда советовали есть много белка, поэтому он отказался от вегетарианской диеты, на которой воспитывался. Намного позже, узнав о макробиотическом питании и прочтя мои комментарии о Читтендене, он вернулся к своей вегетарианской диете.

Читтенден продолжал работать, по большей части оставаясь незамеченным, пока не скончался в 1943 году, – тогда же, когда умер основатель Американского онкологического общества Фредерик Хоффман (см. вторую главу). Хотя эти люди избрали два совершенно разных пути, в конечном счете они пришли к одному и тому же концу: оба умерли отверженными профессионалами, неизвестными широкой общественности. По другой случайности 1943 год стал первым годом, когда Министерство сельского хозяйства Соединенных Штатов совместно с Национальной медицинской академией дало официальные рекомендации по питательным веществам, которые противоречили исследованиям обоих ученых.

На протяжении последующих 75 лет, следуя рекомендациям Министерства сельского хозяйства Соединенных Штатов от 1943 года, появились программы групп продуктов питания: Basic 7 («Основные 7»), Basic four («Основная четверка»), Food Guide Pyramid («Пирамида пищевых продуктов»), My Plate («Моя тарелка») и My Pyramid («Моя пирамида»), и теперь они называются Рекомендациями по здоровому питанию США. Эти программы отражают последовательные патерналистские усилия нашего правительства по сохранению привычек в еде, признанных здоровыми. Периодически обновляя свою подачу и терминологию, они смогли ввести потребителей в заблуждение, заставив их думать, что мы идем по прогрессивному пути. Однако, несмотря на эти незначительные различия, никакого прогресса с тех времен, когда Фойт с коллегами обозначили свою позицию в отношении белка, не было. Современные рекомендации не только позволяют, но и поощряют чрезмерное потребление белка, в частности высококачественного белка животного происхождения. До тех пор, пока ситуация не изменится, любой «прогресс» в их рекомендациях будет лишь поверхностным и неполным.

Я повторю: это просто невероятно, что почти никто никогда не слышал ни о Читтендене, ни о Хоффмане. Удивительно ли это? У них было много общего, в том числе и то, что еще при жизни к ним относились как к несуществующим призракам – так почему бы не стереть их из истории совсем? В исследованиях обоих мужчин были четко видны преимущества низкобелковой диеты, или, по крайней мере, можно сказать, что их работы были весьма провокационны и заслуживали дальнейшего исследования. В обоих случаях этого не произошло.

Групповое сознание: невидимый барьер

Мы уже успели рассмотреть, как культурные представления о животном белке оказали негативное влияние на наше отношение к определенным людям и их исследованиям, как в прошлом, так и в настоящем, а также то, какое влияние они имеют на другие виды исследований, методы, рекомендации и предположения. Неприятие альтернативных точек зрения настолько прочно укоренилось, что высказывание таковых приводит к карьерному краху. Помимо этого, мы наблюдаем большое количество преждевременных смертей и большие суммы денег, потраченных впустую. И часто все это проходит незамеченным.

Именно поэтому наше коллективное благоговение перед животным белком я называю культом: именно оно и его последствия часто остаются незамеченными. Неосведомленность, черта, присущая всем сектам, – лучшее объяснение того, почему люди с благими намерениями не протестуют против статуса-кво белков животного происхождения. Информационный поток внутри культов часто серьезно ограничен, что приводит к образованию группового мышления. Я наблюдал и испытывал такое много раз, как в области питания, так и в целом в жизни. Групповое мышление – популярный в психологии термин, это ответвление и расширение экспериментального лексикона, встречающегося в книге Джорджа Оруэлла «1984». Первоначально эта концепция была изучена в 1972 году психологом-исследователем Ирвингом Дженисом из Йельского университета, но с тех пор было проведено гораздо больше исследований по этой теме. В качестве отправной точки я хотел бы процитировать определение, предлагаемое Википедией, которое нравится мне больше:

Психологический феномен, возникающий в группе людей, внутри которой конформизм или желание социальной гармонии приводят к некорректному или нерациональному принятию решений. Члены группы пытаются минимизировать конфликт и достичь единого решения без достаточной критической оценки альтернативных точек зрения, активно пресекая отклоняющиеся мнения и изолируя себя от внешнего влияния [45].

Однако групповое мышление – это не просто следствие ограничения доступа к информации; оно вызывает дальнейшее ограничение доступа к ней. Другими словами, оно работает по принципу цикла позитивной обратной связи: чем более однородно наше мышление, тем больше вероятность, что мы ограничим поток альтернативной информации, что, в свою очередь, приведет к еще большей гомогенизации и так далее в том же ключе, пока рассматриваемая группа не станет окончательно парализованной благодаря своей неизбежной склонности к подчинению.

Неудивительно, что групповое мышление оказало «огромное влияние… в области коммуникационных исследований, политологии, менеджмента и теории организаций» [43]. Вероятно, наиболее распространенным примером этого феномена служат случаи, когда в организациях происходят скандалы: даже те, кто не замешаны напрямую, закрывают на это глаза, а проступки «скрываются в надеждах на спасение репутации организации и денег». Это происходит потому, что учреждения «вызывают эмоции. Они внушают верность. Они разработали методы активизации в случаях, когда возникают проблемы… и, что наиболее важно, вокруг них формируется сообщество, основанное на географическом расположении или каких-либо других факторах» [47].

Но иногда скандал не скрывают – чаще всего самые громкие из них находятся у всех на виду. Вот так хитро работает групповое мышление, в области питания такое происходит довольно часто. Именно благодаря этому феномену специалисты области питания категорически отказались признать проблемы, связанные с белком животного происхождения. Исследователи, работающие в этой области, просто пытаются защитить то, на чем зиждется их авторитет, и делают это любыми возможными способами. Если с самого основания группа была связана поклонением животному белку, то почему же мы ожидаем, что она признает доказательства, указывающие на противоположное?

Многие из нас интуитивно понимают принципы группового мышления. Наверное, вы можете вспомнить ситуацию из своей жизни, когда обнаружили что-то, не совсем соответствующее статусу-кво. Возможно даже, что вы высказали свое мнение, и гармония в группе, к которой вы принадлежали, была нарушена. Я знаю, поступить так бывает довольно сложно. Часто мы не осознаем силу группового мышления, влияющую на нас. Легко заметить ошибку в другой группе, но не в той, к которой принадлежим мы сами. Если предположить, что мы даже можем определить все ограничивающие установки, управляющие нашими группами, последствия озвучивания проблемы часто серьезны и неизбежны. Никому не хочется, чтобы его избегали или прозвали чудаком, и групповое мышление поглощает индивидуальное. Это происходило много раз: с вами, со мной, с критикующими местную теорию рака, с Читтенденом и Фишером и многими другими, чьи имена больше не считают значимыми, если даже раньше было по-другому. Я уверен, что пока существует человечество, групповое мышление будет и дальше влиять на многие сферы нашей жизни, часто без всякой помпы или шумихи, как ветер – невидимый, но ощутимый.

В некоторых случаях группового мышления могут быть замечены люди со злым умыслом, но я считаю, что это редкость. Чаще всего речь идет о тех, кто способен привносить перемены и думает, что знает, как лучше, но не подозревают, какие разрушительные убеждения таятся в их предвзятости. Они привыкли находиться в своем замкнутом мире и рассматривают свободу других как угрозу. Это верно в отношении непомерной чувствительности, возникающей при обсуждении животного белка. Тема настолько деликатная, что его сторонники даже готовы бороться против распространения информации, которая могла бы спасти жизни.

Несколько лет назад успех нашего некоммерческого сертификационного онлайн-курса по растительному питанию привлек внимание отдела по связям с общественностью Корнелла, который издает The Cornell Chronicle. Это университетский вестник для выпускников, отмечающий заметные достижения, произошедшие на кампусе. Я давно считал, что отдел по связям с общественностью делает прекрасную работу. В частности, они освещали нашу исследовательскую программу на протяжении более чем 40 лет. В конце 1990-х один работник этого отдела, вышедший на пенсию, сказал мне, что наше исследование было самым пропагандируемым из числа всех других, сделанных в Корнелле за этот 40-летний период, наряду с работой моего коллеги, известного астронома Карла Сагана. Так или иначе, около пяти лет назад один из старших работников, занимавшихся написанием статей в отделе, предложил мне опубликовать пресс-релиз о необычайном успехе нашего онлайн-курса (самом популярном на портале eCornell) о питании на основе растительных продуктов. Этот пресс-релиз он хотел дополнить несколькими отзывами знаменитостей, которые рекомендовали нашу книгу «Китайское исследование», а также самого президента Корнелла доктора Дэвида Скортона, бывшего вегетарианцем. К сожалению, Скортон посчитал нужным сначала проконсультироваться со своими советниками. Я уверен, что именно давление со стороны директора Отделения диетологии и деканов Колледжа сельского хозяйства и биологических наук и Колледжа экологии человека вынудило его воздержаться от участия в этом пресс-релизе и запретить его публикацию в The Cornell Chronicle.

Поймите, популярность нашего курса среди общественности на самом деле была неоднозначной новостью.

Технически The Cornell Chronicle принадлежит университету, и, учитывая это, университет имеет законные полномочия в одностороннем порядке контролировать все ее содержание (об этом мне сообщил адвокат Флойд Абрамс, выпускник Корнелльского университета и самый знаменитый американский исследователь Первой поправки) [48, 49]. Справедливо с юридической точки зрения, но какое влияние это окажет на общественность? Как им узнать о результатах наших исследований за последние 40 лет?

Пока авторитетные государственные учреждения, такие как Корнелльский университет, продолжают придерживаться молчания, которое охраняется законом, из каких источников общественность сможет узнать о новых достижениях в области исследований, совершенных там? Должны ли эти результаты печататься исключительно в профессиональных исследовательских журналах, в основном недоступных общественности? Когда возникает конфликт интересов университета и общества, окажется ли общество когда-нибудь в выигрышном положении?

До недавнего времени большинство академических исследований финансировалось американскими налогоплательщиками (в последнее время бóльшая часть этого финансирования осуществляется частным сектором). После завершения этого исследования, финансируемого государством, научная надежность его результатов тщательно оценивается коллегами, имеющими достаточную научную квалификацию, прежде чем результаты сочтут достойными публикации в профессиональных журналах. К сожалению, учитывая дороговизну подписки, львиная доля общественности никогда не будет иметь доступа к этим публикациям, и даже если бы имели его, непонятная терминология, используемая в научных работах, помешала бы большинству людей понять эти результаты. Обычные люди должны полностью полагаться на профессиональную интерпретацию результатов исследований, иначе они никогда не смогут получить информацию, за которую заплатили. Таким образом, настолько тщательный контроль информации в отношении безобидных новостей об успехе нашего онлайн-курса вызывает серьезные опасения. Какой дополнительной информацией обладает руководство Корнелльского университета, которая преобладает над профессиональными учеными, особенно в отношении исследований, финансируемых государством?

Право на свободу слова невероятно важно. Я подозреваю, что Джеймс Мэдисон[86] знал, что делает, когда первым делом провозгласил именно его! Когда свобода слова поглощает деятельность конкретного журналиста, когда она замалчивает выводы частного исследователя и обирает налогоплательщиков, оратору нужно начать задавать серьезные вопросы.

Следующие изображения сделаны в новом здании Корнелла, отведенном под изучение наук о молочной промышленности. (По иронии судьбы до ремонта в этом прекрасном здании когда-то располагался мой аспирантский кабинет.) Они подтверждают справедливость старой пословицы о том, что картинка стоит тысячи слов. Боюсь, что в этом случае она стоит больше, чем просто тысячу слов. Как бы ни было больно мне это признавать, они демонстрируют, что Корнелл ценит больше: не свободу слова, а сотрудничество с промышленностью и ее вклад.

Итак, как мы можем доверять Корнеллу и другим влиятельным академическим учреждениям в том, что они выступят в роли справедливых посредников, если исследования, финансируемые государством, угрожают промышленности? Еще больше сомнений вызывает вопрос: как можно им доверять в отношении высокопривилегированных и приоритетных отраслей, которым поручено продвигать и получать прибыль от дойной коровы всей отрасли питания – белка животного происхождения?

Глава 6

Мифы, споры и отклонения

Добрые и злые плоды наших поступков и слов будут распределяться.

Жозе Сарамаго

В этой части книги я уделил особое внимание животному белку и нашему пристрастию к нему не потому, что не существует других тем, вызывающих путаницу и непонимание в области питания, но потому, что белок в целом и животный белок в частности долгое время считали ценным питательным веществом. Он то, что я называю ведущим питательным веществом: наша оценка этого вещества в большей степени, чем любого другого, определяет выбор нашего питания и позицию государственной политики. Все дискуссии о значимости питания были искажены нашим восприятием ценности белка животного происхождения. Я не верю, что его высокая ценность обусловлена достоверными научными данными, скорее она берется из давней череды ошибок.

Основные последствия непомерного внимания к потреблению белка животного происхождения описаны в пятой главе (вводящие в заблуждение показатели качества белка, ошибочные стратегические усилия как внутри страны, так и за рубежом, а также отказ признать противоречащие исследования). В равной степени я обеспокоен и последствиями вторичного значения. Наша приверженность животному белку как ведущему питательному веществу породила множество заблуждений, о которых не упоминалось в пятой главе. Она оказала глубокое влияние на наше понимание других питательных веществ и методов, и далее я хотел бы обсудить некоторые из этих катастрофических последствий.

№ 1: Пищевой холестерин

Большинство людей считают, что потребляемый нами холестерин (пищевой холестерин) отвечает за уровень холестерина в крови (сывороточный холестерин). Следовательно, большинство считает, что пищевой холестерин – это самая главная причина сердечных заболеваний. Этим убеждениям уже около 100 лет. Общественность продолжает думать, что сердечные приступы вызывает закупорка кровеносных сосудов холестерином. Директивные органы составляли рекомендации, где обозначали максимальные уровни его потребления. Были предприняты попытки разведения животных с более низким уровнем холестерина в мясе или продуктах питания, которые они производят [1]. Наше желание решить проблему с холестерином очевидно. Пищевая и фармацевтическая индустрии были заинтересованы в поддержании этих убеждений и инвестировали сотни миллиардов долларов (а с учетом инфляции эта сумма совершенно точно составляет более триллиона) в исследования и разработку продуктов, предназначенных для минимизации вреда от холестерина. В эту сумму входят как затраты на маркетинг продуктов, снижающих уровень холестерина, так и на создание и маркетинг препаратов, снижающих его уровень. Что до научного сообщества, то более 270 тысяч статей, размещенных на сайте медицинской библиотеки PubMed, посвящены холестерину.

Тем не менее наиболее примечательные исследования по этой теме с использованием лабораторных животных были проведены в начале 1900-х годов. Эти исследования 100-летней давности показали, что продукты животного происхождения, такие как мясо, молоко и яйца, вызывают ранние признаки возникновения сердечных заболеваний и увеличивают уровень холестерина в крови [2, 3]. На протяжении последующих 10–15 лет как минимум 10 различных исследовательских групп предпринимали попытки выявить фактор, имеющийся в этих продуктах животного происхождения, который мог бы объяснить этот эффект [4, 5]. Они предполагали, что таким фактором мог быть пищевой холестерин, содержавшийся только в продуктах животного происхождения. Однако в 1920-е годы эти экспериментальные исследования на животных в общем и целом пришли к выводу, что за повышение уровня холестерина в крови отвечает скорее сам животный белок, чем пищевой холестерин. Как сказано в одном из отчетов, «увеличение уровня холестерина в крови… напрямую связано с избытком белка в пище, а не с содержанием в нем холестерина» [9]. Эти сведения, полученные экспериментальным путем, доказали, что диета с низким содержанием холестерина, но с высоким содержанием животного белка увеличит уровень холестерина в крови больше, чем диета с низким его содержанием. Несколько десятилетий спустя Ансель Киз, который был и продолжает оставаться одним из самых цитируемых и влиятельных исследователей заболеваний сердца, предположил, что «теперь совершенно ясно, что сам по себе диетический холестерин… практически не влияет на концентрацию холестерина в сыворотке крови человека» [10, 11]. И если это вас удивляет, вы не одиноки. Как уже упоминалось, многие до сих пор верят, что ежедневно потребляемый холестерин напрямую увеличивает его уровень в крови и повышает вероятность возникновения сердечно-сосудистых заболеваний.

С 1940 по 1990 год как в экспериментальных исследованиях на животных, так и в результате проведения человеческих появилось еще больше доказательств того, что животный белок выступает основной причиной сердечно-сосудистых заболеваний в гораздо большей степени, чем растительный белок или пищевой холестерин [12–21]. Пожалуй, наиболее убедительные доказательства влияния животного белка на заболевания сердца были представлены в книге, состоящей из девяти рукописей и опубликованной в 1983 году [22]. В первой из этих рукописей авторы анализируют результаты более ранних исследований и приходят к выводу, что «влияние белка на развитие и прогрессирование атеросклероза вновь получает подтверждение… основанное на наблюдениях, сделанных более 70 лет назад». К сожалению, это «вновь полученное подтверждение» не дало толчок какому-либо развитию в 1980-е годы. Исследовательское сообщество по большей части проигнорировало эти рукописи, и их содержание так никогда и не довели до общественности.

А что насчет растительного белка? Существует ли подобная связь между растительным белком и холестерином сыворотки крови? Ответ отрицательный: экспериментальные исследования, опубликованные с 1940 по 1990 год, наиболее убедительно это подтверждают. В 1941 году в ходе экспериментальных исследований на животных было установлено, что соевый белок, по сравнению с казеином – основным белком коровьего молока, снижает риск раннего атеросклероза на 70–80 % [23, 24]. Лактальбумин, еще один белок коровьего молока, по сравнению с соевым белком также повышает уровень холестерина, триглицеридов и вероятность атеросклероза [18, 25]. Даже при проведении краткосрочных исследований замена белков оказала сильное воздействие. Когда белок в рационе животных заменили соевым белком вместо казеина, снижение холестерина в крови проявилось в течение одного дня, тогда как замена сои казеином повысила уровень холестерина в крови в течение 24 часов, и такой эффект продержался не менее 20 дней [21, 26]. Спустя два года исследования в моей лаборатории показали схожее мгновенное действие: питание с высоким содержанием казеина (20 % от общего числа калорий) производило быстрый стимулирующий эффект на рост рака, а питание с низким содержанием казеина достаточно быстро давало обратный эффект на его рост. И наконец, хотя (согласно исследованиям на людях) низкожировые диеты снижают уровень холестерина в крови, все же это снижение минимально по сравнению со значительно бóльшим эффектом от замены животного белка соевым [27, 28].

Такой эффект от использования соевого белка казался необычно многообещающим. Вы могли бы подумать, что это спровоцировало споры о преимуществах питания растительным белком по сравнению с животным, поднять вопросы о теории пищевого холестерина или дискуссию о питании в более широком контексте. К сожалению, этого не произошло. Многие исследователи интерпретировали эффект соевого белка именно как специфический эффект сои, а не как возможное влияние растительной пищи в целом [14]. Скорее всего, так случилось потому, что в то время как уровень холестерина, так и частоту развития атеросклероза связывали с питанием, содержащим белок животного происхождения (хоть и не считали животный белок причиной), полагая, что это нормальная биологическая реакция организма. Если питание животным белком без раздумий принимается как нормальное, то соевый белок и его воздействие в таком случае воспринимаются как аномалия. Но что, если на самом деле все наоборот? Что, если гораздо более низкий уровень холестерина в крови и низкая заболеваемость атеросклерозом, наблюдаемые при употреблении соевого белка (и растительной пищи в целом), – истинная норма Природы? Что, если вместо того, чтобы считать соевый белок необычайно полезным, мы стали бы считать животный белок необычайно вредным?

Вместо того чтобы последовать за ходом этой мысли, исследователи не усомнились в адекватности животного белка и его негативном влиянии на человеческое здоровье. В это время промышленность занималась тем, что она умеет делать лучше всего. Компании, производящие сою, использовали эти данные о соевом белке и холестерине, чтобы закрепиться на рынке, где долгое время главенствующую роль играли продукты животного происхождения. В промежутке между 1970 и 2000 годами продукт-аутсайдер соя и ее противник-гигант молочная промышленность апеллировали каждая к своему списку утверждений о пользе для здоровья и пытались завладеть вниманием покупателей, сея все бóльшую сумятицу и непонимание. Конечно, заявления о пользе для здоровья, распространяемые производителями сои, были более научно обоснованными, но суть в том, что ни одна из отраслей не побуждала общественность задуматься о влиянии продуктов растительного и животного происхождения в более широком контексте.

Вряд ли можно считать удивительным то, что производители соевой продукции, как и других видов молока на растительной основе и аналогичных продуктов питания, которые с начала 2000-х годов были вынуждены бороться за внимание покупателя параллельно с соей и против нее, предпочли пойти этим коротким путем. Нас должно обеспокоить, что научное сообщество по-прежнему остается приверженным теории о пищевом холестерине. Слишком уж долго мы соглашались с идеей о том, что пищевой холестерин вызывает атеросклероз, не замечая множества противоречащих этому открытий. Я считаю, это связано с тем, что альтернативный взгляд на проблему повлек бы за собой коренные изменения во всей истории питания. Как уже говорилось в пятой главе, к началу XX века животный белок уже несколько десятилетий превозносился как самый важный из всех питательных веществ, в то время как исследования, ставящие под сомнение его роль в развитии болезней, были быстро забыты. Кроме того, в начале XX века появились новые аналитические методы для измерения так называемой биологической ценности [29], которые неизбежно указывали на предпочтительность пищи животного происхождения.

Что касается общественности, я думаю, что многие поддерживают теорию пищевого холестерина не только потому, что не имеют достаточных знаний, но и потому, что это позволяет им и дальше наслаждаться потреблением продуктов животного происхождения. (Я вновь вспоминаю о своем друге Дике Уорнере, о котором упоминал в четвертой главе, согласном есть еду с низким содержанием жиров, но не желавшем отказаться мяса.) Ведь если холестерин и насыщенные жиры можно легко удалить из продуктов животного происхождения, как в случае обезжиренного молока и нежирных кусков мяса, удаление белка повлечет за собой гораздо более серьезные изменения во внешнем виде и степени аппетитности вашего ужина. Например, если вы удалите белок из коровьего молока, у вас останется несъедобная эмульсия, состоящая из жира, воды и небольшого количества молочного сахара. Только представьте себя пьющим такой коктейль!

В конце концов внимание исследовательского сообщества в области питания постепенно сместилось с пищевого холестерина на жиры, особенно насыщенные. Кстати, это повышенное внимание к насыщенным жирам составляет часть моей жизни. В середине 1940-х годов каждое утро я просыпался еще до рассвета, чтобы вручную подоить двух коров и получить молоко, которое мы пили на семейной ферме (это продолжалось до тех пор, пока отец не принял решение увеличить поголовье нашего стада, и нам пришлось прибегнуть к помощи доильных аппаратов). В те времена коров ценили по родословной, количеству производимого молока и по содержанию молочных жиров в нем. Однако в конце 1940-х до отца дошли разговоры о том, что молоко с высоким содержанием жиров не так ценно, как всегда считалось. После этого мы стали оставлять часть молока для личного употребления, а остальное центрифугировать, чтобы отделить жир и сделать масло, которое по большей части тоже оставляли для себя. Обезжиренное молоко скармливали свиньям. Я до сих пор вспоминаю утомительное центрифугирование молока при помощи ручной машинки.

Оглядываясь на то время, зная то, что знаю сейчас, я уверен, что информация, доходящая до фермеров, таких как мой отец, вероятно, происходила из ранних работ Анселя Киза. В 1952 году он предположил, что «данные о питании указывают на небольшую потребность в пищевых жирах как таковых» и что существующие в то время рекомендации по употреблению от 30 до 40 % жира в рационе кого бы то ни было «может быть уменьшена… до 15–20 % от общего числа калорий… без какого-либо вреда для здоровья» [30]. Немного погодя Киз начал свое знаменитое исследование семи стран в Средиземноморье и Японии, которое подтвердило его теорию о том, что в высоком уровне холестерина в нашей крови виновны насыщенные жиры, а не холестерин [31, 32]. Хотя его выводы относительно насыщенных жиров ошибочны, учитывая то, что мы знаем сегодня (вскоре я расскажу о насыщенных жирах), его критика широко распространенных представлений о холестерине продолжает оставаться актуальной.

Тем не менее в высоком уровне холестерина в крови и связанных с ним болезнях, таких как атеросклероз, многие продолжали обвинять пищевой холестерин. Это в значительной степени поощрялось авторитетными «экспертами» в области пищевых продуктов и здравоохранения, которые до опубликования рекомендаций по питанию 2002 года устанавливали нормы потребления холестерина [33]. Делая акцент на роли пищевого холестерина в формировании болезни, мы невольно принесли в жертву миллионы жизней. Мы сохранили статус животного белка как важнейшего питательного вещества, создали совершенно новый, искусственный спрос на «полезное» мясо и молочные продукты, заложили основы для коммерческой разработки таких лекарств, как статины, снижающих уровень холестерина, и таких процедур, как стентирование, создавая ложное впечатление, что наше научное понимание развивается.

№ 2: Насыщенные жиры: козел отпущения и маневр, отвлекающий от животного белка

Когда благодаря исследованиям Анселя Киза стало известно, что употребление насыщенных жиров связано с повышением уровня холестерина в крови и развитием сердечных заболеваний [10, 34, 35], насыщенные жиры тут же окрестили плохими. И наоборот, ненасыщенные жиры, которые были связаны с более низким уровнем холестерина в крови и меньшим количеством случаев возникновения сердечных заболеваний, были названы хорошими. К сожалению, это исключительно упрощенное различие по большому счету упустило самую суть, что привело к возникновению излишней путаницы.

Прежде чем разъяснить, почему так произошло, я хотел бы кратко рассказать, что означают все эти термины. Надеюсь, вы простите меня за то, что я углубляюсь в детали на молекулярном уровне, но, думаю, это поможет обрисовать картину более детально. На диаграмме вы можете увидеть три основные категории жиров: насыщенные, ненасыщенные и транс-. Ненасыщенные жиры, в свою очередь, могут быть поделены на мононенасыщенные и полиненасыщенные.

Основное различие между насыщенными жирами (или насыщенными жирными кислотами) и ненасыщенными жирами (или ненасыщенными жирными кислотами) заключается в том, что насыщенные жиры при комнатной температуре остаются твердыми и обычно связаны с продуктами животного происхождения (например, сливочным маслом, салом), а ненасыщенные жиры при комнатной температуре остаются жидкими и обычно связаны с растительной пищей (например, кукурузным, оливковым маслами). Но если смотреть на молекулярном уровне, разница между ними заключается в их химических структурах. Все жирные кислоты, насыщенные или ненасыщенные, состоят из цепочки атомов углерода. На одном конце этой углеродной цепочки находится кислотный конец – COOH, а на другом – метильный конец CH_3-. Жирные кислоты различаются длиной их углеродной (C) цепи и типом химической связи, соединяющей атомы углерода. Большинство жирных кислот имеют четное число атомов углерода (хотя некоторые – и нечетное), их часто называют короткоцепочечными (2–6 атомов углерода), среднецепочечными (8–12 атомов углерода) или длинноцепочечными (14–24 атомов углерода). Если каждый C в цепи связан с двумя атомами водорода (H), жирная кислота считается насыщенной. И наоборот, если есть только один атом H для одной или нескольких соседних пар атомов углерода, он считается ненасыщенным (-CH = CH-). Если во всей цепи жирных кислот есть только одна ненасыщенная связь, она мононенасыщенная (например, оливковое масло); если их более одной, она полиненасыщенная (например, кукурузное масло).

Насыщенная жирная кислота

Мононенасыщенная жирная кислота

Полиненасыщенная жирная кислота

В дополнение к этому жирные кислоты часто связаны с молекулой глицерина, которая может связывать одну, две или три жирные кислоты вместе, превращаясь, таким образом, в моно-, ди– или триглицерид. В следующей модели триглицеридов каждая жирная кислота представляет собой цепочку из 10 атомов углерода: две верхние цепочки – насыщенные, а нижняя – мононенасыщенная.

Итак, как я уже сказал, когда дело касается продуктов, которые мы едим, насыщенные жиры обычно связаны с продуктами животного происхождения, а ненасыщенные – с растительной пищей. Тем не менее такое разделение в определенной степени упрощенное. В действительности было бы точнее сказать, что продукты животного происхождения имеют более высокую долю насыщенных жиров, а растительные – ненасыщенных. Пропорции насыщенных, мононенасыщенных и полиненасыщенных жирных кислот в различных пищевых продуктах и пищевых жирах представлены в таблице ниже.

Источник: Университет штата Орегон, Институт Лайнуса Полинга

Итак, почему же мы, учитывая нюансы различий между этими жирными кислотами на молекулярном уровне, так часто слышим, как ненасыщенные жиры упрощенно называют хорошими, а насыщенные – плохими? Происхождение этих названий проиллюстрировано в следующих трех диаграммах, которые показывают ассоциации из крупномасштабного международного исследования корреляции, которое стало очень влиятельным в профессиональном сообществе и среди общественности в целом [36].

Первая диаграмма показывает прямую взаимосвязь между общим потреблением жиров в рационе и скорректированными по возрасту коэффициентами смертности от рака груди (общие жиры включают как насыщенные, так и ненасыщенные жиры). На протяжении десятилетий эта связь оказывала влияние на рекомендации в области питания и здравоохранения [37–42]. Однако линейная связь показателей смертности к общим жирам (первая диаграмма) гораздо лучше объясняется в виде эффекта именно в отношении насыщенных жиров (вторая диаграмма), а для ненасыщенных жиров такая связь и вовсе отсутствует (третья диаграмма).

Учитывая это, становится понятно, что когда эти связи впервые были обнаружены, распространенная их интерпретация заключалась в том, что насыщенные жиры посчитали плохими, а ненасыщенные – хорошими, ну или по крайней мере безвредными. И хотя такая интерпретация может показаться удовлетворительной, я считаю, что она глубоко ошибочна.

Таким образом, я подхожу к самому важному моменту этого раздела. Я предполагаю, что впечатляющая связь заболевания с общим количеством жиров и насыщенными жирами может быть гораздо лучше интерпретирована как связь заболевания с белками животного происхождения, которые, так сложилось, сильно коррелируют с насыщенными жирами [43]. Существуют и другие доказательства, подтверждающие эту интерпретацию.

1. В группе, состоящей из почти 90 тысяч женщин, которых наблюдали в ходе Гарвардского исследования здоровья медсестер, риск рака груди не уменьшился, как ожидалось, когда количество пищевых жиров снизилось с 50–55 % до 20–25 % от общего количества калорий [44, 45]. Если уж на то пошло, то, как часто указывал основной автор исследования, наблюдалось небольшое увеличение риска возникновения заболевания (хоть и не значимое статистически), возможно связанное с более высокой концентрацией белка в диетах с низким содержанием жиров.

2. С точки зрения биохимии насыщенные жиры относительно инертны и, таким образом, вряд ли могут быть причиной заболевания. Во всяком случае, ненасыщенные жиры с большей вероятностью могут быть причиной возникновения заболевания. Согласно экспериментальным исследованиям на животных, ненасыщенные жиры – более биологически активны, способствуют образованию высокореактивных форм кислорода, которые содействуют возникновению рака и сердечных заболеваний, а также в большей степени, чем насыщенные жиры, провоцируют развитие рака. Например, кукурузное масло (богатое ненасыщенными жирами) в большей степени способствует развитию рака, чем кокосовое [46–48], считающееся особенным растительным маслом и содержащее более высокий уровень насыщенных жиров.

3. Как писала в 2014 году очень уважаемая группа австралийских исследователей, «прошло более пяти десятилетий с тех пор, как о насыщенных жирах впервые сообщили как об основной причине гиперхолестеринемии [высокого уровня холестерина в крови]. Насыщенные жиры признали основным этиологическим фактором развития ишемической болезни сердца и источником заболеваемости и смертности в западном мире… Несмотря на такое широко распространенное убеждение и множество эпидемиологических и интервенционных исследований, которые проводились за последние 50 лет, убедительных доказательств, устанавливающих связь между потреблением насыщенных жирных кислот и уровнем холестерина в крови, не существует… [и] механизм, с помощью которого эта [причинно-следственная связь] могла бы возникнуть все еще остается невыясненным» [49]. Это очень важный момент: убедительных эмпирических данных, показывающих, как насыщенные жиры вызывают или инициируют формирование заболеваний, таких как рак или сердечные заболевания, не существует.

4. По словам одного из австралийских авторов, которые взяты из недавнего интервью 2018 года, «по всей вероятности, сокращение потребления насыщенных жиров в рационе не оказывает положительного влияния на снижение смертности от сердечно-сосудистых и других заболеваний» [50].

5. Существуют и другие объяснения «влияния жиров». К примеру, в исследовании 1979 года на людях питание с низким содержанием жиров минимально снижало уровень холестерина в сыворотке крови по сравнению с диетой с низким содержанием жиров и соевым белком [27, 51]. Иначе говоря, исключение животного белка имело более выраженный эффект.

Несмотря на наше неполное понимание того, как насыщенные жиры могут вызвать заболевания, мы вели с ними войну на протяжении десятилетий. Почему? Я предполагаю, что такое положение было удобным для того, чтобы мы не обратились с обвинениями к истинной причине – пище, содержащей белок животного происхождения. Как я уже отмечал выше, насыщенные жиры не обладают особой химической реактивностью, а это свойство необходимо, чтобы вызывать заболевание или инициировать события, способствующие его возникновению.

Слабые доказательства сомнительного содержания, подтверждающие гипотезу о том, что общие и насыщенные жиры (наряду с холестерином) служат причиной возникновения болезни, вызывают путаницу. Многие ярые поклонники употребления мяса указывают на реально существующие изъяны в этих доказательствах, аргументируя тем, что насыщенные жиры не так уж плохи (научно обосновано), но затем они перескакивают к заключению о том, что продукты животного происхождения, часто идентифицируемые с насыщенными жирами, соответственно, тоже не должны быть такими уж вредными (научно не обосновано). И хотя насыщенные жиры не настолько плохи, как многие считают, они все же связаны с болезнями. Причина, которую слишком часто игнорируют, в том, что насыщенные жиры – отличный заменитель животного белка. Обвиняя только заменитель, мы полностью упускаем из виду более широкую картину: продукты, содержащие животные белки, которые потребляет население западных стран, в большинстве случаев выступают определяющим фактором при развитии рака и сердечных заболеваний.

В отличие от насыщенных жиров, существует множество биохимических механизмов, связывающих потребление животного белка с этими заболеваниями. В отличие от насыщенных жиров, животный белок не инертен биологически, скорее наоборот: было доказано, что повышенное употребление животного белка увеличивает свободнорадикальное окисление, активность гормонов роста и многое другое. Также очень важно, что, в отличие от насыщенных жиров, животный белок нельзя удалить из продуктов животного происхождения.

№ 3: Трансжиры, Омега-3s и Омега-6s

Подобно тому, как насыщенные жиры несправедливо клеймили плохими, так и ненасыщенные жиры несправедливо провозгласили хорошими. Это ошибочное утверждение – прямое следствие нашего игнорирования разрушительного воздействия от употребления белков животного происхождения, что порождает целый ряд новых проблем.

Одна из таких проблем – трансжиры. Когда стало очевидно, что употребление ненасыщенных жиров связано с меньшим потреблением холестерина и меньшей вероятностью возникновения заболеваний сердца, все захотели заменить «плохие» насыщенные жиры продуктов животного происхождения «хорошими» жирами продуктов растительного происхождения. Однако заменить насыщенные жиры цельными источниками ненасыщенных жиров непросто. Толченый лесной орех не заменит масло, которое легко размазать по куску хлеба. То же самое можно сказать и о так называемых хороших маслах, извлеченных из растений (не говоря уже о том, что преимущества ненасыщенных жиров проявляются только при употреблении в пищу цельных растительных продуктов, а не в виде изолированных масел). В конце концов проблему решили: если пропускать водород через масло (с катализатором) для насыщения его двойных связей атомами водорода, по крайней мере частично, растительные масла могут затвердевать и их консистенция становится удобной для намазывания (вспомним, например, олеомаргарин фирмы Crisco). Таким образом, «хорошие» жиры стали более удобными в использовании. Они могли быть либо жидкими, либо твердыми, в зависимости от предпочтений потребителей, и даже могли подойти тем, кто предпочитал удобство сливочного масла.

Однако такое искусственное насыщение имеет в себе ряд проблем. Во время насыщения атомы водорода не выстраиваются так идеально, как в природе, и небольшое, но значимое количество атомов водорода присоединяется к противоположным сторонам цепи жирных кислот, создавая так называемые трансжиры. Если говорить вкратце, позже стало очевидно, что трансжиры значительно увеличивают риск заболеваний, особенно болезней сердца, и регулирующие органы начали прилагать значительные усилия, чтобы не допустить их распространения на рынке.

Этот пример хорошо иллюстрирует как привлекательность технических решений, которые мы стремимся применять с большой готовностью, вместо того чтобы обращать внимание на задумки самой Природы, так и частую неполноценность этих решений. Мы хотели заменить наши «плохие» жиры «хорошими», что было понятным, хоть и ошибочным желанием, но химически преобразовать «хорошие» жиры, чтобы сделать их более привычными или универсальными, было совершенно нелогичным поступком. Кроме того, ненасыщенные жиры гораздо более сложны по своей структуре, чем предполагалось в ранних корреляционных исследованиях. Разумеется, мы не должны воспринимать их как исключительно полезные, не придавая значения контексту, особенно с точки зрения различных уровней общего количества жиров.

Одним из наиболее важных изменений в отношении наших исследований ненасыщенных жиров стало фокусирование внимания на двух наиболее известных типах жирных кислот – омега-3 и омега-6. Один из моих аспирантов провел дальнейшие исследования способности этих жиров вносить изменения в течение рака поджелудочной железы, и его результаты были опубликованы и размещены на обложке журнала Национального института онкологии [52, 53]. Если говорить кратко, исследования показали, что жиры омега-3 подавляют рост рака, в то время как омега-6 способствуют его росту. Оба эти результата соответствуют результатам, полученным во время других, более поздних исследований, которые, соответственно, подтвердили противовоспалительные и воспалительные свойства этих жиров.

Все это подводит нас к вопросу: как эта информация об омега-жирах может быть полезна при обсуждении темы ненасыщенных жиров? И вновь я считаю, что некоторая информация о биохимических уровнях могла бы быть полезной. Омега-3 и омега-6 жирные кислоты (также известные как n-3 и n-6 или альфа-линоленовая кислота, ALA и линолевая кислота, LA, соответственно) при правильном балансе необходимы для здорового функционирования организма. Наш организм не в состоянии воспроизводить их, поэтому мы должны получать их с пищей. Обозначения «омега-3» и «омега-6» относятся к размещению их двойных связей в молекуле жирной кислоты, которое мы обсуждали ранее, считая от метильного конца молекулы (CH_3, слева на диаграмме ниже).

Каким бы незначительным ни казалось на первый взгляд, но положение двойной связи имеет большое значение: жирные кислоты омега-6 провоспалительные (способны вызывать такие хронические заболевания, как болезни сердца), в то время как жирные кислоты омега-3 – противовоспалительные (способны подавлять эти заболевания). Исследования, проводившиеся на протяжении десятилетий, установили, что эти омега-жиры действуют посредством множества механизмов и вызывают различные последствия для здоровья. Хоть это и неудивительно, но, к сожалению, данное пользующееся популярностью разделение между противовоспалительной омегой-3 и провоспалительной омегой-6 слишком упрощенно. Об этих питательные веществах часто говорят, но достаточно запутанно и противоречиво, чаще всего потому, что их обсуждают так, словно они действуют независимо друг от друга.

Существует несколько причин для путаницы, связанной с жирными кислотами омега-3 и омега-6. Во-первых, и это, вероятно, наиболее важно, эти питательные вещества в цельных продуктах ведут себя иначе, чем в добавках. Несмотря на огромную пропаганду со стороны маркетологов, наука придерживается предельно четкой позиции: они не действуют независимо (то есть в форме добавок) для поддержания здоровья в долгосрочной перспективе. Один отчет, опубликованный в 2018 году, и «самая обширная на сегодняшний день систематическая оценка воздействия n-3 жиров на здоровье сердечно-сосудистой системы… пришел к выводу, что добавки омега-3 не работают» [54]. Однако добавки омега-3, как и любые другие, достаточно легко продавать. Многие покупатели хотели бы верить в их эффективность, поскольку куда легче проглотить таблетку, чем привнести изменения в свое питание, которые могли бы действительно обеспечить хорошее здоровье. Вторая причина путаницы, связанной с жирными кислотами омега-3 и омега-6, заключается в том, что при их обсуждении часто игнорируются квалифицирующие условия (например, различные количества других питательных веществ в тестируемой диете), которые влияют на функцию этих питательных веществ. И в-третьих, как омега-3, так и омега-6 жирные кислоты метаболизируются в отдельные совокупности химических продуктов, которые поддерживают противовоспалительные и провоспалительные функции этих жирных кислот. Соответственно, и не всегда понятно, какой из этих продуктов (метаболитов) оказывает влияние, поскольку внутренние клеточные условия меняются постоянно. Все эти причины для путаницы имеют нечто важное и общее друг с другом: они игнорируют биологический контекст.

Баланс жиров омега-3 и омега-6 в организме, выраженный в виде пропорции, гораздо более важен, чем потребление определенных количеств любого из жиров по отдельности, потому что, как уже говорилось ранее, именно баланс имеет наибольшее значение. Я впечатлен исследованием доктора Артемис Симополус, которая приводит убедительные доказательства важности этого баланса [55, 56]. Наиболее очевидная причина для переосмысления хода дискуссии на тему омеги-3, омеги-6 и смещения внимания в сторону их баланса, а не индивидуального потребления этих жирных кислот, заключается в том, что подчеркивается их взаимозависимость. Такой подход принимает во внимание тот факт, что эффекты, получаемые от потребляемых питательных веществ, – это результат множества механизмов, синхронно действующих в организме. Это можно считать уникальным отклонением от повсеместно принятого подхода к исследованиям в области питания.

Когда мы рассматриваем потребление жиров с этой точки зрения, становится очевидной радикальная перемена в нашем питании, произошедшая в XX веке. Соотношение омега-6: омега-3 увеличилось с эволюционно низкого уровня 1: 1 до 20: 1 или даже выше на сегодняшний день [55]. Это иллюстрирует значительный сдвиг в потреблении пищи, которая содержит больше омеги-6, чем омеги-3. Последствия такого сдвига с биологической точки зрения хорошо задокументированы и включают такие проявления, как повышенная вязкость крови, спазм и сужение сосудов при сердечных заболеваниях, а также изменения во многих других механизмах, которые способствуют развитию диабета, ожирения и рака [55].

Как же получилось, что у нас сложилось такое провоспалительное питание? Один из факторов – рост промышленного животноводства. Для максимального ускорения роста и производства на промышленных фермах животных кормят зерновыми, особенно кукурузой, которая содержит большое количество омега-6 жирных кислот [57]. В результате концентрация омеги-6 в тканях этих животных намного выше, чем у пастбищного скота или диких животных, которых ловили в прошлом. Ситуация, конечно, усугубляется еще и увеличением количества потребляемых нами продуктов животного происхождения. Когда мясо, молоко и яйца промышленного производства прочно вошли в нашу жизнь, они привнесли в нее и более высокие концентрации омега-6 жирных кислот. Иначе говоря, чрезмерное потребление высококачественного животного белка очень резко и в негативную сторону исказило соотношение омеги-6 и омеги-3.

Другое объяснение изменения соотношения омеги-6 и омеги-3 связано с превращением исходной жирной кислоты омега-3 (ALА) в ее биологически активные метаболиты (EPA и DHA). Задача превращения ALА в EPA, а затем EPA в DHA требует активной деятельности определенного фермента. Однако, согласно имеющимся доказательствам, сложность заключается в том, что жирные кислоты омега-6 конкурируют за активность того же фермента. Это означает, что, если в организме уже и так повышена концентрация жирных кислот омега-6, преобразование жирных кислот омега-3 в их биологически активные метаболиты будет ограниченно, что усугубляет проблему еще больше.

Третья и, возможно, самая важная причина, объясняющая изменение этого соотношения, – возросшее потребление добавленных масел. Как можно увидеть из диаграммы, приведенной ниже, большинство добавленных масел, за исключением льняного, содержат большие пропорции омега-6 жирных кислот. Эти масла подвержены окислению, вызывают воспаления и в нашу эпоху быстрой еды распространены повсеместно. Именно поэтому полиненасыщенные жирные кислоты при употреблении в виде добавленных масел нельзя назвать хорошими и рассматривать их с такой позиции. Вы можете вспомнить этот нюанс из раздела о насыщенных жирах: в экспериментальных условиях ненасыщенные жиры, используемые в виде добавленных масел, способствуют развитию рака и других хронических, дегенеративных заболеваний с большей степенью, чем относительно инертные насыщенные жиры [46–48]. (Обратите внимание, что на этой диаграмме также показаны жирные кислоты омега-9, содержащие только одну двойную связь.)

Источник: Корпорация POS Pilot Plant

Хорошая новость в том, что полиненасыщенные жиры в составе цельных продуктов ведут себя иначе, чем когда их извлекают из растений и разливают в бутылки. Цельные продукты обладают множеством антиоксидантных особенностей (антиоксиданты, минералы) и таким образом способны минимизировать ущерб от свободных радикалов, который мог бы возникнуть при изолированном употреблении этих масел. Чтобы минимизировать риск развития сердечных заболеваний, рака, ожирения и связанных с ним хронических заболеваний, следует избегать употребления изолированных масел. В то же время цельные растительные продукты, содержащие эти жиры (орехи, семена, авокадо и т. д.), при умеренном употреблении довольно полезны. Например, согласно огромному объединенному анализу 15 исследований по употреблению орехов (355 тысяч субъектов, 3,8 миллиона человеко-лет), одна порция орехов в неделю/день привела к снижению смертности от различных причин на 4/27 %, от сердечно-сосудистых заболеваний – на 7/39 % соответственно. Смертность от онкологии снизилась на 14 % [58]. Общий итог 14 исследований, подведенный в 2017 году, показал, что употребление орехов было связано с более низкими рисками сердечно-сосудистых заболеваний, гипертонии и уровнем общего холестерина в крови [59].

Я понимаю, что в этом и прошлом разделах книги представил вашему вниманию значительный объем информации, в том числе специфические детали, относящиеся к молекулярному составу и функциям. Если какие-то из них показались непонятными, пожалуйста, не беспокойтесь. Представить такую сложную тему в настолько сжатом виде практически невозможно. Тем не менее можно подвести следующий итог. Проблема влияния пищевых жиров на сердечные заболевания, рак и другие болезни, распространенные на Западе, завладела умами ученых в 1950-х и с тех пор к ней относились как к одной из приоритетных исследовательских тем [31, 60–65]. Предполагаемая роль пищевых жиров в возникновении этих заболеваний изначально обсуждалась с точки зрения общего количества пищевых жиров, потребляемых в пищу. Затем фокус обсуждения сместился с количества на тип жиров, и насыщенные жиры в особенности, поскольку они привлекли внимание как плохие жиры. Однако предположение о том, что насыщенные жиры повышают уровень холестерина в крови и увеличивают риск возникновения сердечных заболеваний, вызвало серьезную критику; как было доказано, «не существует убедительных доказательств связи между потреблением насыщенных жирных кислот и уровнем холестерина в крови» [49]. В результате возник интерес к различным типам ненасыщенных жиров [66, 67]. Исследования последних двух десятилетий все больше и больше сосредоточивались на влиянии полиненасыщенных жиров омега-3 и омега-6 [49, 55].

Такое сосредоточение на жирах способствовало полному игнорированию воздействия животного белка. Фактически наша озабоченность жирами – следствие отказа обращать внимание на белки животного происхождения. Отвлеченные обсуждением того, может ли общее количество жиров повлиять на возникновение заболевания и всегда ли насыщенные жиры вредны, мы игнорировали связанные с ними продукты животного происхождения и белок, который они содержат. Таким же образом, отвлеченные обсуждением пользы ненасыщенных жиров, особенно омега-3, мы в значительной степени игнорировали их полезные для здоровья свойства в цельных растительных продуктах, безоговорочно одобряя потребление масел, которые на самом деле не такие уж полезные.

Если учесть нежелание обсуждать белки животного происхождения, стоит ли удивляться тому, что общественность растеряна в отношении жиров? Или тому, что мы прибегаем к использованию таких упрощенных доводов, как «хорошие жиры – плохие жиры»? У многих от отчаяния просто опускаются руки, и они продолжают есть то, что им больше всего нравится. А чтобы отогнать тревожные мысли, они покупают добавки омега-3 и надеются на лучшее. Я ничего не могу с собой поделать, но продолжаю опасаться за здоровье этих людей и нашего общества в целом, если такие тенденции продолжат существовать. Я предлагаю, простой, но всеобъемлющий и действенный метод борьбы с искажением фактов и растерянностью общественности. Если нацелиться на выяснение точной причины болезней сердца и других хронических метаболических заболеваний, а не на рассмотрение более широкого контекста в питании, то окажется, что животный белок – наш самый верный враг. И не потому, что в заболеваниях сердца виноват лишь только животный белок, но потому, что при его повышенном потреблении снижается доля цельных растительных продуктов, обладающих защитными для сердца свойствами. Потребление животного белка связано со многими механизмами, оказывающими неблагоприятное воздействие на течение некоторых заболеваний (например, сердечно-сосудистых, диабета, рака и других болезней, характерных для людей старшего возраста). Он 1) увеличивает окисление свободных радикалов [68–70], 2) изменяет активность гормона надпочечников (увеличивает эстроген и тестостерон) [71], 3) вызывает метаболический ацидоз (снижение pH тела), 4) повышает активность гормона роста (клетки делятся чаще) и 5) сводит к минимуму активность антиоксидантов. Добавьте к этому аналогичный набор механизмов, возникающих в результате снижения потребления пищи растительного происхождения, и станет ясно, что решение употреблять в пищу животные белки несет гораздо больше последствий, чем любая конкретная рекомендация по отношению к жирам. Мы не сможем противостоять этому до тех пор, пока не перестанем цепляться за миф о высоком качестве животного белка.

Побочные эффекты, помимо питания

Помимо возрастающего непонимания обществом исследований в области питания, отказ признать роль животного белка в возникновении болезней имеет и другие последствия, и с моей стороны было бы упущением не упомянуть о них.

Путаница в причинах рака

Первая и самая очевидная причина уже детально обсуждалась в части I: мы игнорировали роль питания в предотвращении и лечении рака, как и влияние плохого питания (усугубляемого потреблением животного белка) на его стимуляцию. Вместо того чтобы сфокусироваться на питании, исследователи в области онкологии уделяют внимание химическим канцерогенам из окружающей среды, вызывающим мутации. На протяжении многих лет эта общепринятая точка зрения оказывала на меня некоторое влияние. В начале карьеры я участвовал в активной программе лабораторных исследований, финансируемой Национальным институтом здравоохранения, в рамках которой изучалась роль сильнодействующего канцерогена афлатоксина (AF) в возникновении первичного рака печени у людей. Химическая структура [72] и исключительная сила воздействия токсина [73] были впоследствии установлены двумя группами исследователей из Массачусетского технологического института и моей лабораторией [74, 75]. Позднее я опубликовал обзор метаболизма и токсичности афлатоксина [76], создал на Филиппинах лабораторию для его тестирования в продуктах питания [77] и разработал новую процедуру для тестирования потребления афлатоксина детьми путем измерения их метаболитов в моче [78]. В 1980 году меня даже пригласили написать статью о химических канцерогенных веществах и раке [79] в журнале Федерации американских обществ экспериментальной биологии и медицины, крупнейшего в своем роде профессионального общества биомедицинских исследований.

Разумеется, моя приверженность общепринятым взглядам в отношении канцерогенов из окружающей среды и рака изменилась, когда я обнаружил экспериментальные исследования на животных и несколько корреляционных исследований питания и рака в человеческих популяциях, показавших, что пищевой белок может играть гораздо более существенную роль, чем предполагалось ранее [80, 81]. Во время нашего масштабного исследования рака у людей в сельских районах Китая [82] в 1983–1984 годах воздействие афлатоксина регистрировалось тремя различными способами, но ни один из них не имел существенной связи со смертностью от рака печени [83]. Напротив, основными причинами смерти от рака печени были хроническая инфекция вирусом гепатита В и потребление продуктов, содержащих животный белок [82]. Связь с животным белком прослеживалась достаточно хорошо даже при его потреблении в количествах, считающихся очень низкими для представителей западных стран. Это указывает на то, что потребление животного белка должно не просто сократить, а по возможности исключить полностью.

С тех пор как я впервые усомнился в предполагаемой связи между раком и химическими веществами из окружающей среды, такими как афлатоксин, прошли десятилетия. Сейчас я верю, что питание оказывает гораздо более значительное влияние на развитие рака, чем мутации генов, вызванные химическими веществами из окружающей среды [84]. Тем не менее общепринятая теория о влиянии химических веществ из окружающей среды для большинства представителей научного сообщества и широкой общественности остается неприкосновенной. Две эти теории, питания и генной мутации, предлагают существенно разные подходы к предотвращению и лечению рака, формируя наши взгляды. В то время как теория питания предполагает, что пища может влиять на возникновение и последующее развитие генных мутаций, даже после того, как те уже произошли, теория генных мутаций считает, что необходим постоянный поиск агентов, вызывающих рак, считая, что мы бессильны что-либо сделать после того, как мутации произошли.

На мой взгляд, теория генных мутаций построена на чрезвычайно упрощенном, поверхностном и разрушительном понимании их причин. Мутация происходит тогда, когда химическое вещество или какой-либо иной фактор (называемый мутагеном) необратимо повреждает ДНК клетки, что влияет на функционирование генов. Когда мутировавшая клетка делится, производя дочерние клетки, это повреждение ДНК передается новым клеткам. Считается, что вероятность обратной мутации, которая могла бы повернуть вспять ее курс, крайне мала.

Тем не менее в природе существуют как минимум два механизма, способные сдерживать этот процесс. Первый восстанавливает первоначальное повреждение ДНК до того момента, когда клетка начинает делиться, но иногда так случается, что этот процесс не успевает произойти вовремя, и поврежденная ДНК передается дочерним клеткам. К счастью, у Природы есть еще один козырь в рукаве: она задействует иммунную систему для производства «естественных клеток-убийц», обладающих сверхъестественной способностью избирательно распознавать и уничтожать эти недавно мутировавшие клетки, прежде чем они переродятся в рак (или какое-либо другое заболевание).

Конечно, эти меры несовершенны. Если клеточная среда плодородна для деления и роста клеток, как, например, при потреблении животного белка, в конечном счете миллионы клеток накапливаются и образуют рак, несмотря на работу этих механизмов. (Я изучил этот вопрос по большей части во время проведения онкологических исследований, но убежден, что подобный процесс применим в отношении многих заболеваний, в то время как в организме есть механизмы, которые при правильном питании эффективны в борьбе с заболеваниями. Плохое питание тормозит или подавляет эти механизмы.) К сожалению, вместо того чтобы сосредоточить внимание на усилении естественных механизмов организма для борьбы с мутациями или на изменении поведения людей, способствующем делению клеток, онкологические исследовательские сообщества концентрируют буквально все свое внимание и ресурсы на мутагенах, вызывающих рак.

Онкологическое исследовательское сообщество, финансируемое сотнями миллиардов долларов и убежденное в том, что мутации клеток не способны самокорректироваться, допускают еще одну ключевую ошибку: их работа основывается на предпосылке о том, что удержание этих химических веществ под контролем способно предотвратить рак. Действительность же куда более сложна, и то, что мы фокусируем внимание исключительно на мутагенных химикатах, ставит нас в очень невыгодное положение. Эти химикаты – пестициды, гербициды, промышленные химикаты, пищевые добавки и тому подобное – очень разнятся по своим химическим и биологическим свойствам [85, 86] и, соответственно, могут вызывать широкий спектр непредсказуемых токсических воздействий и заболеваний. Не все химикаты, провоцирующие мутации, вызывают рак. В то же время рак могут вызывать не только мутагены. Различные немутагенные продукты питания, химические смеси и процедуры также были классифицированы как канцерогены [87, 88]. Более того, тысячи мутаций, даже сотни тысяч, возникают в ходе нормального деления в каждой индивидуальной клетке! Определение того, какие из них на самом деле вызывают рак, задача не из легких, и, конечно, она исключает тот факт, что в выражении этих мутаций играют роль и другие факторы, как мы видели ранее. Несмотря на все эти сложности, убеждение, что термины мутаген и канцероген практически взаимозаменяемы, стало широко распространенным, что приводит к путанице и неправильной расстановке приоритетов в научно-исследовательской политике.

Наша зацикленность на идее о том, что рак в основном зависит от мутаций, которые после возникновения неумолимо продолжают развиваться, обосновывают исключительное внимание к тестированию химикатов из окружающей среды на их способность вызывать рак. Считается, что количество химикатов, подлежащих тестированию, огромно. В течение последних 60–70 лет были разработаны различные методы тестирования примерно 80 тысяч[87] химикатов, которые попали под подозрение. Однако с начала 1970-х годов основной была экспериментальная программа биотестирования на животных, которая определяет онкологический потенциал, тестируя химические вещества на живых существах, чаще всего на крысах и мышах, но также на отдельных живых культурах определенных клеток, выращенных в лабораторных условиях [79, 89, 90]. Разработанная совместными усилиями Национального института здравоохранения (NIH), Национальным институтом рака (NCI) и Национальным институтом гигиены окружающей среды (NIEHS), в настоящее время эта программа находится под управлением межведомственной Национальной программы по токсикологии в рамках Министерства здравоохранения и социального обеспечения [91]. Биотестирование на животных – основная составляющая этой программы по токсикологии [92, 93], которая не так давно опубликовала свой 14-й отчет по канцерогенам [94].

Неудивительно, что после стольких лет исследований теории генных мутаций и потраченных на эти исследования ресурсов никто и слышать не хочет о теории, центральное место в которой отводится питанию, ставящей под сомнение животный белок. Если объявить животный белок причиной онкологических заболеваний, причем более значимой, чем химические вещества из окружающей среды, то предыдущие постулаты и усилия целой научно-исследовательской области будут поставлены под удар. Более того, это поставит под удар многие будущие исследовательские усилия, что становится довольно щекотливым вопросом, учитывая количество рабочих мест, на которые это повлияет.

Еще в 1980-х годах профессиональные организации приглашали меня поделиться мнением по поводу программ биотестирования на животных, дважды в США (Национальным институтом гигиены окружающей среды в Исследовательском треугольнике, в штате Северная Каролина, а также в его лабораториях в Джефферсон, штате Арканзас) и один раз в Лион, во Францию (Международным агентством исследований в области раковых заболеваний Всемирной организации здравоохранения ООН). Каждый раз я сталкивался с серьезным и упорным нежеланием даже предположить значимость питания при раковых заболеваниях, хотя мои научные взгляды никогда не подвергались сомнению. В Северной Каролине директор программы в присутствии многочисленной аудитории напрямую сказал мне, что изменения в миссии программы не произойдут, пока я не смогу «убедить Белый дом».

К сожалению, реальность такова, что наш подход к раку, по сути, не опирается на фундаментальную науку. Карьера слишком многих специалистов по лабораторной диагностике зависит от того, что отдельные идентифицируемые химические вещества служат основными причинами рака. Это утверждение верно как для частных, так и для государственных лабораторий. Помимо этого, с момента первоначального обнаружения рака его объясняли как агрессивное и неизлечимое заболевание. Это означает, что после его диагностики, а особенно после распространения из первоначального источника в другие ткани, заболевание необратимо, и единственное, что можно сделать, – это уничтожить его. Предполагаемая летальность болезни, мягко говоря, ужасает, и интенсивность поисков идентифицируемых канцерогенных химикатов обусловлена этой ужасающей реальностью. Я считаю, что это помогает объяснить причину высокого приоритета программ биологического тестирования на животных в течение такого длительного времени.

Чтобы запутать ситуацию еще больше, добавим, что программа биологического тестирования уже считается сомнительной ввиду этических противоречий из-за того, что основывается на экспериментальном тестировании на животных [95–97]. Государственные власти оправдывают использование животных в программе во имя благой цели – поиска решений для лечения рака у людей, но представители власти отнюдь не заинтересованы в дальнейших разногласиях из-за перемены своей точки зрения или объявления части продуктов причиной развития рака, независимо от наличия в них вредных химических веществ. Отлично иллюстрирует эту чудовищную дилемму казеин – вышеупомянутый белок из коровьего молока. При исследовании на животных казеин вызвал чрезвычайно сильную онкологическую реакцию, даже при употреблении в умеренных количествах. Если бы его протестировали в соответствии с условиями программы биологического тестирования на животных, без сомнения, посчитали бы самым мощным химическим канцерогеном из когда-либо обнаруженных! Как и другие белки животного происхождения. Я не могу предложить более яркого примера того, как наша прославленная «наука» предала нас.

Программа биологического тестирования на животных – лишь единичный пример, хоть и крупный и значимый, традиционных усилий по исследованию рака исходя из теории генных мутаций. Работа ученых-генетиков также окажется под угрозой из-за повышенного внимания к питанию. Например, проект «Геном человека» оказал огромное влияние на исследования в области рака, обнаружив многие детали его формирования на генетическом уровне, определив, какие гены или генные продукты с каким типом рака связаны. Многие провозгласили это одним из самых значимых исследовательских проектов, когда-либо проводившихся [98]. Все эти усилия еще сильнее укрепили веру в то, что рак является «генетическим заболеванием», что особенно подчеркивается на сайте Национального института онкологии [99].

Тем не менее я не имею в виду, что химические вещества из окружающей среды и гены не играют роли в развитии рака. Было бы неправильным игнорировать эту связь, но, как видим, эта история не так проста, как кажется большинству.

Наконец, рассмотрите доводы ниже, которые еще сильнее опровергают теорию о том, что рак – это генетическое заболевание, вызванное химическими веществами из окружающей среды.

1. Вышеупомянутая программа биологического тестирования на животных впечатляет только в том случае, если считать, что в этих экспериментальных исследованиях для человека токсичны те же химические вещества, что и для животных. Только если исследования человеческой популяции смогут показать связь, схожую с полученной у животных при проведении экспериментов, тогда можно утверждать, что это не просто слепая вера, а пример достоверных научных данных. В настоящий момент популяционные исследования, если сравнивать их с данными о питании, почти не показывают доказательств причинной связи химических веществ в окружающей среде с раком у людей.

2. В ходе лабораторных исследований даже умеренные изменения в потреблении питательных веществ могут оказать существенное влияние на течение рака, вызванного известными канцерогенами [39]. В нашей лаборатории мы неоднократно демонстрировали способность питания изменять развитие рака печени, инициированного афлатоксином, как стимулируя его рост с помощью диеты с высоким содержанием животного белка, так и подавляя диетой с его низким содержанием. (Кстати, учитывая то, что я только что раскритиковал программу биологического тестирования на животных за экстраполяцию результатов, полученных в результате проведения тестов не на людях, я должен упомянуть, что популяционные исследования людей действительно показывают связь, соответствующую результатам, полученным в моей лаборатории, когда речь заходит о питании и раке. Я подробнее расскажу об этом исследовании в части III.)

3. Хотя в ходе экспериментов мутагенные химические вещества, применяемые в очень высоких дозах параллельно с питанием, способствующим развитию рака, могут показывать наличие связи с определенными видами рака (как в случае с афлатоксином и раком печени), ни один из них не демонстрирует столь впечатляющего эффекта, как связь между питанием и раком. Плохое питание связано не только с одним видом рака, но и с подавляющим их большинством.

4. Тот факт, что дополнительные мутации, вызванные химическими веществами из окружающей среды, оказывают влияние на рак, когда наши мутационные процессы уже и так высоки, вызывает сомнение. Помните: тысячи мутаций могут существовать и существуют внутри каждой клетки. Неизвестно, вызывают ли реакцию дополнительные мутации, если они не подкреплены пищевым стимулом. В наших экспериментальных исследованиях на животных мы обнаружили, что, как и ожидалось, увеличение дозы канцерогена вызывало линейное увеличение образования мутаций, но они развивались в онкологию, только когда в питании присутствовал животный белок [100–102]. В отсутствие необходимого пищевого стимула увеличивающееся количество мутаций, по-видимому, не приводит к развитию рака [103].

Учитывая все вышесказанное, я отказываюсь принимать распространенное мнение, что рак в первую очередь вызывают генные мутации, спровоцированные токсинами. Путь от химических веществ окружающей среды к генам, генетическим мутациям, росту раковых клеток и диагностируемому раку привлекает своей простотой, но он недостаточен и слишком узконаправлен. Более того, он совершенно игнорирует вероятность того, что люди сами могут контролировать рак. Игнорируя роль питания в распространении рака, продемонстрированную как в ходе эмпирических исследований на людях, так и в ходе экспериментальных исследований на животных, мы отметаем самый серьезный шанс на предотвращение заболевания и возможность любого личного участия. Такая халатность по отношению к здоровью людей, без сомнения, ужасна, но она позволяет продолжать наслаждаться продуктами, содержащими столь дорогое нашему сердцу питательное вещество – высококачественный белок.

Проблемы окружающей среды

Отказ воспринимать вред животного белка оказал значительное воздействие не только на здоровье человека, но и нашей планеты. Сейчас я упоминаю о химических веществах в окружающей среде и о ведении сельского хозяйства в промышленных масштабах не как о причине рака, но как об угрозе для планеты и самой жизни, которую она поддерживает. Имеющиеся показатели говорят о том, что мы находимся в эпицентре экологического кризиса, быстро перерастающего в экологическую катастрофу. Согласно недавним климатическим отчетам, «чтобы сдержать потепление ниже 1,5 °C, к 2030 году странам придется сократить глобальные выбросы CO_2 на 45 % ниже уровня 2010 года» и добиться углеродной нейтральности (уравновешивая выбросы CO_2 с его потреблением растениями) к 2050 году [104]. Для достижения этой цели мы должны перестать зависеть от ископаемых видов топлива и серьезно взглянуть на то, как наши экономические и академические системы скрывают правду. Никакая прибыль никогда не сможет оправдать это повсеместное саморазрушение.

Что касается исчезновения видов, мы находимся в разгаре массового вымирания, вызванного человеческой деятельностью. Согласно математическим моделям, опубликованным в Nature, темпы вымирания видов могут резко увеличиваться в результате так называемого совместного вымирания: «Большое количество прямых и косвенных, часто синергетически действующих механизмов изменения климата и деятельности человека обрекают на гибель множество видов. В связи с этим первичное вымирание, вызванное изменением окружающей среды, может быть лишь верхушкой айсберга» [105]. По некоторым подсчетам, различные виды животных исчезают с Земли в 1000–10 000 раз быстрее естественных темпов [106]. Эта тенденция вызывает наибольшее беспокойство в отношении популяций насекомых [107]: за последнее десятилетие резко сократился 41 % всех видов насекомых. Ученые также подсчитали, что 40 % из примерно 30 миллионов видов насекомых на Земле грозит исчезновение. Отряд насекомых, известных как чешуекрылые (включает бабочек), сократился на 53 %, а численность представителей отряда прямокрылых (кузнечики и сверчки) сократилась примерно на 50 %. Хотя многие люди моего поколения могут рассказать об изменениях, свидетелями которых они стали, пугающая правда состоит в том, что эти события только продолжают набирать обороты. Когда я слышу, как даже мои внуки рассказывают об изменениях, замеченных ими за свою недолгую жизнь, и думаю, что они когда-нибудь не смогут повстречать кузнечика в его естественной среде обитания, это ошеломляет.

Оценка воздействия на окружающую среду – относительно новое явление, которое помогло понять, в какой степени на нее влияют различные виды деятельности. Первая такая оценка привлекла внимание общественности в 2006 году после публикации отчета Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, в котором было объявлено, что ответственность за 18 % всех выбросов парниковых газов лежит на сфере животноводства. Это больше, чем суммарный выброс от всех транспортных средств. В 2009 году институт глобального мониторинга произвел перерасчет этих результатов и объявил, что цифра равна 51 % [108]. Затем последовали отчет Лестера Брауна [109] в 1996-м и более раннее предположение Хиндхеде [110] о том, что эта сфера оказывает большее влияние, чем все другие антропогенные факторы, вместе взятые. Хотя споры об этих цифрах не утихают до сих пор, мы не можем отрицать, что выращивание и разведение домашнего скота значительно и непропорционально повлияло на изменение климата. Если мы хотим решить проблему выбросов парниковых газов, совершенно необходимо обратить внимание на животноводство.

Если говорить кратко, то справедливый факт, который многие, похоже, намерены игнорировать, состоит в том, что эти тенденции связаны с пищей, которую мы едим, и тем, как ее производим. Роскошь питаться продуктами животного происхождения требует больше сельскохозяйственных угодий и ресурсов. В результате происходит уничтожение лесов по всему миру; вытаптывание полей колесами огромных тракторов и уборочных машин; обработка земли для извлечения прибыли в краткосрочной перспективе, а не поддержка экологического долголетия и здоровья; использование гормонов для ускорения получения мяса, молока и яиц от животных, жизнь которых сократилась, чтобы поместиться в рамки ада – наполовину тюрьмы, наполовину завода[88]. В научно-исследовательском сообществе онкологических заболеваний мы кричим о химикатах из окружающей среды, но используем огромное их количество в системе продовольствия. На первый взгляд, мы поступаем так, чтобы одержать победу над сорняками и вредителями, во имя немедленного повышения урожайности, но какой ценой? Как долго мы можем вести войну с окружающей средой и ради какой выгоды? Как долго мы хотим жить?

Плохое питание, характеризующееся потреблением большого количества белка животного происхождения и полуфабрикатов, а соответственно, и низким уровнем потребления питательных растительных продуктов, кажется мне большей угрозой для здоровья человека, чем химические вещества из окружающей среды, которые обсуждались в предыдущем разделе. Однако это не означает, что химические вещества в окружающей среде не представляют проблемы. Выражать обеспокоенность по поводу химикатов в одной сфере, одновременно с этим усугубляя химическую нагрузку на окружающую среду в другой, просто чтобы производить больше продуктов с высоким содержанием белка, способствующих развитию болезней… Создается впечатление, что мы намерены посмотреть, как далеко можем зайти в своих заблуждениях.

Возможно, самым ярким примером такого противоречия служит повсеместное использование средства Roundup для борьбы с сорняками. В 1987 году этот пестицид стоял на 17-м месте по частоте использования, но к 2011 году он стал номером один в мире [111]. Его активный ингредиент – гербицид глифосат, и в коммерческих целях он в основном используется на культурах, которые были генетически модифицированы таким образом, чтобы противостоять ему. Это дает возможность фермерам повсеместно распылять Roundup, уничтожая лишь сорняки, а не модифицированные сельскохозяйственные культуры. До появления Roundup мы с братьями зарабатывали деньги на учебу в колледже, управляя в летнее время самоходными зерноуборочными комбайнами (да, мы тоже принимали участие в аграрной революции). Иногда нам не удавалось избежать сбора урожая с некоторым количеством семян сорняков вместе с зерном, но это не считалось проблемой, если только собранное зерно не использовалось в качестве семян для нового урожая. Почти 50 лет спустя я стал все чаще видеть поля зерновых без сорняков и узнал, как этого достигли. Появилось волшебное сочетание гербицида и генетической модификации.

Верить в то, что мы можем контролировать природу и подчинять ее своей железной воле, – верх высокомерия, но мы почему-то всегда склонны к этому. Мы заявляем, что с помощью химикатов можем уничтожать вредителей и сорняки, но уничтожаем не только их. Фактически мы ведем химическую войну против природы. И хотя генетически модифицированные растения могут противостоять воздействию глифосата, насекомые и другие животные, неизбежно контактирующие с этим химикатом, не могут. К сожалению, насекомые-опылители не имеют права голоса в Конгрессе. Коалиция пчел, борющихся за свое и наше выживание, не выступает в Вашингтоне, округ Колумбия. Тем временем нашлись доказательства того, что глифосат вреден в том числе и для людей. Согласно данным от мая 2019 года, в Соединенных Штатах на его производителя, компанию Bayer, подали в суд более 13 тысяч истцов по поводу отравлений, связанных с Roundup [107].

В конечном счете, к какой бы теме мы ни обратились в этой книге, недальновидность человечества не перестает удивлять. Наша зависимость от химикатов направленного действия в сельском хозяйстве пугающе похожа на то, как химиотерапевты прошлых лет верили в терапию коллоидным свинцом, о чем упоминалось в части I. В обоих случаях мы полагаемся на упрощенные стратегии (которые почти всегда не опробованы и в результате дают неизвестные последствия!) для решения сложных задач. Это как если бы мы решили вновь и вновь упускать из виду положение вещей в более широком контексте.

Возможно, это просто наш способ справиться с когнитивным диссонансом, психологический феномен, возникающий от смешения несовместимых мыслей, убеждений и взглядов. Сначала мы стремимся заботиться о здоровье, развитии и безопасности, а потом действуем им во вред. Мы стремимся обеспечить свободу личного доступа к системам здравоохранения и информации, особенно в Соединенных Штатах, но только до тех пор, пока они не угрожают интересам влиятельных сторон. Мне кажется, что наиболее распространенная реакция на такой когнитивный диссонанс – это полное игнорирование противоречивых фактов в целом, при этом каждый из нас все глубже погружается в собственную пучину отрицания. Так же как мы справляемся с диссонансом, когда дело доходит до разрушения нашего тела и системы здравоохранения, подобным же образом это происходит и в отношении разрушения окружающей среды: четко подогнанные шоры для людей, страдающих от осознания огромного несоответствия.

Я общался со многими представителями групп по защите окружающей среды, в том числе с представителями группы общественной поддержки Агентства по охране окружающей среды США (EPA), EarthSave и Sierra Club. К сожалению, по словам людей, которые меня приглашали, эти организации не готовы слушать о роли питания в здоровье людей, когда речь идет об экологической катастрофе. Однажды, принимая участие в дискуссии небольшой группы энтузиастов окружающей среды, я слышал, как руководитель Совета по защите природных ресурсов (NRDC) сказал, что для его организации было бы проблематичным, если не сказать самоубийственным, заявить их спонсорам, что питание может играть важную роль в разрешении климатического кризиса. Он объяснил, что спонсоры NRDC будут категорически против, несмотря на то что существуют убедительные доказательства, показывающие, что животноводство служит основной причиной изменения климата [108, 112]. Перефразируя, NRDC сделало вывод от имени трех миллионов своих членов, вместо того чтобы предоставить им информацию и возможность решить, что с этой информацией делать. Такую политику можно в лучшем случае назвать покровительственной и патерналистской. В худшем случае это гарантирует, что организация продолжит идти к той же участи, которой хотел избежать ее директор, – к самоубийству, поскольку если мы в полной мере не отреагируем на эту экзистенциальную угрозу, наши судьбы предрешены.

Я не хотел бы утверждать, что NRDC – это исключительный пример или что у людей, работающих там, дурные намерения. Это не тот случай, когда можно говорить о вопиющей коррупции. Они активно поддерживали принятие законов, направленных на сокращение количества химических веществ, сбрасываемых в окружающую среду, – усилие, которое, с моей точки зрения, ценно само по себе. Они также поощряют общественность принимать активное участие: когда это возможно, ездить на велосипедах, чтобы снизить количество выхлопов, быстрее принимать душ, перерабатывать мусор и т. д. Однако когда речь заходит о питании и о том, как оно производится, они остаются в стороне. Я подозреваю, что это происходит по тем же причинам, по которым многие онкологические исследовательские институты избегают обсуждать вопросы питания: возможности их поддержки ограничены условиями системы запретов. В обоих случаях наше невнимание к влиянию животного белка принесло серьезный вред.

Чтобы завершить этот раздел на позитивной ноте, я хотел бы подчеркнуть, что сельское хозяйство предоставляет огромные возможности для исправления многих проблем, с которыми мы столкнулись сегодня в отношении окружающей среды. Рассмотрим стоимость упущенной выгоды в животноводческом производстве: она определяется как потеря потенциальной выгоды от других альтернатив при выборе одной. Для животноводства стоимость упущенной выгоды – это все, что может быть получено, если мы не будем выращивать скот. Основываясь на всех приведенных мной доказательствах и ужасном положении вещей в настоящий момент, я считаю, что не будет преувеличением сказать, что стоимость упущенной выгоды животноводства может заключаться в продолжении жизни на этой планете в том виде, который мы знаем.

Задумайтесь о том, что прямо сейчас на нашей планете каждый год выращивают примерно 70 миллиардов голов скота для употребления человеком [113]. Остановитесь на мгновение и представьте огромные ресурсы, необходимые для содержания, кормления, убоя и транспортировки всех этих животных. Такая система неэффективна по своей сути. При рассмотрении возможных альтернатив мы видим области огромных возможностей. Задумайтесь и о том, что в настоящее время 45 % всей пахотной земли используется для нужд животноводства и производства кормов. При этом только 20 % всех калорий, потребляемых людьми, поступает из продуктов животного происхождения. Это означает, что 80 % всех калорий люди потребляют из растительных источников пищи. И как много пахотной земли используется для производства этих калорий? Лишь 5% [114].

На лицо вопиющая неэффективность. Представьте, если бы мы взяли землю, которая в настоящее время используется для нужд животноводства и производства кормов и способствует изменению климата, и вместо этого провели работы по лесовозобновлению и обновили выщелоченную почву. Таким образом, мы снизим загрязнение окружающей среды, наносимое животноводством, в том числе и подземных вод из-за того, что каждый год в них попадают два миллиарда тонн фекалий скота и удобрения на основе ископаемого топлива, используемые для выращивания кормов и способствующие возникновению мертвых зон по всему миру [115]. При этом мы также создадим один из крупнейших в мире поглотителей углерода.

Потенциальные преимущества таких изменений поистине колоссальны, а решающий фактор выражается в том, что при этом мы станем более здоровыми. Что хорошо для планеты – хорошо и для нас.

В защиту полезной полемики

Каждая из обсуждаемых здесь тем прочно закрепилась в сознании общественности и была предметом путаницы и дезинформации. Когда речь заходит о питании, можно утверждать, что кризисное состояние воспринимается как норма, а эти дискуссии продолжают держать нас в подвешенном состоянии. Мы отказываемся разбираться в питании на более глубоком уровне, поскольку такое понимание угрожает промышленности (но может и спасти жизни). Мы ошибочно обращаем внимание на другие факторы, но, в сущности, просто заняты поиском виноватых, которых можно было бы обвинить в нашем невежестве по вопросам питания.

Мы объявили жиры врагом номер один, что привело к образованию огромного рынка обезжиренных молочных продуктов и нежирного мяса, и рекламируем эти альтернативные источники как здоровый способ употребления наших любимых продуктов. Мы обвинили насыщенные жиры и пищевой холестерин в увеличении случаев сердечно-сосудистых заболеваний, несмотря на доказательства, что существует связь между употреблением белков животного происхождения и развитием заболеваний. После мы сражались с этой выдуманной проблемой, устанавливая ограничения на потребление холестерина и разрабатывая лекарства и процедуры, снижающие его уровень, но не способные решить основную проблему. Вину за онкологические заболевания мы полностью возложили на химикаты из окружающей среды и их свойство вызывать генные мутации, игнорируя при этом способность организма контролировать проявление мутаций при условии правильного питания. А затем мы продолжили поливать окружающую природу химикатами, увеличили выбросы парниковых газов только для того, чтобы продолжать наслаждаться любимой едой. И все это время мы поощряли потребление высококачественного животного белка – пережиток прошлого, возникший более столетия назад и установивший безалаберный и аморальный «верхний безопасный предел» его потребления.

Возведение животного белка на пьедестал и отклонение любых доказательств, которые противоречили бы его статусу-кво, – это не только отличный способ посеять путаницу, но еще и эффективный способ избежать возникновения полезной полемики и каких-либо изменений. Искусственный, шумный переполох по поводу холестерина и жиров – такой же признак попытки избежать этого, как и отказ включить тему питания в обсуждение проблем онкологии и окружающей среды.

В свете всего вышесказанного, пренебрежительное отношение к питанию цельными продуктами растительного происхождения и доказательствам, свидетельствующим в его пользу, – это попытка избежать необходимости изменять наши представления о животном белке. В этом случае уклонение от дискуссий и изменений – неправильная тактика. Устоявшейся системе необходимы потрясения. До тех пор пока остаемся пристрастными к животному белку и одержимы соответствующими мифами, спорами и отклонениями, мы не сможем постичь весь потенциал питания, и даже не узнаем, в чем он может заключаться. Мы должны продвинуться вперед, прочь от преобладающего культурного повествования, которое существует сейчас.

Но даже если бы мы проснулись завтра, осознав важность взаимосвязи питания и здоровья, большинство людей все равно не понимали бы, что стоит за понятием правильного питания, как уже видели на примерах, приведенных в последних двух главах. Если говорить проще, они не могут знать то, чего не знают.

На мой взгляд, у нас более чем достаточно доказательств, чтобы точно сказать, в чем заключается правильное питание. Я уже упоминал некоторые из этих доказательств и в следующих частях книги расскажу о них подробнее. Однако проблема, с которой мы столкнулись – третья причина споров, – состоит в том, что доказательства в поддержку питания цельными продуктами растительного происхождения бросают вызов традиционным представлениям о самих доказательствах, равно как и общепринятым взглядам на лечение заболеваний и питание. В каком-то смысле эти доказательства бросают вызов всей научной деятельности и тому, какими способами изучают и обсуждают биологические явления. Они бросают вызов науке, с чьей помощью мы исследуем себя, описывая как механические совокупности молекул. Другими словами, они бросают вызов самим способам объяснения жизни, нашей неспособности уловить и постичь красоту Природы.

Часть III

Наука как догма

Глава 7

Радикальный вызов науке

Иногда кажется, что люди… наполняют картину отдельными микроскопическими вещами, только бы не смотреть на картину макроскопически.

Мэрилин Фрай

Слово радикальный произошло от латинского radix, что означает «корень». Рассмотрим некоторые из распространенных контекстов, в которых используется слово радикальный: радикальная социальная реформа направлена на решение проблем, лежащих в основе нашего общества; концепция радикального принятия, пропагандируемая различными философами, побуждает нас принимать вещи такими, какие они есть, не только поверхностно, но и учитывая их глубинную суть; и любая радикальная революция, не затрагивающая коренные причины наших установок, возможно, не так уж радикальна, как кажется. Таким же образом, радикальная критика касается основ предмета, который она рассматривает, а радикальный вызов – это критика, противопоставляющая себя основам предмета.

До этого момента мы рассмотрели два важных способа, с помощью которых питание на основе цельных растительных продуктов бросает радикальный вызов статусу-кво. Первый вызов касается наших убеждений о заболеваниях и здоровье, а также возможностей контролировать их. Например, оно бросает вызов нашему убеждению о том, что болезни должны быть дискретными в отношении их названий, патологии и лечения. Соответственно, мы верим, что, имея необходимую информацию, болезни можно технически и целенаправленно лечить. Это побуждает нас открывать все больше конкретных деталей о патологии и лечении (области современной науки) и поощряет поиски изолированных решений как в выявлении причин, так и в улучшении методов лечения. Это может показаться справедливым и разумным, но у такого подхода есть последствия. Часто он уводит нас от принципа взаимосвязи, что заложено в сути самой природы. Таким образом, питание цельными продуктами растительного происхождения, чья эффективность объясняется взаимосвязями в природе, игнорируется. Доказательства, подтверждающие эффективность такого питания, противоречат этим и многим другим исторически укоренившимся, институционально закрепленным взглядам на болезнь и ее причины, тем самым бросая вызов пониманию и подходу к широкому спектру традиционных методов лечения болезней.

Второй радикальный вызов питания цельными продуктами растительного происхождения касается сферы, которая по крайней мере с середины XIX века находится в состоянии неопределенности. Питание цельными продуктами растительного происхождения вносит ясность, предлагая рекомендации в виде двух простых указаний (есть больше цельной пищи и избегать пищи животного происхождения), которые понятны большинству людей. Кроме того, оно наделяет человека возможностями. В своем стремлении к ясности, простоте и доступности оно бросает вызов не только давно устоявшимся, доминирующим моделям питания, но и давним мифам науки о питании, особенно нашему преклонению перед животным белком. Как следствие, оно бросает вызов и происходящим в настоящий момент дискуссиям о жирах, холестерине и многом другом. Можно даже сказать, делает эти споры ненужными.

Итак, мы добрались до третьей причины, почему питание цельными продуктами растительного происхождения вызывает споры, и пожалуй, она самая кардинальная – питание цельными продуктами растительного происхождения и доказательства, подтверждающие правильность этого подхода, бросают вызов нашему отношению к науке и доказательствам как таковым. Этот вызов – неотъемлемая часть доказательств в поддержку такого питания, поскольку они не укладываются в общепринятые параметры. Говоря так, я не имею в виду, что такая диета подкреплена плохими доказательствами. Напротив, ее подтверждает впечатляющий массив научно обоснованных доказательств. Скорее можно сказать, что они не вписываются в рамки того, что многие ученые называют лучшими наукой и доказательствами. Проблема в том, что такие определения основаны на человеческих оценочных суждениях. С давних пор научное сообщество предпочитало определенные виды доказательств, определенные методы и определенные, ограниченные интерпретации, а доказательства в поддержку питания цельными растительными продуктами не всегда согласуются с ними. Короче говоря, диета ЦРД заставляет нас переосмыслить представления о хороших доказательствах.

Субъективность объективной науки

Моя критика в адрес этих оценочных суждений ни в коем случае не должна быть воспринята как довод против всей традиционной науки в целом. Я не предлагаю позабыть о существовании научного метода или прекратить доверять его целям. Современная наука, вне всяких сомнений, принесла много пользы в нашу жизнь, а объективная мечта ученого о существовании единственно верной правды не лишена достоинств. Пожалуй, я предлагаю более детализированное применение этих методов.

Настоящий мир не так просто контролировать, как эксперименты двойным слепым методом в лаборатории. То же самое относится и к занятиям наукой в настоящее время: конкуренция за финансирование исследований, политические игры в академических кругах, разработка правил и любые другие области, за которые ученые имеют возможность соревноваться друг с другом. Настоящий мир полон человеческих ошибок. Попытки разобраться в этих ошибках – задача не из легких, но мы как минимум должны признать, что они существуют. То, как мы выборочно восхваляем определенные виды доказательств и исследовательских методов, игнорируя или обесценивая другие, – лишь единичный пример того, как наука может быть подвержена человеческим ошибкам.

Я совсем не хочу утверждать, что это случай явного сговора мировых ученых, но это совершенно точно слепая зона и наш недостаток. Приведу один пример (далее я представлю на рассмотрение и другие): наше чрезмерное восхваление двойного слепого плацебо-контролируемого исследования, часто именуемое золотым стандартом в области исследований, основанных на вмешательстве, не всегда оправдано, особенно в области науки о питании. Этот метод исследования превосходно подходит для тестирования таблеток, поскольку включает в себя изменение только одной переменной за раз, но он совершенно не подходит для тестирования пищевого поведения человека, которое содержит бесчисленное количество переменных, чьи постоянно меняющиеся соотношения и результаты невозможно полностью контролировать. Предпочтение, которое мы отдаем исключительно такого рода исследованиям, говорит о нашем избирательном отношении и в области фармацевтических решений, и в отношении отказов от поиска более детальных пищевых решений.

Я не утверждаю, что двойные слепые, плацебо-контролируемые решения в том или ином смысле плохие. Я лишь говорю, что это не всегда подходит, и предпочтение такого плана исследований продиктовано не какой-либо сверхчеловеческой властью, но нашими собственными ошибочными суждениями. Прелесть такой модели исследования очевидна и понятна. Неудивительно, что нас привлекают самые простые и аккуратные модели исследования. Влияние человека-наблюдателя, который может иметь предвзятое отношение к исследованию, в такой модели максимально устранено. Она отражает многовековое стремление в сторону редукционистской науки, вытекающей из местной теории причинно-следственных связей, возникшей в середине XIX века.

Чего я надеюсь достичь в этой части книги, так это попытаться дать ответ тем, кто будет критиковать, отклонять или игнорировать метод питания цельными продуктами растительного происхождения и доказательства, приведенные в его поддержку, на том основании, что они не подтверждены тестированием в соответствии с самыми строгими научными стандартами, существующими на сегодняшний день. Я хотел бы пояснить, что эти стандарты не незыблемы. Особенно когда речь заходит о питании, нужно задаваться вопросами: что такое хорошая наука, какие доказательства можно считать хорошими и кто определяет эти стандарты?

Как мы видели в предыдущих разделах книги, ответом на последний вопрос часто будут учреждения, подверженные тем же предубеждениям, что и их основатели, и наше общество. Вспомним некоторые ситуации, когда наука о здоровье была склонна перенять предубеждения, характерные для авторитетов в этой области.

• Из 11 членов Американской ассоциации научных исследований в области раковых заболеваний ни у одного не было хоть какого-нибудь опыта в нутрициологии. Последующие исследования, финансируемые этой организацией, как на первоначальном этапе, так и сейчас, склоняются к применению методов лечения, которые предпочитали ее основатели, особенно к хирургии.

• На конференции Американского онкологического общества, проходившей в 1926 году на озере Мохонк, из числа выступающих были исключены родоначальник эпидемиологии (Фредерик Хоффман) и критик лучевой терапии (Чарльз Гибсон).

• На той же самой конференции профессор клинической хирургии в Корнеллском университете Говард Лилиенталь грубо исказил результаты исследования Гибсона с целью превознести метод лечения, предпочитаемый им более всего, – хирургию.

• В 1926 году было опубликовано исследование Копмана и Гринвуда, спонсируемое Кампанией по борьбе с раком в Британской Империи (BECC). Авторы провели повторную диагностику свидетельств о смерти и отвергли данные, не согласующиеся с результатами исследования, которые они надеялись получить.

• Об исследованиях Рассела Читтендена и Ирвина Фишера, бывших профессоров Йельского университета, которые занимались изучением питания и спортивных достижений, быстро забыли, как и о публикации в 1983 году девяти работ, где исследовалась роль животного белка в развитии атеросклероза [1].

Конечно, это очень яркие примеры, и, возможно, некоторые из них можно считать устаревшими, но это не значит, что подобные предубеждения и их последствия не существуют по сей день. И хотя примеры нашего времени не всегда настолько явно свидетельствуют о нечестной игре, они вполне могут быть гораздо более опасными, поскольку глубже укоренились в наших учреждениях, снова и снова прославляются как лучшие в науке, а мы, кажется, и забыли о существовании альтернатив.

Редукционистская наука и стандарты доказательств

Несмотря на увеличивающееся количество исследований, проводившихся на протяжении последнего столетия, не только в науке о питании, но и в других отраслях здоровья и медицины, довольно сложно сказать, произошел ли прогресс коллективной мысли в этой области науки. Ученые часто вступают в споры по поводу мельчайших деталей своих разрозненных областей знания. На самом деле так и есть, почти всегда именно мельчайшие детали поглощают наше внимание – феномен, который назвали научным редукционизмом. Это средоточие на редукционизме легко не заметить, поскольку оно присутствует повсеместно, но если вы начнете обращать на него внимание, почти невозможно пропустить. Такая сосредоточенность редукционизма на деталях в результате влечет множество последствий.

Абсолютное большинство научных открытий последних двух десятилетий принадлежат именно лагерю ученых-редукционистов. В том числе наука, которая обособленно исследует мельчайшие детали; наука, согласно которой мир можно постичь, нанеся на карту все его составные части; наука, направленная на накопление информации путем синтезирования ее в практический опыт; и наука, которая разобщена и часто плохо соотносится как с другими научными дисциплинами, так и с общественностью.

Редукционизм – хорошая наука современного мира, представляющая собой не имеющий равных, доминирующий способ познания мира. А главной фигурой этой редукционистской системы выступает специалист – герой современной науки, искатель осколков истины. На самом деле, когда редукционизм служит доминирующим способом познания мира, из этого следует, что специалисты будут играть наиболее существенную роль в научных открытиях. Постоянно стремясь к большей возможной точности, наше общество всегда требует более детальной специализации; таким образом, появление специалистов – неизбежное побочное явление. На первый взгляд, в этом нет ничего плохого, но эту систему ничего не уравновешивает. У нас есть изолированные экспертные знания, но в процессе их приобретения мы пожертвовали общим контекстом. В результате применимость наших экспертных знаний ограниченна ввиду их обособленности не только от оторванных от реальности экспертных знаний других специалистов, но и от всего остального общества.

И что же сегодня специалисты-редукционисты считают хорошими доказательствами в области питания и здоровья? Знаменитый список из девяти критериев оценки качества доказательств сэра Брэдфорда Хилла, опубликованный в 1965 году [2], представляет собой отличную отправную точку для рассмотрения этого вопроса. Исследователи в области питания и здоровья человека, осознанно или нет, чаще всего используют эти критерии для определения значимости новых данных. Чем очевиднее соответствует доказательство этим критериям и чем большему их количеству, тем более убедительным считается.

Критерии достоверности доказательств

Какие виды исследований проводятся? Наиболее уважаемые, что неудивительно, исследования с прицельно точным фокусом, который позволяет максимально контролировать его условия.

Существует пять основных типов исследований вопросов питания.

• Интервенционные исследования, включающие в себя двойное слепое рандомизированное контролируемое исследование, которое упоминалось ранее (где ни исследователь, ни случайным образом выбранные подопытные субъекты не знают, принадлежат ли они к контрольной или экспериментальной группе), когда подопытные субъекты получают лечение в виде какого-либо вмешательства, например таблетки.

• Исследования отслеживания (когортное) – такие, в которых в течение определенного периода собираются данные о пищевых предпочтениях и здоровье у представителей большой группы людей до появления заболевания. Затем проводится статистический анализ воздействия возможных болезнетворных факторов. (Эти исследования называются проспективными, если информация о питании регистрируется до происшествия, и ретроспективными, если информация о питании собирается постфактум.)

• Исследования путем наблюдения сравнивают показатели заболеваемости и диетические привычки групп людей (деревни, страны и т. д.), которые могут выявить, а могут и нет, существование корреляций. Такие исследования часто называют моментальной фотографией.

• Лабораторные исследования занимаются поиском биохимических и физиологических объяснений того, как определенные факторы питания могут способствовать развитию болезни или подавлять ее. Часто они проводятся при участии подопытных животных.

• И наконец, исследование методом «случай – контроль» сравнивает людей, страдающих от заболевания (случаи) с другими похожими, но здоровыми людьми (контрольная группа), чтобы определить различия, которые могли бы объяснить развитие заболевания у представителей первой группы и его отсутствие у представителей второй.

Учитывая современные реалии, неудивительно, что из этих критериев доказательств и видов исследований наиболее высоко ценят интервенционные исследования. Они же наиболее полезны для поиска ответов на вопросы редукционистов, например при изучении лекарств.

Я перечислил эти виды исследований не с целью навеять на вас скуку, но чтобы полнее обрисовать картину. Перед нами не что иное, как набор полезных инструментов для познания мира, в котором мы живем, но в том, как мы используем эти инструменты, произошел сбой. Мы всегда применяем их таким образом, чтобы укреплять всеобщее мнение о том, что научный редукционизм – лучший и единственно возможный путь для движения вперед.

Редукционизм в действии

Несомненно, редукционистские методы часто используются и бывают полезны. Довольно трудно припомнить какие-либо крупные открытия прошлого века в анатомии, химии, физике или биологии, которые в той или иной мере не выиграли бы от использования редукционистских инструментов или взглядов. Работа с мельчайшими деталями часто имеет огромное значение. Мне очень хотелось бы верить, что наши авиационные инженеры, которые разрабатывают машины, так часто поднимающие меня на высоту тысяч футов в небо, руководствуются именно такими принципами.

Таким образом, проблема не в редукционизме как таковом, а скорее в обстоятельствах, возникающих, когда он становится единственной альтернативой. Он может прекрасно подходить для изучения мельчайших составных частей Природы, но постоянно сужающийся фокус редукционизма невозможно применить для более-менее сносного понимания Природы в целом. Говоря другими словами, как бы ни был полезен редукционизм для изучения частей мира, для понимания мира его недостаточно. Он словно увеличительное стекло, способное подарить чудесные, даже прекрасные открытия, но без взгляда с другой перспективы мы неизбежно ограничиваем себя.

Основная концепция редукционизма заключается в предпосылке, что мир состоит из частей, каждая из которых имеет собственную форму, и что, изучая эти части по отдельности, мы можем почерпнуть некоторые знания о целом. Однако в Природе ничего не существует изолированно. Каждая отдельно взятая часть мира, которую редукционистская наука может взять к рассмотрению, начиная от аорт до ферментов и протонов, существует в рамках более широкого контекста. Если бы они не были частью этой более широкой контекстной системы, то их и не стоило бы описывать как части, поскольку они были бы бессмысленными (именно контекст этих частей придает им значение!). Более того, каждая из этих отдельных частей содержит в себе, казалось бы, бесконечное количество комплексных систем, сгруппированных одна в другую, как матрешки. Полагаться лишь на редукционизм, вместо того чтобы использовать его в сочетании с другими подходами, – значит приближаться к этим частям и рассматривать их во всех деталях, но без какого-либо понимания взаимосвязи бесконечных, связанных между собой миров.

Возможно, вы задаетесь вопросом о практических последствиях этого дисбаланса, думая, что часть этих дискуссий имеет лишь академическое или философское значение. Скорее всего, в прошлом я сказал бы то же самое, но сейчас, спустя десятилетия, отработанные мной в области науки о питании, я наблюдаю последствия преобладания редукционизма над исследовательской деятельностью.

Разумеется, моя точка зрения по этому поводу основана на собственном опыте и опыте коллег, но этого достаточно. Я участвовал в исследовательской деятельности на протяжении многих десятилетий, от начала и до конца. Я побывал по обе стороны баррикад в отношении подачи заявок на исследования: получал государственное финансирование на десятилетия своих исследований и просматривал больше заявок на исследования, представленных другими учеными, чем могу сосчитать. Кроме того, я никогда не смог бы получить это финансирование или даже начать карьеру, если бы не проявил готовность и способность работать в рамках редукционистской парадигмы. Помимо этого, я также был членом экспертных комиссий, которые используют результаты, полученные во время исследований, для консультирования по вопросам государственной политики. Исходя из своего опыта я знаю, что некоторые исследовательские темы отклоняются, потому что в них уделяется недостаточно внимания конкретным деталям функционирования питательных веществ. К заявкам на нередукционистские исследования (то есть на те, что признают и рассматривают реальную сложность цельных продуктов и их питательные вещества, потребляемые в неизменном виде либо комбинированно, но не в виде одиночных питательных веществ в условиях контролируемой обстановки лаборатории) относятся пренебрежительно ввиду недостатка четкой направленности. Будучи частью коллегии по рассмотрению таких заявок, помню, что они называли зондированием почвы или бессистемным подходом.

План исследования зависит от нескольких различных факторов: будет ли это исследованием человеческой популяции, нужна ли лаборатория, могут ли быть утверждены требования к исследованиям на людях, доступное финансирование и т. д. Другие факторы, влияющие на выбор исследовательского плана, могут зависеть от того, является ли исследователь лечащим врачом, работающим с пациентами, есть ли у него адекватно оснащенная исследовательская лаборатория и есть ли у него или может ли он получить доступ к данным о многочисленных группах населения. Тем не менее более мелкие детали исследования, вне зависимости от его общего плана, формируются нашей врожденной склонностью искать конкретные причины и механизмы заболеваний почти неосознанно. Часто это бывает полезно, но это допущение также уводит нас от размышлений в перспективе.

Это исключительное господство редукционизма, не только в области финансирования исследований, но и в области интерпретации результатов, имеет множество последствий в виде того, как общественность узнает о науке. Как среди профессионалов, так и среди общественности многие ограничены чрезмерно упрощенным пониманием специфики исследовательской деятельности; это касается и понимания того, как донести полученные результаты исследований. Нам кажется, что хорошее исследование подразумевает проведение эксперимента, и потом мы позволяем результатам говорить за себя, а не интерпретируем их в более широком контексте. Мысль позволить результатам говорить за себя прекрасна только в теории, но, поскольку многие исследования противоречат друг другу, интерпретация более широкого контекста совершенно точно необходима. Это может показаться элементарным, и это действительно должно быть так, но слишком многие из нас упускают из виду необходимость интерпретации и существование этого самого более широкого контекста. Мы больше сосредоточены на открытии все более тонких деталей, а не на их объяснении.

Наиболее удачными считаются эксперименты, дающие совершенно четкие ответы, которые либо подтверждают, либо опровергают наши убеждения. В поисках такой совершенно определенной объективности мы обращаемся к простейшим исследовательским планам: рандомизированным контролируемым испытаниям, в которых тестируемый субъект либо показывает, либо не показывает искомый результат. В таких случаях результаты принимаются как факты, а не как предложения о проведении будущих исследований (хотя таким образом следовало бы относиться ко всем результатам исследований). Результатом данного подхода явилась лавина очень специфичных, технических деталей и частных наблюдений, существующих вне контекста нашего мира. Логически вытекающее из этого несоответствие между осведомленностью общественности и научными исследованиями ничуть не удивляет, как и путаница и противоречия, с которыми обществу приходится справляться, особенно когда речь идет о том, что мы едим. Примеры из шестой главы, особенно споры о жирах и холестерине, хорошо демонстрируют это. Противоречащие результаты исследований, в то время как самые известные исследования сосредоточены на изолированных питательных веществах вне контекста, найти довольно легко.

Таким образом, редукционизм оказал огромное влияние на все уровни научной деятельности. Начиная с ее спонсирования и планирования до производства, публикации и коммуникации, почти все исследования на сегодняшний день находятся под влиянием ценностей редукционизма. Однако, возможно, вы вспомните, что ранее я ввел термин «научный редукционизм» и назвал его лагерем. Я поступил так намеренно, чтобы подсказать, что существует еще один возможный подход к науке в том виде, в каком мы ее знаем. Существует альтернативная точка зрения. Я называю ее холизмом – концепт, появившийся ни много ни мало из поговорки тысячелетней давности, которая гласит, что «целое больше, чем сумма его частей».

Холизм

Позвольте начать с краткого определения холизма (который был основной темой моей книги «Полезная еда») в контексте питания. Во-первых, в пище содержится практически бесчисленное разнообразие веществ, способствующих укреплению здоровья и развитию болезней. Два десятка питательных веществ, с которыми мы знакомы, даже близко не представляют собой их полный список. В растениях легко могут содержаться сотни тысяч фитохимических веществ, имеющих питательные свойства. Во-вторых, эти вещества действуют очень динамично. В пределах десятков триллионов клеток они бесконечно взаимодействуют друг с другом и могут изменяться за наносекунды. В-третьих, человеческий метаболизм – полный набор всех этих динамических взаимодействий – работает подобно симфонии. Он постоянно стремится к бережливому образу жизни и предотвращению болезней, сохраняя и распределяя энергию, защищая от чужеродных агентов, удаляя и регенерируя клетки. И в-четвертых, есть дирижер, управляющий этой симфонией, и он зовется «Природа».

Краткий обзор различий между редукционизмом и холизмом и отношений между ними также важен, если мы хотим понять подлинный масштаб разногласий, вызванных питанием цельными продуктами растительного происхождения и доказательствами в его поддержку. Для начала я хотел бы отметить, что никакого напряжения или конфликта между холизмом и редукционизмом быть не должно. Одно не исключает существования другого, скорее можно сказать, что холизм охватывает редукционизм. Я также должен отметить, что намеренно пишу холизм через букву w (wholism), чтобы отличить его от холизма (holism), который имеет ярко выраженную религиозную коннотацию и, как следствие, отпугивает многих ученых. Когда многие люди читают фразу холистическая наука (holistic science), они сразу же интерпретируют это как лженауку. Холизм (holism) напоминает им о верованиях Нью-эйдж, которые нельзя воспринимать всерьез. В отличие от этого, наука, о которой я говорю, не содержит каких-либо религиозных коннотаций, и о ней следует судить по ее собственным заслугам, без оглядки на какую-либо догму – ни на религиозную, ни на догму ученых-редукционистов, которые верят, что существует лишь один способ изучать и понимать мир.

Учитывая то, что он охватывает редукционизм, но не опровергает его, в области наук холизм (wholism) не препятствует продолжению финансирования или публикациям редукционистских исследований. Я не думаю, что поставлю под угрозу что-либо или кого-либо, если скажу, что мы могли бы извлечь выгоду из обоих методов, но такого мнения придерживается меньшинство. В 1970-х и 1980-х годах во время работы в качестве члена комиссии по рассмотрению исследовательских грантов Национального института рака (NCI) NIH я рассмотрел множество заявок на финансирование, в которых кандидаты предлагали более комплексный подход к исследованиям рака (например, предложение об исследовании влияния более широкого спектра причинных факторов). Некоторые из таких предложений действительно могли бы стать лучше, если бы имели более четкую направленность или цель, но другие были хорошо сфокусированы и, по сути, больше соответствовали истинному пониманию химии и биологии (что гораздо сложнее, чем когда-либо смогут предложить многие редукционистские заявки на исследования). То, что подобные заявки неизменно отклоняются, свидетельствует о том, насколько глубоко укоренился редукционизм. Внедрение холизма в понимание науки могло бы пошатнуть, пусть даже совсем чуть-чуть, давно укоренившееся убеждение, что редукционистские исследования – единственно заслуживающие финансирования. Это могло бы бросить вызов распространенному редукционистскому убеждению о том, что крупномасштабные корреляционные исследования, которые я буду обсуждать в следующих главах, бесполезны. Это могло бы быть сделано не для того, чтобы превознести исключительно эти корреляционные исследования, и не для того, чтобы заявить, что они лучше любых других структур исследования, а просто для того, чтобы рассмотреть более широкий спектр доказательств.

Повсеместное признание холизма могло бы поспособствовать тому, чтобы специалисты-исследователи были более скрупулезными и продуктивно общались не только со специалистами в своих областях, но и со специалистами других соответствующих областей. Опять же, не думаю, что это рискованное предложение. Редукционизм поощряет разобщение. Каждая область считается автономной, имеет свои журналы, проводит конференции, использует присущие только ей жаргонные слова. Если бы эти характеристики не препятствовали полезному обмену идеями, это не было бы проблемой, но они мешают и составляют ее. В результате мы видим интеллектуальную разобщенность и еще большую неразбериху. К примеру, даже в рамках различных факультетов диетологии существует большая путаница в значении слова «питание». У каждой редукционистской группы есть свой способ определения этого термина. За многие годы я могу припомнить несколько случаев, когда преподаватели одного и того же научного отдела, гордившиеся своей ученостью, говорили, что нам нужно собраться вместе и определить истинное значение этого слова!

Охватывая обширную взаимосвязь исследовательских тем, холизм не ищет исключительно четких, однозначных ответов. Скорее он поощряет скромное принятие нашего собственного постоянно развивающегося невежества – идеи, что каждое новое исследование способствует лучшему пониманию мира (или проливает свет на предыдущие недопонимания), и того, как мы можем лучше преуспевать в нем. Холизм стремится к более полному пониманию обширных комплексных систем, характерных для наших тел, окружающей среды, сообщества и т. д., подчеркивая, что мы можем только стремиться, но никогда не найдем определенного, окончательного ответа. В этом стремлении холизм не ставит под угрозу наши стандарты доказательств. Что он делает, так это требует еще более высокого стандарта, чем существует сейчас. Он не отвергает доказательства, но требует, чтобы мы рассмотрели их все. Он подталкивает нас к использованию широкого спектра типов исследований и к пониманию пригодности определенных типов исследований для одних предметов и непригодности для других. Это побуждает нас интерпретировать этот широкий спектр типов исследований не только как отдельные явления, но как части одного большого целого.

Холизм не отвергает использующиеся критерии Хилла для оценки эпидемиологических доказательств. Напротив, он поддерживает их, добавляя новый, 10-й критерий – масштабность.

Новые критерии достоверности доказательств

Масштаб воздействия особенно важен в случае питания, о чем я детальнее расскажу в восьмой главе. Масштаб уточняет, можно ли лечить вмешательством более полный спектр болезней; могут ли рекомендации быть применимы, хотя бы частично, для всех, независимо от возраста, этнической принадлежности и пола; и, что самое важное, он уточняет, способно ли вмешательство одновременно и лечить, и предотвращать заболевание. Если кратко, это маленькое дополнение имеет огромное значение. Акцент на широту воздействия приводит к глубоким изменениям в существующих фармакологических протоколах лечения, нацеленных исключительно на облегчение отдельных симптомов для каждого заболевания и даже для каждой процедуры в рамках одного заболевания!

Я вновь повторюсь, что не стоит воспринимать это как отказ от первоначальных девяти критериев. Первоначальные критерии Хилла, без сомнения, целесообразны, но они также подчинены редукционистской модели причинной обусловленности заболеваний. Добавив широту путем сосредоточения нашего внимания на целом, мы исправим эту проблему. В то время как редукционистская оценка доказательств может вводить в заблуждение и потенциально даже нести опасность, широта в этом случае гораздо более требовательна. Например, у нас могут быть весьма убедительные доказательства, свидетельствующие, что определенная диета способствует снижению веса, и они вполне могут соответствовать всем пунктам из девяти критериев, предложенных ранее. Но что, если эта диета, помимо прочего, плохо сказывается на других аспектах здоровья? Что, если она привела к потере веса только у молодых женщин и не имеет такого же положительного эффекта для мужчин старшего возраста? Очевидно, мы предпочли бы диету, положительные эффекты которой проявились бы для всех в целом, так почему бы тогда не рассмотреть доказательства для всех в целом?

Идея, к которой я возвращаюсь вновь и вновь, заключается в том, что убедительные доказательства должны соответствовать как принципам редукционизма, так и принципам холизма. Ценность знания того, как работают определенные механизмы и как на них влияют те или иные вмешательства, без сомнения, есть, но это знание должно быть значимым и в более широком контексте. Если какое-либо отдельное хорошее доказательство не может помочь объяснить истинную природу целого, то не имеет значения, насколько хорошо оно описывает какой-либо конкретный механизм. Если мы действительно хотим иметь практичную науку, необходимо сосредоточиться на призе целиком, и не позволять себе скатываться в самодовольный цикл узкоспециализированных поисков мелочей, которые общественность не в состоянии ни понять, ни использовать.

Иначе говоря, нам необходим баланс.

Во имя здоровья

Я решил рассказать о редукционизме и холизме в довольно общих чертах, поскольку верю, что ограничения редукционизма и преимущества холизма применимы ко всем областям науки (и за их пределами). Однако хочу предостеречь вас от заблуждений: в некоторых областях науки исключительное преобладание редукционизма способно нанести гораздо больший ущерб, чем в других. И я считаю, что здравоохранение стоит в самом начале этого списка.

Абсолютное большинство людей, работающих в сфере здравоохранения, хорошие, но сама система подводит и их, и нас с вами. В сфере медицины преобладание редукционизма приводит ко все более пристальному вниманию к отдельным заболеваниям и конкретным методам их лечения. Принято считать, что от каждой болезни есть свое лекарство. В этой системе на каждом шагу мы сталкиваемся с высококвалифицированным специалистом: один человек для исследования индивидуальных механизмов заболевания, другой – для разработки лекарственного препарата, третий – для проведения операции. Есть даже специально обученный человек, определяющий, кто будет платить по счетам. Однако по счетам приходится платить всем нам, вместе взятым, потому что Природу нельзя подогнать под формат специалистов. То же самое можно сказать и о кризисах со здоровьем: они поражают тело полностью и возникают в результате множества причин, взаимодействующих друг с другом динамически, даже, можно сказать, симфонически. Любой побочный эффект от применения методов лечения, которые мы предпочитаем использовать (в том числе таблетки, добавки, хирургическое вмешательство), подтверждает недостаточность редукционистского подхода и свидетельствует о холистичной (целостной) природе здоровья и заболеваний. Для лечения таких заболеваний, как рак, характерно скорее реагирование на симптомы, чем активные попытки устранить их причину; опасные, неестественные, фармакологические решения, имеющие шокирующе низкие показатели успеха и большое количество непредвиденных проблем, возникающих впоследствии; и огромные затраты как для самих пациентов, так и для общества в целом.

Учитывая все это, мы не должны удивляться, что наше здравоохранение все время находится в позиции догоняющего. Редукционистская специализация идеально подходит для изучения болезней. Здоровье же означает не столько отсутствие болезни, сколько полную ей противоположность; это слишком объемное понятие для любой отдельной специализации. До тех пор пока силы и время практически всех медицинских специалистов направлены на реактивное лечение болезней, наша медицинская система никогда не будет нацелена на укрепление здоровья. Даже в рамках индивидуальных специализаций лечение болезней занимает так много сил и времени, что мы забываем об их предотвращении. Изменить это возможно только путем более глубокого понимания здоровья и заболеваний, чего в настоящий момент наша система гарантировать не может.

Я вновь повторю, что мои слова – не критика в адрес проверенных специалистов, которые в индивидуальном порядке составляют нашу систему здравоохранения. Я опасаюсь не их, а за них. У меня есть опасения по поводу невыполнимой задачи по укреплению здоровья, которая ставится перед ними в тот момент, когда болезнь уже присутствует. Специализация – прекрасная вещь, но она не должна быть единственным инструментом.

Что же нам тогда остается? И что же делать с питанием? Эксперты в области питания, владеющие информацией, должны быть лучше подготовлены к обсуждению борьбы с болезнями, поскольку еда связана со здоровьем, болезнями, профилактикой и лечением гораздо теснее, чем любые таблетки или инвазивные процедуры. Употребляя пищу, способствующую поддержанию хорошего здоровья, вы чувствуете себя здоровым, и наоборот. Исходя из этой позиции, предотвращение неблагоприятных последствий для здоровья становится просто вопросом тщательного наблюдения и своевременных действий. Может показаться чрезмерным упрощением, когда речь идет о больших группах населения, но суть заключается в следующем: в то время как лекарства и процедуры реагируют, еда стимулирует. Даже если мы осознанно не стремимся к поддержанию здоровья, влияния еды нам все равно не избежать. Скорее всего, мы просто забыли о естественных силах пищи и бездумно шагаем в сторону болезней и смерти.

Таким образом, нутрициология, как провокационная, но естественная наука, предоставляет нам уникальный шанс бросить вызов болезням и перестать заниматься лишь лечением, которое тяжким бременем ложится на наше общество. Может быть, эта роль – основная роль питания. В том, что питание в том виде, в каком оно существует в настоящее время, не способствует выводу этой системы на более широкий уровень, следует винить медицинскую систему, а также самих ученых-диетологов. Следуя примеру других наук, область науки о питании переняла реактивный, редукционистский, узкоспециализированный подход, который не согласуется с тем, как питание работает на самом деле. И само понятие «редукционистское питание» – оксюморон. К сожалению, эта область науки находится именно в таком состоянии, поэтому потенциал питания в отношении предотвращения и лечения многих самых страшных болезней снизился. Разделив науку о питании на более мелкие составляющие и изучая их в упрощенном виде, изолированно друг от друга, наука о питании скатилась до бесполезности.

Что нам на самом деле нужно, так это радикальный пересмотр редукционистского питания.

Глава 8

Ограничения редукционистского питания

Людей кормит пищевая промышленность, которая не заботится об их здоровье, а лечит здравоохранение, которое не заботится о питании.

Уэнделл Берри

Мы не должны бояться честно рассказать о провале в области питания, о всеобъемлющем заблуждении, преобладающем в ней. Наш рассказ должен касаться не только проблем, о которых рассказывалось во второй части книги, рассматривающей дисфункции в питании, но и более широкого их набора, представленного в седьмой главе. Эти проблемы выходят за рамки науки о питании, находящейся у них в заложниках, служа признаком более серьезной дисфункции всей науки в целом и характеризуясь эксклюзивным преобладанием редукционизма. Такая дисфункция – не просто сумма всех наших ошибок. Масштаб нашего провала намного превышает сумму его слагаемых.

Из анализа истории, который я приводил в части I, вы, возможно, помните, что на протяжении длительного времени питание исключали из общепринятых исследований и лечения рака и других метаболических заболеваний, к тому же традиционные протоколы лечения были признаны несколькими влиятельными организациями, которые и сегодня доминируют в области исследования и лечения. Естественно, я считаю, что это отчуждение – важный ключ к пониманию нашего положения в настоящий момент, но я хотел бы на мгновение забыть об этом. Как бы ни было просто представить исследователей, изучающих связь питания и онкологических заболеваний, как жертв коррумпированной, ограниченной системы, это никак не будет способствовать продвижению вперед. Этот пункт критики основан на фактах, но упускает из виду один очень важный момент: обвиняют повсеместно всех и вся, и ученые в области питания не исключение.

В конце концов, если бы речь шла только о коррумпированной, ограниченной системе, мы не наблюдали бы такого количества статей, прошедших коллегиальные рецензии, каталогизированных на сайте PubMed Национальной медицинской библиотеки при введении запросов «Диета и рак» и «Питание и рак». В начале 2020 года их было зарегистрировано более 55 тысяч. Учитывая такое количество статей, разве не должно быть более полным понимание (или единое мнение) этих вопросов, например, в отношении того, существует ли четкая связь между раком и питанием? Еще более важный вопрос: почему исследовательские учреждения в области питания до сих пор не пришли к единому мнению о том, какое питание наиболее полезно для здоровья? Мне кажется, что отсутствие ответов на эти вопросы – не вина какого-либо отдельно взятого человека, но подтверждение неверной концепции, глобального непонимания, того, что вопросы в области питания (основанные на постулатах редкуционистской науки) в корне неверны.

Как один из числа исследователей в области питания, я стыжусь, что, несмотря на впечатляющее количество исследований, проведенных за последние 50–75 лет, многие нутрициологи продолжают спорить по поводу мельчайших деталей. Из числа 55 тысяч работ, о которых я упоминал, подавляющее большинство в качестве основы для анализа берет редукционистское питание. Это имеет значительные последствия. В отличие от некоторых других областей науки, использующих редукционизм, например, при разработке и тестировании лекарственных средств для таргет-специфических клеточных рецепторов, исключительное преобладание редукционизма в области питания приносит скорее вред, чем пользу. Мы имеем дело с Природой, которая с помощью метаболических процессов гармонизирует наши невероятно различающиеся потребности в питании. Это означает, что мы должны очень осторожно интерпретировать результаты редукционистских исследований. Описывать или интерпретировать природные процессы лишь с помощью редукционизма недостаточно и часто опасно.

Мы же, в свою очередь, пока что были не очень осторожны. Скорее можно сказать, что мы упали на дно колодца редукционистского мышления. Именно поэтому способность еды поддерживать здоровье и предотвращать заболевания описывается практически исключительно отдельными питательными веществами. Хотя знания о некоторых из них в определенных ситуациях могут быть полезными, такой подход приводит к ограниченному восприятию действительности. Редукционизм стал настолько общепринятым, что, даже если на интеллектуальном уровне мы принимаем сложность цельных пищевых продуктов, экспериментальные исследования активности питательных веществ эту сложность часто игнорируют. Мы подходим к изучению отдельных питательных веществ так, как если бы их воздействие в изолированном виде и в цельных продуктах питания было равным, в то время как между ними есть множество важных различий (в том числе непредвиденное вредное воздействие от отдельных питательных веществ в составе витаминных добавок).

Такой подход, сосредоточенный на питательных веществах, действующих в еде изолированно, на протяжении многих десятилетий был основным методом изучения еды и здоровья. С начала 1940-х по 2002 год диетические рекомендации по потреблению пищи основывались на рекомендуемой суточной норме (RDA) отдельных питательных веществ. В 2002 году рекомендации по питанию были расширены, чтобы добавить предельные значения «безопасных» уровней потребления отдельных питательных веществ. Этикетки на продуктах и заявления о пользе для здоровья с давних пор делают акцент на важности потребления определенных питательных веществ, что формирует нашу оценку некоторых из них. Нам говорят, что бета-каротин, содержащийся в моркови, полезен для зрения; витамин С в апельсинах предотвращает простуду; коровье молоко содержит витамин D и кальций для укрепления костей и зубов, а бананы дают организму калий. В детстве меня убеждали: «Давай же, съешь печень! Это прекрасный источник железа. Ты же не хочешь, чтобы у тебя началась анемия?» Между тем такая логика работает и в обратную сторону. Возможно вы слышали, что употребление большого количества шпината может снизить усвоение кальция из-за содержащихся в нем оксалатов, что углеводы в картофеле увеличивают риск ожирения и диабета, а эстроген в сое вызывает рак груди. Вероятно, вам попадалась информация, что жирные виды орехов повышают риск развития заболеваний сердца, хотя, вполне возможно, сталкивались и с совершенно противоположной версией.

Может быть, настала пора добавить неразбериху к длинному списку эпидемий, досаждающих нам?

Возможно, эти тонкости питания не выглядят такими уж угрожающими, но сюжеты, в которые мы сами верим, имеют критическое значение, поскольку формируют наши убеждения и поведение. Подумайте о своей жизни. Если вы постоянно говорите самому себе, что недостаточно хороши, каким будет результат? Возрастет ли уверенность в себе, самомнение или умиротворенность? Конечно, нет. Сюжеты, которые превалируют в нашем обществе и формируют наши убеждения и поведение, действуют точно также. Когда практически все известные сюжеты о здоровом питании раздроблены, противоречат друг другу, вырваны из контекста, как мы можем надеяться на здоровый результат? Слово health (здоровье) произошло от староанглийского hælth, которое означает «целый», тем не менее наше представление о здоровом питании связано лишь с беспорядочной смесью разрозненных фактов о еде, и некоторые из них верны, а некоторые – нет.

Таким образом, наше понимание питания и здоровья в состоянии, в котором находятся сейчас, несовместимы. Фокусируясь исключительно на редукционистском питании, мы добровольно отвергаем целостность здоровья. Можете ли вы представить себе возможность прописать пациенту, только что пережившему удар, определенную суточную норму потребления томатов или, еще хуже, ликопиновых добавок? Разумеется, ни один врач не стал бы давать таких рекомендаций, и только совершенно отчаявшийся пациент воспринял бы ее спокойно, потому что заподозрил бы (и совершенно справедливо), что ему не говорят всей правды. Возможно, именно поэтому диетологи сегодня не пользуются таким же уважением, как опытные хирурги и разработчики лекарств. Все трое не в состоянии решить проблему полностью и не устраняют основную причину заболеваний, но методы хирурга или разработчиков лекарств, по крайней мере, кажутся определенными, технологически впечатляющими и продуктивными.

Рекомендация полностью пересмотреть питание, конечно, гораздо более радикальна, чем предписание есть помидоры, но это совсем не то, что современные диетологи обучены рекомендовать. Свое образование клинические диетологи и нутрициологи в настоящий момент получают в Академии питания и диетологии (AND) и, позвольте сказать, совсем не ратуют за комплексный подход к питанию. Меня трижды приглашали сделать презентацию во время проведения их национального съезда. Последний раз он был в Чикаго в 2008 году. В сумке участников, которую дарили всем при регистрации, были представлены корпоративные партнеры AND, в том числе компании фармацевтические (GlaxoSmithKline), производящие фастфуд и напитки (Coca-Cola, PepsiCo) и занимающиеся производством молочных продуктов (Национальный совет по молочным продуктам). После моих высказываний, отражающих противоположную точку зрения, меня больше никогда не приглашали.

В настолько ограниченных рамках современные диетологи неспособны в полной мере раскрыть потенциал этой области, но не потому, что они плохие люди, а потому, что прогнила сама система. Их советы просты и безопасны. Они похлопают вас по плечу и предложат попробовать обезжиренный йогурт. Некоторые даже торгуют витаминами и добавками. А как им этого не делать? Именно такие примеры и характерны для редукционистского питания. Исследователи прошлых лет также не производили полного пересмотра устоявшихся привычек питания (по крайней мере, не в глобальном смысле). В отдельных редких случаях, когда исследователи пытались получить более исчерпывающие доказательства роли, которую питание играет в развитии таких заболеваний, как рак и болезни сердца [1], они сталкивались со значительным сопротивлением.

Учитывая такое прошлое и существующее настоящее, стоит ли удивляться, что, по сравнению с другими науками, будущее науки о питании выглядит неубедительно? Подумайте о примерах, приведенных далее.

• Диетология не входит в список из примерно 130 медицинских специальностей, признанных в Соединенных Штатах.

• Диетологию не преподают практически ни в одном из медицинских университетов.

• Врачам общей практики практически невозможно получить вознаграждение за консультации по питанию.

• Несмотря на наличие впечатляющих данных, полученных в ходе международных эпидемиологических и лабораторных исследований, которые подтвердили возможную роль питания в лечении рака, диетотерапия по-прежнему не рассматривается как возможный вариант протокола лечения.

По недавним оценкам, в 2020 году (год на момент написания книги) общие инвестиции NIH в исследования в области питания составят 1,9 миллиарда долларов, которые будут потрачены на 4500 частных исследовательских грантов, что составляет чуть больше 1 % всего бюджета организации. Есть убеждение, что дополнительное финансирование исследований в области питания возможно для определенных категорий болезней, и хотя это утверждение формально верно, деньги выделяются на исследования, связанные с определенными питательными веществами, такими как фармацевтические препараты (нутрицевтики), таблетки, не содержащие питательных веществ, и лечебные процедуры[89].

Давайте взглянем на это в широком контексте: по приблизительной оценке, ежегодный бюджет на фармацевтические научно-исследовательские разработки составляет 71,4 миллиарда, что почти в 40 раз больше. (Эта оценка также значительно ниже оценки индустрии, в то время как 1,9 миллиарда, отведенных для использования в области питания, включают в себя достаточно высокое количество исследований, не направленных на фундаментальные исследования функций питания, и уж тем более не на исследования холистического питания. Учитывая это, можно утверждать, что соотношение примерно 100: 1).

Вновь отмечу, что специалисты-диетологи в равной мере виновны в исключении и недостаточном признании важности этой области науки. В стремлении к редукционизму мы настолько увлеклись деталями в области питания, что больше не способны видеть собственную ценность, поэтому не должны удивляться, что и никто другой ее не видит.

Пример редукционистского питания

Преподавая в 1960-х введение в биохимию, я рассказывал о хорошо известных сейчас путях биохимических реакций внутри клеток, последовательности цепных путей реакций, начинающихся с молекулы сахара (глюкозы), образующейся в растениях и наполненной солнечной энергией, полученной в процессе фотосинтеза. Звучит довольно сложно, не так ли?

Image by Alqurashi M., Gehring C. and Marondedze C., from DOI: 10.3390/ ijms17060852, reproduced under Creative Commons License (CC BY 4.0).

Возможно, оно так выглядит, но сложность – понятие относительное. На диаграмме ниже вы можете увидеть, что за последние 50 лет было обнаружено множество реакций, которые углубили наше понимание этого процесса.

Карта метаболизма, подготовленная доктором Дональдом Николсоном от имени Международного союза биохимии и молекулярной биологии

Этот рисунок, несмотря на огромное количество информации, изображенной на нем, отображает лишь малую толику всей сети реакций. Это лишь жалкая копия бесконечно сложного процесса метаболизма и Природы, но не только потому, что она неполная, но и потому, что всегда такой и останется. Конечность никогда не была способна отразить бесконечность. Поэты знают это очень хорошо, но многие ученые делают вид, что нет.

Конечно, для наших нужд этой картинки вполне достаточно: мы видим лавину информации, свидетельствующую о невозможности полного познания. Это наводит меня на мысль, что мы никогда полностью не поймем механистическую и термодинамическую взаимосвязь еды, здоровья и болезней; что мы заглядываем в бездонную пропасть и всегда туда смотрели.

В наших исследованиях питания мы объединили высокомерие с наивностью. Чтобы предположить, что Природу можно уместить в схемах, мы должны быть слишком высокого мнения о себе и слишком низкого – о ней, но это ничего. Важно то, что, понимая, насколько ничтожно мало мы знаем, нужно сделать шаг назад и посмотреть на картину в целом; чтобы найти продукты, естественные для нашего потребления, оптимизирующие этот бесконечно сложный процесс, и чтобы у нас хватило мудрости самим уйти с этой дороги.

Альтернативный путь редукционистского питания просто неприемлем.

Как ни назови – суть одна

Давайте мельком посмотрим на три примера того, как редукционизм не только не смог внести ясности в тему питания, но и затруднил ее понимание.

Начнем со склонности оценивать продукты по их питательным свойствам. Этот обычай – прекрасный пример того, насколько питание далеко от своего потенциала и твердо придерживается редукционистских методов, что в целом – две стороны одной медали. Этот пример хорош еще и потому, что превратился в общепризнанный метод.

Практически любой человек так или иначе знаком с концепцией питательности продуктов. Общепринятая мудрость превратилась в этом случае в точную копию общепринятого идиотизма.

Еще несколько лет назад коровье молоко заняло бы топовые строчки всех списков продуктов, богатых питательными веществами, хотя сейчас кудрявая капуста гораздо популярнее. Без сомнений, очередность в таких списках определяется тем, какие питательные вещества вы измеряете и какая биологическая цель стоит перед вами.

Я запросто могу придумать аргументы для различных продуктов как самых питательных, основываясь на том, какое питательное вещество выбрано в качестве показательного и какие из многочисленных его функций используются для определения его общей ценности.

Эта гибкость в возможности интерпретации результатов способствует, мягко говоря, значительному количеству творческих интерпретаций. Однако проблема с такой системой ранжирования пищевых продуктов не только в том, что она оставляет место для избирательного подхода (или притянутости за уши), но и в том, что измерения сами сильно различаются и не соответствуют практическим рекомендациям.

Чтобы наглядно показать эти моменты, рассмотрим содержание трех питательных веществ в семи овощах, которые обычно считаются одинаковыми по уровню питательной ценности (все цифры взяты из базы данных FoodData Central Министерства сельского хозяйства США [3]. Она считается наиболее достоверной, значения округлены до двух значащих цифр).

Таблица 1. Изменчивость питательных веществ для семи продуктов, взятых в качестве примера

Я представил эти данные, чтобы показать, насколько разнообразно содержание питательных веществ в продуктах – вывод, который практически никогда не доводится до сведения общественности и не осознается ее большинством. Сравнивая содержание трех конкретных питательных веществ в этих семи овощах – водорастворимого витамина (витамин С), жирорастворимого витамина (бета-каротин) и минерала (магний), – мы видим, что их питательность значительно различается. (Это утверждение верно для этих продуктов в сыром виде, но особенно для сваренных. Варка пищи, как правило, снижает ее питательную ценность, но не всегда.) То, какая пища наиболее питательна, как мы видим, полностью зависит от того, какие питательные вещества берутся в расчет. Подобные результаты можно было бы показать и для многих других пар «пища – питательное вещество». Попробуйте создать собственный список продуктов, проверьте их питательные свойства, и вы увидите ту же картину.

Таким образом, все эти продукты объединяет исключительное разнообразие питательных веществ. Нужно помнить, что эти семь продуктов были изначально схожими, по крайней мере по сравнению с продуктами других групп.

Я не уверен, как общественность должна использовать такую информацию, учитывая разнообразие питательных веществ. Должен ли я быть доволен, зная, что сырая брокколи на моей тарелке содержит в 3,2 раза больше витамина С, чем сырой шпинат, хотя в шпинате содержится в 15,6 раза больше бета-каротина и в 3,8 раза больше магния? Различия огромны, но это лишь верхушка айсберга. В частности, что насчет других питательных веществ в этих продуктах и их взаимодействии друг с другом? Может ли кто-нибудь из нас ответить, какая еда полезнее? Как можем мы давать советы по питанию, исходя из этих цифр, или делать какие-либо прогнозы по здоровью? Может ли так случиться, что если буду есть сырую брокколи, то болеть буду на треть чаще, чем люди, которые предпочли шпинат? В чем компромисс? С точки зрения бета-каротина (которого в шпинате больше, чем в брокколи) может ли статься, что я жертвую офтальмологическим здоровьем?

Было бы нелепо использовать рейтинги питательности веществ как средство для сравнения продуктов и определения конкретных различий в отношении здоровья не только из-за запутанности необходимой для этого логики, но и потому, что это было бы слишком даже для самого искушенного потребителя. Чтобы на основе таких рейтингов определить оптимальную диету, потребовалось бы несколько суперкомпьютеров, и даже в этом случае нужно было бы больше информации, чем есть в настоящий момент. У кого есть время и силы, стоя в продуктовом магазине, анализировать все это?

Итак, кто же выигрывает от такого темного леса информации по содержанию питательных веществ, если не мы с вами, и в чем их выгода? Мне кажется, что более других в выигрыше компании, производящие еду, и специалисты по маркетингу – увеличивающиеся группы специалистов с капиталистическими принципами. В их мире прибыль и рост имеют большее значение, чем здоровье человека, сообщества и окружающей среды. Это не означает, что здоровье и прибыль полностью несовместимы, просто здоровье, и особенно долгосрочное, стоит на последних строчках в списке приоритетов производителей пищевых продуктов. Здоровье для них тоже важно, но не совсем в том смысле, в котором нам хотелось бы: чаще всего это еще один товар, и они занимаются им не ради общечеловеческих интересов, а видя в этом кратчайший путь к прибыли и росту. Чтобы заметить это «отоваривание», не нужно быть биохимиком в области питания. Пройдитесь между рядами одного из ваших местных магазинов здорового питания, и вы увидите полки, заполненные в основном обработанными непродовольственными товарами, не способствующими поддержанию здоровья, но с кричащими этикетками, рекламирующими утверждения о полезности чего-либо для здоровья. В чем эти производители преуспели, так это в продаже образа здоровья.

Я узнал об этом, когда три года проработал по распоряжению Национальной академии наук (NAS) главным свидетелем во время слушаний Федеральной торговой комиссии по заявлениям о влиянии на здоровье. Основное заявление касалось компании, желавшей воспользоваться результатами нашего отчета NAS 1982 года, пропагандировавшего увеличение потребления овощей, фруктов и цельнозерновых продуктов, заявив о пользе для здоровья своих добавок, которые, как показали доказательства, применимы только к цельным продуктам. (Это также было частью интенсивной кампании по пересмотру правил в отношении пищевых продуктов и лекарств, что дало толчок к образованию индустрии пищевых добавок.) Им отказали в одобрении заявления, но с течением времени усилия их и других игроков рынка позволили запустить индустрию витаминных добавок в том виде, в котором мы ее знаем.

В частности, сама концепция насыщенности питательных веществ как гаранта здоровья позволяет использовать множество маркетинговых уловок. При этом иногда речь идет о действительно хороших продуктах, так называемых суперфудах. Это продукты питания, рекомендованные к употреблению из-за их исключительно полезных для здоровья свойств, часто связанных с тем или иным питательным веществом. По большей части это действительно хорошие продукты. Я люблю кудрявую капусту, гранаты и многие другие продукты, которые позиционируют схожим образом, но нужно понимать, что их образ, созданный нами, имеет свои последствия. Во-первых, чтобы спровоцировать глубинные изменения в питании, в основе которого лежит стандартный рацион американца, недостаточно упора на суперфуды. Фактически это может вызвать обратный эффект, даруя потребителям ложное чувство защищенности и самовосхваления. Печальный факт: рацион большинства американцев требует гораздо более радикальных перемен, чем просто добавление в него ягод асаи, какими бы вкусными они ни были. Делать на них особенный акцент нет смысла, если только вы не торгуете ими.

Помимо этого, многие продукты питания, имеющие ярлык «супер», очень дорого стоят, что лишь укрепляет общее впечатление среднестатистического покупателя о том, что здоровье доступно только богатым. С тех пор как здоровье превратилось в товар, более высокий ценник стал означать и более высокую ценность для здоровья. Один из самых распространенных и опасных мифов о здоровом питании в том, что оно сделает дыру в вашем бюджете, и чем раньше мы избавимся от него, тем лучше. Хотя заголовки, провозглашающие чудодейственные свойства порошка маки, могут быть интересными и подойдут для людей с высокими доходами, наше внимание гораздо лучше направить на крестьянские продукты, способные спасать жизни: фасоль гарбанзо, овсяные хлопья, сладкий картофель и т. д. К сожалению, эти продукты не так привлекательны, отчасти потому, что они повсеместны, в то время как эксклюзивность и особенность продуктов питания составляют неотъемлемую часть их популярности. Продавать не просто образ здоровья, но и чувство собственного превосходства – основа маркетинга.

Производители продуктов питания и маркетологи остаются в выигрыше от рейтингов питательных веществ еще и по другим причинам. Некоторые из них значительно коварнее, чем продажа нам здоровых продуктов питания. Возможно, самый важный из них к тому же самый фундаментальный: ранжирование питательных веществ увеличивает роль каждого из них в питании. Отдавая предпочтение питательным веществам, а не цельной пище и пищевым привычкам, способствующим их потреблению, мы потворствуем целому ряду жульнических махинаций. В мире, где предпочтение отдается отдельным питательным веществам, потребитель и глазом не моргнет, когда последние извлекаются и расфасовываются в виде пищевых добавок (потенциально опасный метод, мы обсудим его подробнее ниже) или когда вредные продукты питания «обогащаются», чтобы создать впечатление полезных (метод, который может повысить содержание питательных веществ в определенных продуктах, но при этом не обязательно, что в целом пища здоровая). Производители же, не моргнув глазом, потирают руки в ожидании прибыли.

Другие различия в содержании питательных веществ

До этого момента вопросы, которые я обсуждал, основывались на вере в то, что содержание питательных веществ в продуктах питания точно измерено и что чем выше точность, тем больше пользы для здоровья. Я допустил эти два предположения, чтобы мы могли серьезно отнестись к теме питательности веществ и рассуждать о ее применимости на основании ее собственных критериев, но сейчас предлагаю вернуться назад и проверить их, потому что когда речь заходит о нефункциональной системе, ничему нельзя верить на слово.

Во-первых, лабораторные исследования содержания питательных веществ, проводимые Министерством сельского хозяйства США, подвержены тем же стандартным колебаниям (вариативности), свойственным повторяющимся измерениям, как и в любом другом случае. Даже по самым консервативным оценкам при измерении содержания питательных веществ в одном образце возможно некоторое отклонение от среднего значения в пределах от 5 до 20 %, если учитывать все модифицирующие переменные. Когда вы выходите за пределы одного образца, скажем, конкретного кусочка брокколи, чтобы рассмотреть содержание питательных веществ в более обширной группе образцов, это приводит к более надежной оценке среднего значения. Однако оказалось, что радикально изменить содержание питательных веществ в наших любимых продуктах способна не только кипящая вода при варке. Кроме вариативности, возникающей при многократном анализе даже одного образца, еще большая вариативность значений возникает при влиянии других факторов: когда и где именно в течение сезона собирают урожай, как обрабатывают и сколько времени проходит до момента употребления его в пищу. Каждый из этих факторов способствует дополнительной вариативности среди различных образцов продукта. Если учесть все эти факторы вместе, они радикально ухудшают наше понимание содержания питательных веществ. В итоге имеем следующее: в момент потребления мы можем лишь приблизительно оценить содержание питательных веществ в пище, которую едим.

Удивительно то, что база данных Министерства сельского хозяйства США не упоминает об этой вариативности. Более того, выглядит это так, как будто они из кожи вон лезут, чтобы показать наличие большей точности. Например, согласно этой базе данных, содержание бета-каротина в виноградных листьях равно 16 194,00 микрограмма на 100 грамм – это семь значащих цифр! Зная, что эти числа в любом случае подвержены вариации, разве было бы разумнее округлить это значение до трех значимых цифр, например, до 16 200? Я могу только догадываться о мотивах, которыми руководствовались создатели этой базы. Возможно, они хотели создать видимость большей точности. Что я знаю, так это то, что более точные цифры не означают более достоверную научную точность. Часто говорят, что лжецы рассказывают больше деталей, чем нужно, чтобы компенсировать неуверенность и недоверие, которых они ожидают от своей аудитории. Я хотел бы знать, не имеем ли мы здесь дело с похожим случаем.

И если вы вдруг думаете, что все это ужасно, то все становится намного сложнее, когда питательное вещество в виде еды или таблеток проглатывается и проходит через организм. На пути от рта к своему функциональному участку питательное вещество должно пройти через множество уровней отбора и корректировки: пищеварение, кишечное всасывание, транспортировка в сыворотке крови, проникновение в клетки, внутриклеточный метаболизм и, наконец, распределение в организме. Каждый из этих этапов тщательно контролируется системами вашего тела, которые регулируют как количество питательного вещества, так и скорость его прохождения. Различия в скорости передачи от одного этапа к другому часто бывают значительными. Согласно множеству доказательств, известно, что количество, проходящее через каждый этап, может легко варьироваться до 30 %; во время кишечного всасывания эта вариативность может достигать 90 % [4]. Если кратко, то взаимосвязь между количеством потребляемого питательного вещества и поступающего в функциональные центры после прохождения стольких этапов с высоким процентом неопределенности, подсчитать невозможно[90]. Проще говоря, у Природы есть свои инструменты, чтобы поступать так, как она хочет, легко регулируя, сколько питательного вещества будет попадать к каждому месту. Она устанавливает правила игры, как бы намекая нам: «Предоставьте это мне. Я определю, как нам двигаться, с какой скоростью и в каком направлении. Вам нужно только снабжать меня необходимыми средствами, а я позабочусь обо всем остальном. Ах да, не забрасывайте меня множеством материалов, чтобы мне не пришлось тратить энергию на очистку!»

Мы посмотрели, насколько сложной может быть Природа и как она может способствовать изменению питательных веществ даже в пределах одного и того же вида растений, но важный и зачастую забытый факт состоит в том, что люди – часть Природы. Да, неважно, как сильно мы пытаемся делать вид, что это не так, но мы – это и есть Природа. Как и вся остальная Природа, наши тела сбалансированы гораздо деликатнее и сложнее, чем мы думаем. Они определяют не только, сколько питательного вещества переходит от этапа к этапу и как быстро, но и какая его часть метаболизируется, то есть превращается в новые продукты, метаболиты, которые фактически выполняют функцию питательного вещества в организме, а также когда и где они будут использоваться. Каждый метаболит может воздействовать на разные ткани организма с разной степенью эффективности: некоторые из них могут быть в тысячу раз более или менее активными, чем питательное вещество, из которого они произошли.

Даже если бы с помощью редукционистской науки можно было измерить все скорости реакции и узнать все метаболиты, производимые одним питательным веществом, эта информация все равно была бы бесполезной, потому что эти скорости меняются: в ответ на содержание других питательных веществ и со временем, иногда даже в течение одной наносекунды. А ведь эти процессы происходят все время, в каждой из десятка триллионов наших клеток. В организме процесс интеграции питательных веществ, которые мы потребляем, представляет собой высокодинамичную систему реакций, происходящих на многих уровнях и постоянно работающих над достижением оптимального функционирования.

Вся эта неопределенность может сбивать с толку (если вдруг вы неспособны осознать невероятную сложность устройства человеческого тела, вы не одиноки), но она не обязана быть такой. Важно просто не обманывать себя, думая, что знаем больше, чем на самом деле. Редукционистская биохимия, действующая в рамках такой невероятной системы, может помочь нам лишь до определенного момента. Рано или поздно нам нужно будет обратиться и к другим добродетелям – например таким, как смирение. Я говорю это как человек, всю свою жизнь посвятивший биологической химии: мы должны отступиться от необходимости знать все. Мы должны разумнее подходить к наблюдениям и уважать то, что уже узнали. Когда мы так поступим, неопределенность больше не будет вызывать чувство беспомощности. Скорее это приведет к более важному осознанию того, что человеческое тело – это высокоинтеллектуальная сила Природы; того, что тело позаботится о самом себе, если вы предоставите необходимые ресурсы и позаботитесь о внешней среде. Мы потратили слишком много времени и усилий на эту глупую затею, вооружив микроскопами и спектрофотометрами лучших ученых и попросив их увидеть Вселенную, чтобы передать ее сложность не только точно, но и всеобъемлюще. Чтобы узнать, как позаботиться о нашем теле, необходимо выйти за рамки исключительного акцента на редукционистском питании, за пределы зацикленности на количестве питательных веществ, содержащихся в каждом отдельно взятом продукте питания.

Спор о калориях

Во-вторых, примером редукционистского подхода к питанию может служить наше чрезмерное внимание к калориям. Эта тема много лет занимала умы представителей сфер питания и здравоохранения, и если с этим не разобраться, она будет продолжать вызывать путаницу.

Чтобы не подвергнуться риску чрезмерно упростить этот спор, мы должны рассмотреть две точки зрения. Согласно первой, влияние питания на здоровье напрямую зависит от количества потребляемой еды. Вторая же утверждает, что более важен тип еды – что мы едим.

Впервые я узнал об этом споре, когда в 1976 и 1977 годах комитет Макговерна Сената США предложил снизить среднее значение пищевых жиров с 35–40 % до 30 % от общего числа калорий. Это усилие было вызвано попыткой взять под контроль развитие сердечно-сосудистых заболеваний. Несмотря на то что это предложение было довольно сдержанным, оно ставило под удар сразу несколько отраслей промышленности, в том числе и животноводческую. Таким образом, возник контраргумент, что не тип потребляемой пищи, а скорее общее ее количество или общее количество калорий влияло на здоровье. Исходя из этого, получение 40 % калорий из-за употребления жиров не обязательно должно в результате вызвать развитие сердечных заболеваний, если общее количество калорий при этом не было чрезмерным. Просто считай калории и ешь все, что захочешь.

Многие ставили под сомнение это предположение о подсчете потребляемых и потраченных калорий, потому что было доказано, что диета с высоким содержанием клетчатки и пищи растительного происхождения (другими словами, употребление определенного типа пищи) помогает управлять тем, как используются калории. Например, то, как избыточные калории тратятся при дополнительных физических упражнениях и (или) сжигании этих калорий, поскольку они используются для поддержания температуры тела [5]. Некоторые даже утверждали, что мы можем есть больше и весить меньше при условии, что будем есть пищу правильного типа [6, 7]. До сих пор ученые не пришли к единому мнению по этому вопросу, и споры общественности не стихают, потому что зерно правды есть у обоих подходов. Сомнений в том, что вес можно контролировать при тщательном подсчете калорий в сочетании с регулярными упражнениями для увеличения расхода калорий, конечно, нет, независимо от того, чем человек питается [8]. Более того, как узнали некоторые, вес можно набрать, даже питаясь цельными продуктами растительного происхождения, если допускать потребление чрезмерного количества калорий и недостаточное – физической активности [8]. Мне неизвестны какие-либо профессионально опубликованные исследования, успешно прошедшие рецензии коллег, которые совместили бы эти наблюдения в том виде, который удовлетворил бы всех.

Однако ясно одно: фокусируясь исключительно на калориях, мы упускаем из виду более широкое понимание здоровья. Достичь желаемого веса, независимо от типа продуктов питания, может быть, и возможно, но это не гарантирует здоровья, особенно в долгосрочной перспективе.

Исключительное внимание к весу тела – тоже признак редукционизма. Хоть лишний вес и ожирение и связаны со многими проблемами для здоровья, это не означает, что потеря веса станет единственным ключом к решению всех проблем. Существует множество вредных для здоровья способов сбросить вес, в том числе и употребление метамфетаминов. Диеты, способствующие снижению веса, но не поддержанию общего здоровья организма, вредны, хоть и привлекательны для нашего общества, поглощенного внешним видом.

Оставив это в стороне, из десятилетий споров можно сделать совершенно ясный вывод: исключительное внимание, которое мы уделяли подсчету калорий, никак не помогло прояснить роль питания в укреплении здоровья. Более того, это в целом отвлекло внимание общественности от важнейших функций питания, имеющих отношение не столько к контролю веса, сколько к обращению вспять смертельных заболеваний.

Маленькие питательные вещества создают огромную промышленность

Уже должно стать понятно, что редукционистский подход к питанию – это убогая оболочка, которая мало помогает в исправлении существующей системы помощи при заболеваниях. Упрямая приверженность ученых, работающих в области питания, редукционистской модели, имеет определенные последствия, о двух из них (неправильное понимание концепции питательности веществ и отвлекающий спор о подсчете калорий) я уже говорил. Третий пример касается развития и роста индустрии пищевых добавок.

Говоря об этом, я в основном имею в виду добавки отдельных витаминов и минералов и их комбинации, которые стали популярны в 1982 году после публикации отчета NAS о диете, питании и раке [1]. По сравнению с сегодняшним днем производство витаминов и минеральных добавок было относительно небольшим и дезорганизованным, хотя общественный интерес к потреблению этих питательных веществ был существенным. После открытия витаминов и минералов в 1920-х и 1930-х годах [9] размер рынка индустрии пищевых добавок увеличился с 700 тысяч долларов в 1925 году до 32 миллионов долларов в 1935 году и до 83 миллионов долларов в 1940 году. По предварительным подсчетам, к 2026 году он составит 216,3 миллиарда долларов [10]. Это как обнаружить Форт-Нокс[91], упав в кроличью нору!

В середине XX века велась активная дискуссия о правовом и нормативном контроле этих добавок, чтобы гарантировать их безопасность. Казалось, что главный нормативный вопрос заключался в том, следует ли классифицировать эти вещества как продукты питания или лекарства, или ни то ни другое, в то время как главный вопрос с медицинской точки зрения касался их эффективности и безопасности. На момент публикации нашего отчета NAS в 1982 году наиболее важным нормативным актом в отношении витаминных добавок была недавно принятая поправка Проксмайра 1976 года[92], которая отменила существующее постановление Министерства сельского хозяйства США, согласно которому добавки должны соответствовать верхнему «безопасному» пределу в 150 % от рекомендуемой суточной нормы для витаминов. К этому времени растущий общественный интерес превратился в политическое давление.

Именно с учетом этого интереса в нашем отчете NAS 1982 года мы сфокусировались на вопросе о том, какую роль (если таковая имеется) отдельные питательные вещества в качестве добавок могут играть в борьбе с раком. В резюме отчета мы совершенно четко выразили, что рекомендуемые нами показатели касаются цельных продуктов в качестве источника питания, а не пищевых добавок [1]. Я помню, насколько ясно мы подчеркнули, что «эти рекомендации относятся только к продуктам питания как источникам питательных веществ, а не к диетическим добавкам отдельных питательных веществ».

Я также помню, как, несмотря на это, представители индустрии пищевых добавок изо всех сил пытались посодействовать созданию более пространной нормативной среды для маркетинга своей продукции и распространения заявлений о пользе для здоровья [11, 12]. В этот период сравнительно небольшая, слабо организованная группа компаний по «здравоохранению» усмотрела в этом возможность «сыграть по-крупному», чтобы удвоить объем производства пищевых добавок, которых требовала общественность. Таким образом, в годы, последовавшие за публикацией отчета от 1982 года, NAS потребовала, чтобы Федеральная торговая комиссия (FTC) провела административные судебные слушания по поводу заявлений о пользе для здоровья, сделанных с целью выставить пищевые добавки в выгодном свете. По распоряжению NAS[93] я три года провел в качестве главного свидетеля, подвергая сомнению эти заявления [13]. Та точка зрения, что я отстаивал тогда и которой придерживаюсь до сих пор, основываясь на недавно полученных доказательствах, заключается в том, что заявления производителей пищевых добавок об их пользе для здоровья абсолютно несостоятельны. Несколько исследований доказали неэффективность добавок [14–16], и, помимо этого, даже сообщалось, что в некоторых случаях их употребление может быть опасным. Однако, по всей видимости, это не имело никакого значения ни тогда, ни сейчас. Те слушания Федеральной торговой комиссии были всего лишь мелким препятствием на пути, с тех пор производство набрало значительные обороты. Обещания слишком заманчивы, а те, кто знает об их тщетности, предпринимают слишком мало усилий, чтобы их оспорить. Ешьте что хочется, избегайте тех продуктов, которые не нравятся, а пробелы в питании всегда можно восполнить волшебными пилюлями. Не знаете, в каких областях питания у вас пробелы? Нет проблем, мы их найдем. Во времена, когда почти все наши смертельные болезни – сердечные заболевания, рак, диабет и тому подобные – появляются в результате чрезмерности, эта промышленность настаивает, что по какой-то неизвестной причине мы страдаем от недостатка[94]. Абсолютно нелепая подмена понятий, но, по крайней мере, вас не заставляют есть брюссельскую капусту.

В конце концов в 1994 году усилия промышленности пищевых добавок привели к принятию еще одной очень важной поправки к правилам FDA, названной Законом о пищевых добавках (DSHEA), который в настоящее время считается самой важной частью законодательства о пищевых продуктах и лекарствах последнего столетия. Он послужил толчком для разработки бесконечного числа пищевых добавок и положил начало образованию огромной ниши рынка. С момента отчета NAS 1982 года и к 1994 году производство уже увеличилось в значительной мере, сообщалось о четырех миллиардах долларов, полученных от продаж, 4000 товаров и клиентской базе, в которую входила примерно половина взрослого населения. Однако поправка 1994 года проторила дорожку для еще более значительного роста. Сейчас, спустя 26 лет, 77 % американцев сообщают, что они употребляют пищевые добавки, а прогнозируемый рост мирового рынка к 2027 году должен составить 230 миллиардов долларов!

С момента проведения тех первых слушаний Федеральной торговой комиссии в 1980-х научно-исследовательское сообщество провело множество интервенционных испытаний с участием людей, которые были спонсированы NIH, чтобы определить, могут ли питательные добавки, по отдельности или в комбинации, быть эффективными. Полученные результаты соответствовали утверждениям в отчете NAS, что, надо сказать, обескураживает. Часто пищевые добавки практически не влияли на риск развития заболевания, но в некоторых случаях было обнаружено, что они увеличивали его [17]. Одно из самых ранних исследований, изучавших влияние отдельного питательного вещества, было проведено в отношении антиоксиданта бета-каротина, метаболита витамина А[95]. Было показано, что у курильщиков, потребляющих с питанием большое количество бета-каротина, риск рака легких значительно ниже [18]. Примерно в то же самое время второе исследование с участием 1954 мужчин-курильщиков показало, что заболеваемость раком легких снизилась в семь раз по четырем категориям потребления бета-каротина.

Эта удивительная связь между увеличенным потреблением бета-каротина и снижением случаев заболевания раком легких была особенно впечатляющей у подгруппы субъектов, которые курили не менее 30 лет [19]. Конечно, это явно не означает, что курильщики могут дымить, сколько им хочется, при условии, что их рацион состоит из большого количества пищи, богатой бета-каротином, но эти открытия были поистине выдающимися и вызвали большой интерес у представителей индустрии пищевых добавок.

В дальнейшем было запланировано восьмилетнее исследование, чтобы определить, будут ли добавки с бета-каротином иметь аналогичный эффект у другой группы таких же курильщиков, но исследователям пришлось свернуть исследование раньше, когда заболеваемость раком среди тех, кто состоял в группе принимающих добавку, стремительно выросла с 36 до 59 % [14].

Существует и множество других примеров исследований, при проведении которых питательные вещества, отделенные от пищи, производили противоположный эффект от предполагаемого. Фактически это происходило насколько часто, что, мне кажется, исследователи в области питания уже должны были смекнуть, что происходит. Более того, дальнейшие сводки (метаанализы) отдельных исследований питательных веществ подтвердили неспособность добавок оказывать положительное влияние на здоровье [16, 20]. Несколько уважаемых новостных агентств с тех пор также подтвердили эти выводы. В 2013 году на сайте WebMD вышла статья с заголовком «Эксперты утверждают: не выбрасывайте свои деньги на мультивитамины» [21]. В 2018 году статья с похожим заголовком была опубликована в Science-Daily: «Исследование выявило, что большинство популярных витаминов и минеральных добавок не приносят пользы здоровью» [22].

Эти интервенционные исследования и в целом постоянно возникающие сообщения о неэффективности пищевых добавок, несомненно, уже давно должны были стать звуком похоронного марша для этой жульнической индустрии. Так ли это? К сожалению, спасательным кругом индустрии пищевых добавок стало стремление общественности к здоровью. Чем больше мы болеем, тем более отчаянно ищем кратчайшие пути к здоровью. А чем больше ищем такие кратчайшие пути, тем больше подвержены влиянию заявлений, исходящих от представителей этой отрасли, особенно если учесть, что их рекомендации просты и требуют совсем небольших усилий от нас самих. Недавний отчет индустрии витаминных добавок [23] прямо говорит об этом: «Прогноз здоровья: старение населения и растущие опасения по поводу здоровья будут способствовать росту». Этот прогноз «здоровья» предполагает, что полученная в 2018 году годовая выручка, равная 31 миллиарду долларов, будет расти с темпом в 1,9 %, а общая занятость в этой отрасли будет составлять 36 404 человека, работающих на 1383 предприятия. В своем отчете отрасль приветствует способность удовлетворить «возрастающий интерес к темам здоровья и питания у рядовых потребителей». Между тем, согласно другим прогнозам, в ближайшие несколько лет рядовые покупатели станут интересоваться пищевыми добавками еще больше. Согласно прогнозам Grand View Research [24], американской консалтинговой компании, занимающейся исследованиями рынка, объем рынка пищевых добавок (включая растительные вещества, витамины, минералы, аминокислоты и ферменты) к 2027 году достигнет 230 миллиардов долларов, как и упоминалось ранее. Значительная часть их прогнозов основывается на продолжающемся стремительном росте показателей ожирения в развитых странах мира, а также на данных о продажах фастфуда и малоподвижном образе жизни в «странах с развивающейся экономикой, включая Индию и Китай», что, как они ожидают, приведет к «увеличению распространенности сердечно-сосудистых заболеваний, диабета и ожирения».

Эти прогнозы только подтверждают то, что к этому моменту уже и так должно было стать ясным: преуспевающая отрасль, продающая нам быстрые решения проблем, – не только результат роста заболеваемости, но и одна из самых больших ее поклонниц. Если мы собираемся искоренить предотвратимые заболевания, связанные с питанием, нам нужно посмотреть в лицо тем, кто на этом наживается. Однако самое важное – это научиться смотреть в лицо собственной халатности. Согласно тому же прогнозу Grand View Research, ожидается, что группы людей с большими доходами в будущем будут все чаще «воспринимать… пищевые добавки как альтернативу лекарствам, прописанным по рецепту».

Контраст между исследованиями пищевых добавок, в основном ложными утверждениями, поощряющими их дальнейшее употребление, и отношением общества к ним не мог бы быть более ясным. Реклама и представления о добавках прямо противоречат как почти четырем десятилетиям исследований, так и ряду доказательств, полученных профессиональными исследовательскими группами, которые сообщали о связи между питанием и раком [1], а также другими заболеваниями, связанными с ним [25–27]. Результаты этих исследований в целом обнадеживают: то, что мы едим, имеет значение. Однако они не подтверждают существование такой же связи с пищевыми добавками изолированных питательных веществ. Такое положение дел – не что иное, как уродливое детище ménage à trois[96], главные герои которой редукционизм, рыночная привлекательность и нисходящая траектория здоровья нашего общества.

Идеи редукционизма, упоминавшиеся в двух предыдущих разделах, – привычка ранжирования продуктов по их питательности и споры на тему подсчета калорий – отвлекают внимание общественности и профессиональных деятелей от того, как питание могло бы быть использовано для предотвращения и даже лечения заболеваний, создают ненужную путаницу. Все эти примеры подорвали потенциал области питания. Если мы не будем осторожнее и не рассмотрим альтернативы редукционистскому подходу в питании, может статься, что наше будущее будет не таким уж долгим.

Альтернатива: холистическое питание

Из всего вышесказанного совсем не следует, что редукционизм должен быть полностью изгнан из питания. Как я несколько раз упоминал в седьмой главе, моя критика сосредоточена не на самом редукционизме, а на его безусловном господстве. Пока не будет восстановлен баланс, наука о питании останется такой, как я описывал ее ранее в этой главе: сложная система для сбора противоречивой информации, которую не представляют, как применять ни медицинские работники, ни общественность.

Для восстановления этого баланса и максимизации научного потенциала я предлагаю новый, холистический подход к питанию. Он требует, чтобы доказательства и рекомендации по конкретным питательным веществам привносились в обсуждение тогда и только тогда, когда это может способствовать пониманию темы в более широком контексте. Конечно, есть случаи, когда такие данные и рекомендации относительно конкретных питательных веществ могут обогатить понимание этого более широкого контекста, но мы должны быть бдительными и никогда не упускать из виду цель – содействие потреблению цельной пищи и здоровью всего тела, что подтверждается более широким научным контекстом и в конечном счете способствует здоровью общества, биологических видов и планеты. Аналогично с этим сведения о конкретных продуктах питания могут иметь место в дискуссии, как в случае исследования так называемых суперфудов, но мы должны быть гораздо разборчивее в вопросах, задаваемых о конкретных продуктах питания и даже группах продуктов, критичнее относиться к оценке релевантности подтверждающих доказательств, а также ответственнее подходить к тому, как сообщаем об этих доказательствах. Вновь хочу обратить внимание на мысль, высказанную в седьмой главе: холизм не отвергает предоставление доказательств, но скорее требует более высокого стандарта для них. Застряв в ограниченном кругозоре редукционизма, можно легко дезориентировать потребителей в оценке полезности шпината из-за изолированного воздействия оксалата на усвоение кальция. Тем не менее, если мы постараемся понять и передать все доказательства о влиянии шпината на здоровье, это приведет нас к гораздо более логическому завершению – к употреблению салата в пищу.

Если шагнуть еще чуть дальше, станет ясно: холистический взгляд на питание не только делает наш подход к рекомендациям о питательных веществах и отдельных продуктах питания более эффективным, но и способствует менее упрощенной оценке того, как они действуют внутри нашего организма. Холизм признает и отдает должное высокоинтегрированному способу действия питательных веществ, заботится не столько об отдельных процессах, сколько о том, как они работают вместе для достижения одной цели – здоровья. Более того, холизм заботится о глобальных последствиях воздействия питания на здоровье и развитие заболеваний. В каком-то смысле можно сказать, что он заботится не только о количестве, но и о качестве.

Приняв холистический подход к питанию и здоровью, мы увидим, как перед нами возникнут два важных урока. Во-первых, если учесть внимание, которое холизм уделяет здоровью и питанию, можно осознать, что он по определению противоречит потреблению неестественных фрагментов пищи – это не только пищевые добавки, но и продукты с высокой степенью обработки, такие как рафинированный сахар, масла и другие вещества, схожие с наркотиками и произведенные, чтобы заставить вас употреблять все больше и больше, несмотря на страдания, которые они приносят организму, обществу и планете. Имеется множество доказательств о том, что эти продукты вредны для здоровья, и в целом общественное мнение согласно с этим. Люди, сидящие на диетах, в большинстве своем согласятся, что газировка – не очень полезный продукт, хотя, я уверен, всегда найдутся те, кто будет не согласен. (Оказывается, есть люди, которые до сих пор верят, что Земля плоская!) В этом консенсусе нет ничего удивительного. Есть причины, почему эту еду называют нездоровой. Даже самый заядлый любитель выпить яблочного бренди интуитивно понимает, что перед ним не что иное, как жалкая пародия на яблоко – цельный продукт, дарованный самой Природой. Во-вторых, основываясь на обширных доказательствах, на которые обращает внимание холизм, самый здоровый вид питания тот, что основан исключительно на растительных продуктах. Эти два урока совместно указывают на центр моей профессиональной деятельности на протяжении последних 30 лет – питание цельными растительными продуктами.

С самых первых страниц книги я рассказывал об этом питании как об основном вопросе, вызывающем большое количество разногласий, которые я пытался обрисовать. Я описал их применительно к лечению болезней и тому, как они связаны с животным белком и другими мифами о питании, а теперь и соотношение с научными и фактическим данными. Шаг за шагом ведя вас по дорогам этих разногласий, я старался привлечь внимание к отрывкам и фрагментам доказательств, подтверждающих пользу такого подхода к питанию. Однако сейчас важно целенаправленно и полно сфокусироваться на доказательствах, ведь если они не подтвердят свою состоятельность в результате тщательной проверки, вряд ли стоило обсуждать разногласия.

Глава 9

Пример холистической науки

То, что позади нас, и то, что впереди нас, значит так мало по сравнению с тем, что внутри нас.

Ральф Уолдо Эмерсон

Пытаться изучить питание, основанное на цельных растительных продуктах, с использованием протоколов, характерных для редукционистских исследований, – все равно, что пытаться взвесить лошадь сантиметром. В этом случае мы видим абсолютную несовместимость предмета исследования и средств, с помощью которых его изучаем. По ряду очевидных причин этот способ питания невозможно протестировать с использованием золотого стандарта – двойного слепого рандомизированного контролируемого исследования. Хотя тестирование определенных продуктов питания подобным способом возможно (например, произвести капсулу-плацебо из льняного семени, имеющую ту же текстуру или вкус, что и у настоящей льняной муки), нельзя сделать это со всем питанием в целом, особенно с тем, которое уделяет особое внимание цельным продуктам.

Поэтому необходимо брать во внимание более широкий набор доказательств в пользу питания цельными продуктами растительного происхождения. Нужно рассмотреть более широкий круг исследований, включая те, что соответствуют принципам редукционизма и его стандартам «хороших» исследований, и те, что им не соответствуют, и интерпретировать их в более широком контексте как части единого целого. Более того, доказательства в пользу питания цельными продуктами растительного происхождения должны соответствовать самым высоким стандартам и быть убедительными. Это не означает, что они должны быть неопровержимыми. Точно так же как доказательства, свидетельствующие о том, что курение – причина рака легких, не несомненны, доказательства в пользу определенной диеты никогда не будут несомненными. Тем не менее ни один здравомыслящий человек не станет оспаривать убедительные доказательства против сигарет и сигаретного дыма, и я верю, что мы можем достичь подобного консенсуса и в отношении питания. Это очень давний подход: при отсутствии неопровержимых доказательств проявлять осторожность и пользоваться алгоритмом действий, для которого есть наиболее убедительные имеющиеся доказательства, особенно когда нет доказательств, противоречащих этому.

Над этим холистическим подходом я начал работать примерно в середине своей карьеры, не понимая изначально, как его точно определить. На протяжении всего этого времени я опирался на огромное количество исследований, опубликованных не только моими современниками, но и до моего появления на свет. Что касается меня, в начале своей карьеры я много лет шел по накатанной дорожке редукционизма и из тех исследований почерпнул большое количество ценной информации. С 1965 по 1997 год я ставил простые вопросы и проводил эксперименты в основном в лабораторных условиях. Изучая единичные причины, следствия и пояснительные механизмы, я смог задать относительно провокационные вопросы, не создавая слишком большой шумихи. Большинство их касались питания и его влияния на рак, но в условиях ограниченности и изоляции традиционной академической практики ни одно из этих исследований не оказалось столь ценным, как сейчас, при рассмотрении его в широком контексте. Они не казались спорными, когда были лишь частями мозаики. Только когда я обобщил эти открытия и рассмотрел их в более широком контексте в рамках того, что признаю теперь естественным порядком вещей, поднялась шумиха.

Доказательства в поддержку питания цельными продуктами растительного происхождения

Все доказательства в поддержку питания цельными продуктами растительного происхождения не поместились бы и в одну книгу, не говоря уже об одной главе. Другие книги, в том числе и «Китайское исследование», рассказывают о них более полно, чем я могу рассказать здесь, но даже они не могут охватить непрерывную эволюцию этой области. Чтобы сделать этот раздел кратким и не жертвовать другими ценными элементами книги, я принимал решения, какие из доказательств оставить в ней. Те, что вы увидите дальше, я посчитал наиболее уместными и сильными.

Помните, что эти доказательства существуют не в вакууме. Лучше всего их рассматривать относительно друг друга. Я обращаюсь с этим предостережением как к представителям вегетарианского сообщества, так и ко всем остальным. По моему опыту сторонники растительного питания также подвержены редукционизму. Многие сдаются под натиском определенных интересов, будь то продажа пищевых добавок или погоня за личной славой и богатством, и было бы серьезной ошибкой игнорировать собственную склонность к ошибкам в этом отношении. Таким образом, хоть разделение этих доказательств и облегчает чтение, мы всегда должны помнить, что, только интегрируя их и объединяя, можно достичь более полного глубокого понимания питания и его влияния на здоровье человека.

Корреляционные исследования

Редукционистские исследователи в области питания почти всегда против использования наблюдательных корреляционных исследований в поддержку чего угодно, потому что они не доказывают причинно-следственную связь. Эта мантра – первое, чему учат будущих ученых, урок, который и я сам, будучи профессором в университете, преподавал своим ученикам. И этот урок абсолютно точно имеет право на существование, если мы ищем единичную причину единичного следствия – например, отдельную, конкретную причину, способствующую развитию рака яичников, как в случае с редукционистским питанием. В таком случае достаточно просто сказать: «Итак, насыщенные жиры связаны с раком яичников, но они не обязательно могут способствовать развитию рака яичников. Эта связь ничего не означает. Рак яичников может быть также вызван причинами x, y или z». Однако главный недостаток этой критики в первую очередь состоит в том, что она предполагает, что рак яичников может быть вызван одной причиной.

В противоположность этому, принимая холистический подход к питанию, в котором множество питательных веществ действуют синхронно, и интерпретируя корреляционные исследования по отношению ко множеству моделей питания, мы обретаем гораздо более глубокое понимание. Согласно холистическому определению питания, из такой корреляции мы не делаем вывод ни о том, что «насыщенные жиры вызывают рак яичников», ни о том, что «x, y или z также могут вызывать рак яичников», но вместо этого рассматриваем как широкий спектр питательных веществ в комбинации друг с другом влияет на развитие различных видов рака. Переосмысливая концепцию причинности рака как многофакторную, наша интерпретация корреляционных исследований перестает возлагать вину на конкретные питательные вещества вне контекста. Она скорее рассматривает конкретные связи между питательными веществами и болезнями только как средство осветить более широкий контекст в питании. Однако не стоит забывать: переосмысление холистических доводов сродни многофакторной причинности также может быть ограничено, если оно сосредоточено только на факторах, которые мы потребляем. Я думаю, что более полное описание должно включать также взаимодействие факторов во время метаболизма. В статистическом анализе причин и следствий это называется дисперсией второго и третьего порядка.

Например, во всех последующих корреляционных исследованиях я использую животный белок или его суррогат[97] как независимую переменную. Однако при этом я не подразумеваю, что исключительно животный белок вызывает развитие различных видов рака, как предполагает редукционистская интерпретация. Я использую животный белок, потому что, как мы уже обсуждали, его потребление служит феноменальным фактором, характерным для широкого спектра моделей питания. Нельзя потреблять животный белок, не употребляя животную пищу, и, в отличие от насыщенных жиров, его нельзя удалить из продуктов животного происхождения. Таким образом, он используется здесь как индикатор более значимых тенденций в питании. В частности, поскольку еда и чувство насыщения – это игра, в которой может быть только один победитель, употребление большего количества животного белка одновременно означает употребление меньшего количества растительной пищи. Основываясь на имеющихся исследованиях, я считаю, что обе эти тенденции, которые неразрывно связаны, способствуют развитию дегенеративных заболеваний.

Диаграммы с 1 по 10 на страницах с 303 по 307 отображают корреляции между питанием и показателями заболеваемости (смертность или случаи заболевания, в зависимости от диаграммы) для разных стран. Все диаграммы воспроизводят данные в том виде, в котором они были опубликованы, и показывают прямую связь уровня заболеваемости (или ее показателя) с потреблением животного белка (или его суррогата)[98].

Диаграмма 1 получена из публикации о связи потребления насыщенных и ненасыщенных жиров со смертностью от рака груди [1]. Я переименовал потребление жиров в «потребление животного белка» после того, как в 1989 году получил разрешение от автора, профессора Кена Кэрролла, опытного исследователя питания и рака, который согласился с тем, что моя интерпретация была и новой, и правильной. Хотя здесь это не указано, исследование не показало связи растительного белка и смертности от рака груди. В том году я впервые представил эту новую интерпретацию комитету Национальной академии наук, членом которой был Кэрролл, готовящий крупный отчет о питании и болезнях [2]. Я опубликовал эту интерпретацию [3] много лет спустя, в 2017 году, в отношении заболеваний сердца, потому что 1) потребление жиров животного происхождения показывает высокую корреляцию с потреблением животного белка (r = 0,94) [4] и 2) я узнал об исследованиях на животных, проведенных в начале 1900-х годов, которые свидетельствовали о том, что при проведении экспериментов животный белок увеличивал раннее развитие сердечных заболеваний [5] в большей степени, чем сам холестерин.

Диаграмма 2 была опубликована другим коллективом авторов в 2005 году [6].

В ней приводятся данные о заболеваемости раком груди, а не смертности, и в качестве независимой переменной указывается потребление мяса, а не животного белка (входящего и в молочные продукты и яйца). Несмотря на различия, результаты практически одинаковые. Наблюдаемая связь между потреблением мяса и заболеваемостью раком груди значительно усиливает результаты смертности от рака груди из диаграммы 1 и свидетельствует о том, что любое увеличение потребления мяса теоретически связано с повышенным риском развития рака груди.

На диаграмме 3 показана связь заболеваемости раком матки с общим потреблением жиров [4] в разных странах. Как и в случае с диаграммой 1, общее количество потребления жиров сильно коррелирует с животным белком, что практически делает его действенным суррогатом. Также, подобно диаграмме 2, диаграмма 3 показывает сильную связь между питанием и раком репродуктивных органов.

На диаграмме 4 показана связь заболеваемости раком толстой кишки с потреблением мяса у женщин, а на диаграмме 5 – связь заболеваемости раком почек с потреблением животного белка у мужчин [4].

Диаграмма 6 показывает взаимосвязь смертности от рака простаты и обезжиренного молока – еще одного примера суррогата: поскольку жир удален, обезжиренное молоко в основном состоит из животного белка. Это вновь говорит о том, что питание, содержащее больше животного белка, вызывает увеличение вероятности заболевания раком, в данном случае раком простаты.

Обратимся к другим заболеваниям. Диаграмма 7 (созданная 50 лет назад!) показывает линейную связь между потреблением холестерина и сердечными заболеваниями для 24 стран [7]. Она показывает, что с уменьшением потребления холестерина снижается и риск сердечных заболеваний. Потребление холестерина можно приравнять к потреблению животного белка, поскольку он содержится исключительно в продуктах животного происхождения.

Диаграмма 8, опубликованная в 1959 году [8], отображает логарифмическую связь животного белка и смертности от заболеваний сердца (для 20 стран).

Наконец, диаграммы 9 и 10 показывают связь частоты переломов костей, что указывает на остеопороз – хроническое дегенеративное заболевание, часто ошибочно принимаемое как неизбежный результат старения, с соответствующим потреблением кальция и животного белка, которые получают в основном из молочных продуктов. Эти графики сходны с диаграммой 6 об обезжиренном молоке и раке простаты.

Смещая акцент на животный белок и его заменители как на показатели более широких пищевых моделей, а не на единственные причины заболеваний и интерпретируя эти графики комплексно (оспаривая предполагаемую обособленность этих заболеваний и рассматривая часто игнорируемые пищевые отношения, лежащие в их основе), мы бросаем вызов тому, как обычно трактуются исследования такого рода. Я понимаю, что толкованием, которое собираюсь предложить, делаю довольно рискованное заявление, если смотреть с точки зрения традиционного научного сообщества, но это осознанный шаг. В конце концов, меня больше заботит представление этой информации с практической и значимой точек зрения, в достоверном для общественности виде, где, как я полагаю, ее влияние будет наибольшим.

Учитывая все вышесказанное, перечисляю некоторые основные итоги.

• Все графики представляют собой исходные данные, приведенные без изменений, позволяющие сделать один и тот же вывод: исключение потребления животного белка коррелирует с незначительной болезнью или полным ее отсутствием.

• Все эти корреляции, связанные с животным белком, следует интерпретировать как комбинацию прямого воздействия животного белка и косвенного воздействия, вызванного снижением потребления цельных растительных продуктов. Я использую термин животный белок, а не питание-противоположное-питанию-растительными-продуктами (что также применимо), чтобы подчеркнуть давнее культовое желание многих людей потреблять мясо и другие продукты животного происхождения как залог полноценного питания.

• Широта воздействия животного белка на различные виды заболеваний (несколько видов рака, болезни сердца, остеопороз) поистине впечатляет [9].

• Еще ни одно корреляционное исследование не показало противоположной взаимосвязи. Это значит, что ни одно исследование не показало связи высокого потребления белка со снижением случаев развития этих заболеваний или смертности от них. Это наводит на мысль о высокой надежности этих корреляций.

• Эта надежность дополнительно подкрепляется отличительным постоянством получения этих данных. Эти результаты представляют собой работу многих авторов на протяжении десятилетий по нескольким видам заболеваний.

• Вероятность того, что подобное постоянство может быть случайным, особенно учитывая отсутствие каких-либо исследований, доказывающих обратное, невероятно мала.

Возвращаясь к тому, с чего я начал, хотел бы еще раз повторить, что корреляция не равняется причинной связи, предполагающей, что единственный фактор служит причиной единственного заболевания. Однако важно то, что питание не принадлежит редукционистской модели. Расширяя наше мировоззрение, чтобы рассматривать формирование болезни как многофакторное явление и только факторы, репрезентативные для более общей модели питания, как в случае с животным белком, мы практически исключаем возможность появления искажающих переменных. Более того, я считаю крайне маловероятным, что какие-либо из результатов этих исследований могут быть связаны с факторами, отличными от факторов питания. На протяжении длительного времени эти хронические заболевания связывались не только с питанием в целом, но с ним более тесно, чем с любыми другими факторами (например, малоподвижный образ жизни, токсины из окружающей среды и т. д.).

Диаграмма 1. Смертность от рака груди

Диаграмма 2. Количество случаев заболеваемости раком груди

Диаграмма 3. Количество случаев заболеваемости раком матки

Диаграмма 4. Количество случаев заболеваемости раком толстой кишки

Диаграмма 5. Количество случаев заболеваемости раком почек

Диаграмма 6. Количество случаев смертности от рака простаты

Диаграмма 7. Ишемическая болезнь сердца и потребление холестерина

(Артериосклеротическая и дегенеративная болезни сердца)

Диаграмма 8. Смертность от ишемической болезни сердца в 20 странах

Диаграмма 9. Переломы бедра и кальций

Хегстед и др. Журнал о питании, 1986 год

Диаграмма 10. Переломы и животный белок

Чтобы уж слишком красноречиво не распинаться о ведущем статусе, который я присвоил белку животного происхождения, должен сказать, что теоретически возможно, что полуфабрикаты, которые сильно разнятся по составу питательных веществ, могут быть движущей силой, по крайней мере до определенной степени, в сочетании с животным белком. Тем не менее влияние полуфабрикатов и состав их питательных веществ имеет такое большое разнообразие, что было бы практически невозможно определить, какой их компонент и на какой орган мог оказать влияние и может ли он в принципе быть движущей силой. Еще важнее то, что было бы почти невозможно определить объяснительные механизмы среди столь широкой категории продуктов питания. Редукционистские по своей сути, такие механизмы (их я буду обсуждать ниже) действительно дают сильную поддержку холистическим доказательствам (например, исследованиям корреляции, о которых говорилось выше).

И наконец, хоть и в меньшем количестве, чем доказательства, связывающие питание, богатое животным белком, с сердечными заболеваниями, раком груди, матки, толстой кишки, почек и простаты (диаграммы 1–6), аналогичные результаты существуют и для рака ротовой полости, глотки, гортани, носоглотки, пищевода, легких, желудка, поджелудочной железы, печени, эндометрия и шейки матки. Эти данные были обобщены в очень большом обзоре питания и рака [10] и в одном исследовании, показывающем большое влияние питания на развитие меланомы [11]. Данные этих корреляционных исследований убедительны сами по себе. Если бы существовали еще и доказательства биологической достоверности, показывающие как пища животного происхождения производит этот эффект, они были бы еще более убедительными. Мы скоро дойдем до этого, но сначала должны рассмотреть еще один, весьма впечатляющий, тип доказательств, подтверждающих преимущества питания цельными продуктами растительного происхождения.

Интервенционные исследования

Я уже описывал, почему рандомизированные контрольные исследования, часто считающиеся золотым стандартом, попросту не сработают для тестирования питания цельными продуктами. Все знают, к какой группе они относятся, и, кроме того, почти невозможно случайным образом распределить испытуемых по соответствующим группам. Можете ли вы представить себе людей, добросовестно соблюдающих диету, которая по тем или иным личным причинам им не нравится? Еще менее вероятно, что вы можете себе представить исследование на протяжении длительного периода времени, призванное оценить долгосрочное влияние такой диеты. В области питания данный тип исследования идеально подходит для тестирования лекарств и добавок, но на этом область его применения заканчивается. Таким образом, необходимо найти другие типы интервенционных исследований. Когда мы так и поступаем, обнаруживаем, что эффективность питания цельными продуктами растительного происхождения для предотвращения и лечения сердечных заболеваний не имеет равных.

Исследование диеты, наиболее точно соответствовавшее редукционистской модели, согласно которому пациенты случайным образом были распределены среди контрольной и экспериментальной групп, проводилось с 1946 по 1958 год [12, 13]. Из краткого представления этого исследования в первой главе, вы, возможно, помните, что исследователь Лестер Моррисон был кардиологом, к которому врачи первичной медико-санитарной помощи направляли своих пациентов. Моррисон поочередно назначал одну из двух диет каждому из сотни пациентов (средний возраст – 60 лет), поступающих к нему с достоверным диагнозом сердечного приступа. Первой была диета с высоким содержанием холестерина – от 200 до 1800 мг в день. Второй – низкокалорийная диета с низким содержанием жиров, включающая от 20 до 25 граммов жиров в день, то есть 15 % от общего количества 1500 калорий и лишь 50–70 миллиграммов холестерина в день. Первая диета представляла собой типичное американское питание, в то время как вторая – по большей части вегетарианская, но не настолько строгая, как питание цельными продуктами растительного происхождения. Результаты у экспериментальной группы, придерживающейся диеты с низким содержанием жиров, были впечатляющими. Все 50 пациентов, сидящие на диете с высоким уровнем холестерина, умерли в течение 12 лет, пока проводилось исследование, в то время как 38 % пациентов, соблюдавших диету с низким уровнем холестерина и жира, выжили. Это говорит о том, что любая попытка приблизиться к питанию, схожему с питанием цельными продуктами растительного происхождения, может быть полезной.

Тем не менее, несмотря на впечатляющие результаты и достойную репутацию источника финансирования (Американская медицинская ассоциация) и издателя (Журнал Американской медицинской ассоциации), исследование было встречено с недоверием. Согласно недавнему обзору многолетних дискуссий о холестерине, жирах и сердечных заболеваниях, некоторые современники сочли результаты этого исследования «случайным стечением обстоятельств (или что похуже)». А один рецензент даже жаловался, что исследование не было должным образом рандомизировано (хотя его энтузиазм по поводу статинов указывает на предвзятость) [14].

Почти четыре десятилетия спустя Дин Орниш и другие [15] на протяжении года предписали следовать вегетарианской диете с низким содержанием жиров группе из 28 пациентов. У 82 % этих пациентов наблюдался регресс заболевания (уменьшился стеноз, то есть наблюдалось меньшее сужение артерий) без использования гиполипидемических препаратов. В группе пациентов, придерживающихся диеты с низким содержанием жиров, в течение следующих четырех лет здоровье кровеносных сосудов продолжало улучшаться, тогда как в стандартной группе, следующей диете с высоким содержанием жиров, наблюдалось продолжающееся ухудшение состояния кровеносных сосудов, на что указывало дальнейшее сужение артерий. Кроме того, в течение следующих четырех лет в группе, придерживающейся диеты с высоким содержанием жиров, инфаркты случались в пять раз чаще.

Примерно в то же время Колдуэлл Эссельстин и другие [16–18] провели аналогичное интервенционное исследование, допустив как опцию прием гиполипидемических препаратов. Результаты, полученные через пять [17] и 12 лет [16], показали заметное снижение и даже обращение вспять ишемической болезни сердца. Через 12 лет у 18 пациентов на диете, эквивалетной питанию цельными продуктами растительного происхождения, средний уровень холестерина в сыворотке крови составлял 145 миллиграммов на децилитр [16]. Однако еще более впечатляет то, что у этих пациентов «не было продолжения клинического заболевания, инфарктов и оперативных вмешательств» на протяжении нескольких лет после исследования. Единообразие этих результатов поражает, особенно если учесть сердечные заболевания в анамнезе этих пациентов. За восемь лет до исследования у этих 18 пациентов было в общей сложности 49 инфарктов!

Последующее исследование 198 пациентов, страдающих «установленным сердечно-сосудистым заболеванием», показало такие же исключительные результаты после наблюдений, в среднем через 3,7 года. Все пациенты посетили один пятичасовой сеанс профессионального консультирования по питанию продуктами растительного происхождения. У 89 %, которые продолжили придерживаться этой диеты, был зарегистрирован только один случай инсульта – это замечательно низкая частота рецидивов, всего 0,6 %! Согласно подробным лабораторным тестам, «частота нежелательных явлений составляла не более 10 %», что опять же очень впечатляет по сравнению с группой, которая не придерживалась такой диеты, – 62 % из них испытали повторяющиеся случаи инфарктов [16] (это был необычно высокий уровень по сравнению с ожидаемой частотой около 25–30 %).

Наряду с корреляционными исследованиями, показанными на диаграммах 7 и 8 предыдущего раздела, эти интервенционные исследования указывают на глубокую связь между питанием цельными продуктами растительного происхождения и профилактикой и лечением сердечных заболеваний, от которых ежегодно умирает около 650 тысяч американцев. Связь заболеваний сердца с потреблением животного белка [8] и его суррогата холестерина линейна; то есть образует линию, проходящую через источник, что позволяет предположить, что любое потребление животного белка увеличивает риск появления заболевания – эффект на всю жизнь. Однако эти интервенционные исследования также показали сильный краткосрочный эффект питания цельными продуктами растительного происхождения. Клинические испытания показали, что такое питание останавливает и обращает вспять развитие нашего самого ужасного убийцы. Подобный эффект не показала ни одна другая диета, лекарство или процедура, и он наблюдался всего за несколько месяцев следования этому методу питания.

Такое сочетание долгосрочных и краткосрочных эффектов очень обнадеживает, соответствуя нескольким критериям Хилла, представленным в седьмой главе: силе, постоянству, градиенту распределения и недавно добавленной масштабности. Учитывая множество исследований, которые подтвердили способность продуктов растительного происхождения сводить к минимуму риск сердечно-сосудистых и других заболеваний, и учитывая, что употребление большего количества продуктов на основе животного белка соответствует уменьшению потребления цельной растительной пищи[99], к этому списку можно также добавить и согласованность.

Лабораторные эксперименты

В дополнение к более холистическим корреляционным исследованиям, упомянутым выше, основные доказательства, подтверждающие влияние питания цельными продуктами растительного происхождения, как ни странно, получены из редукционистских экспериментальных исследований. Эти два типа исследований чудесно дополняют друг друга: лабораторные эксперименты добавляют глубины и достоверности корреляционным исследованиям, помогая объяснить связь между животным белком и раком на биологическом уровне. Они представляют собой неоспоримые доказательства, отвечая на вопрос: «Как потребление мяса может способствовать развитию рака?» Говоря техническим языком, они удовлетворяют еще трем критериям из теории Хилла: градиент распределения, правдоподобие и экспериментальные исследования.

Мое участие в такого рода исследованиях началось в середине 1960-х в Технологическом институте Вирджинии, а затем продолжалось в Корнелле на протяжении более чем двух десятилетий (трех, если рассматривать возможность дальнейшей оценки). В те годы в Технологическом институте Вирджинии я работал над программой, финансируемой Государственным департаментом США, задачей которой было улучшение питания недоедающих детей на Филиппинах, о чем упоминалось в пятой главе. Я изучал афлатоксин (AF) [19, 20] – мощный химический канцероген [21, 22], обнаруженный в арахисе, который был дешевым универсальным источником белка, что идеально подходило для нашей миссии по улучшению питания детей. Как я говорил ранее, примерно в то же время я узнал об одном лабораторном исследовании на экспериментальных крысах в Индии, где их подвергали действию AF, а затем садили на диету, содержащую либо 5, либо 20 % калорий из животного белка (в частности, казеина) [23]. Результаты этого исследования, согласно которому у животных, получавших питание по высокобелковой диете, значительно чаще обнаруживали рак печени, потрясли мое мировоззрение и изменили ход моей карьеры.

Я запросил и получил финансирование от Национального института здравоохранения для изучения этого предмета в моей лаборатории в Технологическом институте Вирджинии, сначала для подтверждения выводов индийских исследователей[100], а потом, если возможно, для изучения механизмов, которые могли бы это объяснить. Понимание этих механизмов было особенно важно, учитывая, насколько провокационными были эти открытия. В конце концов, животный белок был ценным питательным веществом, и мы должны были объяснить не только то, что, но и то, как это происходит. Другими словами, если вернуться к критериям Хилла, точное определение механизма может показать правдоподобие с точки зрения биологии и подтвердить ранее сделанные выводы.

Прежде чем я поделюсь результатами, полученными в моей лаборатории, важно понять, что существует три стадии развития рака: инициация (когда возникают мутации), промоция (когда раковые клетки реплицируются) и прогрессия (когда клетки становятся более вирулентными и метастазируют в другие ткани). Каждая из них состоит из огромного количества явлений и реакций, и именно в них разработчики лекарств пытаются найти возможное лекарство, а мы пытались объяснить влияние животного белка на рак.

Стадии развития рака

Набор двойных стрелок указывает на обратимость процесса развития рака

Подобно коллегам в индийском исследовании, проведенном до нашего, мы инициировали рак с помощью AF, который вызвал мутации и положил начало развитию рака печени. Мы наблюдали, что во время инициации AF проникает в клетку, где он с помощью фермента, оксидазы смешанной функции (MFO), преобразовывается в высокореактивный метаболит, эпоксид афлатоксина (AFepox). Затем этот метаболит связывается с ДНК (AF-DNA) в клетках печени, и если нанесенный урон не исправляется до деления клеток, он превращается в мутацию и передается последующим поколениям клеток (промоция). В конце концов эти клетки метастазируют: они становятся агрессивными и мигрируют в новые ткани, где начинают стадию прогрессии.

Мы исследовали 10 возможных механизмов во время инициации и промоции, которые, как мы думали, могут объяснить канцерогенный эффект животного белка.

Что мы обнаружили для фазы инициации, так это то, что потребление животного белка:

1) увеличивает количество канцерогенов (AF), попадающих в клетку;

2) увеличивает количество фермента MFO, необходимого для активации AF;

3) увеличивает активность нового и старого фермента MFO, изменяя его 3D-конфигурацию [26, 27];

4) увеличивает связывание метаболита AF (AFepox) с ДНК, тем самым увеличивая повреждение [28, 29];

5) снижает способность AF-ДНК к восстановлению[101].

По мере того как мы открывали все больше и больше вредных эффектов животного белка, я начал сомневаться, сможем ли мы когда-нибудь найти одну-единственную реакцию, наиболее ответственную за развитие рака. Более того, каждый из механизмов, которые мы открыли на этапе промоции, подтвердил ту же закономерность. Мы обнаружили, что животный белок:

1) уменьшает общее количество естественных клеток-убийц, ответственных за уничтожение раковых клеток;

2) снижает произвольный расход энергии (измерялось количеством времени, которое крысы проводили на колесе для упражнений) [30, 31];

3) снижает расход энергии из-за коричневой жировой ткани, которая помогает сохранять температуру тела и повышает непроизвольную физическую активность (например, перистальтику кишечника, сердцебиение, дыхание);

4) увеличивает выработку гормона роста, который стимулирует рост раковых клеток;

5) увеличивает образование реактивных кислородсодержащих молекул, способствующих развитию рака [32, 33].

Я уверен, что мог бы построить карьеру на поиске любого из этих механизмов, и не сомневаюсь, что таким же редукционистским способом мог бы найти еще больше механизмов, но так или иначе стал чувствовать, что за этим скрывается нечто гораздо большее. У нас было более чем достаточно доказательств биологической правдоподобности как в стадии инициирования, так и в стадии промоции: питание с высоким содержанием животного белка увеличивало активность восьми механизмов, которые обычно стимулируют рост рака, и подавляло активность двух, обычно помогающих предотвратить рак.

На первый взгляд может показаться удивительным, что мы не обнаружили механизма, работающего в обратном направлении. То есть не существует механизма, который бы связывал питание с высоким содержанием белка с подавлением рака, но если задуматься, то это, пожалуй, наименее примечательное открытие из всех. Мне кажется крайне маловероятным, чтобы какой-то такой механизм действительно существовал, поскольку он серьезно нарушил бы последовательную работу всех остальных механизмов. Зачем Природе создавать такую хаотичную и противоречивую систему? (По крайней мере, в области метаболизма ни о чем таком не известно. Примеры последовательных механизмов существуют, как, например, в последовательности ферментов, когда один механизм способен блокировать последующие ферменты – мы называем это ограничением скорости, однако это не служит примером того, как один механизм противоречит другому.

В действительности мы часто узнаем, что это нижестоящий фермент отправляет сообщения вверх по потоку, чтобы замедлить процесс. Другими словами, эти механизмы работают совместно, всегда находясь в поиске баланса.) Более того, это серьезно подорвало бы результаты популяционных исследований. На самом деле механизмы, которые мы обнаружили в наших лабораторных экспериментах, только подкрепили существующие популяционные исследования, в том числе упомянутые выше.

Другой важной новостью, с моей точки зрения, стали систематические доказательства того, что функция питательных веществ – высокоинтегрированная, мультимеханическая и явно симфоническая.

Сейчас я считаю это основным пунктом холистического питания. Природе нет смысла создавать механизм, противоречащий всем остальным в процессе развитии рака. Точно так же нет смысла, чтобы один механизм в последовательности по важности перевешивал все другие, а отдельные питательные вещества действовали независимо или какое-либо одно питательное вещество считалось более ответственным за формирование здоровья или развитие болезни, чем остальные. Это полностью противоречило бы холизму!

Как это ни парадоксально, пока наука продолжает делать упор на разделение и редукционизм, проявления холизма кажутся все более и более очевидными. Это неизбежно, потому что Природе присуща целостность (холизм). Даже описанная выше последовательность механизмов не так проста и линейна, как вы могли бы представить.

Из многочисленных исследовательских отчетов, опубликованных с тех пор, известно, что многие другие отдельные питательные вещества высокоинтегрированным образом действуют через многочисленные механизмы. Это еще одно доказательство того, что холизм – суть питания.

Доказательства полного перехода на питание цельными продуктами растительного происхождения

Все доказательства, которые мы обсуждали до этого момента, указывают на одно и то же: мы должны минимизировать потребление продуктов животного происхождения и увеличить потребление цельных продуктов растительного происхождения. Это ничуть не отличается от того, что нам говорили в детстве: «Ешь овощи!» (С этим советом соглашается практически каждый ученый.) Чем больше овощей ты потребляешь, тем меньше места остается для продуктов животного происхождения и нецельных растительных продуктов, насыщенных солью, сахаром и жирами. Я особо выделил животный белок, потому что он служит наиболее важным показателем или движущей силой выбора питания. Слишком долго его выделяли как самое ценное питательное вещество, но наше преклонение животному белку должно закончиться. Пришло время отказаться от употребления слов белок и мясо в качестве синонимов и признать, что растения способны обеспечить достаточное количество белка. Пора избавиться от уже надоевшего вопроса: «Но из чего вы тогда получаете белок?» Я надеюсь, что вскоре зазвучат другие вопросы. Откуда в среднестатистической западной диете с ее оксидантным стрессом и хроническим воспалением берутся антиоксиданты? Откуда мы получаем фолиевую кислоту, калий и клетчатку? И самое главное, где взять настоящие продукты, которые не были изменены и не подвергались химическому вмешательству? Мы умираем от избытка, в то время как лишаем себя продуктов, придуманных самой Природой для защиты.

Тем не менее вы можете задаться вопросом, почему я предлагаю полностью исключить животный белок из рациона, а не предлагаю питание, на 80 или 95 % состоящее из цельных растительных продуктов. Это заслуживает дальнейшего рассмотрения, поскольку многие будут утверждать, что вопрос недостаточно хорошо изучен и мало исследований, сравнивавших более здоровые варианты питания (например, цельными растительными продуктами против такого же питания с добавлением рыбы два раза в неделю и т. д.). Хотя я был бы рад увидеть, как эту и многие другие диеты подвергнут исследованиям, считаю, что доказательства в поддержку резкого и решительного отказа от пищи животного происхождения уже очень убедительны.

Во-первых, исследования корреляции, приведенные выше, показывают линии регрессии, проходящие либо через начало координат, либо очень близко к ним, где пересекаются оси x и y. Это указывает на то, что употребление даже небольшого количества животного белка может вызывать развитие заболеваний. Не знаю, как вы, но я бы предпочел диету, не связанную ни с каким риском, особенно если она может быть вкусной и имеет много других преимуществ.

Еще одно важное доказательство касается сердечно-сосудистых и других дегенеративных заболеваний, и оно происходит от моего исследования, проведенного в сельских районах Китая, которое легло в основу моей первой книги [34]. Там мы обнаружили, что среди жителей 130 деревень уровень смертности от сердечных заболеваний[102] был намного ниже, чем в странах Запада.[103] В некоторых округах Китая среднее число случаев смерти от сердечных заболеваний составляло менее 1 на 1000 (в сравнении с почти 200 на 1000 в Соединенных Штатах!) [35]. Более того, показатели заболеваний сердца и других заболеваний западного типа сконцентрированы по географическому принципу – это позволяет предположить, что региональные модели питания сыграли значительную роль. Эта группа заболеваний (таких как болезни сердца, рак, диабет и т. д.), характерная для западных стран, тесно связана[104] с холестерином в крови, который, в свою очередь, тесно связан с потреблением животного белка [36]. Возникли болезни западного типа, и частота заболевания ими начала расти по мере роста холестерина в крови, в диапазоне от 88 до 165 миллиграммов на децилитр (мг/дл; среднее значение = 127 мг/дл)[105]. Этот диапазон холестерина в крови соответствует небольшому количеству потребления животного белка, примерно от 1 до 12 граммов в день. Для объективной оценки добавлю, что мы, живущие в странах Запада, потребляем, как правило, около 30–65 граммов животного белка в день [34], а уровень холестерина в крови разнится от 150 до 300 мг/дл.

Другими словами, даже самые большие любители животного белка в сельских районах Китая потребляли примерно 10 % от количества, потребляемого в странах Запада. Однако даже в этом диапазоне минимального потребления мы заметили, что животный белок способствует увеличению смертности от болезней западного типа. Таким образом, из этого следует, что теоретически минимальный риск развития заболевания возможен только в случае полного отсутствия продуктов, содержащих белок животного происхождения (т. е. питание цельными продуктами растительного происхождения), и базовым уровнем холестерина в крови около 90 мг/дл.

Если вас это шокирует, вы не одиноки. В течение десятилетий уровень холестерина от 150 до 300 мг/дл в крови жителей западных стран считался нормальным. На сегодняшний день большинство учреждений считает, что желательно любое значение ниже 200 мг/дл. Диаграмма одного из самых известных исследований сердечных заболеваний и холестерина в крови (MRFIT) с участием 361 662 мужчин показывает ту же связь между холестерином в крови и сердечными заболеваниями, которую мы наблюдали в сельских деревнях Китая, но в гораздо более широком диапазоне, который считается нормальным по меркам Запада [37]. То, что, согласно западным данным, повышенный уровень смертности все еще присутствует среди пожилых мужчин при уровне холестерина ниже 182 мг/дл (около 10 случаев на 1000 смертей), в сравнении с данными из Китая, говорит о том, что возможен еще более низкий диапазон для холестерина. Это также подтверждает, что сердечно-сосудистых заболеваний можно эффективно избежать с помощью диеты и сопутствующих средств. Это на самом деле так: в одном сельском округе Китая на 265 тысяч свидетельств о смерти сообщалось лишь об одной смерти от сердечного приступа!

Помня об этом «нормальном» диапазоне (150–300 мг/дл), мы проверили уровень холестерина в крови жителей Китая и обнаружили среднее значение 127 мг/дл, которое, как мы опасались, мысля нашими западными мерками, могло быть опасно низким. И именно ввиду этого мы сочли необходимым повторно протестировать наши образцы в разных лабораториях с использованием разных методологий. Мы обнаружили, что эти уровни холестерина, обнаруженные у проживающих в Китае, совсем не опасны, если только вы не считаете снижение риска сердечно-сосудистых заболеваний опасным.

Правда заключается в том, что наши тела способны удивительно приспосабливаться, и диапазон того, что можно считать нормальным, нестабилен. Однако это не означает, что норма, установившаяся в нашем сообществе, оптимальна. Когда дело доходит до нормального уровня холестерина в крови или нормального здоровья, мы должны очень осторожно относиться к тому, что говорят представители официальных медицинских учреждений в западных странах, поскольку даже для молодых людей они признали хронические предотвратимые заболевания частью естественного старения.

Есть еще одна, последняя и, возможно, самая важная, причина, по которой я выступаю за полный переход на питание цельными продуктами растительного происхождения, состоит в том, что может оказаться труднее придерживаться этого (или любого другого) образа жизни, если время от времени человек будет возвращаться к старым привычкам. Проще говоря, резкий и решительный отказ может быть более простым решением по тем же причинам, по которым курильщикам советуют воздержаться от раскуривания сигаретки по выходным. Если питание цельными продуктами растительного происхождения – это самая здоровая диета, что согласуется с доказательствами, тогда веских причин время от времени искушать себя попросту нет.

Спорная наука – единственно возможная

Несмотря на то что доказательства, приведенные здесь, могут быть неполными, тем не менее вот они: питание цельными продуктами растительного происхождения как методический разбор того, что мы должны подходить к науке как с точки зрения холизма, так и с точки зрения редукционизма. Этот подход противоречив по тем же причинам, которые были изложены в первых двух разделах этой книги.

Но разве споры – не источник жизненной силы всей науки? Я не говорю о личных нападках невежественных деятелей, иногда попадающихся на ее пути. Я говорю о радикальных спорах, схожих с упомянутыми в начале седьмой главы, ставящих под сомнение первопричины вещей как таковые. Отказ признавать доказательства, которые поддерживают теорию о питании цельными продуктами растительного происхождения, только на том основании, что они спорны, – это не честное взаимодействие с наукой. Предположение о том, что эти доказательства неполны, заслуживает обсуждения, но полное их отклонение – свидетельство узколобого, редукционистского подхода к науке. И мне не кажется, что такой подход сослужил нам хорошую службу.

Я не отрицаю, что было бы хорошо получить больше разнообразных доказательств для большего количества проявлений здоровья и заболеваний. Нам нужны дополнительные исследования – как подобные уже обсуждавшимся, так и другие типы. Тем не менее, до того как это произойдет, мы должны рассмотреть совокупность доказательств в пользу питания цельными продуктами растительного происхождения против совокупности доказательств в пользу любого другого образа питания (в том числе и стандартного американского). Пока противоречащие доказательства отсутствуют, то есть пока не обнаружены корреляции, вмешательства или лабораторные эксперименты, которые покажут эффект, противоположный описанному выше, следует рассмотреть подтверждающие доказательства, которые у нас есть, причем в холистическом ключе.

Чего не следует делать, так это игнорировать те уроки о критике отдельных доказательств, которые они преподнесли нам. Если бы корреляционные исследования, связывающие хронические заболевания с питанием продуктами животного происхождения, были бы всем, что у нас имеется, можно было бы сказать, что они убедительны и поднимают много вопросов, но не неопровержимы. И если бы интервенционные исследования, связывающие питание цельными продуктами растительного происхождения с обращением сердечных заболеваний (и многих других заболеваний, которые не обсуждались в этой книге) вспять, были бы всем, что у нас имеется, они были бы еще более убедительными и поднимали бы еще больше вопросов, но они все-таки все еще не были бы неопровержимыми – точно так же, как исследования о курении не на 100 % неопровержимы. И если бы лабораторные эксперименты, показывающие механизмы, согласно которым животный белок способствует росту раковых клеток, были бы всем, что у нас имеется, они были бы убедительными и также вызывали бы дополнительные вопросы, но многие все равно утверждали бы, что они требуют рассмотрения в более широком контексте.

Однако сложите все эти части вместе, и вы увидите, что совокупность доказательств в пользу питания цельными продуктами растительного происхождения обширна, разнообразна и с избытком подкреплена контекстом. В следующий раз, когда кто-то попытается убедить вас в том, что этих доказательств недостаточно, следует спросить, какой метод питания, для которого существовало бы большее количество убедительных доказательств, они могут назвать. Спросите как о краткосрочных, так и о долгосрочных доказательствах, о широте охвата (типов заболевания, методов лечения и профилактики и т. д.), об интенсивности (проводились ли как крупномасштабные, так и мелкие исследования, как популяционные, так и лабораторные исследования механизмов и т. д.). Всегда спрашивайте, продает ли этот человек какой-либо продукт и хорошо ли задокументированы последствия его применения для здоровья как в краткосрочных, так и в долгосрочных исследованиях. Быть может, их доказательства будут сильными, а быть может, и слабыми, но вы обязаны выяснить это для себя самого и всегда должны интерпретировать эти доказательства в более широком контексте.

Часть IV

Взгляд в будущее

Глава 10

Рекомендации

Мир – если получится, правда – любой ценой.

Мартин Лютер

Дебаты вокруг питания цельными продуктами растительного происхождения открыли нам глаза на несколько ценных уроков о том, как работают наши учреждения. Мы начинаем понимать, как и почему они поддерживают определенные виды науки и игнорируют другие и как и почему это влияет на финансирование, публикации и принятие науки в будущем. Очевидна связь между позицией наших учреждений сегодня и прошлым, которое мы помним (или не помним). Возможно, было бы правильнее сказать, что эти области разногласий приоткрывают завесу над тем, как наши учреждения не работают, когда речь идет о пользе для общества.

Как бы пристально мы ни рассматривали существующую систему, как бы ни осуждали ее, нам также нужно мыслить конструктивно. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, сложны и поэтому требуют большего, чем принятия одного незамысловатого решения. Вот почему холизм в качестве организационного принципа для информирования наших научных изысканий будет хорошим первым шагом на пути к решению этих проблем: это не просто отвержение существующего статуса-кво, но и принятие чего-то большего и важного. Он не только ставит под сомнение ошибочную редукционистскую практику, но и предлагает привлекательную, действенную альтернативу. Предлагая альтернативу, мы не просто разрушаем системы, но, наоборот, улучшаем их. А разве именно это и не должно быть нашей целью? Какие бы большие проблемы ни испытывали наши официальные учреждения, они не совсем бесполезны и не стоит разрушать их полностью.

Скорее всего, учреждения всегда будут играть определенную роль в науке и здравоохранении. Они достаточно хорошо справляются со сбором большого количества информации (хотя ее интерпретация может иметь институциональную предвзятость, особенно если принимать во внимание их источники финансирования). Особенно полезными могут быть научные конференции, которые спонсируют профессиональные учреждения; конечно, при условии, что их участники представляют достаточно широкий спектр интересов и точек зрения. Также определенные нормативные, правовые и финансовые цели могут быть достигнуты исключительно коллективными действиями, которым учреждения оказывают поддержку.

Таким образом, вопрос не в том, как уничтожить эти учреждения, а в том, как переписать сценарий, по которому разыгрывается история, и радикально преобразовать наши системы, чтобы они больше не препятствовали росту, а ускоряли его. Как мы можем использовать их силу для позитивных изменений и расширения прав людей и их возможностей?

№ 1: Всегда подвергай сомнению

Роль учреждений

Все учреждения, обладающие властью, должны подвергаться проверке и инакомыслию со стороны тех, на кого оказывает влияние их сила, в том числе и специалистов, и обычных людей. Неважно, публичное ли это учреждение или частное, вовлечено ли оно в политическую систему, претендует ли на роль некоммерческой благотворительной организации, или создано для того, чтобы накормить наших детей, или обучить студентов. Всякий раз, когда возникает дисбаланс сил между учреждением и людьми, на которых оно влияет, роль этого учреждения должна быть оправдана. Люди не только должны получать выгоду от дисбаланса, но и определять и соглашаться с тем, что это за выгода.

Однако если учреждение не может оправдать свою власть, следует поставить под сомнение его легитимность. Если учреждение утверждает, что служит обществу, но было доказано, что оно жертвует интересами общественности и вместо этого на первое место ставит частные интересы, например, промышленности, его легитимность следует подвергнуть сомнению. Существует огромная разница между учреждением, которое честно, но неэффективно преследует свои цели, и учреждением, служащим скрытым интересам. Первое можно исправить, второе же совершенно незаконно. И если учреждение активно препятствует или подавляет инакомыслие, о котором я писал здесь, это должно послужить серьезным индикатором того, что мы имеем дело со вторым.

На сегодняшний день в сфере профилактики и лечения заболеваний практически все наши учреждения подлежат тщательной проверке и заслуживают критического к ним отношения. Кажется, что многие как будто полны решимости подорвать любые притязания на легитимность, на которые они когда-то претендовали. Это не означает, что некоторые из них не могут исправиться, но мы должны по крайней мере ограничить их абсолютную власть в вопросах, которые способны сами взять под контроль. Здесь я, конечно, говорю о пользе питания для здоровья, информация о которой должна быть легкодоступной для всех. Питание в большей степени, чем любая другая биомедицинская дисциплина, поощряет индивидуальную инициативу. Хоть мы и не способны разрабатывать собственные лекарства или проводить сами себе операции, мы вполне можем выбирать, какие продукты покупать в супермаркете. Поэтому прояснение значения питания особенно важно не только из-за его способности предотвращать и лечить болезни, но и для восстановления независимости и свободного волеизъявления. Польза от правильного питания не только психологическая и социологическая, но и физиологическая. Для максимального использования потенциала питания решающее значение имеет не только ясность информации, но и ее доступность. Как дисциплина питание обретает силу только тогда, когда не забывает о том, что эти решения должен принимать каждый отдельный человек. Их должны принимать не компании Nestlé и PepsiCo или Национальная ассоциация скотоводов; они не находятся во власти Корнеллского университета, Американского онкологического общества или любого другого уважаемого учреждения. Любое учреждение, которое оказывает влияние на ясность или доступность информации о питании, этой расширяющей возможности эгалитарной науки, должно соответствовать наивысшим возможным стандартам, а любое учреждение, препятствующее ясности или ограничивающее доступ к информации, заслуживает того, чтобы его легитимность была поставлена под сомнение. Фактически, я бы сказал, это вопрос не только легитимности, но и морали.

Непростой вопрос: кому мы можем доверить ставить под сомнение легитимность наших уважаемых учреждений во имя общественного интереса?

Смогут ли другие учреждения создать баланс?

Один из аргументов, который вы, возможно, услышите или ожидаете услышать, заключается в том, что учреждения вполне способны к самостоятельному контролю. В конце концов, все они утверждают, что служат интересам общественности, но по своему опыту могу сказать, что это самообман. Более того, я видел такой «контроль» собственными глазами, и чаще всего это полная противоположность тому контролю, на который мы хотели бы надеяться. В конечном счете это всего лишь еще один способ укрепления статуса-кво и подавления мнений меньшинства, которое происходит за закрытыми дверями, без ведома общественности.

Мне известны три примера, первый из которых касается двух исследовательских институтов рака: Американского института исследований рака (AICR) и Американского онкологического общества (ACS). В отличие от гораздо более старого, неоднократно упоминавшегося в предыдущих главах ACS, AICR был основан в 1982 году с уникальной целью поддержки исследований и распространения знаний о диетах, питании и раке. Как единственный старший научный советник организации, я принимал активное участие в ее деятельности в первые годы ее существования (1983–1987 и 1992–1997 годы). Также я был соавтором сложенной втрое брошюры для 50 тысяч докторов, которая обобщала результаты отчета о питании и раке Национальной академии наук (NAS) 1982 года.

Как и следовало ожидать, уникальная направленность AICR в отношении исследований рака, связанных с питанием, не осталась незамеченной. Однажды, когда я проводил презентацию для группы агентов по распространению питания в северной части штата Нью-Йорк, учредитель мероприятия спросил меня об одном из моих слайдов, на котором упоминалось это новое некоммерческое общество по исследованию рака, AICR. Она хотела знать, был ли я в курсе о якобы испорченной репутации организации, сославшись на пресс-релиз, в котором утверждалось, что AICR был организован комитетом из нескольких врачей, привлеченных к уголовной ответственности за преступную халатность (уголовное преследование за халатность встречается в США довольно редко), и был ли я председателем этого комитета. Утверждение было и ложным, и дискредитирующим. Я знал о враждебности ACS к AICR, потому что это как-то раз всплыло в ходе обсуждения в нашем комитете NAS, когда ACS попросило каким-то образом сотрудничать с нашим комитетом при выпуске отчета. Обеспокоенность выражалась в том, что ACS в отчете могла выглядеть не справляющейся со своей обязанностью информирования общественности об исследованиях рака. Как выяснилось, они были правы. Я всегда подозревал, что эта клеветническая дезинформация исходила от одного из руководителей ACS.

То, что такая организация, как ACS, может подвергнуть саботажу работу взаимодополняющей организации, к сожалению, казалось мне вполне правдоподобным и вероятным. ACS рассматривал AICR как потенциального конкурента за государственное финансирование и был категорически против любого упоминания питания как фактора в борьбе с раком. Своей миссией они видели поддержку медицинского сообщества[106]. Возвращаясь к исходной точке, если этот пример хоть сколько-нибудь указывает на тот тип контроля, который мы можем ожидать от конкурирующих учреждений, необходимо начать искать истинный контроль где-либо еще, поскольку такое поведение служит только заранее определенным интересам контролирующих и их дружков от промышленности. Они не нарушают статус-кво, а вместо этого усиливают свою власть над ничего не подозревающей общественностью.

В качестве второго примера расскажу о том, как я позже узнал о другой контролирующей группе ученых, назначенных отраслью, которые встречались в гостинице Hilton аэропорта O’Hare в декабре 1985 года. Они встречались, чтобы обсудить проекты, «вызывающие серьезную озабоченность», которые Американский институт мясной промышленности и Национальный совет молочной промышленности могли бы быть заинтересованы проконтролировать. В предыдущих своих публикациях я назвал этот комитет Клубом в аэропорту, потому что они часто встречаются в VIP-залах ожидания аэропортов. Из девяти проектов, вызывающих озабоченность, которые они первоначально обсуждали (позднее 12), мне выпала сомнительная «честь» участвовать в двух. Одним из них был наш тогда еще не объявленный проект в Китае, который запустили всего двумя годами ранее, а другим был AICR. И вновь этот пример говорит об отвратительном посягательстве промышленности на науку. Кто кого держит в узде, исходя из этого примера?

Еще один пример касается комитета из 17 членов, созданного в 1980 году Американским институтом питания (AIN, ныне Американское общество питания) для борьбы с мошенническими заявлениями о диетах и питании. Сотрудник по связям с общественностью основной федерации AIN попросил меня выступить в качестве временного члена, не имеющего права голоса, потому что в то время я был представителем Конгресса Федерации американских сообществ экспериментальной биологии. Новый комитет представлял себя главным арбитром информации о питании, своего рода Верховным судом в этой области, который мог выносить решения о законности всего, что связано с питанием.

То, что последовало за этим, было деморализующим. Вместо того чтобы заниматься проверкой других учреждений и балансированием их влияния, этот так называемый Верховный суд быстро возомнил себя неоспоримым источником власти, который вправе выносить решения об обоснованности тех или иных вопросов питания так, как ему того хотелось. Когда на первом заседании в 1980 году я взглянул на предложенный председателем пресс-релиз, в котором информация о целях питания была помещена внутрь длинного списка широко известных, но неприемлемых заявлений о здоровье (например, о пользе использования лаэтрила, который с тех пор был запрещен ввиду серьезных рисков для здоровья, и пангамовой кислоты, часто неверно называемой витамином), я достаточно быстро распознал причину такого поведения. Связав научно обоснованные диетические цели с этими недоказанными заявлениями о здоровье, они хотели подорвать доверие к недавней публикации широко распространенного и вызывающего споры отчета сенатора Макговерна от 1977 года о питании и сердечных заболеваниях, где достаточно сдержанно рекомендовалось есть больше фруктов и овощей и потреблять меньше жиров. Разумеется, эти диетические цели вовсе не были ложными и заслуживали внимания этого собрания. Когда я обратился с этим вопросом к моему бывшему наставнику и члену комитета, сидящему рядом со мной, казалось, он был недоволен моей реакцией, но пресс-релиз был изъят из печати.

Во второй раз комитет собрался в 1981 году во время ежегодного съезда Федерации американских обществ экспериментальной биологии и медицины. На этот раз повестка дня нашей встречи включала голосование по вопросу о том, должны ли мы рекомендовать обществу, чтобы новый наблюдательный комитет официально стал предполагаемым Верховным судом в отношении информации о питании, возможно, для всей страны. На заседании присутствовал профессор Роберт Олсон, срок которого на посту президента AIN подходил к концу через неделю. Мне казалось, что он находится там по одной причине: принять официальную рекомендацию в пользу этого комитета, находящегося в процессе получения полного одобрения AIN и надеющегося получить общенациональное признание.

Когда подошло время голосования, никто из членов комитета не поставил рекомендации под сомнение. Тем не менее я считал, что мне необходимо высказаться. Я объяснил, что деятельность комитета в течение первого года не была впечатляющей[107]. Мы даже еще не разработали четкую стратегию того, как будем подходить к оценке заявлений о случаях обмана, что якобы было причиной нашей встречи! Я был обеспокоен тем, что в отсутствие четкой стратегии такого рода комитет без надлежащего на то обоснования будет предвзято походить к определенным темам, в частности к рекомендациям по питанию, которые идут вразрез с интересами промышленности.

После того как я объяснил эти опасения, председатель встал, обошел край нашего длинного прямоугольного стола для переговоров, а затем схватился за подлокотник моего стула и агрессивно дернул его. Он потребовал, чтобы я вышел из комнаты, чтобы поговорить со мной лично. Я отказался, повторив, что деятельность комитета за прошедший год не была впечатляющей. Именно в тот момент в дверь нашего конференц-зала постучал репортер Associated Press – он явно пришел по заблаговременной договоренности, чтобы забрать пресс-релиз, сообщающий о положительном решении нашего комитета.

Если бы все пошло по плану, то есть если бы сомнительное предложение удалось протолкнуть без серьезного обсуждения или несогласия, президент AIN Олсон в следующий раз, вероятно, представил бы хорошие новости всему собранию членов AIN, которое должно состояться. Его заявление, вероятно, было бы встречено мычанием в знак согласия или, возможно, лишь молчанием. Как бы там ни было, голосование не состоялось.

Это происшествие, как и многие другие, убедили меня в том, что, если мы позволим нашим учреждениям присматривать друг за другом, такие случаи будут происходить и дальше. Никто не станет требовать более высокого стандарта законности среди сильных мира сего. Вместо этого они будут склонны действовать по старой, всем известной концепции, упоминавшейся в пятой главе: групповому мышлению. Я хотел бы расширить эту концепцию, включив в нее еще один момент, на примере политического теоретика Ханны Арендт. В своем свидетельстве 1963 года о суде над одним из организаторов Холокоста Адольфом Эйхманом она придумала знаменитую фразу «банальность зла», чтобы описать то, чему стала свидетелем. Она не хотела преуменьшить зло, сотворенное нацистской Германией, но желала подчеркнуть, насколько часто зло кажется заурядным и непритязательным. Я бы предположил, что групповое мышление как институциональная реальность действует на столь же банальном уровне. Конечно же, здесь часто случаются эмоциональные всплески, я знаю об этом не понаслышке. Однако я также знаю, что групповое мышление, если докопаться до самой его сути, более похоже не на сюжетные линии голливудских психологических триллеров, а на механические силы послушания, конформизма и карьеризма. Оно процветает там, где есть рутина, и попасть под его влияние легко, даже не осознавая этого. Если я и высказываюсь скептически по поводу способности учреждений к самоконтролю, во многом это связано с именно этим свойством человеческой натуры – с банальным, но жестоким групповым мышлением.

Вклад СМИ

Еще один аргумент, который часто приходится слышать, говорит о том, что средства массовой информации будут контролировать наши достопочтенные учреждения. Опять же, опыт подсказывает мне, что это более чем оптимистичный взгляд на вещи, так как он совершенно игнорирует то, насколько тесно многие СМИ связаны с промышленностью. И вновь на ум приходит совершенно четкий пример. Осенью 2016 года меня пригласила Британская радиовещательная корпорация (BBC) на интервью для предстоящей программы. У меня давно сложилось благоприятное впечатление о программах BBC, еще начиная с середины 1980-х, когда я был в творческом отпуске в Оксфордском университете, и поэтому я был счастлив согласиться. Поскольку я уже запланировал лекцию в Чикаго во время их предполагаемого собеседования, я использовал свою поездку в Чикаго как предлог, чтобы встретиться с ними в Кливленде в доме моего друга Колдуэлла Эссельстина – младшего, который также должен был пройти собеседование для той же программы.

Вскоре я понял, что меня обманули. Интервьюер, генетик из Кембриджского университета доктор Джайлс Йео, казалось, уже определился со своим отношением к моей работе и был не слишком заинтересован услышать о каких-либо новых взглядах. В начале интервью он признался мне, что «бескомпромиссный приверженец употребления мяса». Большую часть двух-трехчасового интервью мы провели, катаясь на гольф-мобиле по фруктовому саду в окрестностях Кливленда, обсуждая некоторые результаты «Китайского исследования». Пока мы следовали за съемочной группой BBC с вращающимися камерами, доктор Йео сделал несколько замечаний по поводу того, какое большое влияние приобрела моя книга «Китайское исследование» и насколько она повлияла на весь мир, но я чувствовал, что это не было сказано в позитивном ключе. Он намекал, что мне следует быть особенно осторожным, обращаясь к общественности, учитывая ее популярность.

Позже я наблюдал, как доктор Йео брал интервью у Эссельстина и трех его пациентов, которые рассказывали о своем невероятном выздоровлении от серьезных заболеваний после перехода на питание цельными продуктами растительного происхождения. Хотя эти пациенты говорили очень красноречиво, а их истории были впечатляющими, мне было ясно, что доктор Йео полон недоверия.

Два месяца спустя, когда я получил предварительную копию готовой программы, мои опасения и подозрения подтвердились: это была первостепенная разгромная работа, созданная совершенно точно для того, чтобы дискредитировать как меня, так и доказательства, имеющиеся в поддержку цельного питания продуктами растительного происхождения. Фильм начался с показа обложки «Китайского исследования», а затем продолжился, поставив ее в ряд с другими книгами, которые были публично дискредитированы. Один из авторов даже отбыл срок тюремного заключения за свои методы лечения онкологических больных! А что насчет интервью доктора Эссельстина и восторженных свидетельств его пациентов? Как и можно было предположить, ни первое, ни второе не вошли в финальную версию фильма – возможно, потому, что слишком отличались от заранее спланированной цели передачи.

Что же до доктора Йео, его собственные предубеждения и связь с промышленностью понятны и так. Примерно через два месяца после интервью он опубликовал статью, в которой выражал интерес к определению генетических причин ожирения. Такой вывод типичен для редукционистских исследований: если бы нам только удалось идентифицировать тот самый ген(-ы), мы смогли бы синтезировать лекарство, способное предотвратить генетическое выражение этой проблемы (зачем обращать внимание на пищу, которая способствует ожирению или предотвращает его!). В конце статьи доктор Йео выражает признательность за финансовую поддержку альянсу Гельмгольца ICEMED, состоящему из «исследовательских групп и центров, укрепленных совместным альянсом с Sanofi Aventis Pharmaceuticals и ведущими международными исследовательскими центрами диабета и ожирения в Кембридже…» Полагаю, «Санофи», пятая по величине фармацевтическая компания в мире, была бы более чем счастлива продать вам подобный продукт: таблетку, предотвращающую появление пуза.

Разумеется, я волновался, как воспримут эту программу. Я знал, что любой человек, знакомый с моей работой, за секунду сможет разглядеть ее явные цели, но знал и то, что у большинства зрителей нет ни времени, ни сил проверять каждую программу на телевидении на предмет достоверности предоставленных сведений. Независимо от того, насколько сомнительным может быть продукт, многие люди полагают, что такой надежный источник, как BBC, так или иначе осведомлен лучше. Узнав, что CNN также должен был показать программу на той же неделе, я понял, что мне нужно как-то отреагировать. Я быстро отправил по электронной почте письмо со своими впечатлениями от фильма директору BBC, а также написал краткое резюме и критическую заметку для нашего сайта. Директор был недоволен тем, что я опубликовал эту статью без предварительного согласования с ним, и попросил меня опубликовать его собственный ответ, а также ответы доктора Эссельстина и одного из его пациентов. Я согласился[108].

Несколько месяцев спустя после выхода программы я получил сообщение от британского джентльмена Гордона Маккензи, который смотрел фильм и был встревожен нечестным изложением фактов в нем. Он связался с BBC и предложил, чтобы они дали мне возможность высказать свое мнение. Когда из этого ничего не вышло, он подал жалобу в правительственную группу по надзору за СМИ, OFCOM, но вновь безуспешно. На момент написания этих строк он по-прежнему пытается отстоять свою точку зрения. Тем временем со мной связался другой предприимчивый английский журналист – Клаус Митчелл. На протяжении некоторого времени доктор Йео продолжал делать публичные заявления о том, что он заставил меня признать, что у меня нет доказательств, подтверждающих мои утверждения. Митчелл прослышал об этом и впоследствии попросил взять интервью у Йео во время конференции, в которой тот принимал участие. Однако Йео не догадывался о том, что суть моей работы уже была очень хорошо известна Митчеллу, как и искажение ее в фильме. Как и можно было ожидать, Йео вновь повторил, что я признал, что у меня нет достаточных доказательств. Затем Митчелл отправил нам отснятое интервью, и мы вмонтировали в него несколько моих комментариев, чтобы подчеркнуть некоторые моменты искажения фактов, ошибочных предпосылок и низкий научный уровень.

В этой книге я много писал о том, какими способами полезная информация о здоровье и питании, основанная на научных фактах, часто замалчивается и скрывается. Происшествие с ВВС наглядно показывает то, чем полно это молчание: как создается сенсационная дезинформация и как она заполняет пустоту, которая образовалась там, где должна была быть правда. В данном конкретном случае оно показывает порочную взаимосвязь между известной медиакомпанией (BBC), уважаемым университетом (Кембридж), высокопоставленной государственной наблюдательной группой (OFCOM) и многомиллиардным фармацевтическим гигантом (Sanofi). Эти учреждения не ведут совместную работу в поисках правды, не контролируют добросовестность работы друг друга, а скорее последовательно стремятся охранять взаимные интересы.

* * *

Так кто же остается способным усомниться в роли учреждений? Честные ученые? Члены общественности? Люди внутри и вне систем, организующие нашу жизнь? Наивно ли с моей стороны ожидать, что обычные люди, со всеми недостатками и ограничениями, займутся этим? И если не большинству благонамеренных людей, как внутри, так и за пределами систем власти, кому мы можем доверять, чтобы этот кто-то был достаточно настойчивым и инакомыслящим?

Я говорю как человек, глубоко вовлеченный в работу институтов, о которых шла речь в этой книге. В особенности с 1972 по 1997 год я работал во многих крупных учреждениях научного сообщества, входя в состав нескольких экспертных комиссий, будучи соавтором отчетов и получая финансирование для исследований. Как член ACS, я когда-то имел неограниченное по времени членство в их комиссии по рассмотрению грантов на исследования, которая рекомендует, какие заявки на гранты должны получить финансирование[109]. Национальный институт рака при правительстве США профинансировал около 90 % моих исследований (1972–2007), в том числе и наш общенациональный проект в сельских районах Китая (1983–1994)[110]. Более того, я работал в секции исследования химического канцерогенеза NCI, проводил семинар директоров для последующих администраций NCI и успешно организовал петицию для новой секции исследования NCI (к сожалению, предложенное слово «питание» было удалено из названия!). Я с давних пор состою в Американской ассоциации исследований онкологических заболеваний (AACR). Результаты моих исследований опубликованы в их рецензируемом журнале Cancer Research (один из ведущих журналов об исследованиях рака) [2–5]. Наша 896-страничная монография [6] по китайскому проекту также была помещена на обложку этого журнала. Наконец, я уже писал о своем участии в недавнем AICR, где был сопредседателем их международной группы из 16 членов, подготовившей 670-страничную монографию по глобальным перспективам, а также организовал и возглавил их исследовательские подразделения (как в Соединенных Штатах, так и в Великобритании).

Эти профессиональные сообщества и учреждения, вне всяких сомнений, принесли мне пользу. И хоть я столкнулся со многими препятствиями, и мои исследования часто шли против течения, я занимал, по мнению многих, самую престижную должность в области профессиональной науки о питании в стране. Я был штатным профессором и заведовал кафедрой на ведущем факультете науки о питании в США, где руководил самым крупным, имеющим самое лучшее финансирование и наиболее часто публикующимся проектом на всем факультете[111]. И поэтому я могу утверждать, что не подвергаю сомнению авторитет этих учреждений с легкостью или как человек, озлобленный из-за многих лет профессионального непризнания. Я беспокоюсь за общественность, а также за честность этих учреждений, если такая вещь вообще когда-либо существовала, именно потому, что находился достаточно близко и лично мог видеть, где эта честность должна была сыграть роль и привести к вмешательству, но этого не случилось.

Ощущение, что наши учреждения не реализуют свой потенциал, волнует сегодня многих, и доверие общественности к этим учреждениям, похоже, на рекордно низком уровне. Это особенно заметно в общественном отношении к высшему образованию, средствам массовой информации, правительству и самой науке. К сожалению, это становится нашей новой реальностью. Мнения, которые когда-то были отвергнуты как вымученные или параноидальные, теперь стали обычным явлением. Учитывая такое положение вещей, я опасаюсь, что многие читатели пролистают примеры из этого раздела скорее с чувством оцепенения, чем с чувством гнева. Я волнуюсь, что мы стали слишком равнодушны к манипуляциям, цензуре и нечестности. На сегодняшний день нельзя удивить кого-то, сказав, что в основе нашего коллективного понимания питания лежат интересы корпораций. Так что все, что я написал здесь, вряд ли можно считать чем-то аномальным.

Тем не менее, судя по комментариям, которые я слышал, и по тому, как СМИ освещают эту проблему (или не освещают ее), очень немногие в курсе того, насколько велико влияние промышленности: от корыстного финансирования исследований и консультативных услуг за финансовые вознаграждения до коварной безжалостности, с которой это влияние распространяется, незамеченное общественностью. Именно поэтому на страницах этой книги я старался фокусироваться на примерах из собственной карьеры. Хотя некоторые из них уже упоминались в предыдущих книгах, и иногда я чувствую себя неловко, обсуждая их, глубоко убежден, что они имеют большое значение в этом новом контексте. Мне «посчастливилось» своего рода искупаться в грязи – очень тесно поработать с этими учреждениями. Общественность имеет право знать, на что тратятся ее налоги, что влияет на здоровье и как формируются доминирующие перспективы, будь то в Вашингтоне, округ Колумбия, или в учебных аудиториях институтов. Более того, даже если такое влияние индустрии и стало новой нормой, вплоть до точки нашего невосприятия, это не делает его более приемлемым. То, что мы знаем о питании и здоровье, должно определяться только фактическими данными, а не покупательной способностью пищевой и фармацевтической промышленностей.

Я устал купаться в грязи.

№ 2: Защищать и восстанавливать академические свободы

Эта вторая рекомендация о том, как улучшить наши учреждения, идет рука об руку с первой. Что касается меня, то без академической свободы моя карьера сгинула бы в канаве еще несколько десятилетий назад. Я никогда не написал бы «Полезную еду» или «Китайское исследование». Я совершенно точно не писал бы сейчас эту книгу, приглашая вас задуматься о роли, которую играют учреждения.

Академическая свобода на протяжении веков была важной частью интеллектуальной жизни, и срок пребывания в должности долгое время использовался для ее защиты. Современная система пребывания в академической должности в Соединенных Штатах, которая предоставляет квалифицированным профессорам право занимать должность на неопределенный срок, была разработана в 1915 году, утверждена в 1940 году как Заявление о принципах академической свободы и полномочий [8] и обновлена в 1970 году. Как и в случае с судьями Верховного суда, пожизненные назначения, защищенные сроком пребывания в должности, предназначены для защиты свободы слова и исследований профессоров вне зависимости от того, оказывается ли какое-то внешнее или внутреннее давление на университет. Разумеется, срок пребывания в должности не всегда работал как должно. Как и во всем, идеалы, к которым он стремится, не всегда в совершенстве претворяются в жизнь. Некоторые противники безвременного срока пребывания в должности утверждают, что это поощряет самодовольство и лень среди профессоров, защищенных им, но я думаю, что эти риски часто преувеличены, особенно по сравнению с тем, чем чревата альтернатива. Без закона о безвременном сроке пребывания наша академическая свобода будет слишком беззащитна перед манипуляциями и коррупцией.

Более того, на такие позиции не так-то легко попасть. Такая штатная должность обычно предоставляется после того, как младшего преподавателя повысили до старшего после семи лет наблюдений, и такой процесс включает тщательное рассмотрение кандидатуры комитетом коллег. После этого старший преподаватель может вновь получить повышение до позиции штатного преподавателя примерно через 7–15 лет. Совершенно очевидно, что штатная должность, защищенная сроком пребывания в ней, не дается быстро или просто. Она требует амбиций. Пока университет строго придерживается этих процедур, людей, получающих постоянные профессорские должности, вряд ли можно назвать ленивыми или самодовольными, как часто утверждают критики.

Я получил эту должность в возрасте 35 лет, когда работал на факультете Технологического института Вирджинии. К счастью, мое пребывание в должности было вновь подтверждено шесть лет спустя, когда я перешел работать в Корнелл. Из всех профессиональных достижений в моей карьере то, что я сравнительно рано получил штатную должность, было, вне всяких сомнений, самым важным. Это предотвратило многочисленные попытки заставить меня замолчать или уволить. Приведу один пример: однажды председатель Egg Board (национальная группа по защите интересов птицеводства) отправил запрос о моем увольнении президенту Корнеллского университета Дейлу Корсону и декану сельскохозяйственного колледжа Дэвиду Коллу. Эти люди хорошо меня знали. Корсон совместно с Китом Кеннеди, предшественником Дина Колла, проводил мое интервью, когда я впервые был принят на работу в Корнелле в 1974 году. Однако даже если бы это было не так, безвременный срок пребывания в должности обеспечил бы мне защиту.

Разумеется, закон о сроке пребывания в должности не может защитить инакомыслящего академика от всех форм внешних угроз, насмешек или презрения. Какими бы важными ни были безопасность работы и академическая свобода, они не могут защитить абсолютно от всех форм личных нападок, но, несмотря на некоторые недостатки, они по-прежнему играют важную роль в защите академической свободы. В моем случае, даже когда директора Корнеллского отделения диетологии раздражало то, чем я занимался, моя работа оставалась в безопасности. Даже когда представители частных интересов требовали моего увольнения, мои исследования, финансируемые государством, процветали.

Что же стало с этими охранниками свободы? Они исчезают. На следующей диаграмме показано, что среди факультетов фундаментальных наук в медицинских школах США всего за 19 лет (1980–1999 гг.) количество штатных преподавательских должностей снизилось на 33 %. На 2004 год количество внештатных позиций превышало количество штатных [9]. С тех пор количество штатных позиций с защищенным сроком пребывания в должности снизилось еще больше. Стоит ли удивляться, что академическую свободу кастрировали, а поиск правды подвергли цензуре и контролю?

Снижение численности штатных должностей – не единственная угроза академической свободе. 30 апреля 2018 года Associated Press опубликовала новость под заголовком «Документы показывают связи между университетом и консервативными донорами», раскрывающую способы, использованные крупными спонсорами, из-за которых университеты уклонились от своей обязанности по поиску объективной истины перед общественностью [10]. Статья начинается так:

Согласно недавно опубликованным документам, крупнейший государственный университет Вирджинии предоставил консервативному фонду Чарльза Коха право голоса при найме и увольнении профессоров в обмен на пожертвования, равные миллионам долларов. Публикация донорских соглашений между Университетом Джорджа Мейсона и фондом произошла после нескольких лет отрицания администрацией университета того факта, что пожертвования Коха ограничивают академические свободы.

Эта информация была опубликована только после решения суда о ее раскрытии, поскольку университет годами выступал против этого. В ней подробно рассказывается, как фонд Коха оказал значительное влияние на жизнь университета путем назначения двух из пяти членов комитета по найму преподавателей. Помимо этого, фонд Коха «обладал практически таким же правом назначения, как и консультативные советы, которые могут… рекомендовать уволить профессора, не соответствующего стандартам». Но не бойтесь! Университет заверяет общественность и своих студентов, что такие пожертвования не «оказывают влияния на академическую свободу». Разве вы им не верите?

Несколько дней спустя New York Times опубликовала практически такую же новость, рассказав о необычайной широте корпоративных интересов, которые проникли в академическую среду по всей стране [11]. Справедливости ради стоит упомянуть, что и университет, и фонд Коха, вероятно, обратят ваше внимание на то, что эти договоренности уже истекли. Тем не менее, учитывая то, что не каждое существующее соглашение доступно для ознакомления общественности и что это соглашение в течение многих лет намеренно скрывали от общественности, очень трудно поверить, что и сейчас столь же близкие отношения не имеют место в той или иной форме.

Некоторые могут поспорить, что такие отношения между спонсором и учреждением представляют собой «обычный бизнес» и поэтому нам не стоит беспокоиться. Я бы согласился с этим наполовину: такие отношения, безусловно, отражают деловое соглашение, но они не должны становиться нормой. Кто-то может также встать на защиту спонсоров в связи с тем, что они должны иметь право голоса в отношении того, как тратятся их деньги, особенно когда их влияние ограничивается всего лишь членством в таких комитетах, где они в меньшинстве. Однако, опираясь на свой опыт, полученный в результате десятилетий работы в академических кругах, я знаю, что членство в таких «академических» комитетах, пусть и в меньшинстве, имеет влияние, отнюдь не характерное для меньшинства. Таким образом, практически невозможно количественно оценить и контролировать конфликты интересов. Даже если представители учреждения численно преобладают в таких консультативных комитетах, одно лишь присутствие этих назначенных спонсорами лиц и неявное осознание того, что будущее финансирование может зависеть от них, ставит представителей университета в безвыходную ситуацию. Скорее всего, они будут чувствовать сильное давление, чтобы удовлетворить интересы спонсоров, даже если они идут вразрез с миссией университета, которая заключается в служении общественности.

Утверждения о беспристрастности и академической честности в индивидуальных исследовательских проектах также следует подвергать сомнению. Возможно ли для исследователей и их администраторов сохранить правдивость и эффективность в принципе при участии в научно-исследовательском проекте, открыто финансируемом промышленностью? Посмотрим правде в глаза, эта система очень хорошо служит таким спонсорам, как фонд Коха. До тех пор пока академические учреждения будут готовы продавать свое доброе имя (примерно за 50 миллионов долларов, как в случае с Джорджем Мейсоном), определенные исследовательские интересы будут удовлетворены и некоторые исследователи будут наняты, а остальные останутся не у дел.

Это не замысловатый заговор, а пример самых обычных рыночных отношений. Такие сделки всерьез идут вразрез с заявлениями университетов о том, что они – искатели истины и защитники интеллектуальной свободы. Хуже всего то влияние, которое связь с промышленностью оказывает на общественность, чьи налоговые отчисления не имеют такого же воздействия. В этом случае мне приходит на ум то, как Управлению по связям с общественностью в Корнелле было запрещено публиковать информацию об успехе нашего сертификационного онлайн-курса о растительном питании, который основывался на десятилетиях исследований, спонсируемых налогоплательщиками. Представители университета были рады уже тому, что удалось совместить курс с их онлайн-программой eCornell, но они были не готовы афишировать этот успех ради… чего? Страх потерять финансирование от спонсоров, представляющих промышленность, на которую эти результаты могли бы оказать влияние?

Как обществу нам нужно спросить себя, должна ли репутация наших учебных учреждений покупаться и продаваться; должно ли спонсирование государственных учреждений зависеть от частных интересов, и если да, то в течение какого срока оно допустимо; и можно ли, и нужно ли превращать в разменные монеты академическую свободу, доверие общественности и даже свободу слова.

Я хотел бы, чтобы в этих комментариях не было необходимости. Многие скажут, что они очевидны. И все же меня беспокоит судьба следующего поколения ученых, заинтересованных в проведении исследований, противоречащих общепринятым взглядам, например таким, как исследования о необычайно далеко идущих и фундаментальных последствиях потребления животного белка при таких болезнях, как рак и сердечно-сосудистые заболевания. Я опасаюсь, что им вообще не будет дозволено задавать подобные вопросы, что в настоящий момент обстановка еще менее способствует исследованиям такого рода, чем это было в мое время. Если нам не удастся защитить и восстановить академическую свободу, как вообще мы сможем защитить и сохранить полезные, но спорные предметы исследований?

№ 3: Спасти науку от технологий и промышленности

Многие согласятся, что цель науки отличается от целей технологии и технических наук. В чем же состоят эти цели и почему различие важно? В моем понимании наука – это искусство наблюдения, и ее цель – поиск знаний, и в этом процессе не существует четких границ и явных конечных точек. Она исследует область знаний за пределами нашего сознания. Технология, в свою очередь, представляет собой конструктивную деятельность, направленную на создание продуктов, решающих проблемы. Ученые в идеале преследуют своей целью постичь то, чего они еще не знают. Они часто отправляются в научное путешествие, даже не зная всех вопросов, которые стоит исследовать. В конце концов, если они уже знали бы это, сам поиск был бы бессмысленным. С другой стороны, технологи обычно ищут решения идентифицируемых проблем. Они следуют за вопросами, которые сами уже определили как важные, их не манит неизвестность. Как сделать эту систему более эффективной? Как мы можем решить эту проблему, восполнить пробел, преобразовать задачу? Часто наука предшествует технологиям, хотя, конечно, технологии тоже могут помочь в научном процессе.

Причина, по которой я делаю такое различие между наукой и техникой, заключается в том, что на протяжении своей карьеры я видел, как многие области науки трансформировались и становились похожи скорее на технологии, в том числе это касается и области питания. Ученые в области питания все меньше и меньше заинтересованы в неизвестном и в исследовании вопросов, которые еще никогда не рассматривали. Вопросы, которые сегодня наиболее часто ставятся в науке о питании – это вопросы, имеющие предопределенную важность. Как получить достаточное количество белка? Как создать и использовать более совершенный индекс для количественной оценки и каталогизации насыщенности питательных веществ? Как снизить уровень холестерина? Вероятно, эти вопросы не так уж плохи, но когда это единственные вопросы, на которые мы ищем ответы, начинают возникать серьезные проблемы. Ярким и конкретным примером влияния технологий на питание служит редукционистское исследование питательных веществ вне контекста, основанное на убеждении, что питательные вещества могут быть просто произведены (в виде пищевых добавок) для решения проблем (нехватка питательных веществ) и, как бонус, для получения дохода.

Если говорить кратко, наука о питании уступила целям технологии. Она отказалась от своего непредвзятого и ищущего ответы на вопросы взгляда в пользу аналитического решения проблем, при котором проблемы уже (в основном) определены, а инструменты для их решения ограничены. По многим признакам современная наука о питании стала антиподом науки. В этом отношении она не одинока – многие области наук в той или иной мере сдались под натиском технологий, но то, что она лишь одна из прочих подобных, не делает изменения в этой области менее важными или удручающими.

Питание цельными продуктами растительного происхождения плохо сочетается с наукой о питании. Оно не сочетается с ней именно потому, что в нем полностью отсутствуют следы какой-либо технологии. Цельные продукты не производятся так, как производятся лекарства. Цельные продукты – это не технологические решения (только если вы не представляете собой технолога-создателя). Более того, даже условия для создания цельных продуктов (плодородная земля, дождь, солнечный свет и т. д.) не требуют производства. Эти условия и продукты уже существуют. Они были установлены и отрегулированы либо чудесами Природы, либо определенной комбинацией космических случайностей и необъяснимой удачей, но так или иначе эти уже существующие условия не требуют влияния со стороны технологов. Однако это не означает, что технологии не оказали влияния на продовольственную систему. Занятия сельским хозяйством в современном мире – это не что иное, как технологическая практика. Сегодняшним фермерам пришлось стать технологами, их заработки полностью зависят от тяжелой техники и логики нашей технологической утопии, которая гласит: «Стань гигантом или исчезни». Однако само по себе питание цельными продуктами растительного происхождения – это не технологическое решение, скорее наоборот, и в связи с этим оно не вызывает интереса или желания оказать финансовую поддержку со стороны научно-технического сообщества.

Я не претендую на роль научного философа, я лишь человек, долгое время занимавшийся исследованиями и искренне любящий свой профессиональный путь в науке. Наука в том виде, в каком я ее знал, предоставила мне исключительную возможность быть начальником самому себе, исследовать широкий и увлекательный круг вопросов и следовать за ними, куда бы они ни привели. Я отчитывался перед коллегами по профессии, которые оценивали мои заявки на финансирование и рукописи для публикаций. Совершенно нормально, что часто они относились к моим идеям со скептицизмом, и это, как и должно быть в науке, приводило к большому количеству цивилизованных споров. Без этого скептицизма и споров моя профессиональная жизнь была бы намного менее значимой и продуктивной, но этот вид открытых и цивилизованных споров все чаще исчезает с радаров науки о питании.

В отличие от технологий, исследование – это не продукт и не должно становиться им, поскольку представляет собой постоянный, незавершенный процесс. Это процесс, с помощью которого мы достигаем более точного и полезного взгляда на мир: ставим вопросы, переосмысливаем их и открываем для себя в процессе этого новые. Некоторые исследователи предпочитают углубляться в работу над очень конкретными выводами, изучая их в течение многих лет, до тех пор, пока их количественные характеристики и достоверность не станут бесспорными. Другие ученые предпочитают эксперименты, которые одновременно исследуют широту, глубину и контекст воздействия. В любом случае гипотезы проверяются до тех пор, пока не закончатся время проведения эксперимента или финансирование. Довольно редко мы можем основывать наши взгляды на базе лишь одного эксперимента, и у нас никогда не заканчиваются вопросы, которые стоит задавать.

В мире технологий продукт либо преуспевает, либо не справляется с поставленными задачами. Этот успех или неудачу довольно легко проверить и улучшить. В науке все совсем иначе: мы открыты для восприятия наблюдаемого неизвестного и должны при этом оставаться осторожными. Если мы начнем исследование с предвзятыми представлениями об успехе или неудаче, тогда с самого начала будем находиться на неверном пути, ибо неудача и успех – это в целом оценочные суждения, отдельные от самого процесса наблюдения. В технологии всегда присутствует четкая цель на горизонте, на которую нацелена наша работа, в то время как в науке горизонт всегда размыт и отдален. Я не говорю, что науку нельзя интерпретировать и использовать с пользой. Рано или поздно нужно оглянуться на то, что мы получили в процессе наблюдения и принять решение о стратегии дальнейшего поведения и будущих вопросах, на которые нужно найти ответ. Однако путать наблюдение с оценочными суждениями о наблюдении – значит играть роль того, кто стремится к конкретному результату, а это уже не наука.

Не сомневайтесь, технологии могут обогатить нашу жизнь. Даже эта книга у вас в руках (или отображающаяся на вашем экране, или звучащая у вас в ушах) – это пример технологий. Книги служат решением проблемы того, как передать язык через пространство и время, и, вне всяких сомнений, они оказали колоссальное влияние на развитие нашего вида. Таким же образом технологии играют роль в укреплении здоровья и хорошего самочувствия. Если бы я сломал бедро и попал в больницу, я точно не стал бы протестовать против рентгеновского аппарата. Но когда речь заходит о питании и заболеваниях, зависящих от него, я думаю, что нам необходимо иметь возможность выйти за рамки технологий и финансирование должно проводиться в соответствии с этим.

Это требует значительных изменений в образе наших мыслей. Повсеместное употребление слов нутрицевтик или БАД (описывающих пищу или пищевой продукт, который помогает в профилактике или лечении болезней) говорит о том, что в настоящее время мы не разрешаем вопросы о питании, а лишь запутываем их еще больше. С лингвистической точки зрения, нутрицевтик – это прославление питательных веществ в виде лекарств, или, другими словами, подход к питанию как к технологии. В самом деле, я опасаюсь, что это слово часто используется для придания питанию большего веса, чтобы представить его в качестве серьезной «науки». Предполагается, что за счет переноса коннотации, связанной с чудесной технологией фармацевтической медицины, питание будет казаться более эффективным и важным. Однако питательные вещества – это не лекарства, и концепция нутрицевтиков не представляет собой ничего особенного – как облако дыма, как мост в никуда.

Хотя наука о холистическом питании может комфортно сосуществовать с технологией рентгеновских аппаратов, холистическое питание несовместимо с нашим представлением о питании как о технологии.

Наука под корпоративной личиной

В результате этой размытой границы между наукой и техникой наука также все больше и больше связывается с промышленностью, которая требует развития технологий как средства для получения прибыли. Чтобы понять, в чем заключается связь между промышленностью, технологиями и наукой, не нужно далеко ходить, достаточно лишь посмотреть на развитие диетических рекомендаций в Соединенных Штатах. С 1980 года Министерство сельского хозяйства США (USDA) и Министерство здравоохранения и социальных служб США (HHS) совместно спонсировали разработку этих рекомендаций. На USDA, вне всяких сомнений, оказывает влияние животноводческая промышленность. Фактически его основной целью с самого момента основания в 1862 году всегда и было удовлетворение нужд американского сельского хозяйства. Это кажется не таким уж и ужасным (интересы американских фермеров должны представлять и уважать), но с 1862 года все кардинально изменилось. Американское сельское хозяйство сегодня – это не маленькая старая семейная ферма, образ которой я бережно храню в душе. Вместо этого это огромные агропромышленные предприятия, ориентированные на максимально эффективное производство животноводства и связанных с ним культур, и все ради достижения максимальной прибыли, а не здоровья. (Сельское хозяйство, так же как наука о питании, чрезмерно сфокусировалось на технологиях.) Таким образом, когда Министерство сельского хозяйства США намеревается составить рекомендации по питанию, как мы можем ожидать появления рекомендаций, способных подорвать технологии американского агробизнеса, независимо от того, что по этому поводу говорит наука? До тех пор пока руководящий орган связан с отраслью, его рекомендации всегда будут зависеть от интересов этой отрасли. Помимо этого, HHS, второй участник в разработке диетических рекомендаций США, находится под аналогичным влиянием со стороны фармацевтической промышленности. Это не должно никого удивить: как фармацевтическая промышленность может не повлиять на HHS, если вся наша концепция здоровья и система его поддержания сосредоточены на использовании таблеток и проведении процедур?

Возможно, чтобы создать впечатление справедливости и прозрачности, Консультативный комитет по диетическим рекомендациям дает общественности возможность прокомментировать обновленные рекомендации, выпускаемые научным консультативным комитетом каждые пять лет. В случае с самым недавним отчетом общественности предоставили срок 75 дней, чтобы они могли оставить свои комментарии [12]. Многие люди находятся под впечатлением, когда узнают об этом процессе. Я не вхожу в их число. Если оставить в стороне видимость участия общественности, вся система находится под политическим контролем. Во-первых, члены научного консультативного комитета не склонны бросать вызов корпоративным интересам. В действительности у них часто возникают личные конфликты интересов, связанные с отраслью. Во-вторых, окончательный отчет, представленный для общественного обсуждения, должен быть одобрен министром сельского хозяйства, он не является ни научным экспертом, ни тем человеком, который бы внимательно следил за отраслью животноводства, которой они обязаны и перед которой в итоге они должны отчитываться.

Я внимательно следил за развитием этой программы с тех пор, как мои друзья и коллеги профессор Марк Хегстед из Гарварда и Аллан Форбс из FDA в 1980 году в соседнем со мной офисе составили первый отчет о диетических рекомендациях. Помимо этого, я работал в нескольких подобных стратегических группах. Таким образом, в мае 2015 года, когда открылся 75-дневный срок для комментариев от общественности, я отправил комментарий длиной 773 слова [13] с 33 профессиональными ссылками, содержащий несколько моментов, которые, как я полагал, были упущены из виду в предлагаемом отчете за 2015–2020 годы. Среди 29 тысяч комментариев, полученных к отчету, широко известная газета конгресса The Hill (распространяемая среди офисов конгрессменов) отвела для моих комментариев место на первой полосе. Меня временно обнадежил тот факт, что моему комментарию было уделено столько внимания, но Министерство сельского хозяйства США его проигнорировало[112].

В «Стратегиях к действию», перечисленных в самых последних рекомендациях (2015–2020 гг.), авторы поощряют «[продвижение,] разработку и доступность пищевых продуктов, которые соответствуют рекомендациям по питанию в розничной торговле продуктами питания и на предприятиях общественного питания». Суть этого конкретного руководства предполагает, что 1) рекомендации Министерства сельского хозяйства США могут поощрять «полезные» изменения, 2) промышленность уступит их усилиям и, что наиболее важно, 3) их влияние осуществляется однонаправленно, от руководящих принципов к промышленности. Я придерживаюсь другого взгляда по этому вопросу. Учитывая события прошедших 20–30 лет, совершенно ясно, что руководящие принципы поддаются влиянию промышленности в такой же степени, если не большей, чем промышленность уступает им.

Если вы думаете, что я наивен или нереалистичен, ожидая разумных диетических рекомендаций, свободных от влияния индустрии, подумайте вот о чем: при разработке своих Пищевых рекомендаций 2019 года [14] Канада ограничила влияние промышленности, что в результате привело к шагу в новом направлении, где польза обществу – главный приоритет. В числе прочих рекомендаций упоминается «чаще выбирайте белковые продукты растительного происхождения… вам не нужно потреблять большое количество пищи, содержащей белок, чтобы удовлетворить свои потребности в питании. . [и] пусть вода станет вашим часто употребляемым напитком». Другие изменения, что весьма примечательно, включают отказ от

следования рекомендациям об определенных или ежедневных порциях… «Никто [им] все равно не следовал, никто не знал, какая была эта порция…» сказал [доктор Йони] Фридхоф… «но они дали пищевой промышленности очень сильный инструмент для продаж, в особенности для молочной промышленности, которая напоминала о том, какое количество молочных продуктов в день вы должны употреблять, и о том, что жители Канады не делают этого в достаточном количестве».

С моей точки зрения, диетические рекомендации в Канаде недостаточно активно пропагандируют оптимальное питание. Отдельные их части, если смотреть с научной точки зрения, вполне заслуживают критики, но в то же время и признания за попытки уменьшить влияние промышленности на этот процесс. Среди тех, кто недоволен, и Фермеры молочных продуктов Канады [14], что, я думаю, служит хорошим признаком. Быть может, однажды, когда диетические рекомендации США выберутся из цепкой хватки промышленности, мы прочитаем об аналогичном несогласии со стороны Национальной ассоциации животноводов и других групп, представляющих интересы той или иной сферы, которая наживается на здоровье американцев.

* * *

Когда мы разделяем цели технологий и влияние промышленности, с чем мы остаемся? На что способна наука, когда эти два якоря не тянут ее вниз? Как посмотреть. Я не собираюсь отчаянно защищать всю науку просто ради самой науки. Ценность научных гипотез, которые могут стать теориями, зависит от нескольких вещей. Например, даже самый продуманный план исследования и самые точные измерения не гарантируют большой вероятности обоснованности. Тем не менее при наличии верных условий наука способна достичь гораздо большего, чем наука как технология и наука как промышленность.

Если мы – общество, которое заботится о благополучии своих членов и будущем, должны решить, ценим ли мы неограниченную свободу науки и верим ли в ее целостность. Слишком большая часть науки на сегодняшний день зависит от внешних факторов. Практические решения в отношении стратегий, нормативных актов и маркетинга обусловлены желанием защитить бизнес, поддержать статус-кво, снисходительно относиться к общественности, оплачивать счета и сохранять спокойствие. Даже когда наука создается независимо, не подчиняется внешним интересам и полностью финансируется обществом, она может страдать от недостатка признания. Это полностью подрывает ее ценность. Хотя наука как искусство наблюдения может быть увлекательной сама по себе – ее истинная польза проявляется позже, когда конкурирующие интерпретации подвергаются анализу, и мы по крупицам собираем информацию для принятия жизненно важных решений. Первостепенное значение имеют и цивилизованные споры.

Однако до тех пор пока наука находится в тисках технологий и промышленности, этим вдумчивым спорам не будет уделяться должного внимания, а наша «наука» по-прежнему не сможет полностью реализовать свой потенциал.

№ 4 Исцелить питание

В дополнение к трем более общим рекомендациям, приведенным выше, которые применимы к разным областям науки или даже к жизни за ее пределами, ниже я предлагаю более конкретные рекомендации для области питания. Они представляют собой кульминацию всех вопросов, которые я уже упоминал, – своего рода протокол исцеления, направленный на информирование науки как науки.

1. Необходимо разработать эффективную образовательную программу по диетологии для всех аккредитованных учебных программ медицинских школ. Медицинские учреждения, неспособные предложить адекватную подготовку в области науки о питании, не должны получать государственную поддержку. Соответствующее обучение лучше всего проводить как в теории, так и на практике (возможно, используя питание цельными продуктами растительного происхождения на протяжении минимум двух недель и контролируя результаты в виде краткого лабораторного анализа).

2. Разработать процедуры компенсации для врачей общей практики, которые решают получить образование в области питания. Этот существующий в настоящее время пробел – это личный, профессиональный, институциональный, общественный и моральный позор.

3. Создать новый Национальный институт питания (который бы примкнул к уже существующим 27 учреждениям NIH).

4. Преобразовать программы продовольственных субсидий, чтобы стимулировать производство продуктов питания в соответствии с достоверными данными о питании и защите потребителей.

5. Создать консультативный совет по вопросам питания, который действительно служил бы интересам потребителей и финансировался за счет средств доверительного фонда, находясь вне влияния корпоративных финансовых интересов.

Нам следует быть храбрыми. Возвращение к идее науки как науки в области питания приведет к серьезным волнениям, но в них и состоит весь смысл. По иронии судьбы одна из ближайших параллелей такого рода волнений происходит из мира технологий. «Технологический прорыв» – это новая технология, которая существенно меняет способ ведения бизнеса, вплоть до того, что старые технологии становятся устаревшими. Примером потенциально полезной прорывной технологии в медицине служит искусственный интеллект (ИИ). По данным исследовательской группы из Стэнфорда, «последние достижения в области глубокого обучения и больших данных позволили алгоритмам превзойти результативность медицинских специалистов в широком спектре задач медицинской визуализации, включая обнаружение диабетической ретинопатии [15], классификации рака кожи [16] и обнаружение аритмии» [17]. Таким образом, прорывные технологии в случае ИИ в медицине угрожают заменить людей-экспертов в деле диагностирования заболеваний, предлагая взамен более точные диагнозы с технической точки зрения.

Питание цельными продуктами растительного происхождения не заслуживает считаться прорывной технологией, поскольку это совсем не технология, поэтому в этом случае я немного искажаю эту фразу. Более подходящим названием в случае с питанием цельными продуктами растительного происхождения будет прорывная наука. Питание цельными продуктами растительного происхождение грозит подорвать многие отрасли промышленности – фармацевтическую, пищевую, медицинскую, – и им хорошо известно об этой угрозе. Если это питание будет широко применяться, многие рабочие места в этих отраслях будут потеряны и многие состояния окажутся под угрозой, но мы не должны позволять этому неудобному факту препятствовать улучшению нашего здоровья. Или мы настолько не уверены в своей способности внедрять инновации в новых областях?

Я, в свою очередь, хотел бы отдать свой голос за такой прорыв. Я не знаю ни одного позитивного изменения, которое не разрушило бы то, что ему предшествовало. Невежество в области питания, которое причинило столько вреда и так глубоко пронизывает всю систему биомедицинских исследований и клинической практики, совершенно точно заслуживает разрушения. Плохое питание, без всяких сомнений, – причина номер один смертности, высоких непредвиденных расходов, а с недавних пор и развития экологической катастрофы. Если мы продолжим игнорировать последнее, то все остальное, что я здесь написал, будет пустой тратой времени. Таким образом, ратуя за выживание, я еще раз повторю свою последнюю рекомендацию на будущее: исцелите питание.

Постскриптум. могут ли изменения в нашем питании помочь победить covid-19?

Эта книга была по большей части завершена к началу 2020 года, за исключением редактирования, которое длилось до конца июля. За это время произошел кризис из-за появления коронавируса, беспрецедентно повлиявшего на привычный ход наших жизней. Были утрачены рабочие места, закрыты учебные заведения от дошкольных до университетов, мероприятия, собирающие толпы людей, были отменены и запрещены, а бизнесы по всему миру закрывались. Я думаю, что мою работу здесь нельзя было бы назвать законченной, если бы я не нашел момент, чтобы ответить на вопрос, применима ли главная мысль этой книги к вирусным заболеваниям, таким как COVID-19.

Если говорить кратко – да! И я считаю, что она может иметь огромное значение как для этого кризиса, так и для будущих вирусных эпидемий и пандемий. Несмотря на то что элементарные, но практические действия, такие как ношение масок, частое мытье рук, дезинфекция поверхностей и поддержание социального дистанцирования в общественных местах, понятны и необходимы, я считаю, что здесь есть место и для гораздо более вдохновляющей и невысказанной истории о силе питания. Если мы не уделим этой истории должного внимания, и как можно скорее, я боюсь, что мы рискуем своим существованием на этой планете.

Есть много препятствий для передачи этой информации нашим семьям, друзьям и общественности. Совокупный размер сельского хозяйства, пищевой, фармацевтической и медицинской отраслей составляет огромную долю от общей экономики, и они совсем не заинтересованы в содействии проведению кардинальных изменений в питании. Как описывалось в этой книге, на протяжении моей карьеры я много раз наблюдал их силу в действии. Мой взгляд на это распределение власти остается все тем же, каким и был всегда: я не заинтересован в активном принуждении других прислушиваться к моим советам или «рекомендациям», одобренным промышленностью, от учреждений, на первый взгляд кажущихся авторитетными. Все дело в том, что я убежден, что люди могут и должны делать собственный выбор. Безусловно, есть и другие препятствия, которые необходимо преодолеть, в том числе расовые и экономические различия в области медицинского обслуживания и доступа к продовольствию, но основной посыл остается тем же: мы должны предоставить общественности всю достоверную информацию по вопросам питания и заболеваний, в том числе ту, что угрожает благополучию промышленности, бóльшая часть которой мне известна потому, что я проработал в этой сфере 65 лет.

Информация, о которой я говорю в связи с пандемией коронавируса, получена профессиональным путем; данные были отрецензированы и опубликованы на основе исследования в сельских районах Китая, которое я организовал в начале 1980-х годов и проводил вместе с некоторыми выдающимися коллегами из Китая и Оксфордского университета. Оно было проведено в 1983 году [1] (в нем принимали участие 130 деревень и 6500 взрослых в возрасте от 35 до 64 лет) и повторено в 1989 году [2] (16 районов Тайваня были добавлены к 138 китайским деревням, всего 8900 человек). Было собрано беспрецедентное количество данных о показателях смертности от болезней, об образе жизни, диете и питании (путем регистрации приема пищи и взятия образцов крови). Часть этой информации я уже упоминал в своих предыдущих книгах, но наиболее интересные данные, учитывая происходящий в этот момент кризис, касаются четырех вирусов и их связи с различными видами рака. В частности, мы особенно глубоко изучили гепатит B (HBV) – главную причину рака печени.

Прежде чем продолжать рассказ, я должен обратить внимание на основополагающую, но часто неправильно воспринимаемую идею о вирусах: все они кардинально различаются. С одной стороны, они и правда различаются, и каждый штамм вируса вызывает свои уникальные симптомы, но важно и то, у всех них есть что-то общее. Процесс, с помощью которого вирусы проникают в наш организм, и процесс, с помощью которого наша иммунная система работает над созданием защиты, подбирая антитела и соответствующие структуры для каждого штамма вируса, в целом одинаковы для всех вирусов.

Учитывая это, для вируса HBV было получено четыре набора статистически значимых корреляций. У нас имелись два набора данных о связях факторов питания растительной пищей с преобладанием антител и антигенов и два набора о связях маркеров потребления пищи животного происхождения с преобладанием тех же самых антител и антигенов [2].

Каждый набор данных последовательно и независимо от других подтверждал один и тот же вывод: потребление пищи растительного происхождения было связано с бóльшим числом антител и с меньшим числом антигенов, в то время как маркеры потребления пищи животного происхождения были связаны с противоположным результатом – меньшим количеством антител и бóльшим количеством антигенов. Примечательно, что даже небольшое количество продуктов животного происхождения (по сравнению со средними количествами, потребляемыми в США) производило такой эффект, и, кроме того, эти небольшие количества также показывали бóльшую корреляцию с уровнем смертности от рака печени (P < 0,001). Потребление овощей, в свою очередь, сильно коррелировало с более высокой распространенностью антител (P < 0,001). Другими словами, пища растительного происхождения способствовала появлению иммунитета. В отличие от этого, пища животного происхождения способствовала смертности.

Наши исследования на лабораторных животных привнесли дополнительную поддержку теории о связи потребления пищи животного происхождения со смертностью от рака печени. У мышей, генетически запрограммированных на развитие рака печени, вызванного вирусом HBV, он проявлялся только тогда, когда уровень животного белка превышал минимальное количество белка, необходимого для поддержания хорошего здоровья. Результаты были поразительными и подтверждались как гистологически, так и биохимически [3–5].

С большой уверенностью я могу предположить, что эти результаты применимы и к COVID-19, особенно для пожилых людей, здоровье которых уже подорвано заболеваниями, связанными с питанием, такими как болезни сердца и другими хроническими дегенеративными заболеваниями – эффект, хорошо известный как сопутствующая патология. Питание цельными растительными продуктами на протяжении всей жизни должно снизить восприимчивость к COVID-19, параллельно увеличивая количество антител, – ситуация, выигрышная со всех сторон. Согласно другим исследованиям, этот иммунный ответ, упомянутый в последнем случае, может начаться в течение нескольких дней, что, возможно, даст людям, еще не инфицированным COVID-19, достаточно времени для укрепления иммунитета.

Более того, следует придерживаться этого метода питания, так как, согласно последним, неподтвержденным новостям, некоторые уже переболевшие люди могут вновь заразиться. Если это подтвердится, изменение образа питания станет не только способом подготовиться, но и способом продолжать оставаться подготовленным.

В заключение скажу, что, хотя прямых доказательств связи COVID-19 с питанием нет, я вполне уверен, что эта стратегия питания может привести к более быстрой, безопасной и комплексной долгосрочной программе борьбы с вирусными заболеваниями, такими как COVID-19, так как она укрепляет общий иммунитет и многие из процессов, характерных для вирусов, которые мы недавно рассматривали. Если я окажусь в этом прав, думаю, что в будущем, как только мы выясним генетическую идентичность новых вирусов и разработаем эффективные процедуры тестирования, нам не нужно будет навязывать социальные практики, помимо тех, что обычно используются для лечения инфекционных заболеваний. Также мы не будем чувствовать себя такими беспомощными в ожидании разработки чрезвычайно дорогостоящих лекарств и вакцин с различными уровнями эффективности и безопасности.

По случайности, когда я начал писать этот постскриптум, Дэвид Геллес и Джесси Друкер опубликовали статью в New York Times [6] о корпоративной гонке за вакцину от коронавируса. Миллиарды долларов, частично от частных инвесторов, но по большей части от налогоплательщиков, стекаются теперь в надежде, что вакцина будет разработана. Даже организации, которые никогда раньше не занимались разработкой лекарств, присоединяются к этой гонке, так как шумиха и ложные заявления продолжают возрастать. Эти усилия основаны прежде всего на том, что статья справедливо называет отчаявшейся публикой. То, чего не хватает этой и другим статьям, заключается в том, что каждый отдельно взятый в обществе человек способен контролировать свою судьбу.

Подводя итог, я уверен в этом предположении как на основании процитированных здесь эмпирических данных, так и на основании множества доказательств, показывающих комплексное влияние цельной пищи растительного происхождения на общее состояние здоровья. Как всегда, я хотел бы подчеркнуть, что эффект от питания, о котором мы говорим, достигается за счет цельных продуктов, а не отдельных питательных веществ, содержащихся в них.

И наконец, я рассматриваю этот устрашающий опыт с COVID-19 как возможность предоставить нашему обществу возможность в полной мере оценить значимость питания и ту роль, которую оно играет. СЕЙЧАС настало время воспользоваться этой возможностью, как бы дорого она нам ни обошлась. Давайте воспользуемся ею!

Послесловие. последнее слово остается за природой

Нехудожественные книги часто заканчиваются призывом к действию. Автор рассказывает читателю, какой следующий шаг необходим. Качество призыва к действию можно оценить количественно, рассчитав коэффициент последователей: процент читателей, предпринимающих необходимые действия. Вслед за информацией о питании могут последовать различные призывы к действию. Зарегистрируйтесь для участия в нашей конференции! Приобретайте наш план! Купите наш чудесный поливитамин, в котором собраны все замечательные оздоровительные свойства тропических лесов Амазонки! Эти отталкивающие примеры показывают, насколько тонкой стала грань между повседневным общением и маркетинговой логикой. Кажется, что в нашем обществе мы не можем даже завершить рассказ о здоровье и личном благополучии, не полагаясь на маркетинговые уловки.

Я очень устал от упрощенной формы призыва к действию, особенно когда дело доходит до здоровья и питания. Учитывая сложность и замешательство, характерные для этих областей, одних призывов к действию недостаточно, а сами они напоминают мне муштру и хождение строевым шагом. Я боюсь, что будет слишком много действий, слишком много рефлекторных реакций, слишком много рекламы и мошенников, пытающихся продать очередной продукт. На нас сыплется лавина запутанной информации о диетах и питании, в том числе подкрепленной «доказательствами», и во всей этой информации авторы просят общественность начать действовать. Гипотетически можно было даже найти «доказательство» для этого ужаса, называемого стандартным американским питанием. Чего нам недостает, так это проницательности. Среди всех этих призывов к действию ни те, кто приводит эти доказательства (профессионалы в области питания и медицины), ни зависимые от них (общественность) не обращают внимания на качество доказательств, на которых основаны призывы к действию. Они также не обладают необходимыми знаниями для того, чтобы перевести незнакомый научный язык, во многом как и целеустремленные ученые, изолированно работающие в своих областях.

Я могу предложить следующую альтернативу: быть осторожнее и осмотрительнее в своих действиях. Я не предлагаю не предпринимать никаких действий, коллективных или индивидуальных, для тех, кто желает бросить вызов нездоровому статусу-кво и изменить проблемные отношения нашего общества со здоровьем. Есть организации, выполняющие такую работу, которые я с гордостью поддерживаю. Я не получаю от них какой-либо компенсации, но привожу их список в конце книги.

Тем временем, продвигаясь дальше, я хотел бы предложить следующее: призыв к критическому рассуждению. Рассуждению о нашем прошлом, институциональных ограничениях, связывающих нас, о мифах, влияющих на наше понимание здоровья, и тому, как мы определяем саму науку. Рассуждению о том, как учреждения начали доминировать во многих исследовательских областях и областях лечения болезней, и о серьезных последствиях такого доминирования. Уже более 100 лет нам продают дорогостоящие токсичные лекарственные препараты для лечения болезней. Напомню лишь несколько примеров, упомянутых ранее: большинство разрешенных противораковых препаратов (57 %) в период с 2009 по 2013 год поступали на рынок без каких-либо доказательств того, что «они улучшили качество или продолжительность жизней пациентов» [1], и выживаемость пациентов, принимающих цитотоксические химиотерапевтические препараты, в последующие пять лет увеличилась в среднем всего на 2,1 % [2], бóльшая часть которых вполне может быть просто эффектом плацебо. Такая неэффективность – не новость. Если вспомнить историю, то никаких многообещающих свидетельств того, что эти «решения» сработают, не было. Поразмыслите о том, почему мы все же решили применять эти протоколы лечения и дальше. Как мы дошли до того, чтобы считать яд инструментом в борьбе за здоровье? Невежество и глупость могли сыграть роль, но дело еще и в высокомерии. Вспомните критику того старого хирурга, что только трусы, «боящиеся скальпеля», могут выступать против операции. Вспомните также и тех, чья власть и богатство зависят от скальпеля.

Порассуждайте о том, в какой точке мы, каждый из нас отдельно и все в общем, находимся с точки зрения большой временной шкалы эволюции. Поразмыслите о том, насколько мы застряли в определенных областях. Почему мы продолжаем чествовать наш «высококачественный» животный белок, в то время как такое большое количество доказательств свидетельствует о том, что еда, содержащая его, убивает нас? Почему мы продолжаем верить в этот миф, когда экспериментальные исследования на лабораторных животных, исследования с участием людей и международные исследования корреляции позволяют сделать один и тот же вывод? Почему мы упорно зациклены на индивидуальных питательных веществах, их питательности и питательных добавках? Почему мы продолжаем подсчитывать калории для контроля веса тела, но игнорируем общее влияние пищи на нас? Порассуждайте о том, какое влияние мы оказываем на окружающую среду. Ученые говорят нам, что мы находимся в эпицентре шестого массового вымирания видов, и не в ближайшем будущем, а именно сейчас. Будем ли мы успокаивать самих себя и ускорять его или задумаемся о том, как наше поведение влияет на него? Способны ли мы вообще на такую честность с собой? Нас тихо подводят к апокалипсису, но с какой целью и по чьему указанию? Действительно ли стоит потакать жадности наживы и производить еду, которая имеет разрушительные последствия для здоровья человека и планеты? Неужели мы действительно ценим всемогущий рынок больше, чем наше выживание? Действительно ли мы предпочитаем чрезмерное потребление, к которому нас склоняет рынок, или предпочитаем осознанное экологичное потребление? Если мы не подумаем об этих угрозах, последнее слово Природа оставит за собой. Призывов к действию, к которым мы так привыкли, больше не будет. Природа, которая гораздо более устойчива, чем любой другой вид, может продолжить провозглашать собственные призывы, но наш вид уже перестанет существовать, и услышать их мы не сможем.

Призыв к искреннему разговору – о научных доказательствах, о вещах, которые мы ценим, таких как академическая свобода и прозрачная разработка стратегий, о будущем, к которому мы стремимся. Разговору на благо наших сообществ, ведь это не просто академические споры. Если мы будем продолжать думать о них лишь как об академических спорах, не имеющих никакого практического значения, наше общество никогда не улучшит свои отношения со здоровьем, образованием и властью. Мы не должны возлагать всю ответственность за свои действия и здоровье на «экспертов»-профессионалов. Слишком часто они практически не имеют образования в области науки о питании, подвержены коррупции и манипуляциям и обладают слабыми навыками в общении с общественностью. Если вся наша надежда на прогресс остается заключенной в их лекционных залах и залах политических заседаний, то эта надежда – не более чем призрачная дымка.

Гораздо больше надежды – в поведении обычных людей, но только если мы начнем проявлять это поведение открыто для всего общества. Дайте знать местным продавцам, что есть спрос на питательные продукты, поднимите адскую шумиху вокруг корпораций-вампиров, производящих продукты питания, вызывающие привыкание и из-за которых мы плохо питаемся. Способов поднять адскую шумиху много. Если выходить на митинг перед пластиковыми фасадами Wendy’s[113], можете голосовать тем, на что тратите свои деньги. Это очень просто, всегда нужно поступать согласно тому, во что ты веришь и какую мысль хочешь донести. Если для вас важно здоровье, будьте внимательны к тому, каким путем идете к нему. Если здоровье нашего общества и планеты заботят вас – прекрасно! Но не позволяйте этим, казалось бы, недостижимым целям отвлекать вас от того аспекта здоровья, который находится непосредственно в ваших руках. Помните о том, что можете сделать именно вы. Начните с собственного здоровья и здоровья вашей семьи. Несмотря на то что наше общество превозносит важность поиска достойных образцов для подражания, внутренний труд по превращению себя самого в достойный образец для подражания, что само по себе сильная гражданская позиция, слишком часто игнорируется.

Призыв к искреннему разговору – это призыв к здоровому социальному функционированию. Чем более изолированными и антисоциальными мы становимся, тем более раздробленным становится наш дискурс, тем более он разрушителен. Промышленность всегда пытается продать нам прелесть такой изолированности. Реклама нацелена на наши самые большие социальные и психологические проблемы. Они говорят нам, что мы одиноки, нас не любят, мы недостаточно хороши. О том, что мы – одинокие люди, которых нужно так или иначе улучшить, и только они способны помочь нам в этом. Эта байка укрепляет их силу, но это лишь мираж. Мы не изолированы. Искренний разговор о здоровье и питании, а также о наших ценностях в целом, как внутри, так и за пределами наших сообществ, – это лучший способ доказать им это.

Призыв к цивилизованному несогласию. Общайтесь и передавайте информацию цивилизованно, то есть открыто и уважительно. Обращайтесь к науке как можно более честно и откровенно; с нечестностью поступайте так же. Позвольте вашим суждениям руководствоваться духом науки и скептицизма, но не используйте их как предлог, чтобы вообще никогда не задумываться. Я с радостью рассмотрю любую альтернативную интерпретацию доказательств, представленных в этой книге, если они будут преподнесены в этом ключе. Даже не так: я не только рассмотрю ее, но и побуждаю вас начать такой разговор. Было бы очень обидно, если бы мои утверждения по этому поводу остались бы последним словом, ибо в науке нет места такому понятию, как «последнее слово». Даже когда проводил свои исследования, я часто боролся со скептицизмом. Неужели эта информация правдива, что чудесные оздоровительные свойства продуктов животного происхождения, которые составляют часть моего личного и культурного наследия, были преувеличены или, еще хуже, что эти продукты могут вызывать рак и другие метаболические заболевания? Связав воедино многие провокационные выводы моего исследования и выводы других ученых, в конечном счете я пришел к фундаментально отличающемуся взгляду на то, как определяется питание, но эта точка зрения заслуживает и требует дальнейшего рассмотрения. Скептикам я отвечу: выступите вперед, и, если вам есть что сказать, давайте послушаем. Ваше молчание не приносит пользы ни мне, ни нашему обществу.

Выражайте цивилизованное несогласие и по отношению к другим членам общества. Встречайтесь с людьми там, где они находятся (это единственное место, где мы можем их встретить!) и обсуждайте глубокое влияние питания на здоровье. За прошедшие два десятилетия меня поразило количество людей, которые подходили ко мне в общественных местах, чтобы рассказать, что они попробовали питание цельными продуктами растительного происхождения и увидели положительный эффект. Это не то, что мы должны скрывать друг от друга или избегать обсуждать просто потому, что питание – это деликатная тема. Разумеется, будьте вежливы, но если вы один из многих, кто избавился от множества лекарств и удивил своего врача, просто изменив еду, которой питает свой организм, мир только выиграет, если услышит вашу историю. Я бы даже сказал, что имеющие силу несут ответственность за то, чтобы делиться этой силой, будь то своим примером или путем осознанного взаимодействия.

Призыв к признанию и принятию. Принятию Природы и нас самих (как будто на самом деле есть различие между этими двумя понятиями!). Признание руководящих принципов Природы, суть которой – целостность (холизм). Вспомните результаты экспериментального исследования, представленные в восьмой главе, которые так сильно повлияли на мой профессиональный научный путь. Более 10 лет наши исследования были сосредоточены на попытке найти единственный биологический механизм, способствующий развитию рака из-за животного белка. Как и следовало ожидать, единого такого механизма не существовало, их было множество, но все они работали высокоинтегрированным образом над различными частями этого сложного процесса, и все они вели к одному результату. Животный белок усиливает действие механизмов, способствующих росту раковых образований, и снижает механизмы, предотвращающие их рост. Эта интеграция, если рассматривать ее в контексте постоянно меняющейся механистической активности организма, объясняет как содействие животного белка развитию рака, так и более общие способы, с помощью которых питательные вещества вызывают комплексное биологическое воздействие. Это воздействие питания демонстрирует неэффективность редукционистского, зависимого от лекарств контроля состояния здоровья. Пожалуй, самое чудесное то, что эта мудрость холизма характерна для нашего тела по умолчанию. Мгновение за мгновением тело восстанавливает и поддерживает гомеостаз – технический термин, обозначающий биологическую гармонию.

Я не вижу причин, по которым руководящие принципы холизма – признание контекста, общение, интеграция – не могли бы распространиться, чтобы изменить наш мир. Почему бы им однажды не стать основой всех межличностных отношений? Почему бы им не начать влиять на социальную организацию на всех уровнях? Подобно тому, как группы клеток с общей целью выполняют определенные задачи внутри органов как часть одного большого целого, точно так же как органы с общей целью координируют свою работу в контексте одного большого целого, группы людей должны иметь возможность работать вместе с общей целью таким образом, чтобы приносить общую пользу. Делясь талантами, открыто общаясь и помня наше общее происхождение, мы можем улучшить здоровье наших сообществ и защитить здоровье планеты. На сегодняшний день существует множество бесплатных платформ, позволяющих легко создавать местные группы и организации. Социальные сети, хоть сами по себе и приносят множество проблем, могут быть мощным инструментом в этом отношении. Если будем использовать их разумно, наряду с более традиционными методами организации, чтобы обсудить коллективные действия в наших сообществах, мы сможем увидеть, как эти действия начинают происходить. Если вместо этого мы представим себе эти проблемы непреодолимыми, далекими и абстрактными, то они и останутся такими. Что мешает одному обеспокоенному родителю примкнуть к другому такому же, чтобы обсудить разрушительное воздействие Национальной программы школьных обедов Министерства сельского хозяйства США? Что мешает объединению заинтересованных родителей вынести эти обсуждения на собрания местного школьного совета? Что мешает местным сообществам заниматься этими проблемами? Это политические проблемы, которые затрагивают всех в нашем обществе. Я имею в виду не большую политику, которую мы наблюдаем в новостях по телевидению, а скорее политику на персональном уровне. Политику как борьбу за выживание.

Я понимаю, что некоторые сочтут эти цели утопией. Вне всяких сомнений, общение между большими группами людей – это всегда более некомфортные переговоры, чем почти моментальное внутриклеточное общение, описанное выше. И хотя в некоторой степени это так и есть, но это еще и именно то, во что существующие структуры власти хотят, чтобы вы поверили. Я не циничен. Мы сами величайшее препятствие на пути к значимым изменениям как на индивидуальном, так и на коллективном уровнях, но и самая большая возможность для нас самих.

Как бы ни было трудно, я не верю, что мы должны отказываться от руководящих принципов Природы. Кроме того, мы уже ближе к модели Природы, чем многие скептики могут себе представить, поскольку все связаны одной материальной субстанцией – пищей. Хоть мы и воздвигли стену между собой и пищей, доверив практику ведения сельского хозяйства и производства продуктов питания все уменьшающемуся числу корпораций, мы никогда не сможем полностью освободиться от ее значимости. Еда представляет собой всеобщий интерес. Благодаря биохимическому обмену энергией от солнца к растениям, от растений к животным и от животных к другим животным мы все получаем питание из одного источника энергии. Пища – это всего лишь временное средство транспортировки и распределения этой энергии, и определение того, какие источники энергии мы должны потреблять, имеет общее значение.

Мое предложение о том, чтобы удалить промежуточное животноводческое звено и использовать энергию, обеспечиваемую непосредственно растениями, основано на холистическом понимании науки о питании. Питание как концепция привлекает более узкую группу людей, чем сама еда; оно несет более обезличенный и устрашающий набор подтекстов. Однако это не делает влияние питания менее универсальным, чем влияние еды. Не стоит забывать: питание – это еда в действии. А реплицируемые данные о деятельности питательных частей пищи, включая биологические пути, связывающие эти части друг с другом и с внешним проявлением влияния, которое мы можем наблюдать, представляют четкое доказательство того, что наше существование связано с целостностью Природы. И если это так, тогда Природа, по сути, – это личная, общественная и моральная забота каждого. Если Природа сильна, то и мы тоже. Возможно, мы забыли, как использовать эту силу, но это не значит, что она утрачена для нас навсегда.

Таким образом, продвигаясь вперед, я призываю к принятию и чествованию нашего личного вклада в Природу. Призываю к интеграции и взаимозависимости, которая глубже, чем мы могли бы объяснить, используя наш язык. В наш век серьезной близорукости и оппортунистического редукционизма такое признание предлагает радикальную альтернативу. Оно утверждает, что за шумом современной жизни, за всеми слоями иллюзий и разделений, которые мы сами создали и придумали, мы сами представляем настоящее чудо биологии.

Я не буду рассуждать о том, почему мы так убеждены, что мы не часть Природы, но мы должны признать, что такая иллюзия существует. Где бы то ни было в природе мы никогда не найдем животных, находящихся в таком же дисбалансе, к которому мы пришли. «Магазины для здоровья» и центры похудения не прячутся между ветвей каждого второго дуба или ивы. Хотя болезни и разрушения существуют и в природном мире, они гораздо менее серьезны, чем вызванные человечеством. И когда мы исследуем происхождение этих осложнений, мы вновь и вновь обнаруживаем способы, которыми Природа восстанавливает и сохраняет баланс. Мы открываем естественные механизмы, с помощью которых природные создания восстанавливают свое здоровье, например голодание. Чего мы никогда не встретим, так это того, чтобы другие существа обращались к изолированным, синтетическим копиям Природы, чтобы выжить (а все лекарства именно таковы: изолированные, синтетические воспроизведения природных соединений). Другие существа не объявляют бесплодных «войн с раком» (и в особенности параллельно с этим не ведут себя таким образом, который увеличивал бы вероятность развития рака). Они не организуются в «национальные учреждения», чтобы решить проблемы, которые сами же и создали. Они не падают жертвами маркетинговых уловок, продающих краткосрочные результаты без учета влияния на здоровье в долгосрочной перспективе. Насколько мне известно, другие существа не так высоко ценят свою изобретательность, как мы, но им это и не нужно. Вместо этого они проявляют врожденную мудрость.

У нас врожденная мудрость тоже есть. Если мы можем принять это и действовать в соответствии с нашей чудесной Природой, если будем вести себя так, как если бы Природа зависела от нашего поведения, а она и зависит; если будем есть так, как будто Природа зависит от нашей еды, потому что так и есть; и если организуемся как часть единого целого, поскольку им и являемся, у нас всех может быть будущее. Природа подготовлена к такому будущему. Станем ли мы его частью?

Источники

Предисловие

1 Yzaguirre, M. R. The decline of university tenure makes it harder to defend politically. The Hill. (2017).

https://thehill.com/blogs/pundits-blog/education/319979-the-decline-of-university-tenure-makes-it-harder-to-defend.

Вступление

1 US Senate, Select Committee on Nutrition and Human Needs. Dietary goals for the United States, 2nd ed. (US Government Printing Office, 1977), 83.

2 National Research Council. Recommended dietary allowances, 9th ed. (National Academies Press, 1980).

3 Committee on Diet, Nutrition, and Cancer. Diet, nutrition and cancer. (National Academies Press, 1982).

4 Committee on Diet, Nutrition, and Cancer. Diet, nutrition and cancer: Directions for research. (National Academies Press, 1983).

5 Jukes, T. H. The day that food was declared a poison. 42–45 (Council for Agricultural Science and Technology, Ames, IO, 1982).

6 Garst, J. E. Comments on diet, nutrition and cancer. 28–29 (Ames, IA, 1982).

Глава 1

1 Nichols, H. What are the leading causes of death in the US? Medical News Today (2019). https://www.medicalnewstoday.com/articles/282929.php.

2 Esselstyn, C. B., Jr., Gendy, G., Doyle, J., Golubic, M., & Roizen, M. F. A way to reverse CAD? J Fam. Pract. 63, 356–364b (2014).

3 Doll, R. & Peto, R. The causes of cancer: quantitative estimates of avoidable risks of cancer in the United States today. J Natl Cancer Inst 66, 1191–1308 (1981).

4 Statista. Global pharmaceutical industry – statistics and facts (2017). https://www.statista.com/topics/1764/global-pharmaceutical-industry/.

5 Preidt, R. Americans taking more prescription drugs than ever. WebMD (2017). https://www.webmd.com/drug-medication/news/20170803/americans-taking-more-prescription-drugs-than-ever-survey.

6 Fuller, P. Kiwi doctors lobby for crackdown on drug ads. Stuff (2018). https://www.stuff.co.nz/national/health/107546694/advertising-prescription-drugs-should-it-be-allowed-in-nz.

7 Amadeo, K. The rising cost of health care by year and its causes. The Balance (2019). https://www.thebalance.com/causes-of-rising-healthcare-costs-4064878.

8 Kane, J. Health care costs: how the U.S. compares with other countries. PBS NewsHour (2012). https://www.pbs.org/newshour/health/health-costs– how-the-us-compares-with-other-countries.

9 World Health Organization. Diet, nutrition and the prevention of chronic diseases. Report of a Joint WHO/FAO Expert Consultation. (World Health Organization, 2003).

1 °Crimmins, E. M. & Beltran-Sanchez, H. Mortality and morbidity trends: is there compression of morbidity? J Gerontol B Psychol Sci Soc Sci 66, 75–86, doi:10.1093/geronb/gbq088 (2011).

11 Hanowell, B. Life expectancy is, overall, increasing. SlateGroup (2016). https://slate.com/technology/2016/12/life-expectancy-is-still-increasing.html.

12 Solly, M. U.S. life expectancy drops for third year in a row, reflecting rising drug overdoses, suicides. Smart News (2018). https://www.smithsonianmag.com/smart-news/us-life-expectancy-drops-third-year-row-reflecting-rising-drug-overdose-suicide-rates-180970942/.

13 Redfield, R. R. CDC director’s media statement on US life expectancy. (US Department of Health and Human Services, CDC Newsroom, 2018). https://www.cdc.gov/media/releases/2018/s1129-USlife-expectancy.html

14 Himmelstein, D. E., Warren, E., Thorne, D., & Woolhander, S. Illness and injury as contributors to bankruptcy. Health Affairs Web Exclusive W5–63 (2009).

15 Avalere Health LLC. Total cost of cancer care by site of service: physician office vs outpatient hospital (2012). http://www.communityoncology.org/pdfs/avalere-cost-of-cancer-care-study.pdf.

16 Beltran-Sanchez, H., Preston, S. H., & Canudas-Romo, V. An integrated approach to cause-ofdeath analysis: cause-deleted life tables and decompositions of life expectancy. Demogr Res 19, 1323, doi:10.4054/DemRes.2008.19.35 (2008).

17 Vallin, J. & Mesle, F. The segmented trend line of highest life expectancies. Pop. Develop. Rev. 35159–187, http://www.jstor.org/stable/25487645 (2009).

18 Kamal, R., Cox, C., & McDermott, D. What Are the Recent and Forecasted Trends in Prescription Drug Spending? Growth in Prescription Spending Has Slowed Again in 2017, after Increasing Rapidly in 2014 and 2015. Peterson-KFF Health System Tracker (2019). https://www.healthsystemtracker.org/chart-collection/recent-forecasted-trends-prescription-drug-spending/#item-start.

19 Light, D. W. New prescription drugs: a major health risk with few offsetting advantages. (2014). https://ethics.harvard.edu/blog/new-prescription-drugs-major-health-risk-few-offsetting-advantages.

20 Public Citizen’s Health Research Group. Worst pills, best pills. An expert, independent second opinion on more than 1,800 prescription drugs, over-the-counter medications and supplements (2019). https://www.worstpills.org/public/page.cfm?op_id=4.

21 Starfield, B. Primary care: balancing health needs, services, and technology (Oxford University Press, 1998).

22 US Food & Drug Administration. Preventable adverse drug reactions: a focus on drug interactions. (2018). https://www.fda.gov/drugs/drug-interactions-labeling/preventable-adverse-drug-reactions-focus-drug-interactions.

23 Kaiser Family Foundation. Total health care employment. (2017). https://www.kff.org/other/state-indicator/total-health-careemployment/?currentTimeframe=0&sortModel=%7B%22colId%22:%22Location%22,%22sort% 22:%22asc%22%7D.

24 World Population Review. Life expectancy by country 2017 (2017). http://worldpopulationreview.com/countries/life-expectancy-by-country/.

25 Mikulic, M. Global pharmaceutical industry – statistics and facts. Statista (2019). https://www.statista.com/topics/1764/global-pharmaceutical-industry/.

26 Wikipedia. List of countries by government budget. Wikipedia (2019). https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_countries_by_government_budget.

27 Kannel, W. B., Dawber, T. R., Kagan, A., Revotskie, N., & Stokes, J. Factors of risk in the development of coronary heart disease – six-year follow-up experience. Ann. Internal Medi. 55, 33–50 (1961).

28 Jolliffe, N. & Archer, M. Statistical associations between international coronary heart disease death rates and certain environmental factors. J. Chronic Dis. 9, 636–652 (1959).

29 Stemmermann, G. N., Nomura, A. M. Y., Heilbrun, L. K., Pollack, E. S., & Kagan, A. Serum cholesterol and colon cancer incidence in Hawaiian Japanese men. J. Natl. Cancer Inst. 67, 1179–1182 (1981).

30 Kagan, A., Harris, B. R., & Winkelstein, W. Epidemiologic studies of coronary heart disease and stroke in Japanese men living in Japan, Hawaii and California. J. Chronic Dis. 27, 345–364 (1974).

31 Kato, H., Tillotson, J., Nichaman, M. Z., Rhoads, G., & Hamilton, H. B. Epidemiologic studies of coronary heart disease and stroke in Japanese men living in Japan, Hawaii and California: serum lipids and diet. Am. J. Epidemiol. 97, 372–385 (1973).

32 Morrison, L. M. Arteriosclerosis. JAMA 145, 1232–1236 (1951).

33 Ornish, D., Brown, S. E., Scherwitz, L. W., Billings, J. H., Armstrong, W. T., Ports, T. A. et al. Can lifestyle changes reverse coronary heart disease? Lancet 336, 129–133 (1990).

34 Sipherd, R. The third-leading cause of death in US most doctors don’t want you to know about. CNBC (2018). https://www.cnbc.com/2018/02/22/medical-errors-third-leading-cause-of-death-in-america.html.

35 Scrimgeour, E. M., McCall, M. G., Smith, D. E., & Masarei, J. R. L. Levels of serum cholesterol,triglyceride, HDL cholesterol, apolipoproteins A-1 and B, and plasma glucose, and prevalence ofdiastolic hypertension and cigarette smoking in Papua New Guinea Highlanders. Pathology 21, 46–50 (1989).

36 National Cancer Institute. National Cancer Act of 1971 (2016). https://www.cancer.gov/about-nci/legislative/history/national-cancer-act-1971#declarations.

37 Hanahan, D. Rethinking the war on cancer. Lancet 383, 558–563, doi:10.1016/S0140-6736(13) 62226-6 (2014).

38 Vineis, P. & Wild, C. P. Global cancer patterns: causes and prevention. Lancet 383, 549–557, doi:10.1016/S0140-6736(13) 62224-2 (2014).

Глава 2

1 Slonaker, J. R. The effect of different percents of protein in the diet. VII. Life span and cause of death. Am. J. Physiol. 98, 266–275 (1931).

2 Hoffman, F. L. Cancer and diet (Williams and Wilkins Co., 1937).

3 Sypher, F. J. The rediscovered prophet: Frederick L. Hoffman (1865–1946) The Cosmos Journal (2012).

4 Anonymous. Frederick L. Hoffman. In Who Was Who in America Vol. 2 (Marquis Who’s Who, Inc., Chicago IL, 1943–1950).

5 Cassedy, J. H. Hoffman, Frederick Ludwig. DAB Suppl. 4 (1946–1950).

6 Hoffman, F. L. San Francisco survey. Preliminary and final reports (Prudential Press, 1924–1934).

7 Hoffman, F. L. The mortality from throughout the world (The Prudential Press, 1915).

8 Hoffman, F. L. The menace of cancer. Trans. Amer. Gynecological Soc 38, 397–452 (1913).

9 American Cancer Society. Minutes of National Council Meeting (Friday, May 6, 1921), campaign notes, No. 3 (1921). Cited in Triolo, V. A. & Shimkin, M. B. The American Cancer Society and cancer research origins and organization: 1913–1943. Cancer Res. 29, 1615–1641 (1969).

10 Hoffman, F. L., Cancer and Smoking Habits, in Cancer (ed. F. E. Adair), 50–67 (J. B. Lippincott Co, 1931).

11 Wynder, E. L. & Graham, E. A. Tobacco smoking as possible etiologic factor in bronchiogenic carcinoma: study of 684 proved cases. JAMA 143, 329–336 (1950).

12 Doll, R. & Hill, A. B. A study of the aetiology of carcinoma of the lung. Brit. Med. J. 2, 1271–1286 (1952).

13 US Public Health Service. Smoking and health (Washington, DC: US Government Printing Office, 1964).

14 Deelman, H. J., in International symposium, American Society for the Control of Cancer (Lake Mohonk, NY, 1926).

15 Bashford, E. F. Fresh alarms on the increase of cancer. Lancet, 319–382 (1914).

16 Austoker, J. The “treatment of choice”: breast cancer surgery 1860–1985. Soc. Soc. Hist. Med. Bull. (London) 37, 100–107 (1985).

17 Hayward, J. The principles of conservative treatment for early breast cancer. Handlinger 141, 168–171 (1981).

18 Hoffman, F. L. Fallacies of birth control, in Delaware Medical Society (Dover, Delaware, 1926).

19 Hoffman, F. L. “The Menace to Cancer” and American vital statistics. Lancet, 1079–1083 (1914).

20 Hoffman, F. L., in Jubliee Historical Volume of the American Public Health Association (ed. M. P. Ravenel), 94–117 (1921).

21 Hoffman, F. L. National health insurance and the medical profession (1920).

22 Rosen, G. A history of public health: MD monographs on medical history, Vol. 1. (MD Publications, 1958).

23 Hoffman, F. L. The mortality from consumption to the dusty trade. US Bureau of Labor Bulletin No. 79 (Washington DC, 1908).

24 Hoffman, F. L. in Fifth Annual Welfare and Efficiency Conference (Harrisburg, PA, 1917).

25 Cameron, V. & Long, E. R. Tuberculosis medical research (1959).

26 Triolo, V. A. & Riegel, I. L. The American Association for Cancer Research, 1907–1940. Historical review. Cancer Res. 21, 137–167 (1961).

27 Rigney, E. H. The American Society for the Control of Cancer, 1913–1943 (New York City Cancer Committee Publ., 1944).

28 British Empire Cancer Campaign. Notes on cancer (Chorley & Pickersgill, Ltd., 1923).

29 Lakeman, C. E. Cancer as a public health problem (cited in Triolo and Shimkin, 1969) (1914).

30 Handley, W. S. The genesis and prevention of cancer (John Murray, 1955).

31 Soper, G. A. A recent English opinion on cancer. A review of a series of lectures delivered under the auspices of the Fellowship of Medicine, London, 1925 (American Society for the Control of Cancer, 1926).

32 Soper, G. A., in International symposium, American Society for the Control of Cancer, 148–154 (Lake Mohonk, NY, 1926).

33 Lilienthal, H., in International symposium, 308–317.

34 Handley, W. S., in International symposium, 22–30.

35 Hoffman, F. L. Personal lecture: On the causation of cancer. April 17, 1924, in American Association for Cancer Research (Buffalo, NY, 1924).

36 Hoffman, F. L. Radium (mesothorium) necrosis. JAMA 85, 961–965 (1925).

37 Hoffman, F. L. Personal lecture: Cancer in Mexico, in American Association for Cancer Research Meetings (Rochester, NY, 1927).

38 Lambe, W. Reports on the effects of a peculiar regimen on scirrhous tumors and cancerous ulcers (J. M’Creary, 1809).

39 Celsus. de Celsus Medicina. Cited by Lambe, W. Additional reports on the effects of a peculiar regimen in cases of cancer, scrofula, consumption, asthma, and other chronic diseases (J. Mawman, 1815).

40 Erasmus, W. The history of Middlesex Hospital (John Churchill, 1845). Ch. 137–144.

41 Spencer, C. Vegetarianism, a history (Four Walls Eight Windows, 1993).

42 Bennett, J. H. On cancerous and cancroid growths (Sutherland and Knox, 1849).

43 Bennett, J. H. Clinical lectures on the principles and practice of medicine, 4th ed. (Adam and Charles Black, 1865).

44 MacIlwain, G. The general nature and treatment of tumors (John Churchill, 1845).

45 Shaw, J. The cure of cancer: and how surgery blocks the way (F. S. Turney, 1907).

46 Walshe, W. H. The nature and treatment of cancer (Taylor and Walton, 1846).

47 Howard, J. Practical observations on cancer (J. Hatchard, 1811).

48 Thomson, W. B. Cancer: is it preventable? (Chatto and Winders, 1932).

49 Burkitt, D. P. & Trowell, H. C. Refined carbohydrate foods and disease: some implications of dietary fibre (Academic Press, 1975).

50 Braithwaite, J., in What is the root cause of cancer (ed. F. T. Marwood). 27–31 (John Bale, Sons and Danielson, Ltd., 1924).

51 Hare, F. The food factor in disease. Vol. II (Longmans, Green and Company, 1905).

52 Williams, W. R. The natural history of cancer, with special references to its causation and prevention (William Heinemann, 1908).

53 Lambe, W. Additional reports on the effects of a peculiar regimen in cases of cancer, scrofula, consumption, asthma, and other chronic diseases (J. Mawman, 1815).

54 Li, J.-Y. Epidemiology of esophageal cancer in China. Natl. Cancer Inst. Monograph 62, 113–120 (1982).

55 Wiseman, R. Several Chirurgicall Treatises (E. Flesher and J. Macock, 1676).

Глава 3

1 MacIlwain, G. The general nature and treatment of tumors (John Churchill, 1845).

2 MacIlwain, G. Memoirs of John Abernethy, F.R.S., with a view of his lectures, writings and character (Harper & Brothers, 1853).

3 Rabagliati, A. The causes of cancer and the means to be adopted for its prevention (C. W. Daniel Company, 1924).

4 Russell, R. Preventable cancer. Statistical research (Longmans, Green and Co., 1912).

5 Thomson, W. B. Cancer: is it preventable? (Chatto and Winders, 1932).

6 Williams, W. R. The principles of cancer and tumor formation (John Bale and Sons, 1888).

7 Barker, J. E. Cancer, how it is caused: how it can be prevented. Introduced by Sir W. Arbuthnot Lane (Murray, 1924).

8 Russell, F. A. R. The reduction of cancer (1907). Franklin Classics.

9 Campbell, T. C. Cancer prevention and treatment by wholistic nutrition. J. Nat. Sci. Oct 3, e448 (2017).

10 Hoffman, F. L. Cancer and diet (Williams and Wilkins Co., 1937).

11 Bulkley, L. D. Cancer and its non-surgical treatment (1921). William Wood & Co.

12 Hoffman, F. L., in The Belgian National Cancer Congress. Brussels, Belgium, Conf. Proceedings.

13 Hoffman, F. L. Personal lecture: On the causation of cancer. April 17, 1924, in American Association for Cancer Research (Buffalo, NY, 1924).

14 Hoffman, F. L. San Francisco survey. Preliminary and final reports (Prudential Press, 1924–1934).

15 Williams, W. R. The natural history of cancer, with special references to its causation and prevention. (William Heinemann, 1908).

16 Bell, B. A system of surgery (Elliot, C., 1784). Cited in Williams, W. R. The principles of cancer and tumor formation (John Bale and Sons, 1888).

17 Lambe, W. Reports on the effects of a peculiar regimen on scirrhous tumors and cancerous ulcers (J.M’Creary, 1809).

18 Lambe, W. Additional reports on the effects of a peculiar regimen in cases of cancer, scrofula, consumption, asthma, and other chronic diseases (J. Mawman, 1815).

19 Howard, J. Practical observations on cancer (J. Hatchard, 1811).

20 Bennett, J. H. On cancerous and cancroid growths (Sutherland and Knox, 1849).

21 Jenner, W. Discussion on cancer (in chair). Trans. Path. Soc. (London) 25, 289–402 (1873–1874).

22 Mitchell, R. A general and historical treatise on cancer life: its causes, progress, and treatment (J&A Churchill, 1879).

23 Bulkley, L. D. Cancer, its cause and treatment (Paul B. Hoeber, 1917).

24 Triolo, V. A. & Riegel, I. L. The American Association for Cancer Research, 1907–1940. Historical review. Cancer Res. 21, 137–167 (1961).

25 Austoker, J. The “treatment of choice”: breast cancer surgery 1860–1985. Soc. Soc. Hist. Med. Bull. (London) 37, 100–107 (1985).

26 Shimkin, M. B. Thirteen questions: some historical outlines for cancer research. J. Natl. Cancer Inst. 19, 307–314 (1957).

27 Bainbridge, W. S. The cancer problem (Macmillan Co., 1914).

28 Triolo, V. A. & Shimkin, M. B. The American Cancer Society and cancer research origins and organization: 1913–1943. Cancer Res. 29, 1615–1641 (1969).

29 Gibson, C. L. Final results in the surgery of malignant disease. Ann. Surg. 84, 158–173 (1926).

30 Lakeman, C. E. Cancer as a public health problem (1914). Cited in Triolo, V. A. & Shimkin, M.B. The American Cancer Society and cancer research origins and organization: 1913–1943. Cancer Res. 29, 1615–1641 (1969).

31 American Cancer Society. Minutes of National Council Meeting (Friday, May 6, 1921), campaign notes, No. 3. (1921). Cited in Triolo, V. A. & Shimkin, M. B. The American Cancer Society and cancer research origins and organization: 1913–1943. Cancer Res. 29, 1615–1641 (1969).

32 Soper, G. A. A recent English opinion on cancer. A review of a series of lectures delivered under the auspices of the Fellowship of Medicine, London, 1925 (American Society for the Control of Cancer, 1926).

33 Hoffman, F. L. Radium (mesothorium) necrosis. JAMA 85, 961–965 (1925).

34 Castle, W. B., Drinker, K. R. & Drinker, C. K. Necrosis of the jaw in workers employed in applying a luminous paint containing radium. J. Ind. Hyg. 7, 371–382 (1925).

35 Hartland, H. S., Conlon, P., & Knef, J. P. Some unrecognized dangers in the use of handling of radioactive substances: with special reference to the storage of unsoluble products of radium and mesothorium in the reticulo-endothelial system. JAMA 85, 1769–1776 (1925).

36 Wood, F. C. Demonstration of the methods and results of cancer research. Campaign Notes 10 (1928).

37 Copeman, S. M. & Greenwood, M. Diet and cancer, with special reference to the incidence of cancer upon members of certain religious orders (Ministry of Health, His Majesty’s Stationery Office, London, 1926).

38 Wood, F. C., in International symposium, 318–325 (Lake Mohonk, NY, 1926).

39 Delbert, P. Tentatives de traitement de cancer par le selenium. Bull. de l’assoc. franc. pur l’etude du cancer (Paris), 121–125 (1912).

40 Blumenthal, A. De la reaction febrile consecutive aux injection intra-veineuses de selenium colloidale. Portou Med. Pontiers 28, 238 (1913).

41 Anonymous. Groundless fear of radium. Campaign Notes 10 (1936).

42 Cramer, W. & Horning, E. S. Experimental production by oestrin of pituitary tumors. Bulletin 18 (1936).

43 Moschcowitz, A. V., Colp, R., & Klingenstein, P. Late results after amputation of the breast. Ann.Surg. 84, 174–184 (1926).

44 Bulkley, L. D. Precancerous conditions. Interstate Med. Journ., 730–734.

45 Lilienthal, H. in American Society for the Control of Cancer. 308–317.

46 Bell, Robert. Ten years’ record of the treatment of cancer without operation (Dean and Son, Ltd., 1906).

47 Shaw, J. The cure of cancer: and how surgery blocks the way. (F. S. Turney, 1907).

48 Cairns, J. The history of mortality and the conquest of cancer. Accomplishments in Cancer Research, 90–105 (1985).

49 Bailar, J. C. & Smith, E. M. Progress against cancer? New Engl. J. Med. 314, 1226–1232 (1986).

50 Sweet, J. E., Corson-White, E. P., & Saxon, G. J. The relation of diets and of castration to the transmissible tumors of rats and mice. J. Biol. Chem. 15, 181–191 (1913).

51 Rous, P. The influence of diet on transplanted and spontaneous mouse tumors. J. Exp. Med. 20, 433–451 (1914).

52 Hoffman, F. L. The menace of cancer. Trans. Amer. Gynecological Soc 38, 397–452 (1913).

53 Rigney, E. H. The American Society for the Control of Cancer, 1913–1943 (New York: New York City Cancer Committee Publ., 1944).

54 Bashford, E. F. Fresh alarms on the increase of cancer. Lancet, 319–382 (1914).

55 Austoker, J. The politics of cancer research: Walter Morley Fletcher and the origins of the British Empire cancer campaign. Soc. Soc. Hist. Med. Bull. (Lond.) 37, 63–67 (1985).

56 British Empire Cancer Campaign. The truth about cancer (John Murray, 1930).

57 Lockhart-Mummery, J. P. The origin of cancer (J&A Churchill, 1934).

58 British Empire Cancer Campaign. Series of annual reports (London: British Empire Cancer Campaign, 1923–1934).

59 Hoffman, F. L., in American Society for the Control of Cancer (American Society for the Control of Cancer, 1928).

6 °Childe, C. P. President’s address on environment and health. Ninety-first annual meeting of British Medical Associaton. Brit. Med. J., 135–140 (1923).

61 Handley, W. S. Cancer research at the Middlesex Hospital, 1900–1924 (London, 1924).

62 Austoker, J. The origins of cancer research, 1802–1902 (Wellcome Unit for the History of Medicine, 1985).

63 Halstead, W. S. The results of radical operations for the cure of carcinoma of the breast. Ann.Surgery 46, 1–19 (1907).

64 Handley, W. S. The genesis of cancer (Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., Ltd., 1931).

65 Handley, W. S. The genesis and prevention of cancer (John Murray, 1955).

66 Bayly, M. B. Cancer: the failure of modern research. A survey (The Health Education and Research Council, 1936).

67 Clowes, G. H. A. A study of the influence exerted by a variety of physical and chemical forces on the virulence of carcinoma in mice and of the conditions under which immunity against cancer may be experimentally induced in these animals. Brit. Med. J., 1548–1554 (1906).

68 Hoffman, F. L. “The Menace to Cancer” and American vital statistics. Lancet, 1079–1083 (1914).

69 Adair, F. E., in International contributions to the study of cancer in honor of James Ewing (ed. F. E. Adair), editorial comments (J. B. Lippincott Co., 1931).

70 Welche, W. H., in International contributions to the study of cancer in honor of James Ewing (ed. F. E.Adair), (J.B. Lippincott Co., 1931).

71 Ewing, J. The prevention of cancer, in American Society for the Control of Cancer (Lake Mohonk, NY, 1926).

72 Erasmus, W. The history of Middlesex Hospital (John Churchill, 1845). Ch. 137–144.

73 Campbell, T. C. Chemical carcinogens and human risk assessment. Fed. Proc. 39, 2467–2484 (1980).

74 Avalere Health LLC. Total cost of cancer care by site of service: physician office vs. outpatient hospital (2012). http://www.communityoncology.org/pdfs/avalere-cost-of-cancer-care-study.pdf.

75 Morgan, G., Ward, R., & Barton, M. The contribution of cytotoxic chemotherapy to 5-year survival in adult malignancies. Clin. Oncol. (R. Coll. Radiol.) 16, 549–560 (2004).

76 Kagan, J. European Medicines Agency (EMA). Investopedia (2019). https://www.investopedia.com/terms/e/european-medicines-agency-ema.asp.

77 Home Precautions After Chemotherapy. Roswellpark.org (2020). https://www.roswellpark.org/cancer-care/treatments/cancer-drugs/post-chemo-guide.

Глава 4

1 Campbell, T. C. Nutrition renaissance and public health policy. J. Nutr. Biology 3, 124–138, doi:10.1080/01635581.2017.1339094 (2017).

2 Press release, National Academy of Sciences, (ed. The National Academies) (National Research Council, Institute of Medicine, Washington, DC, 2002).

3 Wikipedia. Nestlé. (2018). https://en.wikipedia.org/wiki/Nestl%C3%A9.

4 Sharma, S., Dortch, K. S., Byrd-Williams, C., Truxillio, J. B., Rahman, G. A., Bonsu, P. et al. Nutrition-related knowledge, attitudes, and dietary behaviors among Head Start teachers in Texas: a cross-sectional study. J. Acad. Nutr. Diet 113, 558–562, doi:10.1016/j.jand.2013.01.003 (2013).

5 Hoek, J. Informed choice and the nanny state: learning from the tobacco industry. Public Health 129, 1038–1045, doi:10.1016/j.puhe.2015.03.009 (2015).

Глава 5

1 The paper where Mulder named protein, according to Munro (1964), is Mulder, G. J., J. Prakt. Chem. 16, 29 (1839).

2 Mulder, G. J. The chemistry of vegetable & animal physiology (trans. P. F. H. Fromberg). (W. Blackwood & Sons, 1849).

3 Munro, H. N., in Mammalian protein metabolism, Vol. I (eds. H. N. Munro & J. B. Allison), 1–29 (Academic Press, 1964).

4 Lewis, H. B., in Mammalian protein metabolism, Vol. I (eds. H. N. Munro & J. B. Allison), 13–32 (Academic Press, 1964).

5 Voit, C. Ueber die kost eines vegetariers. Zeitschr. f. Biologie 25, 261 (1889). Cited by Chittenden, R. H. Physiological economy in nutrition. (F.A. Stokes, 1904), 5.

6 Chittenden, R. H. Physiological economy in nutrition (F.A. Stokes, 1904).

7 Spencer, C. Vegetarianism, a History (Four Walls Eight Windows, 1993).

8 Mitchell, H. H. Does a Low-Protein Diet Produce Racial Inferiority? Science, New Series 38, no. 970, 156–58 (1913).

9 Agriculture Research Service. History of human nutrition research in the U.S. Department of Agriculture, Agricultural Research Service: people, events, and accomplishments (United States Department of Agriculture, Agriculture Research Service, 2017), 356.

10 Mitchell, H. H. A method of determining the biological value of protein. J. Biol. Chem. 58, 873–903 (1924).

11 Sarwar, G. & McDonough, F. E. Evaluation of protein digestibility-corrected amino acid score method for assessing protein quality of foods. J. Assoc. of Anal. Chem. 73, 347–356 (1990).

12 Key, T. J. A., Chen, J., Wang, D. Y., Pike, M. C., & Boreham, J. Sex hormones in women in rural China and in Britain. Brit. J. Cancer 62, 631–636 (1990).

13 Marshall, J. R., Qu, Y., Chen, J., Parpia, B., & Campbell, T. C. Additional ecologic evidence: lipids and breast cancer mortality among women age 55 and over in China. Europ. J. Cancer 28A, 1720–1727 (1991).

14 Chen, J., Campbell, T. C., Li, J., & Peto, R. Diet, life-style and mortality in China. A study of the characteristics of 65 Chinese counties (Oxford University Press; Cornell University Press; People’s Medical Publishing House, 1990).

15 Grant, W. B. An ecologic study of dietary links to prostate cancer. Altern. Med. Rev. 4, 162–169 (1999).

16 Giles, G. G., Severi, G., English, D. R., McCredie, M. R., MacInnis, R., Boyle, P. et al. Early growth, adult body size and prostate cancer risk. Int. J. Cancer 103, 241–245, doi:10.1002/ ijc.10810 (2003).

17 Pike, M. C., Spicer, D. V., Dahmoush, L., & Press, M. F. Estrogens, progestogens, normal breast cell proliferation, and breast cancer risk. Epidemiol. Revs. 15, 17–35 (1993).

18 Cheng, Z., Hu, J., King, J., Jay, G., & Campbell, T. C. Inhibition of hepatocellular carcinoma development in hepatitis B virus transfected mice by low dietary casein. Hepatology 26, 1351–1354 (1997).

19 Hu, J., Chisari, F. V., & Campbell, T. C. Modulating effect of dietary protein on transgene expression in hepatitis B virus (HBV) transgenic mice. Cancer Research 35, 104 Abs. (1994).

20 Schulsinger, D. A., Root, M. M., & Campbell, T. C. Effect of dietary protein quality on development of aflatoxin B1-induced hepatic preneoplastic lesions. J. Natl. Cancer Inst. 81, 1241–1245 (1989).

21 Burkitt, D. P. Epidemiology of cancer of the colon and the rectum. Cancer 28, 3–13 (1971).

22 Drasar, B. S. & Irving, D. Environmental factors and cancer of the colon and breast. Br. J. Cancer 27, 167–172 (1973).

23 Reddy, B. S. & Wynder, E. L. Large bowel carcinogenesis: fecal constituents of populations with disease incidence rates of colon cancer. J. Nat. Cancer Inst. 50, 1437–1442 (1973).

24 Mafra, D., Borges, N. A., Cardozo, L., Anjos, J. S., Black, A. P., Moraes, C., et al. Red meat intake in chronic kidney disease patients: two sides of the coin. Nutrition 46, 26–32, doi:10.1016/j.nut.2017.08.015 (2018).

25 Campbell, T. M. & Liebman, S. E. Plant-based dietary approach to stage 3 chronic kidney disease with hyperphosphatemia. Brit. Med. J. Case Rept. 12:e:e232080, doi:10.1136/bcr-2019-232080 (2019).

26 Rhee, C. M., Ahmadi, S. F., Kovesdy, C. P., & Kalantar-Zadeh, K. Low-protein diet for conservative management of chronic kidney disease: a systematic review and meta-analysis of controlled trials. J.Cachexia Sarcopenia Muscle 9, 235–245, doi:10.1002/jcsm.12264 (2018).

27 Bikbov, B., Perico, N., & Remuzzi, G., on behalf of the GBD Genitourinary Diseases Expert Group. Disparities in chronic kidney disease prevalence among males and females in 195 countries: analysis of the Global Burden of Disease 2016 Study. Nephron 139, 313–318, doi:10.1159/000489897 (2018).

28 Williams, C. D. A nutritional disease of childhood associated with a maize diet. Arch. Dis. Child. 8, 423–433 (1933).

29 Agarwal, K. N., Bhatia, B. D., Agarwal, D. K., & Shankar, R. Assessment of protein energy needs of Indian adults using short-term nitrogen balance methodolgy: protein-energy-requirement studies in developing countries: results of international research, in Food and Nutrition Bulletin Supplement 10 (eds. W. M. Rand, R. Uauy, & N. S. Scrimshaw), 89–95 (The United Nations University, 1983).

30 Scrimshaw, N. S. History and early development of INCAP. J. Nutr. 140, 394–396, doi:10.3945/ jn.109.114694 (2010).

31 Waterlow, J. C. & Payne, P. R. The protein gap. Nature 258, 113–117 (1975).

32 McLaren, D. S. The great protein fiasco. Lancet July 13, 1974, 93–96 (1974).

33 Bressani, R. INCAP studies of vegetable proteins for human consumption. Food Nutr. Bull. 31, 95–110, doi:10.1177/156482651003100110 (2010).

34 Scrimshaw, N. S. Iron deficiency. Sci. Amer. October, 46–52 (1991).

35 Lancaster, M. C., Jenkins, F. P., & Philp, J. M. Toxicity associated with certain samples of groundnuts.Nature 192, 1095–1096 (1961).

36 Campbell, T. C., Caedo, J. P., Jr., Bulatao-Jayme, J., Salamat, L., & Engel, R. W. Aflatoxin M1 in human urine. Nature 227, 403–404 (1970).

37 Campbell, T. C. & Salamat, L. A., in Mycotoxins in human health (ed. I. F. Purchase), 263–269 (Macmillan, 1971).

38 Campbell, T. C. & Stoloff, L. Implications of mycotoxins for human health. J. Agr. Food Chem. 22, 1006–1015 (1974).

39 Merrill, A. H., Jr. & Campbell, T. C. Preliminary study of in vitro aflatoxin B1 metabolism by human liver. J. Tox. Appl. Pharmacol. 27, 210–213 (1973).

4 °Chittenden, R. H. The nutrition of man (F. A. Stokes & Co., 1907).

41 Fisher, I. The influence of flesh-eating on endurance (Modern Medicine Publishing, 1908).

42 Asp, K. Vegan in the NFL: how 15 Tennessee Titans made the switch. (2018). https://www.forksoverknives.com/tennessee-titans-nfl-teams-shift-veganism/#gs.v_FW3Ho.

43 Hinds, J. Monkeybar Gym – Madison, https://www.linkedin.com/company/monkey-bar-gym-madison/about/ (2000).

44 Campbell, T. C. Addendum to Spock, B. Why parents should keep children meat and dairy free.New Century Newsletter (1997). https://nutritionstudies.org/why-parents-should-keep-children-meat-and-dairy-free/.45 Wikipedia. Groupthink. (2018). https://en.wikipedia.org/wiki/Groupthink.

46 Janis, I. L. “Groupthink.” Psychology Today 5, 43–46, 74–76 (1972).

47 Lush, T. Scandals fester at unhealthy organizations, experts say. Ithaca Journal Aug 20, 2018.

48 Respondent’s findings of fact, conclusions of law, argument and proposed order. Before Federal Trade Commission, Washington, DC. Docket No. 9175, 214 (New York: Bass & Ullman, 1985).

49 Potischman, N., McCulloch, C. E., Byers, T., Houghton, L., Nemoto, T., Graham, S. et al. Associations between breast cancer, triglycerides and cholesterol. Nutrition and Cancer 15, 205–215 (1991).

Глава 6

1 Ansah, G. A., Chan, C. W., Touchburn, S. P., & Buckland, R. B. Selection for low yolk cholesterol in Leghorn-type chickens. Poultry Sci. 64, 1–5 (1985).

2 Ignatowski, A. Uber die Wirbung des tierischen eiweiss auf die aorta und die parenchymatosen organe der kaninchen. Vrichows Arch. Pathol. Anat. Physiol. Klin. Med. 198, 248–270 (1909).

3 Ignatowski, A. Influence de la nourriture animale sur l’organisme des papins. Arch. Med. Exp. Anat. Pathol. 210, 1–20 (1908).

4 Kritchevsky, D., in Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 1–8 (Alan R. Liss, 1983).

5 Kritchevsky, D. Dietary protein, cholesterol and atherosclerosis: a review of the early history. J. Nutr. 125, 589S–593S, doi:10.1093/jn/125.suppl_3.589S (1995).

6 Newburgh, L. H. & Clarkson, S. The production of arteriosclerosis in rabbits by feeding diets rich in meat. Arch. Intern. Med. 31, 653–676 (1923).

7 Newburgh, L. H. The production of Bright’s disease by feeding high protein diets. Arch. Intern. Med. 24, 359–377 (1919).

8 Newburgh, L. H. & Clarkson, S. Production of atherosclerosis in rabbits by diet rich in animal protein. JAMA 79, 1106–1108 (1922).

9 Clarkson, S. & Newburgh, L. H. The relation between atherosclerosis and ingested cholesterol in the rabbit. J. Exp. Med. 43, 595–612 (1926).

10 Keys, A. The diet and the development of coronary heart disease. J. Chronic Dis. 4, 364–380 (1956).

11 Keys, A., Anderson, J. T., & Mickelsen, O. Serum cholesterol in men in basal and nonbasal states. Science 123, 29 (1956).

12 Campbell, T. C. Animal protein and ischemic heart disease. Am. J. Clin. Nutr. 71, 849–850 (2000).

13 Campbell, T. C. A plant based diet and animal protein: questioning dietary fat and considering animal protein as the main cause of heart disease. J. Geriatric Cardiol. 14, 331–337 (2017).

14 Carroll, K. K., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 9–18 (Alan R. Liss, 1983).

15 Gallagher, P. J. & Gibney, M. J., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 149–168 (Alan R. Liss, 1983).

16 Joop, M. A. v. R., Katan, M. B., & West, C. E., in Current topics in nutrition and disease, Vol.8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 111–134 (Alan R. Liss, 1983).

17 Kim, D. N., Lee, K. T., Reiner, J. M., & Thomas, W. A., in Current topics in nutrition and disease,Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 101–110 (Alan R. Liss, 1983).

18 Kritchevsky, D., Tepper, S. A., Czarnecki, S. K., Klurfeld, D. M., & Story, J. A., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 85–100 (Alan R. Liss, 1983).

19 Sirtori, C. R., Noseda, G., & Descovich, G. C., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D.Kritchevsky), 135–148 (Alan R. Liss, 1983).

20 Sugano, M., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 51–84 (Alan R. Liss, 1983).

21 Terpstra, A. H. M., Hermus, R. J. J., & West, C. E., in Current topics in nutrition and disease, Vol.8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 19–49 (Alan R. Liss, 1983).

22 Gibney, M. J., & Kritchevsky, D., eds. Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (Alan R. Liss, 1983).

23 Meeker, D. R. & Kesten, H. D. Experimental atherosclerosis and high protein diets. Proc. Soc. Exp.Biol. Med. 45, 543–545 (1940).

24 Meeker, D. R. & Kesten, H. D. Effect of high protein diets on experimental atherosclerosis of rabbits. Arch. Pathology 31, 147–162 (1941).

25 Kritchevsky, D., Tepper, S. A., Williams, D. E., & Story, J. A. Experimental atherosclerosis in rabbits fed cholesterol-free diets. Part 7. Interaction of animal or vegetable protein with fiber. Atherosclerosis 26, 397–403 (1977).

26 Terpstra, A. H., Harkes, L., & van der Veen, F. H. The effect of different proportions of casein in semipurified diets on the concentration of serum cholesterol and the lipoprotein composition in rabbits. Lipids 16, 114–119 (1981).

27 Sirtori, C. R., Noseda, G., & Descovich, G. C., in Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (eds. M. J. Gibney & D. Kritchevsky), 135–148 (Alan R. Liss, 1983).

28 Descovich, G. C., Ceredi, C., Gaddi, A., Benassi, M. S., Mannino, G., Colombo, L. et al. Multicenter study of soybean protein diet for outpatient hypercholesterolemic patients. Lancet 2, 709–712 (1980).

29 Mitchell, H. H. A method of determining the biological value of protein. J. Biol. Chem. 58, 873–903 (1924).

30 Keys, A. Nutrition for the later years of life. Public Health Rep 67, 484–489 (1952).

31 Keys, A. Coronary heart disease in seven countries. Circulation Suppl. 41, I1–I211 (1970).

32 Keys, A. Coronary heart disease – the global picture. Atherosclerosis 22, 149–192 (1975).

33 US Department of Health and Human Services and US Department of Agriculture. 2015–2020 Dietary guidelines for Americans, 8th ed. (Authors, 2015).

34 Keys, A. Diet and the epidemiology of coronary heart disease. J. Am. Med. Assoc. 164, 1912–1919 (1957).

35 Keys, A., in Atherosclerosis and its origin (eds. M. Sandler & G. H. Bourne), 263–299 (Academic Press, 1963).

36 Carroll, K. K., Braden, L. M., Bell, J. A., & Kalamegham, R. Fat and cancer. Cancer 58, 1818–1825 (1986).

37 American Heart Association. AHA Dietary Guidelines. Revision 2000: A statement for healthcare professionals from the Nutrition Committee of the American Heart Association. Circulation 102, 2296–2311 (2000).

38 O’Connor, T. P. & Campbell, T. C., in Dietary fat and cancer (eds. C. Ip, D. Birt, C. Mettlin, & A. Rogers), 731–771 (Alan R. Liss, 1986).

39 Committee on Diet, Nutrition, and Cancer. Diet, nutrition and cancer (National Academies Press, 1982).

40 American Institute for Cancer Research and World Cancer Research Fund. Food, nutrition and the prevention of cancer: a global perspective (Authors, 1997).

41 National Research Council & Committee on Diet and Health. Diet and health: implications for reducing chronic disease risk (National Academies Press, 1989).

42 US Senate, Select Committee on Nutrition and Human Needs. Dietary goals for the United States, 2nd ed. (Washington, DC: US Government Printing Office, 1977), 83.

43 Armstrong, D. & Doll, R. Environmental factors and cancer incidence and mortality in different countries, with special reference to dietary practices. Int. J. Cancer 15, 617–631 (1975). 282 NOTES

44 Willett, W. C., Hunter, D. J., Stampfer, M. J., Colditz, G., Manson, J. E., Spielgelman, D. et al. Dietary fat and fiber in relation to risk of breast cancer. An 8-year follow-up. J. Am. Med. Assoc. 268, 2037–2044 (1992).

45 Willett, W. C., Stampfer, M. J., Colditz, G. A., Rosner, B. A., Hennekens, C. H., & Speizer, F. E. Dietary fat and the risk of breast cancer. New Engl. J. Med. 316, 22–28 (1987).

46 Carroll, K. K. & Khor, H. T. Effects of dietary fat and dose level of 7,12 dimethylbenz(a)anthracene on mammary tumor incidence in rats. Cancer Res. 30, 2260–2264 (1970).

47 Gammal, E. B., Carroll, K. K., & Plunkett, E. R. Effects of dietary fat on mammary carcinogenesis by 7,12-dimethylbenz(a)anthracene in rats. Cancer Res. 27, 1737–1742 (1967).

48 Hopkins, G. J. & Carroll, K. K. Relationship between amount and type of dietary fat in promotion of mammary carcinogenesis induced by 7, 12-dimethylbenzanthracene. J Natl. Cancer Inst. 62, 1009–1012 (1979).

49 Dias, C. B., Garg, R., Wood, L. G., & Garg, M. L. Saturated fat consumption may not be the main cause of increased blood lipid levels. Med. Hypoth. 82, 187–195 (2014).

50 Gershuni, V. M. Saturated fat: part of a healthy diet. Curr. Nutr. Re. 7, 85–96 (2018).

51 Sirtori, C. R., Gatti, E., Mantero, O., Conti, F., Agradi, E., Tremoli, E. et al. Clinical experience with the soybean protein diet in the treatment of hypercholesterolemia. Am. J. Clin. Nutr. 32, 1645–1658, doi:10.1093/ajcn/32.8.1645 (1979).

52 O’Connor, T. P., Roebuck, B. D., & Campbell, T. C. Dietary intervention during the post-dosing phase of L-azaserine-induced preneoplastic lesions. J. Natl. Cancer Inst. 75, 955–957 (1985).

53 O’Connor, T. P., Roebuck, B. D., Peterson, F., & Campbell, T. C. Effect of dietary intake of fish oil and fish protein on the development of L-azaserine-induced preneoplastic lesions in rat pancreas. J. Natl. Cancer Inst. 75, 959–962 (1985).

54 Abdelhamid, A. S., Brown, T. J., Brainard, J. S., Biswas, P., Thorpe, G. C., Moore, H. J. et al. Omega-3 fatty acids for the primary and secondary prevention of cardiovascular disease. Cochrane Database Syst Rev 11, CD003177, doi:10.1002/14651858.CD003177.pub4 (2018).

55 Simopoulos, A. P. An increase in the omega-6/omega-3 fatty acid ratio increases the risk for obesity. Nutrients 8, 128, doi:10.3390/nu8030128 (2016).

56 Simopoulos, A. P. & DiNicolantonio, J. J. The importance of a balanced omega-6 to omega-3 ratio in the prevention and management of obesity. Open Heart 3, e000385, doi:10.1136/openhrt-2015 -000385 (2016).

57 Ponnampalam, E. N., Mann, N. J., & Sinclair, A. J. Effect of feeding systems on omega-3 fatty acids, conjugated linoleic acid and trans fatty acids in Australian beef cuts: potential impact on human health. Asia Pac. J. Clin. Nutr. 15, 21–29 (2006).

58 Grosso, G., Yang, J., Marventano, S., Micek, A., Galvano, F., & Kales, S. N. Nut consumption on all-cause, cardiovascular, and cancer mortality risk: a systematic review and meta-analysis of epidemiologic studies. Am. J. Clin. Nutr. 101, 783–793, doi:10.3945/ajcn.114.099515 (2015).

59 Schwingshackl, L., Hoffman, G., Missbach, B., Stelmach-Mardas, M., & Boeing, H. An umbrella review of nuts intake and risk of cardiovascular disease. Current Pharm. Design 23, 1016–1027 (2017).

60 Keys, A. Seven countries. A multivariate analysis of death and coronary heart disease (Harvard University Press, 1980).

61 Kromhout, D., Menotti, A., Bloemberg, B., Aravanis, C., Blackburn, H., Buzina, R. et al. Dietary saturated and trans fatty acids and cholesterol and 25-year mortality from coronary heart disease: the Seven Countries Study. Prev. Med. 24, 308–315 (1995).

62 McGee, D. L., Reed, D. M. & Yano, K. Ten-year incidence of coronary heart disease in the Honolulu Heart Program: relationship to nutrient intake. Am. J. Epidemiol. 119, 667–676 (1984).

63 Kromhout, D. & Coulander, C. L. Diet, prevalence and 10 year mortality from coronary heart disease in 871 middle-aged men. Am. J. Epidemiol. 119, 733–741 (1984).

64 Garcia-Palmieri, M. R., Sorlie, P., Tillotson, J., Costas, R. Jr., Cordero, E., & Rodriguez, M. Relationship of dietary intake to subsequent coronary heart disease incidence: the Puerto Rican Heart Health Program. Am. J. Clin. Nutr. 33, 1818–1827 (1980). NOTES 283

65 Morris, J. N., Marr, J. W., & Clayton, O. B. Diet and heart: a postscript. Brit. Med. J. 2, 1307–1314 (1977).

66 Hu, F. B., Stampfer, M. J., Manson, J. E., Rimm, E., Colditz, G. A., Rosner, B. A. et al. Dietary fat intake and the risk of coronary heart disease in women. New Engl. J. Med. 337, 1491–1499, doi:10.1056/NEJM199711203372102 (1997).

67 Hu, F. B., Manson, J. E., & Willett, W. C. Types of dietary fat and risk of coronary heart disease: a critical review. J. Am. Coll. Nutr. 20, 5–19 (2001).

68 Youngman, L. D., Park, J. Y., & Ames, B. N. Protein oxidation associated with aging is reduced by dietary restriction of protein or calories. Proc. National Acad. Sci. 89, 9112–9116 (1992).

69 De, A. K., Chipalkatti, S., & Aiyar, A. S. Some biochemical parameters of ageing in relation to dietary protein. Mech Ageing Dev 21, 37–48 (1983).

70 Sanz, A., Caro, P., & Barja, G. Protein restriction without strong caloric restriction decreases mitochondrial oxygen radical production and oxidative DNA damage in rat liver. J. Bioenergetics Biomembranes 36, 545–552 (2004).

71 Huang, H. H., Hawrylewicz, E. J., Kissane, J. Q., & Drab, E. A. Effect of protein diet on release of prolactin and ovarian steroids in female rats. Nutrition Reports International 26, 807–820 (1982).

72 Asao, T., Abdel-Kader, M. M., Chang, S. B., Wick, E. L., & Wogan, G. N. Aflatoxins B and G. J. Am. Chem. Soc. 85, 1706–1707 (1963).

73 Wogan, G. N., & Newberne, P. M. Dose-response characteristics of aflatoxin B1 carcinogenesis in the rat. Cancer Res. 27, 2370–2376 (1967).

74 Ayres, J. L., Lee, D. J., Wales, J. H., & Sinnhuber, R. O. Aflatoxin structure and hepatocarcinogenicity in rainbow trout. J. Natl. Cancer Inst. 46, 561–564 (1971).

75 Campbell, T. C., Sinnhuber, R. O., Lee, D. J., Wales, J. H., & Salamat, L. A. Brief communication: hepatocarcinogenic material in urine specimens from humans consuming aflatoxin. J. Nat. Cancer Inst. 52, 1647–1649 (1974).

76 Campbell, T. C. & Hayes, J. R. The role of aflatoxin in its toxic lesion. Tox. Appl. Pharm. 35, 199–222 (1976).

77 Campbell, T. C. Present day knowledge on aflatoxin. Philadelphia Journal of Nutrition 20, 193–201 (1967).

78 Campbell, T. C., Caedo, J. P., Jr., Bulatao-Jayme, J., Salamat, L., & Engel, R. W. Aflatoxin M1 in human urine. Nature 227, 403–404 (1970).

79 Campbell, T. C. Chemical carcinogens and human risk assessment. Fed. Proc. 39, 2467–2484 (1980).

8 °Campbell, T. C., & Hayes, J. R. Role of nutrition in the drug metabolizing system. Pharmacol. Revs. 26, 171–197 (1974).

81 Hayes, J. R., & Campbell, T. C., in Modifiers of chemical carcinogenesis (ed. T. J. Slaga), 207–241 (Raven Press, 1980).

82 Chen, J., Campbell, T. C., Li, J., & Peto, R. Diet, life-style and mortality in China. A study of the characteristics of 65 Chinese counties. (Oxford University Press; Cornell University Press; People’s Medical Publishing House, 1990).

83 Campbell, T. C., Chen, J., Liu, C., Li, J., & Parpia, B. Non-association of aflatoxin with primary liver cancer in a cross-sectional ecologic survey in the People’s Republic of China. Cancer Res. 50,6882–6893 (1990).

84 Campbell, T. C. Nutrition renaissance and public health policy. J. Nutr. Biology 3, 124–138, doi:10. 1080/01635581.2017.1339094 (2017).

85 Campbell, T. C. Cancer prevention and treatment by wholistic nutrition. J. Nat. Sci. Oct 3, e448 (2017).

86 Weisburger, E. K. History of the bioassay program of the National Cancer Institute. Prog. Exp.Tumor Res. 26, 187–201 (1983).

87 International Agency for Cancer Research. Press release: IARC monographs evaluate consumption of red meat and processed meat. (2015).

88 Wikipedia. Carcinogen. https://en.wikipedia.org/wiki/Carcinogen (2020).

89 National Toxicology Program. Report on carcinogens. 499 (2011).

90 National Toxicology Program. Ninth report on carcinogens (rev. January 2001).

91 National Toxicology Program. https://ntp.niehs.nih.gov/.

92 Huff, J. Long-term chemical carcinogenesis bioassays predict human cancer hazards. Issues, controversies, and uncertainties. Ann. NY Acad. Sci. 895, 56–79 (1999).

93 Huff, J., Jacobson, M. F., & Davis, D. L. The limits of two-year bioassay exposure regimens for identifying chemical carcinogens. Environ. Health Perspect. 116, 1439–1442 (2008).

94 National Toxicology Program. 14th Report on Carcinogens, Process and Listing Criteria. (November 3, 2016). https://ntp.niehs.nih.gov/pubhealth/roc/process/index.html.

95 Knight, A., Bailey, J., & Balcombe, J. Animal carcinogenicity studies: 3. Alternatives to the bioassay. Altern. Lab. Anim. 34, 39–48 (2006).

96 Knight, A., Bailey, J., & Balcombe, J. Animal carcinogenicity studies: 2. Obstacles to extrapolation of data to humans. Altern. Lab. Anim. 34, 29–38 (2006).

97 Knight, A., Bailey, J., & Balcombe, J. Animal carcinogenicity studies: 1. Poor human predictivity. Altern. Lab. Anim. 34, 19–27 (2006).

98 Wikipedia. Human genome project. https://en.wikipedia.org/wiki/Human_Genome_Project (2018).

99 National Cancer Institute. What is cancer? (Updated February 9, 2015). http://www.cancer.gov /about-cancer/what-is-cancer.

100 Appleton, B. S., Goetchius, M. P., & Campbell, T. C. Linear dose-response curve for the hepatic macromolecular binding of aflatoxin B1 in rats at very low exposures. Cancer Res. 42, 3659–3662 (1982).

101 Dunaif, G. E. & Campbell, T. C. Dietary protein level and aflatoxin B1-induced preneoplastic hepatic lesions in the rat. J. Nutr. 117, 1298–1302 (1987).

102 Dunaif, G. E. & Campbell, T. C. Relative contribution of dietary protein level and aflatoxin B1 dose in generation of presumptive preneoplastic foci in rat liver. J. Natl. Cancer Inst. 78, 365–369 (1987).

103 Schulsinger, D. A., Root, M. M., & Campbell, T. C. Effect of dietary protein quality on development of aflatoxin B1-induced hepatic preneoplastic lesions. J. Natl. Cancer Inst. 81, 1241–1245 (1989).

104 Berwyn, B. IPCC: radical energy transformation needed to avoid 1.5 degrees global warming.Inside Climate News (2018). https://insideclimatenews.org/news/07102018/ipcc-climate-change-science-report-data-carbon-emissions-heat-waves-extreme-weather-oil-gas-agriculture.

105 Strona, G. & Bradshaw, C. J. A. Co-extinctions annihilate planetary life during extreme environmental change. Sci. Rpts. 8, doi:10.1038/s41598-018-35068-1 (2018).

106 MacFarlane, D. All the species that went extinct in 2018, and ones on the brink for 2019. Environment (2019). https://weather.com/science/environment/news/2019-01-02-extinct-animal-species-2018.

107 Sanchez-Bayo, F. & Wyckhuys, K. A. G. Worldwide decline of the entofauna: a review of its drivers. Biolological Conservation 232, 8–27 (2016).

108 Goodland, R. & Anhang, J. Livestock and climate change. World Watch, 1–10 (2009).

109 Brown, L. R. Tough choices: facing the challenge of food scarcity (W. W. Norton & Company, 1996).

110 Hindhede, M. The biological value of bread-protein. Biochem. J. 20, 330–334 (1926).

111 Bridi, D., Altenhofen, S., Gonzalez, J. B., Reolon, G. K., & Bonan, C. D. Glyphosate and Roundup® alter morphology and behavior in zebrafish. Toxicology 392, 32–39, doi:10.1016/j. tox.2017.10.007 (2017).

112 United Nations, Food and Agriculture Organization. Livestock’s long shadow: environmental issues and options (Food and Agriculture Organization, 2006).

113 Compassion in World Farming. Strategic plan 2013–2017. https://www.ciwf.org.uk/media /3640540/ciwf_strategic_plan_20132017.pdf.

114 Oppenlander, R. Food choice and sustainability (Minneapolis: Langdon Street Press, 2013), 46.

115 Hatchett, A. N. Bovines and global warming: how the cows are heating things up and what can be done to cool them down. William & Mary Environmental Law and Policy Review 29, 767–780 (2005).

Глава 7

1 Gibney, M. J. & Kritchevsky, D., eds. Current topics in nutrition and disease, Vol. 8: Animal and vegetable proteins in lipid metabolism and atherosclerosis (Alan R. Liss, 1983).

2 Hill, A. B. The environment and disease: association or causation? Proc. Royal Soc. Med. 108, 32–37 (1965).

Глава 8

1 Committee on Diet, Nutrition, and Cancer. Diet, Nutrition and Cancer (National Academies Press, 1982).

2 National Research Council and Institute of Medicine, Committee on Diet and Health. Diet and Health: Implications for Reducing Chronic Disease Risk (National Academy Press, 1989.)

3 US Department of Agriculture. FoodData Central (2020). https://fdc.nal.usda.gov/.

4 Reboul, E., Thap, S., Perrot, E., Amiot, M. J., Lairon, D., & Borel, P. Effect of the main dietary antioxidants (carotenoids, gamma-tocopherol, polyphenols, and vitamin C) on alpha-tocopherol absorption. European Journal of Clinical Nutrition 61, 1167–1173, doi:10.1038/sj.ejcn.1602635 (2007).

5 Campbell, T. C. Energy balance: interpretation of data from rural China. Toxicological Sciences 52, 87–94 (1999).

6 Ornish, D. Eat more, weigh less (HarperCollins Publishers, Inc., 1993).

7 Shintani, T. Dr. Shintani’s eat more, weigh less diet (Halpax Publishing, 1993).

8 Russell, R. National Weight Control Registry. Last modified 2020. https://en.wikipedia.org/wiki /National_Weight_Control_Registry.

9 Swann, J. P. The history of efforts to regulate dietary supplement in the USA. Drug Testing Analysis 8, 271–282 (2015).

1 °Cision PR Newswire. Dietary supplements market to reach USD 216.3 billion by 2026. Reports and Data. https://www.prnewswire.com/news-releases/dietary-supplements-market-to-reach-usd-216-3-billion-by-2026-reports-and-data-300969115.html (December 4, 2019).

11 Dietary Supplement Health and Education Act of 1994. Pub. L. No. 103–417, 108 Stat. 4325.

12 US Food and Drug Administration. Dietary supplement health and education act of 1994, http://vm.cfsan.fda.gov/~dms/dietsupp.html (1995) (site discontinued).

13 Respondent’s findings of fact, conclusions of law, argument and proposed order. Before Federal Trade Commission, Washington, DC. Docket No. 9175, 214 (New York: Bass & Ullman, 1985).

14 Omenn, G. S., Goodman, G. E., Thornquist, M. D., Balmes, J., Cullen, M. R., Glass, A. et al. Risk factors for lung cancer and for intervention effects in CARET, the Beta-Carotene and Retinol Efficacy Trial. J. Natl. Cancer Inst. 88, 1550–1559 (1996).

15 Kelloff, G. J., Crowell, J. A., Hawk, E. T., Steele, V. E., Lubet, R. A., Boone, C. W. et al. Strategy and planning for chemopreventive drug development: clinical development plans II. J. Cell. Biochem. 26S, 54–315 (1996).

16 US Preventive Services Task Force. Routine vitamin supplementation to prevent cancer and cardiovascular disease: recommendations and rationale. Ann. Internal Med. 139, 51–55 (2003).

17 Omenn, G. S., Goodman, G. E., Thornquist, M. D., Balmes, J., Cullen, M. R., Glass, A. et al.Effects of a combination of beta carotene and vitamin A on lung cancer and cardiovascular disease. New Engl. J. Med. 334, 1150–1155 (1996).

18 Peto, R., Doll, R., & Buckley, J. D. Can dietary beta-carotene materially reduce human cancer rates? Nature 290, 201–208 (1981).

19 Shekelle, R. B. & Raynor, W. J., Jr. Dietary vitamin A and risk of cancer in the Western Electric Study. Lancet 2, 1185–1190 (1981).

20 Morris, C. D. & Carson, S. Routine vitamin supplementation to prevent cardiovascular disease: a summary of the evidence for the U.S. Preventive Services Task Force. Ann. Internal Med. 139, 56–70 (2003).

21 Goodman, B. Experts: don’t waste your money on multivitamins. WebMD Health Newsletter (2013). https://www.webmd.com/vitamins-and supplements/news/20131216/experts-dont-waste-your-money-on-multivitamins#1.

22 ScienceDaily. Most popular vitamin and mineral supplements provide no health benefit, study finds. Science News (2018). https://www.sciencedaily.com/releases/2018/05/180528171511.htm.

23 IBISWorld. Vitamin & Supplement Manufacturing – US Market Research Report. (2018). https://www.ibisworld.com/industry-trends/market-research– reports/manufacturing/chemical/vitamin-supplement-manufacturing.html.

24 Grand View Research. Dietary supplements market size worth $278.02 billion by 2024. (2018). https://www.grandviewresearch.com/industry-analysis/dietary-supplements-market.

25 United States Department of Health and Human Services. The Surgeon General’s Report on Nutrition and Health. (Superintendent of Documents, US Government Printing Office, 1988).

26 National Research Council & Committee on Diet and Health. Diet and health: implications for reducing chronic disease risk. (National Academies Press, 1989).

27 American Institute for Cancer Research and World Cancer Research Fund. Food, nutrition and the prevention of cancer: a global perspective (Authors, 1997).

Глава 9

1 Carroll, K. K., Braden, L. M., Bell, J. A., & Kalamegham, R. Fat and cancer. Cancer 58, 1818–1825 (1986).

2 National Research Council & Committee on Diet and Health. Diet and health: implications for reducing chronic disease risk (National Academies Press, 1989).

3 Campbell, T. C. A plant based diet and animal protein: questioning dietary fat and considering animal protein as the main cause of heart disease. J. Geriatric Cardiol. 14, 331–337 (2017).

4 Armstrong, D. & Doll, R. Environmental factors and cancer incidence and mortality in different countries, with special reference to dietary practices. Int. J. Cancer 15, 617–631 (1975).

5 Newburgh, L. H. & Clarkson, S. The production of arteriosclerosis in rabbits by feeding diets rich in meat. Arch. Intern. Med. 31, 653–676 (1923).

6 Ganmaa, D. & Sato, A. The possible role of female sex hormones in milk from pregnant cows in the development of breast, ovarian and corpus uteri cancers. Med. Hypotheses 65, 1028–1037, doi:10.1016/j.mehy.2005.06.026 (2005).

7 Connor, W. E. & Connor, S. L. The key role of nutritional factors in the prevention of coronary heart disease. Prev. Med. 1, 49–83 (1972).

8 Jolliffe, N. & Archer, M. Statistical associations between international coronary heart disease death rates and certain environmental factors. J. Chronic Dis. 9, 636–652 (1959).

9 Campbell, T. M. I. & Campbell, T. C. The breadth of evidence favoring a whole-foods, plant-based diet. Part II, malignancy and inflammatory diseases. Primary Care Reports 18, 25–35 (2012).

10 World Cancer Research Fund/American Institute for Cancer Research. Food, nutrition, physical activity, and prevention of cancer: a global perspective. (American Institute for Cancer Research, 2007), 517.

11 Hildenbrand, G. L. G., Hildenbrand, L. C., Bradford, K., & Cavin, S. W. Five-year survival rates of melanoma patients treated by diet therapy after the manner of Gerson: a retrospective review. Alternative Therapies in Health and Medicine 1, 29–37 (1995).

12 Morrison, L. M. Arteriosclerosis. JAMA 145, 1232–1236 (1951).

13 Morrison, L. M. Diet in coronary atherosclerosis. JAMA 173, 884–888 (1960).

14 Steinberg, D. Thematic review series: the pathogenesis of atherosclerosis: an interpretive history of the cholesterol controversy, part III: mechanistically defining the role of hyperlipidemia. J. Lipid Res. 46, 2037–2051, doi:10.1194/jlr.R500010-JLR200 (2005).

15 Ornish, D., Brown, S. E., Scherwitz, L. W., Billings, J. H., Armstrong, W. T., Ports, T. A. et al. Can lifestyle changes reverse coronary heart disease? Lancet 336, 129–133 (1990).

16 Esselstyn, C. B., Jr. Updating a 12-year experience with arrest and reversal therapy for coronary heart disease (an overdue requiem for palliative cardiology). Am. J. Cardiol. 84, 339–341 (1999).

17 Esselstyn, C. B., Ellis, S. G., Medendorp, S. V., & Crowe, T. D. A strategy to arrest and reverse coronary artery disease: a 5-year longitudinal study of a single physician’s practice. J. Family Practice 41, 560–568 (1995).

18 Esselstyn, C. B. J., Gendy, G., Doyle, J., Golubic, M., & Roizen, M. F. A way to reverse CAD? J. Fam. Pract. 63, 356–364b (2014).

19 Campbell, T. C. Present day knowledge on aflatoxin. Philadelphia Journal of Nutrition 20, 193–201 (1967).

2 °Campbell, T. C., Caedo, J. P., Jr., Bulatao-Jayme, J., Salamat, L., & Engel, R. W. Aflatoxin M1 in human urine. Nature 227, 403–404 (1970).

21 Lancaster, M. C., Jenkins, F. P., & Philp, J. M. Toxicity associated with certain samples of groundnuts. Nature 192, 1095–1096 (1961).

22 Wogan, G. N., in Methods in cancer research, Vol. 7 (ed. H. Busch), 309–344 (Academic Press,1973).

23 Madhavan, T. V. & Gopalan, C. The effect of dietary protein on carcinogenesis of aflatoxin. Arch. Path. 85, 133–137 (1968).

24 Schulsinger, D. A., Root, M. M., & Campbell, T. C. Effect of dietary protein quality on development of aflatoxin B1-induced hepatic preneoplastic lesions. J. Natl. Cancer Inst. 81, 1241–1245 (1989).

25 Youngman, L. D. & Campbell, T. C. Inhibition of aflatoxin B1-induced gamma-glutamyl transpeptidase positive (GGT+) hepatic preneoplastic foci and tumors by low protein diets: evidence that altered GGT+ foci indicate neoplastic potential. Carcinogenesis 13, 1607–1613 (1992).

26 Gurtoo, H. L. & Campbell, T. C. A kinetic approach to a study of the induction of rat liver microsomal hydroxylase after pretreatment with 3,4-benzpyrene and aflatoxin B1. Biochem. Pharmacol. 19, 1729–1735 (1970).

27 Nerurkar, L. S., Hayes, J. R., & Campbell, T. C. The reconstitution of hepatic microsomal mixed function oxidase activity with fractions derived from weanling rats fed different levels of protein. J. Nutr. 108, 678–686 (1978).

28 Preston, R. S., Hayes, J. R., & Campbell, T. C. The effect of protein deficiency on the in vivo binding of aflatoxin B1 to rat liver macromolecules. Life Sci. 19, 1191–1198 (1976).

29 Prince, L. O. & Campbell, T. C. Effects of sex difference and dietary protein level on the binding of aflatoxin B1 to rat liver chromatin proteins in vivo. Cancer Res. 42, 5053–5059 (1982).

30 Krieger, E. Increased voluntary exercise by Fisher 344 rats fed low protein diets (undergraduate thesis, Cornell University, 1988).

31 Krieger, E., Youngman, L. D., & Campbell, T. C. The modulation of aflatoxin (AFB1) induced preneoplastic lesions by dietary protein and voluntary exercise in Fischer 344 rats. FASEB J. 2, 3304 Abs. (1988).

32 Horio, F., Youngman, L. D., Bell, R. C., & Campbell, T. C. Thermogenesis, low-protein diets, and decreased development of AFB1-induced preneoplastic foci in rat liver. Nutrition and Cancer 16, 31–41 (1991).

33 Youngman, L. D., Park, J. Y., & Ames, B. N. Protein oxidation associated with aging is reduced by dietary restriction of protein or calories. Proc. National Acad. Sci. 89, 9112–9116 (1992).

34 Chen, J., Campbell, T. C., Li, J., & Peto, R. Diet, life-style and mortality in China. A study of the characteristics of 65 Chinese counties (Oxford University Press; Cornell University Press; People’s Medical Publishing House, 1990).

35 Centers for Disease Control and Prevention. Heart disease. (2020). https://www.cdc.gov/nchs /fastats/heart-disease.htm.

36 Campbell, T. C., Chen, J., Brun, T., Parpia, B., Qu, Y., Chen, C. et al. China: from diseases of poverty to diseases of affluence. Policy implications of the epidemiological transition. Ecology of Food and Nutrition 27, 133–144 (1992).

37 Kannel, W. B., Neaton, J. D., Wentworth, D., Thomas, H. E., Stamler, J., Hulley, S. B. et al.Overall and coronary heart disease mortality rates in relation to major risk factors in 325,348 men screened for the MRFIT. Multiple Risk Factor Intervention Trial. Am. Heart J. 112, 825–836 (1986).

Глава 10

1 Campbell, T. C. & Campbell, T. M., II. The China Study: startling implications for diet, weight loss, and long-term health (BenBella Books, Inc., 2005), 417.

2 Campbell, T. C., Chen, J., Liu, C., Li, J., & Parpia, B. Non-association of aflatoxin with primary liver cancer in a cross-sectional ecologic survey in the People’s Republic of China. Cancer Res. 50,6882–6893 (1990).

3 Hu, J., Chisari, F. V., & Campbell, T. C. Modulating effect of dietary protein on transgene expression in hepatitis B virus (HBV) transgenic mice. Cancer Research 35, 104Abs (1994).

4 Prince, L. O. & Campbell, T. C. Effects of sex difference and dietary protein level on the binding of aflatoxin B1 to rat liver chromatin proteins in vivo. Cancer Res. 42, 5053–5059 (1982).

5 Appleton, B. S. & Campbell, T. C. Effect of high and low dietary protein on the dosing and postdosing periods of aflatoxin B1-induced hepatic preneoplastic lesion development in the rat. Cancer Res. 43, 2150–2154 (1983).

6 Chen, J., Campbell, T. C., Li, J., & Peto, R. Diet, life-style and mortality in China. A study of the characteristics of 65 Chinese counties (Oxford University Press; Cornell University Press; People’s Medical Publishing House, 1990).

7 American Institute for Cancer Research and World Cancer Research Fund. Food, nutrition and the prevention of cancer: a global perspective (Authors, 1997).

8 American Association of University Professors. Reports and publications: 1940 statement of principles on academic freedom and tenure. https://www.aaup.org/report/1940-statement-principles-academic-freedom-and-tenure.

9 Liu, M. & Mallon, W. T. Tenure in transition: trends in basic science faculty appointment policies at U.S. medical schools. Acad. Med. 79, 205–213 (2004).

10 Barakat, M. Documents show ties between university, conservative donors. (2018). https://www.usnews.com/news/best-states/virginia/articles/2018-04– 30/documents-show-ties-between – university-conservative-donors.

11 Green, E. L. & Saul, S. What Charles Koch and other donors to George Mason University got for their money. New York Times (2018). https://www.nytimes.com/2018/05/05/us/koch-donors – george-mason.html.

12 US Department of Health and Human Services and US Department of Agriculture. 2015–2020 dietary guidelines for Americans, 8th ed. (Authors, 2015).

13 Campbell, T. C. Dr. Campbell’s recommended dietary guidelines. T. Colin Campbell Center for Nutrition Studies (2015). https://nutritionstudies.org/2015-dietary-guidelines-commentary/.

14 Kirkey, S. Got milk? Not so much. Health Canada’s new food guide drops “milk and alternatives”and favours plant-based protein. National Post (2019). https://nationalpost.com/health/health-canada-new-food-guide-2019.

15 Gulshan, V., Peng, L., Coram, M., Stumpe, M. C., Wu, D., Narayanaswamy, A. et al. Development and validation of a deep learning algorithm for detection of diabetic retinopathy in retinal fundus photographs. JAMA 316, 2402–2410, doi:10.1001/jama.2016.17216 (2016).

16 Esteva, A., Kuprel, B., Novoa, R. A., Ko, J., Swetter, S. M., Blau, H. M. et al. Dermatologist-level classification of skin cancer with deep neural networks. Nature 542, 115–118, doi:10.1038/ nature21056 (2017).

17 Rajpurkar, M., Biss, T., Amankwah, E. K., Martinez, D., Williams, S., Van Ommen, C. H. et al. Pulmonary embolism and in situ pulmonary artery thrombosis in paediatrics. A systematic review. Thromb. Haemost. 117, 1199–1207, doi:10.1160/TH16-07-0529 (2017).

Постскриптум

1 Chen, J., Campbell, T. C., Li, J., & Peto, R. Diet, life-style and mortality in China. A study of the characteristics of 65 Chinese counties (Oxford University Press; Cornell University Press; People’s Medical Publishing House, 1990).

2 Chen, J., Peto, R., Pan, W., Liu, B., & Campbell, T. C. Mortality, biochemistry, diet and lifestyle in rural China. Geographic study of the characteristics of 69 counties in mainland China and 16 areas in Taiwan (Oxford University Press, 2006).

3 Hu, J., Cheng, Z., Chisari, F. V., Vu, T. H., Hoffman, A. R., & Campbell, T. C. Repression of hepatitis B virus (HBV) transgene and HBV-induced liver injury by low protein diet. Oncogene 15, 2795–2801 (1997).

4 Cheng, Z., Hu, J., King, J., Jay, G., & Campbell, T. C. Inhibition of hepatocellular carcinoma development in hepatitis B virus transfected mice by low dietary casein. Hepatology 26, 1351–1354 (1997).

5 Hu, J., Chisari, F. V., & Campbell, T. C. Modulating effect of dietary protein on transgene expression in hepatitis B virus (HBV) transgenic mice. Cancer Research 35, 104Abs (1994).

6 Gelles, D. & Drucker, J. Corporate insiders pocket $1 billion in rush for coronavirus vaccine. (2020). https://www.nytimes.com/2020/07/25/business/coronavirus-vaccine-profits-vaxart.html.

Послесловие

1 Kagan, J. European Medicines Agency (EMA). Investopedia (2019). https://www.investopedia.com/terms/e/european-medicines-agency-ema.asp.

2 Morgan, G., Ward, R., & Barton, M. The contribution of cytotoxic chemotherapy to 5-year survival in adult malignancies. Clin. Oncol. (R. Coll. Radiol.) 16, 549–560 (2004).

3 Scheiber, N. Why Wendy’s is facing campus protests (it’s about the tomatoes). New York Times, March 7, 2019, https://www.nytimes.com/2019/03/07/business/economy/wendys-farm-workers-tomatoes.html; Boycott Wendy’s homepage, http://www.boycott-wendys.org/. 290 236–237, 243.

AIN (American Institute of Nutrition), 5–6, 237–239 “Airport Club,” 237 aligning practices with messages, 266 alpha-linolenic acid (ALA), 138 alternative views arrogant dismissal of, 56 to improve systems.

Примечания

1

Остров Эллис в бухте Нью-Йорка (Ellis Island), в устье реки Гудзон, служил самым крупным пунктом приема иммигрантов с 1892 по 1954 год.

2

Отпуск с сохранением заработной платы, предоставляется научным работникам.

3

Официальный сайт Института исследований в области питания: www.nutritionstudies.org/courses/plant-based-nutrition

4

www.plantpurecommunities.org

5

Том: www.urmc.rochester.edu/people/27426401-thomas-campbell; Эрин: www.urmc.rochester.edu/people/22553782-erin-campbell

6

Подход, предполагающий употребление в пищу необработанных и нерафинированных (либо минимально обработанных/рафинированных) пищевых продуктов. Примером могут служить цельные зерна, корнеплоды, орехи, овощи, фрукты.

7

Штат на северо-западе США, на западе которого пролегают Скалистые горы, а на востоке – Великие равнины.

8

Чуть более 45 кг.

9

Коровье бешенство впервые зафиксировали в Великобритании в 1986 году. Заболевание обнаружили у более чем 179 тыс. голов крупного рогатого скота. Считается, что распространение инфекции было вызвано скармливанием скоту мясокостной муки, изготовленной из останков инфицированных животных, в частности овец.

10

Национальные институты здоровья США включают 27 институтов и исследовательских центров.

11

Доктор Аптон заранее отправил черновики своего выступления мне и директору отдела диетологии в Корнелле, чтобы мы дали комментарии. – Прим. авт.

12

Совет по сельскохозяйственным наукам и технологиям, основанный в 1972 году, является некоммерческой организацией, которая, в соответствии со своей миссией, «собирает, интерпретирует и передает достоверную, сбалансированную, научно обоснованную информацию лицам, определяющим политику, средствам массовой информации, частному сектору и общественности». Среди многочисленных членов, которые поддерживают деятельность организации, вы, вероятно, узнаете несколько ярых приверженцев достоверности и научно обоснованной информации, в том числе Bayer CropScience, The Coca-Cola Company, Land O’Lakes, Tyson Foods, а также компанию с нелепым названием Merck Animal Health. – Прим. авт.

13

News Hour («Час новостей») – американская ежедневная вечерняя телепрограмма новостей, транслируемая по всей стране.

14

По словам сотрудника Американского института питания, который участвовал в подсчете голосов. – Прим. авт.

15

И хотя это будет рассматриваться более подробно позже, тема контроля веса часто возникает при обсуждении диеты ЦРД. Широко распространено мнение, что режим питания ЦРД не требует подсчета калорий, и в большинстве случаев я согласен, что в этом нет необходимости. Тем не менее тем, кто не может похудеть и предотвратить повторный набор потерянного веса, следует обратить внимание на возможное потребление избыточных калорий, обычно в виде высококалорийной пищи (например, орехов или авокадо), или отсутствие необходимого количества упражнений. – Прим. авт.

16

Стадия инициации подразумевает первичное повреждение ДНК отдельной клетки под воздействием канцерогенов, физических факторов или онкогенных вирусов, в результате которого клетка становится «инициированной», то есть потенциально способной к неограниченному делению.

17

Взаимосвязь.

18

Исследования новых, незарегистрированных лекарственных препаратов, иммунобиологических средств, медицинской техники либо исследование, в котором лекарственные препараты, иммунобиологические средства, медицинская техника назначаются или применяются способом, отличным от условий, изложенных в инструкции.

19

Витамин А (ретинол животного происхождения) по определению не является витамином, потому что наш организм сам вырабатывает необходимое количество ретинола, когда мы потребляем бета-каротин, производимый растениями. Бета-каротин – это и есть настоящий витамин А. Точно так же организм человека производит витамин D при достаточном воздействии солнца – его дефицит является проблемой только для тех, кто живет ближе к полюсам. – Прим. авт.

20

Некоторые растения (например, орехи и авокадо) содержат большое количество жиров, но их воздействие при употреблении в виде цельной пищи гораздо полезнее, чем при приеме внутрь в виде отдельных масел и жиров. – Прим. авт.

21

Методологический принцип, согласно которому сложные явления могут быть полностью объяснены с помощью законов, свойственных явлениям более простым.

22

В России запрещена только открытая реклама рецептурных препаратов: «8. Реклама лекарственных препаратов в формах и дозировках, отпускаемых по рецептам на лекарственные препараты, методов профилактики, диагностики, лечения и медицинской реабилитации, а также медицинских изделий, для использования которых требуется специальная подготовка, не допускается иначе как в местах проведения медицинских или фармацевтических выставок, семинаров, конференций и иных подобных мероприятий и в предназначенных для медицинских и фармацевтических работников специализированных печатных изданиях».

23

На момент написания этой статьи журналист из Новой Зеландии, второго государства, где разрешена прямая реклама потребителям, сказала мне, что ее страна находится в процессе изменения правил, касающихся лекарств [6]. – Прим. авт.

24

Выведением этого значения занимался мой друг, Деймон Демас, кандидат наук, профессиональный математик. – Прим. авт.

25

Центры по контролю и профилактике заболеваний США.

26

Стент – металлический или пластиковый каркас, изготовленный в форме цилиндра, который помещается в просвет полых органов, например коронарных сосудов сердца, и обеспечивает расширение участка, суженного в результате патологии.

27

Статины – лекарственные препараты для снижения уровня холестерина в крови.

28

В России от 100 000 рублей.

29

В России от 17 000 рублей.

30

Хотя я характеризую диету американцев как чрезмерную, верно также и то, что определенные недостатки являются обычным явлением. Многие американцы страдают от недостатка клетчатки, витаминов и минералов, которые содержатся только в растениях. – Прим. авт.

31

Хотя данные числа являются приблизительными, я оставил возможность возникновения ошибок и дал консервативные оценки. Например, хотя питание может играть роль в возникновении хронических заболеваний нижних дыхательных путей, было бы очень сложно оценить процент людей, на которых оно может оказать влияние, поэтому я решил оставить это число таким, каким оно и было изначально. В случае медицинских ошибок я сделал расчеты, используя нижнюю границу оценки смертей, вызванных врачебными ошибками (250 000, хотя по некоторым оценкам цифры достигают 440 000). Более того, я даже не учел многие другие предотвратимые заболевания, не перечисленные в первой шестерке (возможно, наиболее заметным из них является диабет II типа, вылечить который с помощью питания можно почти в 100 % случаев). – Прим. авт.

32

Генетический детерминизм предполагает, что здоровье и заболевания человеческого организма обусловлены соответствующими генами.

33

Еженедельный рецензируемый международный медицинский журнал. Один из наиболее авторитетных и известных общих журналов по медицине.

34

Патогенез – механизм развития конкретного заболевания и его отдельных проявлений.

35

В России нутрициология также не входит в «Номенклатуру специальностей специалистов, имеющих высшее медицинское и фармацевтическое образование».

36

В настоящий момент является старшим профессором Ирландского национального университета в Корке. – Прим. авт.

37

На момент написания своей книги в 1937 году Хоффман страдал от болезни Паркинсона уже на протяжении примерно 10 лет. – Прим. авт.

38

Страховая компания.

39

Актуарные расчеты – расчеты тарифных ставок страхования на основе методов математической статистики.

40

Экзогенные токсины – ядовитые вещества животного, растительного или промышленного происхождения, поступившие в организм человека извне.

41

Имеется в виду публикация 1950 года Эрнста Виндера и Эвартса Амброуза Грэма «Курение табака как возможный этиологический фактор развития бронхиогенной карциномы: исследование 684 доказанных случаев».

42

Также известно под названием British Doctors Study («Исследование британских ученых»). Продольное статистическое исследование, проводившееся с 1951 по 2001 год. Первый отчет, опубликованный в 1956 году, доказывал, что курение приводит к раку легких.

43

Лютер Терри, главный хирург США, 11 января 1964 года выступил с публичным докладом о вреде курения.

44

В этих исследованиях ткань опухоли трансплантировали от одного животного другому, чтобы выяснить, будет ли она расти. – Прим. авт.

45

Некоторые из его самых ранних работ, посвященных тенденциям смертности среди афроамериканцев, подверглись критике, но в настоящее время нет никаких указаний на то, что данные работы способствовали его остракизму или имели какое-либо отношение к его работе по борьбе с раком. – Прим. авт.

46

В настоящее время – Cancer Research UK («Исследование рака в Великобритании»).

47

Причина этого ясна. По словам Говарда Лиленталя: «Врач принадлежит к тому просвещенному классу, который верит в эффективность раннего и радикального искоренения злокачественных новообразований» [33] (в отличие от альтернативных методов, таких, как питание). Другой онколог в Великобритании даже заявил, что пропаганда может сыграть определенную роль в борьбе с раком [34]. – Прим. авт.

48

Исследование типа «случай-контроль» – это вид обсервационного наблюдения, при котором на основании предполагаемого фактора влияния сравниваются две группы, различающиеся по полученному результату. В научной практике исследования такого типа часто используются для выявления факторов риска заболеваний и разработки новых гипотез.

49

Этот дословный комментарий, процитированный как У. Роджером Уильямсом в 1908 году, так и Хоффманом, возможно, был перефразирован для отражения ярых взглядов Ламбе против потребления мяса, поскольку я не смог найти его ни в одной из книг Ламбе. Однако это точное представление его взглядов, опубликованных в других источниках. – Прим. авт.

50

Джон Абернети (1764–1831) – известный английский хирург и анатом.

51

Около 5 километров.

52

Теперь, по прошествии более чем 200 лет, предложенное Ламбе испытание на пациентах с раком груди наконец удалось реализовать. Мой сын Том и его жена Эрин, оба врачи, проводят официально утвержденное исследование пациентов с раком груди на IV стадии. Оно было одобрено после тщательной проверки Медицинского центра Рочестерского университета Институциональным наблюдательным советом. Получить это одобрение было нелегко, и потребовалось продолжительное время. В профессиональном онкологическом сообществе глубоко укоренились сомнения в отношении того, что питание на основе «овощной диеты», как назвал ее Ламбе, может иметь какое-либо отношение к раку, особенно в качестве возможного лечения. Условие, которые выдвинул наблюдательный совет для одобрения нового предложения – ограничение тестирования ЦРД только в качестве дополнения к традиционному фармакологическому лечению, а не тестирование его в отдельности, иллюстрирует осторожный патернализм медицинского сообщества. Даже в отношении людей, которые предпочли бы использовать только ЦРД, медицинские власти настаивают на одновременном применении «проверенных» химиотерапевтических препаратов. И совсем неважно, что эффективность этих препаратов колеблется по шкале от «весьма сомнительно» до «не доказано». – Прим. авт.

53

Денис Беркитт (1911–1993) – ирландский хирург, внесший значительный вклад в развитие онкологии. В 1958 году описал отдельный вид опухоли – «лимфому Беркитта».

54

Ричард Уайзмен (1622–1676) – персональный хирург английского короля Чарльза II.

55

Резкость вкуса или других телесных ощущений, острота; раздражение; едкость. – Прим. авт.

56

Переваривание (пищи) в желудке и кишечнике. – Прим. авт.

57

Кэмпбелл Грейг де Морган (1811–1876) – английский хирург, выдвинувший идею, что рак возникает локально, затем распространяется на лимфатические узлы и далее – по всему организму. Именем де Моргана названы вишневые ангиомы, доброкачественные образования, появляющиеся на коже человека в среднем и старшем возрасте.

58

В XVIII веке для очистки труб привлекали мальчиков начиная с 4–6 лет, впоследствии у этих детей развивалась так называемая сажевая бородавка, как тогда называли рак, возникающий от постоянного контакта кожи с сажей. Чаще всего поражалась мошонка, поскольку кожа в этом месте очень тонкая и обильно снабжена сальными железами, сквозь которые происходит всасывание сажи. В результате вначале на коже мошонки возникает болезненная язва, затем она прорастает в яичко, которое разбухает и твердеет. Опухоль быстро дает метастазы в пах и брюшную полость, что приводит к мучительной смерти. Это заболевание впервые описал в 1775 году знаменитый хирург Персиваль Потт, назвав его «раком трубочистов».

59

Люциус Дункан Балкли (1845–1928) – американский дерматолог, сторонник альтернативного лечения рака.

60

Метастазирование – образование вторичных очагов опухолевого роста (метастазы) в результате распространения пораженных клеток в другие ткани организма.

61

Бенджамин Белл (1749–1806) – шотландский хирург, автор шеститомного учебника «Система хирургии». Белл считается отцом Эдинбургской хирургической школы.

62

Джон Хьюз Беннетт (1812–1875) – английский врач, физиолог и патолог. В 1845 году Беннетт первым описал лейкемию как заболевание крови, использовав при этом термин «лейкоцитемия».

63

Жан Батист Крювелье (1791–1894) – французский паталогоанатом, основатель Анатомического общества, президент Парижской медицинской академии (1839). Считается, что Крювелье первым описал поражения, вызываемые рассеянным склерозом.

64

Замечу, кстати, что, согласно сегодняшним данным, единичные канцерогены при стандартном уровне воздействия редко способны увеличить риск возникновения рака, если такое вообще возможно. И хотя ранние исследователи, такие как Митчелл, не могли знать об этом, многим нынешним профессионалам, пребывающим в неведении относительно сомнительных данных, подтверждающих главенствующую роль одного химического вещества, вызывающего рак, оправдания нет. – Прим. авт.

65

Если вы что-то подобное уже слышали – хорошо. Идея, лежащая в основе как радиотерапии, так и химиотерапии одинакова: рак невозможно обратить вспять, его можно только убить. С другой стороны, не все было так плохо и время не потрачено впустую. Разработка химических веществ, а особенно гормонов для лечения рака [42], повысила интерес к теоретическим исследованиям биологии рака. – Прим. авт.

66

Уильям Блэр-Белл (1871–1936) – английский гинеколог, наиболее известный как основатель Королевского колледжа акушеров и гинекологов в Лондоне. С 1921 года Блэр-Белл использовал свинец для лечения рака матки и коллоидный свинец для лечения рака груди, но более поздние испытания оказались крайне болезненными и опасными.

67

Цианиды, угарный газ, азиды, сероводород.

68

С другой стороны, не все было так плохо и время не было потрачено впустую. Благодаря стремлению разработать новые химические вещества, а особенно гормоны для лечения рака [42], повысился интерес к теоретическим исследованиям биологии рака. – Прим. авт.

69

Доктор Белл отказался от проведения операций после многих лет практики и, пытаясь донести до своих коллег свое разочарование в хирургии, столкнулся с большой враждебностью и профессиональным остракизмом. После осознания безысходности ситуации он написал книгу и разослал ее экземпляры в несколько ключевых библиотек. После обнаружения его книги мне пришлось вручную разделять неразрезанные страницы: совершенно очевидно, что я был первым читателем книги Белла, более 80 лет хранившейся в Бодлианской библиотеке Оксфорда! – Прим. авт.

70

Пролиферация – разрастание ткани в результате размножения клеток путем деления.

71

Игра слов: по-английски «пиарщик» – spin-doctor. – Прим. пер.

72

Другое название – еscharotic agents (от «eschar» – «струп»). Альтернативные средства лечения, представляющие собой едкие, разъедающие мази, пасты, припарки и пластыри, которые предназначены для уничтожения раковых клеток и лечения рака кожи, включая базальноклеточный рак, плоскоклеточный рак и меланомы. Название обусловлено тем, что средства образуют на коже густую черную сухую корку, называемую струпом.

73

Около полутора миллионов рублей по нынешнему курсу.

74

Почти два миллиона рублей.

75

Имейте в виду, что наблюдаемое увеличение риска заболеваемости в популяционных исследованиях связано не только с животным белком. При повышенном потреблении животного белка, потребление других питательных веществ также значительно меняется. В совокупности эти изменения дают существенный эффект. – Прим. авт.

76

Об этом сообщил мне официальный поверенный по делу. – Прим. авт.

77

Эта программы, помимо всего прочего, предоставляют участникам дополнительное питание и информируют о том, что такое здоровое питание. – Прим. авт.

78

Head Start – программа Министерства здравоохранения и социальных служб США, которая предоставляет детям и семьям с низкими доходами комплексные услуги в области дошкольного образования, здравоохранения, питания.

79

Пескетарианство – образ жизни, заключающийся в отказе от употребления в пищу мяса теплокровных.

80

Приведу здесь примечания о характеристиках переработанного мяса: статистически разница между обработанным и необработанным мясом незначительна и, вероятно, не имеет большого значения, если таковое вообще имеется. Результат, который ученые получили для обработанного мяса, пришелся чуть выше границы статистической значимости, в то время как для необработанного – чуть ниже той же самой границы. Это позволило МАОИ несколько приуменьшить пагубное влияние необработанного мяса. – Прим. авт.

81

Выдающееся тематическое исследование моего сына Тома о способности питания на основе цельных растительных продуктов лечить хроническую почечную недостаточность недавно было опубликовано в престижном журнале British Medical Journal [25]. Работа описывает, как ХПН третьей стадии, диабет, гипертония и ожирение были обращены вспять у мужчины 65 лет путем потребления пищи с низким содержанием протеина животного происхождения, а затем диеты на основе цельных растительных продуктов на протяжении 4,5 месяца. Прием инсулина снизился более чем на 50 %, большинство из 12 лекарств, которые он принимал, оказались больше не нужны, а скорость его клубочковой фильтрации – критический показатель функции почек – увеличилась на 64 %. Эти эффекты питания на основе цельных растительных продуктов, согласующиеся с результатами, обнаруженными в нескольких других исследованиях низкобелковых диет, некоторые из которых проводились около сотни лет назад [26], открывают огромные перспективы для почти 800 миллионов человек с ХПН, проживающих сегодня по всему миру [27]. – Прим. авт.

82

По случайному стечению обстоятельств я работал в одном офисе с Брессани в Массачусетском технологическом институте в 1964–1965 годах. – Прим. авт.

83

Пояснение к таблице: Bat. Cr. – медицинский и другой персонал санатория Батл-Крик; Yale – студенты и преподаватели Йельского университета. – Прим. авт.

84

Этот диетолог также занимал руководящую должность в Академии питания и диетологии, самом известном и влиятельном диетологическом обществе, которое сотрудничает с молочной, фармацевтической отраслями и производителями газированных напитков. – Прим. авт.

85

Еще одна многообещающая разработка, сочетающая в себе физическую подготовку и питание цельными зерновыми продуктами, – это впечатляющая программа силовых и фитнес-тренировок, разработанная консультантом профессиональной спортивной команды Джоном Хайндсом. В настоящий момент он управляет многими гимназиями США [43]. Эта фитнес-программа и сами гимназии позиционируют себя как «единственные тренажерные залы в стране, которые объединяют тренировку всего тела, направленную на повышение силы, скорости и выносливости, а также растительную диету для благополучия планеты». Я не получаю никакого вознаграждения от этой организации, и никто не просил меня упоминать об этом. – Прим. авт.

86

Американский государственный деятель, четвертый президент США, один из ключевых авторов Конституции США и Билля о правах.

87

Эта цифра – 80 тысяч химикатов – очень часто цитировалась как минимум на протяжении последних 40 лет, но, разумеется, их гораздо больше.

88

Раньше продолжительность жизни молочных коров составляла от 15 до 20 лет. Сейчас примерно пять.

89

Я осведомлен об этом, потому что дважды проводил частные презентации для сотрудников Национального института рака о приоритетах в области питания и финансирования.

90

Согласно расчетам моего друга Деймона Демаса, доктора наук, математика-фрилансера, если было потреблено 1280 мкг питательного вещества и 50 % прошли бы через каждую из шести контрольных точек на пути к функциональному центру, в среднем это составило бы всего 20 мкг. Однако, допуская разумно приемлемые вариации «прохождения» на каждой контрольной точке, более чем в 30 % случаев естественным путем пройдет либо менее 8,6 мкг, либо более 31,4 мкг.

91

Форт-Нокс – военная база в штате Кентукки, место хранения золотого запаса США.

92

Поправка запрещала совету по продовольствию и питанию ограничивать доступ к витаминам и пищевым добавкам, способным привести к передозировке некоторых биологически активных нутриентов.

93

Личного вознаграждения я не получал.

94

Конечно, если чье-то питание по большей части состоит не из цельной пищи, это может привести к недостатку определенных веществ, но совсем не оправдывает использование пищевых добавок. Скорее это говорит в пользу теории о цельной пище растительного происхождения. Увеличивая потребление пищевых добавок, мы лишь потакаем нашим плохим привычкам, которые изначально и были причиной недостатка.

95

Когда витамин А открыли, его назвали (и называют так до сих пор) ретинолом. Однако питательным веществом обычно называют то, что человеку необходимо потреблять извне, потому что наше тело неспособно это производить. Ретинол по определению не витамин и не питательное вещество, потому что мы способны генерировать его в печени, используя бета-каротин, который потребляем. Таким образом, настоящий витамин – бета-каротин (растительного происхождения), а не ретинол.

96

Любовь втроем (фр.).

97

Термин «суррогат» в этом случае относится к равному или статистически значимому корреляту. Использование высококоррелированных суррогатов подчеркивает, что несколько переменных могут способствовать развитию болезни и сохранению здоровья.

98

Все прямые линии (линейные регрессии), кроме одной (на диаграмме 8), были примерно рассчитаны на основе равного количества точечных данных, находящихся по обе стороны от линии. Обратите внимание, что линии прямые и они пересекают x – y происхождение животного белка, что подразумевает, что питание, в котором отсутствует животный белок, снижает уровень заболеваемости и смертности от рака до нуля.

99

Обратите внимание, что выбор продуктов питания похож на игру с одним победителем: чем больше продуктов животного происхождения вы едите, тем больше уменьшается ваша способность съесть дополнительные калории, таким образом уменьшая вероятность потребления достаточного количества растительной пищи.

100

Мы подтвердили их, обнаружив, что развитие рака увеличивалось при переходе от питания, содержащего от 10 % животного белка и выше, причем первые 10 % использовались для удовлетворения потребности организма в белке. Белки растительного происхождения (например, пшеничный и соевый) не оказывали такого влияния на развитие рака [24, 25].

101

Это открытие также отразилось в работе Ронды Белл из моей лаборатории, которая вместе с моим коллегой Родни Дитертом также измерила влияние диетического белка на восстановление ДНК и доказала, что диета с высоким содержанием белка подавляет восстановление ДНК.

102

Для людей в возрасте от 35 до 64 лет.

103

Примечание: соответствующие сравнения с другими популяциями не могут быть выполнены, потому что они зависят от рассматриваемой возрастной группы и того, как она соотносится с общей численностью населения.

104

Значение p было <0,001 – это означает, что вероятность того, что более высокий уровень холестерина в крови связан с более высокой заболеваемостью болезнями, характерными для Запада, составляет более 999 из 1000.

105

Числа, используемые в этом диапазоне, средние по области, что означает, что уровень холестерина в крови некоторых людей был даже ниже 88 мг/дл.

106

Вспомните события, описанные во второй главе, связанные с ролью Фредерика Хоффмана в основании ACS в 1913 году. Его призыв серьезно отнестись к питанию был решительно отвергнут хирургами, взявшими на себя управление организацией, из-за их предпочтения местной теории заболевания.

107

Эта деятельность в том числе включала в себя организацию симпозиума FASEB по фальсифицированным заявлениям о вреде для здоровья, который заместитель председателя комитета с успехом использовал для рекламы своей новой книги.

108

https://nutritionstudies.org/british-broadcasting-corporation-bbc-your-credibility-is-tarnished/

https://nutritionstudies.org/hidden-british-broadcasting-corporation-bbc-agenda-dr-yeo-gives-answers/

https://nutritionstudies.org/british-broadcasting-corporation-bbc-credibility-tarnished-part-2/

109

Меня пригласил вице-президент ACS тех лет Джон Стивенс в комиссию под председательством Алана Веготского. К сожалению, спустя два года мне пришлось уйти, так как другие мои проекты стали требовать от меня слишком большого внимания. И Стивенс, и Веготский великодушно меня отпустили.

110

Другая поддержка поступила от 1) китайских академий профилактической медицины и медицинских наук под руководством докторов наук Чен Цзюньши и Ли Цзюняо соответственно, которые предоставили около 300 человеко-лет профессиональной работы, в том числе 20 человеко-лет со стороны старших китайских ученых (финансирование было предоставлено the World Bank) для работы в моей лаборатории в Корнелле;

2) 24 исследовательских лабораторий в шести странах, анализировавших биологические образцы;

3) и отделения клинических испытаний больницы Рэдклиффа Оксфордского университета под руководством сэра Ричарда Пето и доктора Джилл Борехэм.

111

По словам директора финансового офиса Корнеллского отделения диетологии.

112

Среди прочих рекомендаций я предложил, чтобы 1) они процитировали доказательства Эссельстина и Орниша, свидетельствующие о возможности обращения вспять заболеваний сердца, поскольку в отчете подразумевается, что такого исследования не было; 2) они дали комментарий по поводу влияния питания на развитие рака (их комментарии практически отсутствовали); и 3) они отметили, что затраты на здравоохранение в том виде, в котором оно на настоящий момент существует в США, одни из самых высоких во всем мире, в то время как отдача от этих инвестиций с точки зрения здоровья самая низкая.

113

Сеть фастфуд-ресторанов в США.

Content

Говард Джейкобсон, Колин Кэмпбелл
Правила еды: передовые идеи в области питания, которые позволят предотвратить распространенные заболевания

Предисловие от автора и благодарности

Предисловие Говарда Лаймана

Вступление

Использование полемики вокруг цельной растительной диеты (ЦРД)

Дорожная карта

Часть I Лечение сложных заболеваний

Глава 1 Лечение заболеваний сегодня

Роль недоедания

На примере рака: непрекращающаяся война

Глава 2 Скрытая история питания и болезней

Хоффман: забытый первооткрыватель

Компания, с которой ты знаешься или которую избегаешь

Воскрешая безмолвных

Глава 3 Специализированная медицинская помощь

Местная теория одерживает победу

Господствующие протоколы лечения

Доказательства того же периода, поддерживающие теорию питания

Возвышение учреждений

Примеры институциональных предубеждений

Забывчивость – благо

Вспоминая альтернативы

Часть II Неразбериха с питанием

Глава 4 Состояние питания

Поощрение путаницы

Противоречия при питании цельными растительными продуктами

Глава 5 Культ животного белка

Измеряя животный белок: «качественная» дымовая завеса

Терминология животного белка

Стратегия животного белка – накормить весь мир?

Моя схватка с животным белком

но об этом было известно лишь им Стертые предшественники

Групповое сознание: невидимый барьер

Глава 6 Мифы, споры и отклонения

№ 1: Пищевой холестерин

№ 2: Насыщенные жиры: козел отпущения и маневр, отвлекающий от животного белка

№ 3: Трансжиры, Омега-3s и Омега-6s

Побочные эффекты, помимо питания

Путаница в причинах рака

Проблемы окружающей среды

В защиту полезной полемики

Часть III Наука как догма

Глава 7 Радикальный вызов науке

Субъективность объективной науки

Редукционистская наука и стандарты доказательств

Редукционизм в действии

Холизм

Во имя здоровья

Глава 8 Ограничения редукционистского питания

Пример редукционистского питания

Как ни назови – суть одна

Другие различия в содержании питательных веществ

Спор о калориях

Маленькие питательные вещества создают огромную промышленность

Альтернатива: холистическое питание

Глава 9 Пример холистической науки

Доказательства в поддержку питания цельными продуктами растительного происхождения

Корреляционные исследования

Интервенционные исследования

Лабораторные эксперименты

Доказательства полного перехода на питание цельными продуктами растительного происхождения

Спорная наука – единственно возможная

Часть IV Взгляд в будущее

Глава 10 Рекомендации

№ 1: Всегда подвергай сомнению

№ 2: Защищать и восстанавливать академические свободы

№ 3: Спасти науку от технологий и промышленности

№ 4 Исцелить питание

Постскриптум. могут ли изменения в нашем питании помочь победить covid-19?

Послесловие. последнее слово остается за природой

Источники

Примечания