Альберто Мангель

История чтения

Крэйгу Стивенсону

Не зря судьба челом к челу

Свела два разные несчастья,

С порывом внешнего ненастья

Сличая внутреннюю мглу.

Роберт Фрост[1]

Alberto Manguel

A History of Reading

© Alberto Manguel

c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria

www.schavelzongraham.com

© М. А. Юнгер, перевод, 2007, 2020

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2020

© Издательство Ивана Лимбаха, 2020

Благодарности

За семь лет работы над книгой накопилось немало людей, которых я обязан поблагодарить. Книга об истории чтения началась с попытки написать эссе. Кэтрин Йоллес заметила, что тема вполне достойна полноценной книги – и спасибо ей за ее уверенность.

Спасибо моим редакторам – Луис Дэннис, самой благодарной читательнице, чья дружба поддерживала меня с далеких времен «Словаря воображаемых мест»[2].

Нэн Грэм, которая стояла у истоков книги, и Кортни Ходелл, чей энтузиазм помог мне довести дело до конца; Филипа Гвина Джонса, который ободрял меня, вычитывая самые сложные места.

Джена Горелл и Беверли Битэм Эндерсби кропотливо и по-шерлоковски ловко отредактировали рукопись: моя огромная благодарность за это. Пол Ходжсон разработал макет книги с невероятной любовью и заботой. Мои агенты Дженнифер Баркли и Брюс Уэствуд героически отгоняли от моих дверей волков – служащих банков и сборщиков налогов.

Множество моих друзей внесли весомый вклад в книгу – Марина Уорнер, Джованна Франки, Ди Фейгин, Ана Беччи, Грег Гэйтенби, Кармен Криадо, Стэн Перски, Симон Вотье. Профессор Амос Лузатто, профессор Рош Лекур, М. Хуберт Мейер и Фр. Ф. А. Блэк любезно согласились прочесть и откорректировать несколько отдельных глав; все уцелевшие ошибки – лично мои. Сибил Айза Тузлак проводила некоторые предварительные исследования. Огромная благодарность работникам библиотек, которые выкапывали для меня странные книги и терпеливо отвечали на мои не особо академические вопросы в Городской Справочной библиотеке Торонто, библиотеке Робартса, библиотеке редких книг Томаса Фишера – все в Торонто, Бобу Фоли и всем работникам библиотеки в центре Банфа, Гуманистической библиотеке в Селесте, Национальной библиотеке в Париже, исторической библиотеке города Парижа, Американской библиотеке в Париже, библиотеке Страсбурского университета, Муниципальной библиотеке в Кольмаре, библиотеке Хантингтона в Пасадене, штат Калифорния, Амброзианской библиотеке в Милане, Лондонской библиотеке и Национальной библиотеке Святого Марка в Венеции. Кроме того, я хочу поблагодарить программу поддержки исскуств и журналистики Маклина и Хантера и Центр Банфа, а также книжный магазин «Страницы» в Калгари, где впервые были прочитаны отдельные главы этой книги.

Я бы не смог дописать эту книгу без помощи Совета по искусствам в Онтарио и Канадского совета по делам искусств, а также фонда Джорджа Вудкока.

В память о Джонатане Уорнере, чьих советов и поддержки мне так не хватает.

К читателю

У чтения есть история.

Роберт Дарнтон.

Поцелуй Ламуретта, 1990

Ибо страсть к чтению, как и все прочие страсти, что отвлекают наши неутешные души, поддается анализу.

Вирджиния Вулф.

Сэр Томас Браун, 1923

Так кто же хозяин?

Писатель или читатель?

Дени Дидро.

Жак-фаталист и его хозяин, 1796

Последняя страница

Читать, чтобы жить.

Гюстав Флобер.

Из письма к мадемуазель де Шантепи, июнь 1857

Юный Аристотель, сидя на удобной скамье, просматривает лежащий у него на коленях пергамент – одна рука опущена вниз, другой он подпирает голову, ноги скрещены. Придерживая очки на костистом носу, бородатый Вергилий в тюрбане переворачивает страницы толстого тома на портрете, написанном через пятнадцать веков после смерти поэта. Святой Доминик углубился в чтение, сидя на широкой ступени. Его рука слегка касается подбородка, он полностью глух к окружающему миру. Двое любовников, Паоло и Франческа, устроились под деревом, смакуя стихотворные строки, которые решат их судьбу: Паоло, как и святой Доминик, касается рукой подбородка; Франческа держит книгу открытой, двумя пальцами заложив страницу, которая никогда не будет прочитана. По дороге в медицинскую школу два студента-мусульманина XII века остановились, чтобы обсудить несколько пассажей одной из книг, которые они взяли с собой. Указывая на правую страницу книги у себя на коленях, малютка Иисус объясняет свое учение собравшимся в храме старейшинам, а те потрясенно и недоверчиво листают фолианты в тщетных поисках опровержений. Такая же прекрасная, какой она была при жизни, аристократка из Милана Валентина Бальбиани перелистывает страницы мраморной книги на крышке гробницы под внимательным взглядом крошечной собачки. Вдали от шумного города, среди песков и камней, святой Иероним, словно пожилой пассажир в ожидании поезда, читает манускрипт размером с бульварную газету, а в углу лежит лев и слушает его. Великий ученый и гуманист Дезидерий Эразм делится со своим другом Жильбером Кузеном шуткой, вычитанной в книге, лежащей перед ним на столе. Опустившись на колени среди цветущих олеандров, индийский поэт XVII века поглаживает бороду, обдумывая строчки, которые он только что, смакуя, произнес вслух. В правой руке у него прекрасная книга в драгоценной обложке. Остановившись у длинного ряда простых книжных полок, корейский монах погрузился в чтение одной из восьмидесяти тысяч деревянных досок Трипитаки Кореаны – текстов буддийских сутр, – которой уже семь веков. «Учись молчанию», – дает совет неизвестный художник, создавший портрет рыбака и эссеиста Исаака Уолтона[3], читающего книгу на берегу Итчен-Ривер, близ Винчестерского собора.

Обнаженная, тщательно причесанная Мария Магдалина, которая еще и не думала раскаиваться, лежит где-то в лесу на расстеленном на камне куске ткани и читает огромный иллюстрированный том. Чарльз Диккенс держит в руках экземпляр одного из собственных романов, собираясь читать его восхищенным слушателям. Облокотившись на каменный парапет набережной Сены, молодой человек с головой ушел в чтение (интересно, что это за книжка?). Нетерпеливая, а может быть, попросту уставшая мать отнимает книгу у своего рыжеволосого сына, который водит пальцем по странице. Слепой Хорхе Луи Борхес щурится, пытаясь лучше расслышать невидимого чтеца. В пестром лесу, сидя на заросшем мхом пне, мальчик держит в руках маленькую книжку. Вокруг тишина, и сейчас он – властелин времени и пространства.

Все они – читатели; их жесты, позы, а также наслаждение и власть, которые приносит им чтение, объединяют их со мной.

Я не одинок.

Впервые я обнаружил, что могу читать, в четыре года. Много, много раз я видел буквы, которые, как я знал (потому что мне так говорили), складывались в названия картинок. Мальчик, нарисованный толстыми черными линиями, одетый в красные шорты и зеленую рубашку (из этой же материи были вырезаны все прочие изображения в книжке – собаки, кошки, деревья и тощие высокие матери), в то же время был тремя черными значками, расположенными под картинкой, как будто его фигура воплотилась в них: рука и торс в букве «b»; круглая голова в букве «o» и безвольные скрещенные ноги в «y». Я нарисовал на круглом лице глаза и улыбку и закрасил пустой кружочек тела. Но было и кое-что еще: я знал, что значки не только служат зеркальным отражением мальчика, они могут точно сказать, что именно мальчик делает. Мальчик бежит, – утверждали значки. Он не прыгает, как я мог бы подумать, не застыл на месте и не играет в игру, правил которой я не знал. Мальчик бежит.

И все же колдовство не было таким захватывающим, пока его совершал для меня кто-то другой. Другой читатель – наверное, моя няня – объяснил мне значение букв, и теперь, каждый раз, когда я видел изображение этого удивительного мальчика, я знал, что означают значки под ним. Это было приятно, но быстро приелось. Эффект неожиданности пропал.

А потом в один прекрасный день из окна машины (цель той поездки давно забыта) я увидел на дороге вывеску. Вряд ли я долго смотрел на нее; скорее всего, машина остановилась на мгновение или просто замедлила ход, и все-таки я успел разглядеть большие светящиеся буквы, такие же как те, что были в моей книге, но в сочетании, которого я никогда раньше не видел. И тогда я вдруг понял, что они означают; я услышал их у себя в голове, из черных линий на белом фоне они превратились в надежную, звонкую, очевидную реальность. Я сам сделал это. Никто не помогал мне совершать чудо. Мы с буквами вели молчаливый, полный уважения диалог. Я сумел обратить простые линии в живую реальность и стал всемогущим. Я научился читать.

Конечно, я уже не помню, что за слово было на той далекой вывеске (припоминаю лишь, что там было несколько «а»), но восхищение от понимания того, на что раньше я мог только смотреть, живо и сегодня. У меня словно появилось совершенно новое чувство: теперь мир состоял не только из вещей, которые мои глаза могли увидеть, уши услышать, язык попробовать, нос почуять, пальцы осязать. Было и то, что я всем своим существом мог расшифровать, перевести, озвучить, прочесть.

Читателей, в семью которых я вошел, сам того не зная (нам всегда кажется, что мы одиноки в наших открытиях и весь переживаемый нами опыт, от рождения до смерти, пугающе уникален), объединяет общее для всех нас искусство. Чтение букв на странице – лишь одна из его граней. Астроном, читающий древнюю карту звездного неба, которое сейчас выглядит совсем по-другому; японский архитектор, читающий землю, на которой будет выстроен дом, чтобы оградить его от злых сил; зоолог, читающий следы животных в лесу; игрок в карты, читающий мимику своего партнера, прежде чем сделать победный ход; танцор, читающий указания хореографа, и публика, читающая движения танцора; ткачиха, читающая сложный узор будущего ковра; органист, читающий записанную на страничке музыку; мать, читающая лицо ребенка в поисках радости, испуга или любопытства; китайский предсказатель, читающий древние знаки на панцире черепахи; любовник, читающий в ночи под простыней тело возлюбленной; психиатр, помогающий пациентам читать их собственные пугающие сны; гавайский рыбак, читающий океанские течения, опустив руку в воду; фермер, читающий погоду в небесах, – все они владеют одним и тем же искусством толкования знаков. Некоторые из этих знаков были созданы для определенной цели другими человеческими существами (например, ноты или дорожные знаки) – или богами – как панцирь черепахи или ночное небо. Другие случайны. Но так или иначе именно читатель понимает их значение; читатель находит в неком объекте, месте или событии материал для чтения; читатель сообщает значение системе знаков и впоследствии дешифрует ее. Мы все читаем себя и мир вокруг в надежде понять, кто мы такие и где находимся. Мы читаем, чтобы понять или хотя бы начать понимать. У нас просто не остается другого выхода. Чтение необходимо человеку почти так же, как дыхание.

Я научился писать гораздо позже, когда мне исполнилось семь. И вполне мог бы прожить без письма. А вот без чтения – нет. Чтение, как я обнаружил, появляется раньше письма. Общество способно существовать – а многие и существуют – без письма[4], но ни одно общество не сумело бы выжить без чтения. По мнению этнолога Филиппа Десколы[5], общества, не имеющие письменности, обладают линейным чувством времени, в то время как в обществах, называемых грамотными, время как бы накапливается; и тот и другой тип общества существуют в разных, но одинаково сложных временах, читая множество знаков, которые предлагает им мир. И даже там, где письменность существовала, чтение предшествовало письму; будущий писец сначала должен был научиться распознавать и расшифровывать систему знаков, принятую в обществе, и лишь потом мог воспользоваться ею для письма. В наиболее образованных обществах – исламских, христианских, иудейских, у древних майя, в буддистских странах – чтение является первым шагом на пути к социализации; умение читать стало моим пропуском в мир взрослых.

После того как я научился складывать из букв слова, я стал читать всё: книги, записки, рекламные объявления, трамвайные билеты, выброшенные на помойку письма, пожелтевшие газеты, найденные под скамейкой в парке, граффити, обложки журналов, которые читали другие пассажиры автобуса.

Я отлично понимал, почему в своей жажде чтения Сервантес читал «даже обрывки бумаги, валявшиеся на улице»[6]. Это благоговение перед книгой (на пергаменте, на бумаге или на экране) можно назвать краеугольным камнем образованного общества. Ислам пошел еще дальше: Коран – не только одно из творений Божьих, но и один из атрибутов Бога, такой же как вездесущесть или сострадание.

Благодаря книгам ко мне приходил опыт. Когда впоследствии в жизни я сталкивался с событиями, обстоятельствами или персонажами, похожими на что-то, мною прочитанное, обычно это сопровождалось слегка неожиданным, но несколько разочаровывающим ощущением дежавю. Я чувствовал, что уже переживал происходящее в чужих словах, и давал этому имя. В одном из самых ранних еврейских философских текстов, написанном приблизительно в VI веке – Сефер Йецира – утверждается, что Бог создал мир тридцатью двумя путями мудрости. Эти пути мудрости – десять сфирот, или цифр, и двадцать две буквы[7]. Из сфирот были созданы все абстрактные понятия, а из двадцати двух букв – все истинно существующее в трех сферах космоса: мире, времени и человеческом теле. Вселенная, по иудейско-христианской традиции, представляет собой рукописную книгу, состоящую из букв и цифр. Ключ к пониманию Вселенной лежит в способности читать эти буквы и цифры и составлять новые комбинации, давая жизнь некой части этого колоссального текста, в подражание нашему Создателю. (Согласно легенде IV века, ученые-талмудисты Ханина и Хошайя однажды целую неделю изучали Сефер Йециру и в конце концов, найдя нужную комбинацию букв, создали трехлетнюю телку, которую впоследствии съели на обед.)

Мои книги были для меня переводами или толкованиями той величайшей Книги. Мигель де Унамуно в одном из сонетов говорит о том, что источник времени лежит в будущем; у меня чтение создавало впечатление, словно я плыву против течения, проживая то, что однажды прочел. На улице под окном было полным-полно каких-то зловредных людей, занимавшихся темными делишками. Пустыня, которая находилась неподалеку от нашего дома в Тель-Авиве, где я жил до шести лет, была восхитительным местом, ведь я знал, что в ее песках, как раз под асфальтовой дорогой, погребен Медный город[8]. Желе представляло собой таинственное вещество, о существовании которого я узнал из книг Энид Блайтон, – и когда я наконец попробовал настоящее желе, оказалось, что оно не идет ни в какое сравнение с той литературной амброзией. Я написал бабушке, жалуясь на какие-то мелкие обиды, и ждал, что она подарит мне восхитительную свободу, которую обретали книжные сироты, найдя давно потерянных родственников; но, вместо того чтобы спасти меня, она переслала письмо моим родителям, которые сочли мои жалобы забавными. Я верил в колдовство и был уверен, что однажды получу право загадать три желания – многочисленные сказки уже научили меня, как не потратить их зря. Я готовился к встречам с духами, со смертью и с говорящими животными, к участию в битвах, я составлял сложные планы путешествий на чудесные острова, где моим лучшим другом должен был стать Синдбад. И лишь много лет спустя, впервые коснувшись тела возлюбленной, я понял, что есть вещи, которые не способна описать даже литература.

Канадский эссеист Стэн Перски однажды сказал мне, что «у настоящего читателя миллион автобиографий», потому что в каждой новой книге мы находим что-то от нашей собственной жизни. «Если год за годом перечитывать „Гамлета“ и записывать свои впечатления, – писала Вирджиния Вулф, – получится, что мы записываем свою автобиографию, потому что с годами мы узнаем о жизни все больше, а Шекспир лишь комментирует то, что мы знаем»[9]. Я же воспринимаю это немного иначе. Если все книги являются автобиографиями, и такими они были с самого начала, значит, в моей жизни случалось то, о чем я раньше читал у Герберта Уэллса, в «Алисе в Стране чудес», в сентиментальном «Сердце» Эдмондо де Амичиса, в приключениях Бомбы, мальчика из джунглей. Сартр в своих мемуарах описывает похожие чувства. Сравнивая флору и фауну со страниц энциклопедии Larousse с их реальными двойниками, он обнаружил, что «в обезьянах зоологического сада было куда меньше обезьяньего, в людях из Люксембургского сада – куда меньше человечьего. Платоник в силу обстоятельств, я шел от знания к предмету: идея казалась мне материальней самой вещи, потому что первой давалась мне в руки и давалась как сама вещь. Мир впервые открылся мне через книги, разжеванный, классифицированный, разграфленный, осмысленный, но все-таки опасный»[10].

Чтение давало повод для уединения или, может быть, создавало ощущение уединения. В детстве, после того как в 1955-м мы переехали в Аргентину, я жил в отдельной части дома, где за мной присматривала няня. Тогда мне больше всего нравилось читать, задрав ноги, лежа на животе на полу в детской комнате. Потом самым безопасным и уютным местом для чтения стала кровать, туманная зона между сном и бодрствованием. Я никогда не чувствовал себя одиноким; более того, в тех редких случаях, когда я встречался с другими детьми, их игры и разговоры казались мне гораздо менее интересными, чем то, о чем я читал в книгах. Психолог Джеймс Хиллман считает, что те, кто в детстве много читал сказок, или те, кому их много читали, «находятся в лучшей форме, и прогноз для них более благоприятный, чем для тех, кому знакомство со сказками еще предстоит… Раннее знакомство с жизнью всегда перспективно». По Хиллману, первые опыты чтения становятся «чем-то, во что можно вжиться и что можно прожить; способом, с помощью которого душа может найти свое место в жизни»[11]. Именно поэтому я снова и снова возвращался к прочитанным книгам и буду возвращаться к ним еще.

Поскольку мой отец был дипломатом, нам приходилось много путешествовать; книги были моим домом, знакомым и уютным, где я мог спрятаться в любой момент, какой бы странной ни казалась мне новая комната и какими бы непонятными ни были голоса за дверью. Снова и снова я включал лампочку у изголовья, пока моя няня сидела за электрической вязальной машиной или храпела на соседней кровати, и пытался и поскорее дочитать книгу, и оттянуть момент окончательного расставания с ней, возвращаясь на несколько страниц назад, перечитывая особенно понравившиеся места, выискивая подробности, которые, как мне казалось, ускользнули от меня.

Я никогда и ни с кем не обсуждал прочитанное; желание поделиться пришло позже. В то время я был исключительно эгоцентричен и чувствовал себя в точности так, как сказано у Стивенсона:

Я – царь, и стоит захотеть:

Мне пчелы прилетают петь,

Ко мне стрижи летят[12].

Каждая книга была целым миром, и в этих мирах я пытался найти убежище. Я знал, что не способен придумывать такие прекрасные истории, как мои любимые авторы, и все же чувствовал, что мое мнение часто совпадает с их точкой зрения, и (говоря словами Монтеня) «плелся за ними в отдалении, бормоча: верно, верно»[13]. Позже я смог отделять себя от литературы; но в детстве, а порой и в юности самые фантастические истории, рассказанные мне книгами, я считал чистой правдой, такой же материальной, как материал, из которого была сделана сама книга. Вальтер Беньямин описывает нечто подобное. «Чем были для меня мои первые книги – чтобы вспомнить это, я сначала должен забыть все, что знаю о них. А все, что я о них знаю сегодня, несомненно, покоится на той готовности, с которой я открывался им тогда. И притом что ныне содержание, тема и предмет книги воспринимаются чем-то для нее внешним, в ту пору все это безраздельно принадлежало ей, будучи не более посторонним, чем кажутся сегодня число ее страниц или бумага. Мир, открывавшийся в книге, и сама она были абсолютно едины – неотделимы друг от друга никакой ценой. Потому содержание каждой книги, ее мир всегда были под рукой. Но по той же причине содержание книги и ее мир преображали каждую часть ее самой. Они горели в ней, сияли из нее, гнездились не только в переплете или картинках, но и в заголовках, буквицах, абзацах и колонках. Ты их не прочитывал, но жил в них, обитал между строк и, открывая их после перерыва, пугался, видя самого себя в том месте, где остановился»[14].

Позже, юношей, в огромной заброшенной библиотеке моего отца в Буэнос-Айресе (он поручил устройство библиотеки своей секретарше, и она закупила книги оптом, а потом отослала их в переплетную мастерскую, попросив подогнать под высоту полок, так что у многих книг верхушки страниц были обрезаны, а у некоторых даже не хватало верхних строк) я сделал еще одно открытие. В гигантской испанской энциклопедии «Espasa-Calpe» я искал статьи, которые, как мне казалось, имели какое-то отношение к сексу: «Мастурбация», «Пенис», «Вагина», «Сифилис», «Проституция». Я всегда был один в библиотеке, поскольку отец пользовался ею лишь в тех редких случаях, когда ему нужно было встретиться с кем-то дома, а не в офисе. Мне было двенадцать или тринадцать лет; я уютно устроился в одном из огромных кресел, погрузившись в чтение статьи о губительных последствиях гонореи, когда внезапно отец вошел в комнату и уселся за стол. На какое-то мгновение я до ужаса испугался, что сейчас отец узнает, что я читаю, но спустя секунду сообразил: никто – даже отец, сидевший всего в нескольких шагах от меня, – не может подобраться ко мне и узнать, о чем говорит книга, которую я держу в руках, если я сам этого не захочу. Это было тайное чудо, о котором знал я один. Я дочитывал статью о гонорее, испытывая скорее ликование, нежели шок. Позднее в той же библиотеке я завершил свое сексуальное образование, прочтя «Конформиста» Альберто Моравиа, «Проклятую» Ги де Кара, «Пейтон-плейс» Грейс Металиус, «Главную улицу» Синклера Льюиса и «Лолиту» Владимира Набокова.

Некая тайна была не только в самом процессе чтения, но и в том, как я решал, что именно буду читать, роясь на полках магазинов Тель-Авива, Кипра, Гармиш-Партенкирхена, Парижа и Буэнос-Айреса. Много раз я выбирал книги только по обложке. Были моменты, которые я помню даже сейчас: например, как я смотрел на украшенные виньетками суперобложки серии Rainbow Classics (издательство World Publishing Company, Кливленд, Огайо) и наслаждался скрытым под суперобложкой переплетом, и уносился вдаль вместе с Хансом Бринкером из «Серебряных коньков» (кстати, эта книга мне не понравилась, я ее так и не дочитал), «Маленькими женщинами» Луизы Олкотт и Гекльберри Финном. Все эти книжки предваряли предисловия Мэй Лэмбертон Беккер, озаглавленные «Как была написана эта книга», и я до сих пор считаю их образцовыми. «Холодным утром в сентябре 1880 года, когда в окна забарабанил ледяной шотландский дождь, Стивенсон пододвинул кресло поближе к огню и начал писать», – говорилось в предисловии мисс Беккер к «Острову сокровищ». Этот дождь и этот огонь сопровождали меня все время, пока я читал.

Помню витрину книжного магазина на Кипре, где останавливался на несколько дней наш корабль, полную разноцветных обложек книг о Нодди[15], и то, с каким удовольствием я воображал, что строю вместе с Нодди дом из нарисованных на обложке кирпичей. (Позже, ни чуточки не стесняясь, я наслаждался серией «Древо желаний» Энид Блайтон – тогда я еще не знал, что английские библиотекари считают эти книжки «сексистскими и снобистскими».) В Буэнос-Айресе я открыл для себя серию «Робин Гуд» в картонных обложках с портретом каждого героя черной краской на ярко-желтом фоне и прочел пиратских «Тигров Малайзии» Эмилио Сальгари, романы Жюля Верна и «Тайну Эдвина Друда» Диккенса. По-моему, я не читал краткое содержание на обложке, чтобы узнать, о чем книга; не знаю даже, печатали ли вообще краткое содержание на книгах моего детства.

Думаю, я читал по меньшей мере двумя способами. Были книги, которые я проглатывал целиком, затаив дыхание следил за развитием сюжета, легкомысленно пренебрегая подробностями, в ускоренном темпе переворачивая страницы, – так я читал Райдера Хаггарда, «Одиссею», Конан Дойла и Карла Мая, немецкого автора повестей о Диком Западе. Другие я читал очень медленно, перечитывая текст в поисках новых смыслов, наслаждаясь самим звуком слов и тем, что слова скрывали от меня, – тем, что, как я подозревал, было слишком ужасно или слишком прекрасно, чтобы оставаться на поверхности. К книгам этого типа – есть в них что-то от детективов – я относил Льюиса Кэрролла, Данте, Киплинга и Борхеса. Кроме того, я читал книги в соответствии с тем впечатлением, которое складывалось у меня еще до прочтения (со слов автора, издателя или другого читателя). В двенадцать я прочел чеховскую «Охоту» в серии детективов и уверился в том, что Чехов – русский писатель, специализирующийся на триллерах. Впоследствии «Даму с собачкой» я воспринял как произведение, вышедшее из-под пера конкурента Конан Дойла, – и наслаждался, хотя и счел интригу довольно прозрачной. Точно так же Сэмюэл Батлер рассказывает о неком Уильяме Сефтоне Мурхаузе, который «воображал, что был обращен в христианство «Анатомией меланхолии» Роберта Бертона, – он перепутал ее с «Аналогией» Батлера[16], которую ему посоветовал прочесть друг. Это его «очень удивило»[17]. В рассказе «Пьер Менар, автор Дон Кихота», Борхес предполагал, что если прочесть «О подражании Христу» Фомы Кемпийского как произведение, написанное Джеймсом Джойсом, это «внесло бы заметную новизну в тонкие духовные наставления»[18].

Еще Спиноза в «Богословско-политическом трактате», выпущенном в 1650 году (объявленном Римской католической церковью книгой, «состряпанной в аду вероотступниками и самим дьяволом»), замечал: «Весьма часто случается, что мы читаем в разных книгах схожие рассказы, о которых выносим совершенно разное суждение вследствие разных мнений, которые мы имеем о писателях. Я читал некогда, будто человек, имя которому было Неистовый Роланд, имел обыкновение путешествовать по воздуху на каком-то крылатом чудовище и перелетал куда только хотел, будто он один убивал множество людей и гигантов, и другие фантазии подобного же рода, которые с точки зрения разума совершенно непонятны. Подобную же историю я читал у Овидия о Персее и, наконец, еще одну – в Книге Судей о Самсоне, который один, и к тому же безоружный, убил тысячи, и об Илии, который летал по воздуху и наконец поднялся на небо на огненных конях и колеснице. Эти истории очень схожи, однако далеко не схожее суждение мы делаем о каждой: первая стремится развлечь, вторая повествует о политических, третья – о священных событиях»[19]. Я тоже долгое время считал, что каждая книга должна выполнять определенное назначение, и ожидал, к примеру, что «Путешествие пилигрима» Джона Беньяна будет поучать, поскольку мне говорили, что это религиозная аллегория, – как если бы я мог слышать, что́ происходило в голове у автора в момент написаниякниги, и получить доказательство того, что автор говорил правду. Надо сказать, опыт и здравый смысл, несмотря ни на что, до сих пор не до конца излечили меня от этого суеверия.

Иногда книги становились талисманами: двухтомник «Тристрама Шенди», пингвиновское издание романа Николаса Блейка «Чудовище должно умереть», потрепанный томик комментированной «Алисы» Мартина Гарднера, который я купил (потратив все карманные деньги, выданные мне на месяц) у какого-то сомнительного книготорговца. Эти книги я читал с особой нежностью и хранил для особых моментов. Фома Кемпийский просил своих учеников «брать книгу в руки, как Симеон Праведник брал младенца Христа, чтобы понянчить и поцеловать Его. Закончив же читать, закрой книгу и вознеси хвалу за каждое слово, сошедшее с уст Божьих; ибо на поле Господа нашего нашел ты спрятанное сокровище». И святой Бенедикт, писавший в те времена, когда книг было сравнительно мало и стоили они дорого, велел своим монахам «по возможности… держать книгу левой рукой, обернув рукавом туники, положив ее себе на колени; правая же рука пусть служит для переворачивания страниц». Конечно, я не так тщательно соблюдал ритуалы, но все же в процессе чтения была некая тайная торжественность, которую я ощущаю по сей день.

Я хотел жить среди книг. В 1964-м, когда мне было шестнадцать, я начал подрабатывать после школы в «Пигмалионе», одном из трех англо-германских книжных магазинов Буэнос-Айреса. Владелицей магазина была Лили Лебах, еврейка из Германии, которая в конце тридцатых годов бежала от нацистов. В мои обязанности входило ежедневно вытирать пыль со всех до единой книг, находившихся в магазине – Лили полагала (и вполне справедливо), что таким образом я быстро изучу ассортимент и буду точно знать, где какая книга стоит. К несчастью, большинство книг слишком сильно искушали меня; они требовали, чтобы я взял их в руки, открыл и просмотрел – иногда этого бывало недостаточно. Несколько раз я крал самые соблазнительные книги; я уносил их домой в кармане куртки, потому что мне было мало попросту прочитать их; я должен был обладать ими, называть их своими. Романистка Джамайка Кинкейд, признаваясь, что в детстве воровала книги из библиотеки в Антигуа, объясняла, что не собиралась их красть: «…просто после того, как я прочитывала книгу, я уже не могла помыслить о разлуке с нею»[20].

Я слишком быстро обнаружил, что мы читаем не просто «Преступление и наказание» или «Дерево растет в Бруклине»[21]. Мы читаем определенное издание, определенный экземпляр, со всеми шероховатостями бумаги, с особым запахом, с высохшей слезинкой на странице 72 и следом от чашки кофе в правом верхнем углу обложки. Эпистемологический закон чтения, выведенный еще во II веке и утверждающий, что более поздний текст всегда замещает предшествующий, в моем случае работал редко. В раннем Средневековье писцы часто «исправляли» ошибки в текстах, которые они переписывали, таким образом «улучшая» их; что касается меня, то издание, в котором я читал книгу в первый раз, становилось editio princeps[22], и все остальные я впоследствии срав-нивал с ним. Книгопечатание создает иллюзию, что все читатели «Дон Кихота» читали одну и ту же книгу. Но я и сегодня ощущаю это так, словно книгопечатание не было изобретено, и каждый экземпляр книги является уникальным.

Наконец никто не станет спорить с тем, что некоторые книги обязаны своими характерными особенностями отдельным читателям. Любая книга содержит в себе историю предыдущих прочтений – другими словами, каждый читатель находится под впечатлением от того, что, как ему кажется, происходило с книгой раньше. В моем подержанном экземпляре автобиографии Киплинга «Кое-что о себе», который я купил в Буэнос-Айресе, на форзаце было записано от руки стихотворение, датированное днем смерти Киплинга. Был ли неизвестный поэт страстным империалистом или поклонником киплинговской прозы, сумевшим разглядеть художника за налетом шовинизма? Мой воображаемый предшественник оказал на меня сильнейшее влияние, потому что во время чтения я постоянно находился в диалоге с ним или с ней. Книга приносит читателю собственную историю.

Мисс Лебах наверняка знала, что ее подчиненные таскают книжки, но, как я подозреваю, потворствовала преступлению, пока мы не переходили допустимые пределы. Один или два раза, увидев меня погруженным в только что прибывшую книгу, она попросту приказывала заняться работой, а книгу взять домой и прочесть в свободное время. В ее магазине ко мне в руки попали восхитительные книги: «Иосиф и его братья» Томаса Манна, «Герцог» Сола Беллоу, «Гном» Пера Лагерквиста, «Девять рассказов» Сэлинджера, «Смерть Вергилия» Броха, «Зеленое дитя» Герберта Рида, «Самопознание Дзено» Итало Звево, стихи Рильке, Дилана Томаса, Эмили Дикинсон, Джерарда Мэнли Хопкинса, египетская любовная лирика в переводе Эзры Паунда и эпос о Гильгамеше.

Однажды вечером в наш магазин зашел Хорхе Луис Борхес в сопровождении своей восьмидесятивосьмилетней матери. Он был знаменит, но я прочел всего несколько его стихотворений и рассказов и не испытывал особого восторга. Борхес почти совершенно ослеп. Он отказывался пользоваться палкой и протягивал к полкам руки, как будто его пальцы способны были видеть заглавия. Он искал книги, которые могли бы помочь ему в изучении англосаксонского, его последней страсти, и мы предложили ему словарь Скита и «Битву при Мэлдоне»[23] с комментариями. Мать Борхеса начала терять терпение. «О Хорхе, – сказала она, – не знаю, зачем ты тратишь время на англосаксонский, вместо того чтобы выучить что-нибудь полезное, вроде латыни или греческого!» В конце концов он повернулся ко мне и попросил несколько книг. Некоторые я нашел, другие записал, и, уже собираясь уходить, он спросил, сильно ли я занят вечерами, – он нуждается (это он произнес очень виновато) в ком-то, кто мог бы читать ему, потому что его мать быстро устает. Я согласился.

Следующие два года по вечерам, а если мог пропустить школу, то и по утрам, я читал Борхесу, как делали многие другие счастливчики и случайные знакомые. Ритуал был один и тот же. Игнорируя лифт, я поднимался пешком по лестнице (очень похожей на ту, по которой поднимался однажды Борхес с новеньким томиком «Сказок 1001 ночи»; он не заметил открытого окна и сильно поранился, рана воспалилась, у него начался бред, и казалось, он сходит с ума), звонил, и горничная провожала меня через занавешенную дверь в маленькую гостиную, где с протянутой для приветствия мягкой рукой уже встречал меня Борхес. Не было никаких предварительных разговоров; он усаживался на кушетку, я занимал свое место в кресле, и, слегка задыхаясь, он предлагал программу на вечер. «Ну что, не взяться ли нам сегодня за Киплинга? А?» Разумеется, он не ожидал ответа.

В этой гостиной, под гравюрой Пиранези с изображением римских развалин, я читал Киплинга, Стивенсона, Генри Джеймса, несколько статей из немецкой энциклопедии Брокгауза, стихи Дж. Марино, Энрике Банчса, Гейне (правда, последние он знал наизусть, и едва я успевал начать чтение, как его запинающийся голос вмешивался и продолжал по памяти; причем запинался он только в ритме, не в словах, которые знал назубок). Большинство авторов я раньше не читал, так что наш ритуал получался очень любопытным: я открывал для себя текст, читая его вслух, а Борхес использовал уши, как другие читатели используют глаза, чтобы разыскать на странице слово, предложение или абзац, которые подтвердят его воспоминания. Во время чтения он часто прерывал меня, комментируя услышанное, с тем чтобы (как я думаю) заострить на чем-то свое внимание.

Так, например, остановив меня после совершенно уморительной, по его мнению, фразы из «Клуба самоубийц» Стивенсона («Полковник Джеральдин был одет и загримирован под рыцаря прессы в несколько стесненных обстоятельствах»[24] – «Как человек может быть одет подобным образом? Как ты думаешь, что имел в виду Стивенсон, учитывая, что он всегда невероятно точен? А?»), он перешел к анализу стилистического приема, при котором кто-то или что-то характеризуются с помощью образов, кажущихся точными, но на самом деле вынуждающих читателя делать собственные заключения. Он и его друг Адольфо Биой Касарес обыграли эту идею в произведении, состоящем из девяти слов: «Кто-то поднимается по лестнице в темноте: топ-топ-топ».

Когда я читал Борхесу рассказ Киплинга «За оградой», он прервал меня после сцены, в которой индийская вдова отправляет возлюбленному послание, составленное из разных предметов. Он отметил поэтическую достоверность этого и размышлял вслух, сам ли Киплинг изобрел этот точный и емкий символический язык[25]. Потом, как будто покопавшись в мысленной библиотеке, он сравнил его с «философским языком» Джона Уилкинса, в котором каждое слово является собственным определением. Наример, Борхес заметил, что слово «лосось» ничего не говорит нам об объекте, который обозначает; а «zana», соответствующее слово языка Уилкинса, означает «чешуйчатая речная рыба с красноватым мясом»[26]: причем «z» – это рыба, «za» – это речная рыба, «zan» – это чешуйчатая речная рыба и «zana» – чешуйчатая речная рыба с красноватым мясом. Когда я читал Борхесу, мне постоянно приходилось мысленно переставлять мои собственные книги; в тот вечер Киплинг и Уилкинс стояли на одной и той же воображаемой полке.

В другой раз (никак не могу вспомнить, что именно я тогда читал) он начал составлять импровизированную антологию неудачных строк знаменитых авторов, куда вошли Китс («The owl, for all his feathers, was a-cold» – «Взъерошил перья филин под ветлой»[27]), Шекспир («O my prophetic soul! My uncle!» – «О вещая моя душа! Мой дядя?»[28]; Борхес считал, что слово «дядя» непоэтично и совершенно не подходит Гамлету – он бы предпочел: «Брат моего отца!» или: «Материна родня!»), Уэбстер («We are merely the stars’ tennis-balls» – «Мы – теннисные мячики небес»[29]) из «Герцогини Мальфи» и последние строки Мильтона из «Возвращенного Рая» – «…he unobserv’d / Home to his Mother’s house private return’d» – «…и вскоре Он / Под материнский воротился кров»[30], – которые (с точки зрения Борхеса) превращали Христа в английского джентльмена в котелке, зашедшего к своей матушке на чашку чая.

Иногда он использовал чтение в собственном творчестве. Призрачный тигр из рассказа Киплинга «Барабанщики „Передового-тылового“», который мы прочли незадолго до Рождества, вдохновил его на один из последних рассказов, «Синие тигры»; «Два отражения в пруду» Джованни Папини привели к появлению «24 августа 1982 года» – тогда эта дата еще относилась к будущему; раздражение, которое вызывал у него Лавкрафт (его рассказы мы начинали и бросали читать десятки раз), привело к возникновению «исправленной» версии одного рассказа Лавкрафта – она появилась в «Сообщении Броуди». Часто он просил меня что-нибудь записать на форзаце книги, которую мы читали, – ссылку на нужную главу или какую-то мысль. Я не знаю, как он это использовал, но привычку писать о книгах на их страницах перенял.

У Ивлина Во есть рассказ, в котором человек, спасший другого в дебрях амазонских джунглей, заставляет спасенного до конца жизни вслух читать ему Диккенса[31]. Чтение Борхесу я никогда не воспринимал как простое исполнение долга; наоборот, это было нечто вроде приятной зависимости. Я восхищался даже не текстами, которые он заставлял меня открывать заново (многие из них в конце концов стали и моими любимыми), а его комментариями, которые блистали обширнейшей, но совершенно не навязчивой эрудицией, были очень смешными, иногда жестокими и почти всегда непреложными. Я чувствовал себя счастливым владельцем уникального, тщательно прокомментированного издания, составленного лично для меня. Разумеется, все было не так; я (как и многие другие) был просто его блокнотом, памяткой, необходимой слепому человеку, чтобы приводить в порядок мысли. И я с готовностью позволял использовать себя таким образом.

До встречи с Борхесом я читал про себя или другие читали мне вслух выбранные мною книги. Чтение вслух старому слепому человеку открыло много нового, ведь, несмотря на то что мне удавалось, хотя и не без труда, контролировать темп и тон чтения, именно Борхес, слушатель, обладал властью над текстом. Я был водителем, но местность, по которой мы ехали, принадлежала пассажиру, у которого не было иной задачи, кроме как разгадать тайну расстилающейся за окнами земли. Борхес выбирал книгу, Борхес останавливал меня или просил продолжить, Борхес прерывал чтение, чтобы что-то прокомментировать, Борхес позволял словам приходить к нему. Я был невидим.

Я быстро понял: чтение имеет накопительный эффект, который нарастает в геометрической прогрессии: каждый новый текст оценивается в соответствии с тем, что автор прочел раньше. Я стал делать предположения относительно текстов, которые выбирал для меня Борхес: проза Киплинга будет высокопарной, Стивенсона – ребяческой, Джойса – непонятной, но очень скоро предубеждения уступили место опыту. Открыв для себя один сюжет, я переходил к другому, уже обогащенному воспоминаниями о реакции Борхеса и моей собственной. Процесс чтения никогда не подчинялся общепринятым законам течения времени. К примеру, чтение вслух какого-либо текста, который я уже читал самостоятельно, меняло сложившееся у меня представление о нем; расширяло и по-новому заполняло мои воспоминания, заставляя почувствовать то, чего я не сумел почувствовать под влиянием Борхеса. «Есть люди, которые, читая книгу, вспоминают, сравнивают и вызывают в себе эмоции, родившиеся раньше, во время чтения других книг, – замечает аргентинский писатель Эсекьель Мартинес Эстрада. – И это, на мой взгляд, один из самых изысканных видов адюльтера»[32]. Борхес не верил в систематизированные библиографии и поощрял при чтении такие адюльтеры.

Помимо Борхеса, я иногда узнавал новые названия от друзей, учителей или из рецензий, но по большей части все мои встречи с книгами были делом случая, как встречи тех незнакомцев из пятнадцатого круга Дантова ада, которые «как в новолунье… в поздний час, / Друг друга озирают втихомолку»[33] и внезапно, реагируя на слово, жест или взгляд, испытывают непреодолимое влечение.

Сначала я расставлял книги строго в алфавитном порядке по фамилии автора. Потом начал разделять их по жанрам: романы, эссе, пьесы, поэмы. Позже стал группировать книги по языку, а когда часто находился вне дома и вынужден был довольствоваться несколькими экземплярами, делил их на те, что я вряд ли когда-нибудь стану читать, на те, которые я читаю постоянно, и на те, которые надеюсь прочитать в ближайшем будущем. Иногда моя библиотека подчинялась странным законам, порожденным сложными ассоциациями. Испанский романист Хорхе Семпрун хранит «Лотту в Веймаре» Томаса Манна среди книг о Бухенвальде, концентрационном лагере, в котором он сидел, потому что роман открывается сценой в веймарском отеле «Слон», куда Семпруна привезли после освобождения[34]. Когда-то я думал, что было бы интересно попытаться составить историю литературы, базируясь на этих принципах, и найти, к примеру, связи между Аристотелем, Оденом, Джейн Остин и Марселем Эме (из моего алфавитного списка) или между Честертоном, Сильвией Таусенд Уорнер, Борхесом, апостолом Иоанном и Льюисом Кэрроллом (которых я чаще всего перечитываю). Мне казалось, что литература, которую преподают в школах – где ищут связи между Сервантесом и Лопе де Вегой на том основании, что они жили в одном столетии, и где считается шедевром «Платеро и я» Хуана Рамона Хименеса (прихотливая сказка о привязанности поэта к ослику), – ничуть не лучше той подборки, которую мог бы сделать я сам, базируясь лишь на открытиях, сделанных в процессе чтения, и на размерах моих книжных шкафов. История литературы, какой она предстает в школьных учебниках и общественных библиотеках, на мой взгляд, – просто история чтения, безусловно более полная, чем моя собственная, но ничуть не менее зависимая от случая.

За год до того, как я окончил школу, в 1966 году, когда к власти пришла военная хунта генерала Онгании, я открыл для себя еще одну систему, по которой можно сортировать книги. Определенные книги и определенные авторы считались коммунистическими и помещались в особый список. Во время постоянных полицейских облав в барах, кафе, на автобусных остановках и просто на улицах отсутствие подозрительных книг имело такое же значение, как наличие нужных документов. Запрещенные авторы – Пабло Неруда, Джером Дэвид Сэлинджер, Максим Горький, Гарольд Пинтер – формировали собственную историю литературы, поскольку связь между ними была видна лишь острому глазу цензора.

Но не только тоталитарная власть боится чтения. Читателей недолюбливают в раздевалках и на школьных дворах, в тюрьмах и государственных учреждениях. Почти везде сообщество читателей имеет сомнительную репутацию из-за своего высокого авторитета и кажущейся силы. Что-то в особых отношениях между читателем и книгой кажется мудрым и плодотворным, но, с другой стороны, они подразумевают некую исключительность, возможно, из-за того, что образ человека, забившегося в уголок, безразличного к мирским соблазнам, предполагает непробиваемое стремление к уединению, себялюбие и некую тайну. («Ступай жить!» – говорила моя мать, когда видела меня за книгой, как будто это занятие противоречило ее представлениям о том, что называется жизнью.) Всеобщий страх перед тем, что читатель может найти на страницах книги, сродни тому вечному ужасу, который испытывают мужчины перед сокровенным в женском теле или простые люди перед тем, что делают в темноте за закрытыми дверями ведьмы и колдуны. Согласно Вергилию, Врата Ложных Упований сделаны из слоновой кости; Сен-Бёв считает, что башня читателя сделана из того же материала.

Борхес как-то рассказывал, что на одной из демонстраций, организованной правительством Перона в 1950 году против инакомыслящих интеллектуалов, демонстранты скандировали: «Да – ботинкам, нет – книжкам!» Возражение «да – ботинкам, да – книжкам» никого бы не убедило. Реальность – жестокая, очевидная реальность – неизбежно должна была столкнуться с вымышленным миром книг. По этой причине и всё с большим успехом власти повсеместно старались усугубить искусственно созданный раскол между чтением и реальной жизнью. Народным режимам нужно, чтобы мы потеряли память, и потому они называют книги бесполезной роскошью; тоталитарным режимам нужно, чтобы мы не думали, и потому они запрещают, уничтожают книги и вводят цензуру; и тем и другим нужно превратить нас в глупцов, которые будут спокойно воспринимать свою деградацию, и потому они предпочитают поощрять потребление бессмыслицы. В таких обстоятельствах у читателей не остается иного выхода, кроме как поднять восстание.

И вот я самонадеянно перехожу от собственной читательской истории к истории самого процесса чтения. Или, скорее, к истории о чтении – состоящей из разных личных обстоятельств, – наверняка это будет всего лишь одна из возможных историй, какой бы бесстрастной она ни была. Возможно, в конце концов, история чтения – это история читателей. Даже началась она случайно. В рецензии на книгу об истории математики, выпущенную в середине тридцатых годов, Борхес написал, что у нее есть один «неприятный недостаток: хронологический порядок событий никак не сочетается с естественным и логическим их порядком. Определение элементов теории часто происходит в последнюю очередь, практика предшествует теории, для неподготовленного читателя труды первых математиков менее понятны, чем работы их современных коллег»[35]. Почти то же можно сказать и об истории чтения. Ее хронология не может совпадать с хронологией политической истории. Шумерский писец, для которого чтение было ценнейшей привилегией, куда более остро чувствовал свою ответственность, чем читатели современного Нью-Йорка или Сантьяго, поскольку от его личной интерпретации зависело, как поймут люди статью законов или счет. Теория чтения позднего Средневековья, определявшая, когда и как следует читать, и разделявшая тексты на те, которые должно читать вслух, и те, которые читают только про себя, была гораздо четче сформулирована, чем аналогичная теория, принятая в конце XIX века в Вене или в Англии эпохи короля Эдуарда. История чтения не должна совпадать и с историей литературной критики; сомнения, выраженные мистиком XIX века Анной Катариной Эммерих (о том, что печатный текст никогда не сможет сравниться с ее личным жизненным опытом[36]), на две тысячи лет раньше гораздо четче изложил Сократ (который считал книги помехой для обучения)[37], а в наше время – немецкий литератор Ханс Магнус Энценсбергер (который защищал неграмотность и призывал вернуться к изначальной креативности устного народного творчества)[38]. Эту точку зрения среди прочих опровергает американский эссеист Алан Блум[39]; а его – что за восхитительный анахронизм! – дополняет и углубляет Чарльз Ламб, который еще в 1833 году признавался, что любит блуждать «по мыслям других людей». «Если я не иду, – говорил он, – я читаю; я не могу сидеть и думать. Книги думают за меня»[40]. История чтения не сочетается и с хронологией истории литературы, потому что часто автор начинает свою жизнь в литературе не благодаря первой книжке, а благодаря будущим читателям: маркиз де Сад был спасен из пыльного чулана порнографической литературы, где его книги провели более 150 лет, библиофилом Морисом Гейне и французскими сюрреалистами; Уильям Блейк, о котором никто ничего не слышал более двух веков, в наше время заново родился благодаря сэру Джеффри Кейнсу и Нортропу Фраю – именно благодаря им его произведения стоят теперь в учебном плане любого колледжа.

Говорят, сегодняшним читателям грозит вымирание, и потому мы должны наконец узнать, что же такое чтение. Наше будущее – будущее истории чтения – анализировали Блаженный Августин, который пытался определить разницу между текстом задуманным и текстом, произнесенным вслух; Данте, который задавался вопросом, есть ли пределы у способности читателя к толкованию текста; Мурасаки Сикибу, которая ратовала за самостоятельный выбор порядка чтения; Плиний, изучавший сам процесс чтения и связи между писателем, который читает, и читателем, который пишет; шумерские писцы, которые наделяли акт чтения политической силой; первые создатели книг, которые сочли чтение свитков (похожее на тот способ, что сегодня мы используем в наших компьютерах) слишком неуклюжим и ограничивающим и вместо этого дали нам возможность листать страницы и делать заметки на полях. Прошлое этой истории перед нами, и на последней странице грозным предупреждением стоит будущее, описанное Реем Бредбери в повести «451 по Фаренгейту», когда книги хранили в памяти, а не на бумаге.

Как и сам процесс чтения, его история с легкостью переносится в наше время – ко мне, к моему читательскому опыту, – а потом возвращается назад, к далеким страницам прошлого. Она пропускает главы, пролистывает, выбирает, перечитывает, отказывается идти общепринятым путем. Парадоксально, но страх, который противопоставляет чтение обычной жизни, который заставлял мою мать отбирать у меня книгу и гнать на улицу, распознает грустную правду: «Вы не можете заново начать жизнь, эту поездку в одну сторону, после того, как она закончится, – пишет турецкий новеллист Орхан Памук в книге «Белая крепость», – но если у вас в руках книга, какой бы трудной для понимания она ни была, после того, как вы закончите ее, вы сможете, если захотите, вернуться назад, к началу, и перечитать ее заново, понять все сложные места и таким образом понять и саму жизнь»[41].

Процессы чтения

Читать – значит познавать только что возникшее.

Итало Калвино.

«Если однажды зимней ночью путник». 1979

Чтение теней

В 1984 году в Сирии, в городе Телль-Брак, были найдены две маленькие прямоугольные глиняные таблички, датируемые IV тысячелетием до нашей эры. Я видел их за год до войны в Заливе под стеклом в скромной витрине Археологического музея Багдада. С виду они ничем особо не примечательны; небольшая выемка сверху и схематическое изображение животного в центре. Одно из этих животных – скорее всего, коза, а другое – овца. Археологи считают, что выемка обозначает крошечную цифру 10. Вся наша история начинается с этих двух скромных табличек[42]. Они – если только война пощадила их – являются древнейшими дошедшими до нас образцами письменности[43].

В этих табличках есть что-то глубоко трогательное. Возможно, когда мы смотрим на эти кусочки глины, унесенные рекой, которой больше не существует, на тонкие линии, изображающие животных, обратившихся в прах тысячи и тысячи лет назад, у нас в голове звучит некий голос: «Здесь было десять коз», «Здесь было десять овец» – так говорил заботливый скотовод в те дни, когда пустыня была еще зеленой. Просто взглянув на таблички, мы продлили память о начале времен, сохранили мысль, автора которой давно нет, и стали участниками акта творения, которому не будет конца, пока то, что написано, будут видеть, расшифровывать, читать[44].

Как и мой неизвестный шумерский предок, читавший эти таблички в тот непостижимо далекий вечер, я тоже читаю, здесь, в своей комнате, хотя нас разделяют моря и столетия. Сидя за столом, подперев подбородок руками, абстрагировавшись на некоторое время от яркого света и звуков, несущихся с улицы, я смотрю, слушаю, постигаю (впрочем, все эти слова не способны описать то, что происходит со мной) сюжет, описание, тему. Ничто не движется, кроме моих глаз и руки, которой я время от времени переворачиваю страницы, и, покуда я читаю, нечто, не вполне подходящее под определение «текст», раскрывается, разрастается и пускает корни. Но как это происходит?

Чтение начинается с глаз.

«Острейшее из наших чувств – зрение», – писал Цицерон, отмечая, что мы лучше запоминаем текст, когда видим его, а не когда слышим[45]. Блаженный Августин прославлял (а потом осуждал) глаза как окно в мир[46], а святой Фома Аквинский называл зрение «величайшим из чувств, благодаря которому мы получаем знания»[47]. Это понятно любому читателю: мы воспринимаем буквы благодаря зрению. Но какая алхимия делает буквы пригодными для понимания словами? Что происходит внутри нас, когда перед нами оказывается текст? Как видимое – «вещества», поставляемые глазами в нашу внутреннюю лабораторию, цвета и формы предметов и букв – становится читаемым? И что, наконец, представляет собой процесс, который мы называем чтением?

В пятом столетии до нашей эры Эмпедокл описывал глаз как порождение богини Афродиты:

Так и огонь изначальный, – что в глаза покровах и тканях.

Тонких, искусно насквозь пробуравленных в виде воронок,

Замкнут, – за круглым зрачком с той поры стал скрываться,

Ткани удерживать стали наплыв обтекающей влаги,

Доступ огню открывая наружу, поскольку он тоньше[48].

Более века спустя Эпикур вообразил, что этот огонь – не что иное, как некие оттиски предметов, которые проникают в наши глаза и наш разум, словно неутихающий дождь, вливая в нас все качества объекта[49]. Евклид, современник Эпикура, проповедовал противоположную теорию: это глаза наблюдателя испускают некие лучи, позволяющие ему постигать окружающее[50]. Обе теории страдали от внутренних противоречий. Например, в случае первой, так называемой теории «интромиссии», неясно, как оттиск атомов, исходящий от большого объекта – слона или горы Олимп, – может уместиться в таком небольшом предмете, как человеческий глаз? А что касается теории «экстрамиссии», то что это за луч, способный всего за доли секунды достичь далеких звезд, которые мы видим каждую ночь?

За несколько десятилетий до этого Аристотель предложил другую теорию. Предвосхищая и поправляя Эпикура, он утверждал, что свойства видимого предмета – а вовсе не оттиск атомов – проходят через воздух (или какой-то иной проводник) к глазу наблюдателя, так что тот воспринимает не истинные, а сравнительные размер и форму предмета. Человеческий глаз, по Аристотелю, подобно хамелеону, принимает форму и цвет наблюдаемого объекта и через свои «соки» передает полученную информацию всемогущим внутренностям (splanchna[51]) – конгломерату органов, куда входили сердце, печень, легкие, мочевой пузырь и кровеносные сосуды, – управлявшим движениями и чувствами человека[52].

Через шесть столетий греческий врач Гален предложил четвертое решение, отвергающее идею Эпикура и согласующееся с мнением Евклида. Гален предположил, что «зрительный дух», рождающийся в мозгу, проходит сквозь глаз через зрительный нерв и выходит наружу. После этого сам воздух обретает способность к восприятию и оценивает свойства объектов, как бы далеко они ни находились. Эти свойства через глаз передаются в мозг и через спинной мозг сообщаются нервам, отвечающим за движение и чувства. Аристотель считал смотрящего пассивным существом, получающим обозреваемый им предмет через воздух, который затем передается в сердце – средоточие всех чувств, включая зрение. По Галену же, смотрящему, воспринимающему разумный воздух, принадлежит деятельная роль, а то, благодаря чему мы видим, находится глубоко в мозгу.

Средневековые ученые, для которых Гален и Аристотель были первоисточником научных познаний, в основном считали, что между этими двумя теориями существует иерархическая связь. Они не занимались выяснением того, какая теория вернее; важно было лишь получить из обеих информацию о том, как разные части человеческого тела воспринимают окружающий мир – и как они связаны друг с другом. Итальянский врач XIV века Джентиле да Фолиньо писал, что выяснение этого вопроса было «таким же важным шагом для медицины, как изучение алфавита для чтения»[53], и напоминал, что Блаженный Августин, как и многие другие ранние отцы Церкви, тщательно занимался этим вопросом. Блаженный Августин полагал, что сердце и мозг действуют как пастухи чувств, хранящихся в нашей памяти, и использовал глагол colligere (означающий одновременно «собирать» и «складывать»), чтобы описать, как эти впечатления собираются из разных уголков памяти и «изгоняются с насиженных мест, ибо нет другого места, куда они могли бы пойти»[54].

Память – лишь одна из функций, которая выиграла от этого союза чувств. В Средние века общепринятой считалась точка зрения, согласно которой (как предполагал Гален) вид, звук, запах, вкус и прикосновение поступают в общее хранилище чувств, расположенное в мозгу, в область, которую иногда называют «здравый смысл», из которой происходит не только память, но также знания, фантазия и сны. Эта область, в свою очередь, была соединена с аристотелевской «splanchna», – средневековые ученые считали, что это просто-напросто сердце, средоточие всех чувств. Считалось, что чувства связаны с мозгом, телом же управляет сердце[55]. В немецком манускрипте конца XV века содержится трактат Аристотеля о логике и натурфилософии с нарисованой человеческой головой – глаза и рот открыты, ноздри раздуты, одно ухо тщательно обведено. Внутри мозга обозначены пять концентрических кругов, идущих слева направо: главный участок здравого смысла и за ним участки воображения, фантазии, мышления и памяти. Как указано в прилагаемом глоссарии, кружок здравого смысла связан еще и с сердцем, также изображенным на картинке. Эта диаграмма – типичный образец того, как представляли себе процесс восприятия в Средние века, с одним небольшим добавлением: хотя на иллюстрации это не показано, большинство ученых того времени (вслед за Галеном) считали, что основу мозга составляет «непостижимая сеть» – rete mirabile – маленьких сосудов, которые действуют в качестве каналов коммуникации, когда мозга достигает нечто, требующее определения. Эти rete mirable видны на рисунке мозга, который сделал Леонардо да Винчи приблизительно в 1508 году, четко выделив в отдельные желудочки и приписав разным частям мозга различные мыслительные функции. Согласно Леонардо, «senso commune [common sense, здравый смысл] – это то, что оценивает впечатления, полученные от других чувств… и он расположен в самом центре головы, между impresiva [центр впечатлений] и memoria [центр памяти]. Окружающие объекты передают свои образы чувствам, а чувства передают их дальше, в impresiva. Центр impresiva переправляет их в senso commune и, уже оттуда образы уходят в память, где закрепляются довольно прочно, в зависимости от значимости воспринимаемого объекта»[56]. Во времена Леонардо человеческий мозг считался чем-товроде небольшой лаборатории, в которой материал, собранный глазами, ушами и другими органами восприятия, превращается во «впечатления», попадает в центр здравого смысла и потом переводится в один из разделов мозга – как, например, память – под влиянием сердца. Именно таким образом металл черных букв (воспользуемся алхимической метафорой) становится золотом знания.

Но один фундаментальный вопрос оставался нерешенным: это мы, читатели, забираем буквы со страницы, как утверждали Евклид и Гален? Или это буквы достигают наших чувств, как полагали Эпикур и Аристотель? Леонардо и его современники могли найти ответ (или подсказки, способные вывести на него) в сделанном в XIII веке переводе книги, написанной двумястами годами раньше (иногда в мире науки события развиваются очень медленно) в Египте ученым из Басры по имени аль-Хасан ибн аль-Хайсам, известным на Западе под именем Альхазен.

В XI веке Египет процветал под властью Фатимидов, черпая свои богатства из плодородной долины Нила и из торговли с соседями по Средиземноморью, его пустынные границы защищали армии наемников – берберов, суданцев и турков. Благодаря международной торговле и участию наемников в боевых действиях Египет при Фатимидах стал поистине космополитическим государством[57]. В 1004 году калиф аль-Хаким (он пришел к власти в одиннадцатилетнем возрасте и таинственным образом исчез во время прогулки двадцать пять лет спустя) по образцу доисламистских организаций основал в Каире большую академию – Дар аль Ильм, или Дом Науки. Он передал в дар народу собственную коллекцию манускриптов и постановил, что «все могут приходить сюда, чтобы читать, переводить и получать наставления»[58]. Народ прощал аль-Хакиму его эксцентричное поведение – он, например, запретил играть в шахматы и продавать рыбу без чешуи – и чудовищную кровожадность за достижения правителя[59]. Он хотел превратить Каир Фатимидов не только в символический центр политической власти, но и в столицу науки и искусства. С этой целью он пригласил ко двору множество знаменитых астрономов и математиков, среди которых был и аль-Хайсам. Официально аль-Хайсаму было поручено найти способ управлять течением Нила. Этим он и занимался, без особого, впрочем, успеха, а кроме того, посвящал свои дни работе над пояснениями к астрономическим теориям Птолемея (правда, его враги утверждали, что это скорее не пояснения, а внесение новых неясностей), а по ночам писал грандиозный труд по оптике, который его и прославил.

По теории аль-Хайсама, восприятие внешнего мира требует некого умозаключения, которое мы можем сделать благодаря своей способности к суждениям. Разрабатывая эту теорию, аль-Хайсам использовал постулат Аристотеля о том, что свойства видимого сообщаются глазу посредством воздуха, и поддержал его точными физическими, математическими и психологическими объяснениями[60]. Но что более важно, аль-Хайсам разделял «чистые чувства» и «восприятие»: первые возникают невольно – например, когда я вижу свет за окном или как вечером меняются тени, – а второе требует преднамеренного акта распознавания – когда я смотрю на текст на странице[61]. Значение идеи аль-Хайсама состояло в том, что впервые в процессе восприятия была найдена последовательность действий, от «видения» до «расшифровки», или «чтения».

Аль-Хайсам умер в Каире в 1038 году. Два века спустя английский ученый Роджер Бэкон, пытаясь оправдать изучение оптики перед папой Климентом IV (и это в то время, когда определенные группы внутри Католической церкви яростно отстаивали точку зрения, согласно которой научные исследования противоречат догмату христианства), предложил краткий обзор теории аль-Хайсама[62]. Соглашаясь с аль-Хайсамом (и в то же время всячески преуменьшая роль исламской науки), Бэкон объяснял его святейшеству основы его теории. По Бэкону, когда мы смотрим на какой-либо объект (на дерево или на слово «солнце»), формируется визуальная пирамида, в основании которой лежит сам объект, а вершина ее находится в центре роговицы. Мы «видим», когда пирамида входит в наш глаз и ее лучи попадают на поверхность глазного яблока, преломляясь таким образом, чтобы не пересекаться. Для Бэкона видение – активный процесс, при котором образ объекта попадает в глаз, где обрабатывается его «зрительными силами».

Каким же образом восприятие становится чтением? Как понимание букв связано с процессом, охватывающим не только ви́дение и восприятие, но и выводы, суждения, память, распознавание, познание, опыт, практику? Аль-Хайсам знал (и Бэкон с ним соглашался), что все эти элементы, необходимые для осуществления процесса чтения, делают его невероятно сложным, поскольку требуют одновременного применения сотен различных навыков. И не только их. На процесс чтения влияют время, место, табличка, свиток, страница или экран, на которых написан текст: для неизвестного шумерского фермера – деревня, вблизи которой он пас своих коз и овец, и комок глины; для аль-Хайсама – новенькая светлая комната в Каирской академии и досконально изученный манускрипт Птолемея; для Бэкона – тюремная камера, куда его бросили за его кощунственные мысли, и драгоценные научные тома; для Леонардо – двор короля Франсуа I, где он провел последние годы жизни, и записи, которые можно было прочесть, только если поднести их к зеркалу. Все эти такие разные элементы объединяются общим действием, что и понял аль-Хайсам. Но как все это происходит, какие хитроумные, но прочные связи возникают между элементами – этот вопрос и аль-Хайсам, и его читатели оставили без ответа.

Современная наука нейролингвистика – изучение связей между мозгом и языком – зародилась почти через восемь с половиной столетий после смерти аль-Хайсама, в 1865 году. Тогда двое французских ученых, Мишель Да и Поль Брока[63], порознь, но почти одновременно пришли к выводу, что у подавляющего большинства людей в результате генетического процесса, который запускается в момент зачатия, левое полушарие головного мозга отвечает за кодирование и раскодирование языка; у гораздо меньшей группы, в которую входят в основном левши и амбидекстры, эта функция передана правому полушарию. В редких случаях у людей, генетически предрасположенных к доминированию левого полушария, полученная в раннем возрасте травма приводит к «перепрограммированию» и передаче языковых функций правому полушарию. Но ни то ни другое полушарие не начинает работать в качестве преобразователя, пока человек не раскрывается для языка.

В то время, когда первый писец выцарапывал и выдалбливал первые слова, человеческое тело уже было способно к чтению и письму, хотя оба этих искусства к тому моменту еще не были ему известны; то есть тело обладало способностью хранить, запоминать и расшифровывать все виды чувств, включая чтение письменности, которая еще не была изобретена[64]. Тот факт, что мы обретаем способность читать еще до того, как начинаем это делать, до того, как мы впервые видим перед собой раскрытую книгу, возвращает нас к идее Платона, согласно которой знание существует внутри нас до того, как мы воспринимаем его извне. Речь развивается по тому же принципу. Мы «открываем» для себя слово, потому что обозначаемый им предмет или понятие нам уже известны, «готовы» к тому, чтобы быть связанными со словом[65]. Мы получаем некий дар из внешнего мира (от старших, от тех, кто первыми начал с нами говорить), но мы способны воспринять его. В этом смысле все произносимые (а позднее и прочитанные) слова не принадлежат ни нашим родителям, ни нашим авторам; они занимают нишу разделенного знания, общей собственности, которая основывается на нашей связи с умением говорить и читать.

По мнению профессора Андре Роша Лекура из монреальской больницы Кот-де-Неж, одной устной речи недостаточно для того, чтобы в обоих полушариях полностью развились все языковые функции; и, судя по всему, чтобы добиться полного развития, мы должны научиться распознавать общую систему визуальных знаков. Другими словами, мы должны научиться читать[66].

В 1980-х годах, во время работы в Бразилии, профессор Лекур пришел к выводу, что генетическая программа, благодаря которой у большинства из тех, у кого левое полушарие является доминирующим (у тех, кто читать не умел), проявлялась слабее, чем у тех, кто умел. Это навело его на мысль, что процесс чтения можно изучать на примере пациентов, обладающих низкими способностями к чтению. (Давным-давно еще Гален утверждал, что болезнь не только обозначает какие-то неполадки в работе тела, но и проливает свет на его работу.) Несколько лет спустя, изучая случаи пациентов, страдающих от нарушений речи и чтения, профессор Лекур сделал несколько точных наблюдений, касающихся механизма чтения. В случаях с афазией, например, – когда пациент частично или полностью теряет способность к восприятию устной речи, – он обнаружил, что определенные повреждения мозга приводили к удивительно узким речевым расстройствам: некоторые пациенты теряли способность читать только слова с необычным написанием (такие как «rough» или «though» в английском); другие не могли читать выдуманных слов («tooflow» или «boojum»); третьи видели, но не могли произнести слова, написанные разным шрифтом, или слова, которые были неровно напечатаны. Иногда эти пациенты могли читать целые слова, но не слоги; иногда они заменяли некоторые слова другими. Лемюэль Гулливер, описывая струльдбругов, отмечает, что после достижения девяностолетнего возраста местные старики уже не способны развлекаться чтением, «так как их память не удерживает начала фразы, когда они доходят до ее конца; таким образом, они лишены единственного доступного им развлечения»[67]. Некоторые из пациентов профессора Лекура страдали именно таким расстройством. Во время сходных исследований в Китае и Японии ученые выяснили, что пациенты, вынужденные читать идеограммы, и те, кто пользовался фонетическим алфавитом, реагировали на эксперименты по-разному, как будто за эти языковые функции отвечали разные отделы мозга.

Соглашаясь с аль-Хайсамом, профессор Лекур пришел к выводу, что процесс чтения проходит по меньшей мере в два этапа: нужно «увидеть» слово и «обдумать» его в соответствии с имеющейся информацией. Как и шумерский писец тысячи лет назад, я смотрю на слова, я вижу слова, и то, что я вижу, организуется в соответствии с известной мне кодовой системой, единой для всех читателей, живущих со мной в одно время и в одном месте, – системой, гнездящейся в определенном отделе моего мозга. «Похоже, – говорит профессор Лекур, – что информация, получаемая на странице, проходит в мозг через несколько групп особых нейронов, каждая из которых занимает определенную часть мозга и влияет на определенную функцию. Мы не знаем, какие именно это функции, но при некоторых заболеваниях мозга одна или несколько таких групп, так сказать, выпадают из цепи, и пациент теряет способность читать отдельные слова или некий язык или читать вслух, а иногда заменяет некоторые слова другими. Количество вариантов бесконечно»[68].

Первичное сканирование страницы глазами нельзя назвать ни постоянным, ни систематическим процессом. Обычно считается, что, когда мы читаем, наши глаза двигаются без перерывов, переходя от строки к строке – к примеру, если мы читаем западное письмо, они всегда будут двигаться слева направо. Это не так. Сто лет назад французский офтальмолог Эмиль Жаваль обнаружил, что на самом деле глаза прыгают по странице; в секунду происходит три-четыре таких прыжка со скоростью приблизительно 200 градусов в секунду. Скорость движения глаз по странице – но не само движение – перемежается мгновениями восприятия, и на самом деле мы «читаем» только в эти короткие мгновения. Почему процесс чтения представляется нам как непрерывный просмотр текста на странице или прокручивание его на экране, а не как короткие, быстрые движения глаз, ученые пока сказать не могут[69].

Анализируя случаи двух своих пациентов – у одного была афазия, и он произносил длинные эмоциональные речи на тарабарском языке, а другой страдал агнозией, то есть использовал общепринятый язык, но не мог вложить в речь никаких эмоций, – доктор Оливер Сакс предположил, что «наша естественная речь состоит не только из слов. <…> Речь складывается из высказываний – говорящий изъявляет смысл всей полнотой своего бытия. Отсюда следует, что понимание есть нечто большее, нежели простое распознавание лингвистических единиц»[70]. Почти то же самое можно сказать и о чтении: просматривая текст, читатель постигает его смысл сложнейшим методом, включающим оценку известных значений, систему условностей, прочитанные ранее книги, личный опыт и вкус. Аль-Хайсам, читавший в Каирской академии, не был одинок: через плечо ему заглядывали тени мудрецов Басры, которые по пятницам обучали его в мечети священной каллиграфии Корана; Аристотель и его здравомыслящие комментаторы; случайные знакомые, с которыми аль-Хайсам обсуждал Аристотеля; и те, кто в конце концов стали учеными, приглашенными ко двору аль-Хакимом.

И все это вместе означает, что, сидя за книгой, я, как и аль-Хайсам, не просто воспринимаю буквы и пробелы, составляющие слова и целый текст. Чтобы получить информацию из этой системы черных и белых значков, я сперва оцениваю ее несколько странным способом, ненадежными своими глазами, а потом реконструирую код через цепочку нейронов у себя в мозгу – причем цепочки эти различаются в зависимости от свойств текста, который я читаю, – и наделяю текст эмоциями, физическими ощущениями, интуицией, знаниями, душой – это зависит от того, кто я и как я стал собой. «Чтобы понять текст, – писал доктор Мерлин С. Уиттрок, – мы не только читаем его в обычном смысле слова, мы еще и создаем его значение». Во время этого сложного процесса «читатели внимают тексту. Они создают образы и вербальные метаморфозы, чтобы обозначить его. Наиболее мощно они генерируют смыслы при чтении, когда нащупывают связь между собственными знаниями, опытом и воспоминаниями и прочитанными предложениями, фразами и абзацами»[71]. Значит, чтение – это не автоматическое действие, при котором мы поглощаем текст, как фотобумага поглощает свет, но странный, запутанный, общий для всех и в то же время очень личный процесс реконструкции. Исследователи еще не знают, зависит ли чтение от слушания, связано ли оно с одним психологическим процессом или с целой группой таковых, но многие считают, что его сложность может оказаться вполне сопоставимой со сложностью самого мышления[72]. Чтение, по мнению доктора Уиттрока, «не является идеосинкратическим анархическим феноменом. Но не является оно и процессом, при котором существует только одно верное значение. Это процесс созидательный, отражающий попытки читателя создавать все новые и новые значения в пределах системы языка»[73].

«Чтобы сделать полный анализ того, как мы читаем, – признавал американский исследователь Е. Б. Хью на рубеже веков, – потребуется настоящий прорыв в психологии, поскольку для этого придется проникнуть в суть самых сложных процессов, происходящих в человеческом мозге»[74]. До сих пор мы слишком далеки от ответа. И как это ни странно, продолжаем читать, хотя представления не имеем, что именно делаем. Мы знаем, что чтение нельзя представить в виде механической модели; мы знаем, что этот процесс проходит в определенных участках мозга, и знаем также, что задействованы не только эти участки. Мы знаем: чтение, так же как и мышление, зависит от нашего умения пользоваться языком, словами, из которых состоят и мысли, и тексты. Исследователи боятся, что их опыты поставят под сомнение само существование языка: что на самом деле он является чистой условностью и ничуть не помогает общению; что его существование зависит в первую очередь не от того, что говорится, а от толкования, и роль читателя состоит именно в том, чтобы понять – по точному выражению аль-Хайсама – «то, на что туманно намекает письмо»[75].

Молчаливые читатели

В 383 году н. э., почти полвека спустя после того, как Константин Великий, первый император христианского мира, был крещен на смертном одре, двадцатидевятилетний профессор латинской риторики, которого грядущие столетия узнали как Блаженного Августина, прибыл в Рим из находившегося на задворках империи поселения в Северной Африке. Он снял дом, основал школу и привлек нескольких студентов, которые слышали об этом провинциальном интеллектуале. Но довольно скоро ему стало ясно, что в столице империи ему не удастся прожить за счет преподавания. В родном Карфагене у него учились распущенные хулиганы, но они, по крайней мере, платили за уроки; в Риме ученики внимательно слушали его рассуждения об Аристотеле и Цицероне до тех пор, пока не приходило время платить; тогда они всем скопом переходили к другому учителю, оставляя Августина у разбитого корыта. И потому, когда год спустя префект Рима предложил ему преподавать литературу и риторику в Милане, пообещав возместить расходы на переезд, Августин с благодарностью согласился[76].

Возможно, по причине того, что он был в Милане чужим и нуждался в обществе интеллектуалов, а может быть, по просьбе матери Августин нанес визит городскому епископу, прославленному Амвросию – ее другу и советчику. Амвросию (который, как и Августин, был впоследствии канонизирован) было уже около пятидесяти, он был жестким ортодоксом и не испытывал никакого страха перед земными правителями. Через несколько лет после прибытия Августина в Милан Амвросий заставил императора Феодосия I принести публичное покаяние за приказ о расправе над повстанцами, свергнувшими императорского наместника в Фессалониках[77]. Когда же императрица Юстина попросила передать ей одну из церквей, чтобы она могла молиться по обычаям арианцев, он устроил сидячую забастовку, которую не прекращал до тех пор, пока императрица не отступилась.

Если верить мозаике V века, Амвросий был низкорослым человеком с умными глазами, большими ушами и жиденькой черной бородкой, из-за которой его худощавое лицо казалось еще более узким. Он был исключительно популярным оратором; в позднейшей христианской иконографии его эмблемой стал пчелиный улей, символ красноречия[78]. Августин, восхищавшийся популярностью Амвросия, вскоре обнаружил, что не может задать ему наиболее волновавшие его вопросы, поскольку если Амвросий не сидел за скудной трапезой и не встречался с многочисленными почитателями, он уединялся в своей келье и читал.

Амвросий был необычным читателем. «Когда он читал, – писал Августин, – глаза его бегали по страницам, сердце доискивалось до смысла, а голос и язык молчали. Часто, зайдя к нему (доступ был открыт всякому, и не было обычая докладывать о приходящем), я заставал его не иначе как за этим тихим чтением»[79].

Глаза бегают по страницам, голос и язык молчат: именно так я бы описал современного читателя, сидящего с книгой в кафе неподалеку от церкви Святого Амвросия в Милане и читающего, к примеру, «Исповедь» Блаженного Августина. Этот читатель слеп и глух к окружающему миру, к проходящим мимо людям, к известковым фасадам зданий, как и Амвросий. Кажется, никто не замечает сосредоточенного читателя: он так углублен в чтение, что становится как бы частью пейзажа.

Августина же подобная манера чтения удивляет так сильно, что он даже упоминает о ней в своей «Исповеди». Это позволяет предположить, что молчаливое проглядывание страниц было в его время чем-то из ряда вон выходящим в отличие от чтения вслух. Несмотря на то что чтение про себя упоминают и более ранние источники, до III в. н. э. на Западе привычным оно не стало[80]. Описание беззвучного чтения Амвросия, данное Августином (с особым указанием на то, что он никогда не читал вслух) – первое четкое упоминание о подобном методе в западной литературе. Все более ранние источники куда менее убедительны. В V веке до н. э. два драматических персонажа читают на сцене: в трагедии Еврипида «Ипполит» Тезей молча читает письмо от своей покойной жены; и во «Всадниках» Аристофана Демосфен просматривает табличку, присланную ему оракулом, не произносит прочитанного вслух, но выглядит совершенно потрясенным[81]. Согласно Плутарху, в IV веке до н. э. Александр Великий, к изумлению своих солдат, молча прочел письмо от матери[82]. Клавдий Птолемей во II веке н. э. упоминал в трактате «О правосудии» (который, возможно, читал Августин), что иногда, когда люди особенно сильно сосредоточены, они читают про себя, ибо чтение вслух сбивает их с мысли[83]. И Юлий Цезарь в 63 году до н. э., стоя рядом со своим противником Катоном, молча прочел любовное письмо, присланное ему родной сестрой Катона[84]. Почти четыре века спустя святой Кирилл Иерусалимский в соборной проповеди, произнесенной, вероятнее всего, во время поста в 349 году, просил женщин в церкви читать в ожидании церемонии «тихо, чтобы лишь ваши губы шевелились и никто не мог бы расслышать слов»[85] – но тут, скорее всего, имеется в виду чтение шепотом.

Если на заре существования письменности чтение вслух было нормой, как же чувствовали себя читатели в огромных древних библиотеках? И ассирийский ученый, изучающий одну из тридцати тысяч табличек в библиотеке царя Ашшурбанипала в VII веке до н. э., и те, кто разворачивал свитки в библиотеках Александрии и Пергама, и Августин, разыскивавший нужные тексты в библиотеках Карфагена и Рима, работали, должно быть, под постоянный ровный гул. Как бы то ни было, даже сегодня вошедшая в пословицы библиотечная тишина царит далеко не везде. В семидесятые в прекрасной Миланской Biblioteca Ambrosiana не было ничего похожего на ту торжественную тишину, к которой я привык в Британской библиотеке в Лондоне и Национальной библиотеке в Париже. Читатели в Амброзианской библиотеке переговаривались друг с другом, сидя за разными столами; время от времени кто-нибудь громко задавал вопрос, звал приятеля по имени, захлопывал тяжелый том, рассыпал стопку книг. А сегодня ни в Британской, ни в Национальной библиотеке тишина уже не является абсолютной; молчаливому чтению аккомпанирует постукивание клавиш многочисленных ноутбуков, как будто стаи дятлов поселились в заполненных книгами залах. Трудно ли было тогда, в дни Афин и Пергама, пытаться сосредоточиться на чтении, когда десятки читателей вокруг раскладывают таблички или разворачивают пергаменты, бормоча себе под нос каждый свою историю? Возможно, они не слышали гула; возможно, они не знали, что можно читать как-то иначе. Во всяком случае до нас дошли жалобы на шум в библиотеках Греции и Рима – так, Сенека, писавший в I веке, сетовал на необходимость работать в шумном помещении[86].

Сам Августин в ключевом разделе «Исповеди» описывает момент, когда два вида чтения – чтение про себя и чтение вслух – имели место почти одновременно. Терзаемый сомнениями, сердитый на свои прошлые грехи, напуганный приближением часа расплаты, Августин отошел от своего друга Алипия, с которым они читали (вслух) в летнем саду Августина, и упал под смоковницей, чтобы поплакать. Внезапно из соседнего дома до него донесся голос ребенка – мальчика или девочки, он не упоминает, – певший песню с припевом «tolle, lege», то есть «возьми, читай»[87]. Решив, что голос обращается к нему, Августин бегом возвращается к тому месту, где все еще сидит и ждет его Алипий, и берет недочитанную книгу – Послания апостола Павла. Августин говорит: «Я схватил их, открыл и в молчании прочел главу, первую попавшуюся мне на глаза». Абзац, который он прочел молча, был из наставления «К Римлянам», стих 13 – совет «попечения о плоти не превращайте в похоти», но «облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа». Словно громом пораженный, он дочитывает предложение до конца. «Свет веры» затопил его сердце, и «мрак сомнения» отступил.

Изумленный Алипий спрашивает Августина, что произвело на него такое впечатление. Августин (который таким знакомым нам сегодня жестом заложил пальцем нужную страницу и закрыл книгу) показывает текст другу. «Он пожелал увидеть, что я прочел; я показал, а он продолжил чтение [вслух, разумеется]. Я не знал следующего стиха, а следовало вот что: «Немощного в вере принимайте без споров о мнениях». Этого предостережения, говорит нам Августин, оказалось достаточно, чтобы дать Алипию душевные силы, в которых он давно нуждался. В том саду в Милане августовским днем 386 года Августин и его друг читали наставления Павла так, как мы читали бы книгу сегодня: один молча, про себя, а второй вслух, чтобы поделиться со своим товарищем заново открытым текстом. Как ни странно, хотя привычка Амвросия читать молча кажется Августину необъяснимой, в отношении самого себя это его не удивило; возможно, потому, что он не читал, а только увидел несколько важных для него слов.

Августин, профессор риторики, который хорошо разбирался в поэзии и прозе, ученый, ненавидевший греческий, но любивший латынь, имел привычку – общую для большинства читателей – читать все попадавшиеся ему тексты ради одного только наслаждения самим процессом[88]. Верный ученик Аристотеля, он знал, что буквы, «изобретенные затем, чтобы мы могли развлечь себя беседой даже в отсутствие собеседника», – это «символы звуков», а те, в свою очередь, – «символы наших мыслей»[89]. Написанный текст был беседой, но на бумаге, чтобы отсутствующий собеседник мог произносить записанные для него слова. Для Августина произнесенное вслух слово было важнейшей частью текста – вспомним предупреждение Марциала, написанное тремя веками ранее:

То, что читаешь ты вслух, Фидентин, то – мои сочиненья,

Но, не умея читать, сделал своими ты их[90].

Записанные слова, как и в дни первых шумерских табличек, предназначались для того, чтобы их произносили вслух, потому что эти значки подразумевали определенные звуки, как если бы они были их душой. Классическое выражение scripta manet – в наши дни мы понимаем ее как «что записано – сохранится, что сказано – растает, словно дым» – использовалась, чтобы выразить обратное; имелось в виду, что слово, сказанное вслух, обладает крыльями и способно летать, в то время как слово, записанное на странице, неподвижно и мертво. Столкнувшись с записанным текстом, читатель просто обязан отдать свой голос молчаливым буквам, scripta, чтобы они стали, по точному библейскому определению, verba, словами изреченными – духом. В двух изначальных языках Библии – арамейском и иврите – не делали различия между устной и письменной речью. Они использовали для того и другого одно и то же слово[91].

Для полного понимания священных текстов, где каждая буква, количество букв и даже их порядок продиктованы высшими силами, требуются не только глаза, но и все тело: оно покачивается в такт фразам, по мере того как губы чтеца произносят священные слова, чтобы ни одна частица божественного знания не была потеряна при чтении. Моя бабушка читала Ветхий Завет именно так, шепча слова и раскачиваясь всем телом назад и вперед в такт молитве. Я так и вижу ее в полутемной квартирке в еврейском предместье Буэнос-Айреса Баррио дель Онсе нараспев читающей древние слова из своей Библии, единственной книги в ее доме, чья черная обложка с годами становилась все мягче, как и бледная кожа моей бабушки. У мусульман в чтении священных текстов тоже участвует все тело. В исламе вопрос о том, читать или слушать следует священный текст, является первостепенным. Живший в IX веке ученый Ахмед ибн Мухаммед ибн Ханбаль излагал это так: поскольку Коран – мать всех книг, Слово Божье, открытое Аллахом Мухаммеду, – вечен и нерукотворен, был ли он явлен миру во время произнесения молитвы или записан на пожелтевшей странице, чтобы тысячи глаз читали священные слова и тысячи рук переписывали их заново? Мы не знаем, получил ли он ответ на этот вопрос, потому что в 833 году любознательный ученый был осужден учрежденной Абассидами михной – исламским аналогом инквизиции[92]. Три столетия спустя правовед и теолог Абу Хамид Мухаммад аль-Газали выработал специальные правила для изучения Корана, в которых чтение и слушание текста рассматривались как части одного священного действия. Правило номер пять предписывало читателю произносить текст медленно и отчетливо, чтобы можно было постигнуть его смысл. Правило номер шесть требовало плакать: «…Если слезы не покатятся из ваших глаз сами по себе, вы должны заставить себя заплакать», поскольку понимание священных слов должно вызывать грусть. Правило номер девять требовало читать Коран «достаточно громко, чтобы его мог слышать сам читающий, потому что чтение означает различия между звуками», таким образом можно избежать отвлечений внешнего мира[93].

Американский психолог Джулиан Джейнс, выдвинувший свою теорию происхождения разума, утверждал, что двухкамерное сознание – в котором одно из полушарий специализируется на чтении про себя – появилось у человека довольно поздно и процесс, благодаря которому эта функция начала развиваться, все еще идет. Он предположил, что чтение вначале требовало скорее слухового, а не визуального восприятия. «В третьем тысячелетии до нашей эры чтение могло представлять собой скорее прослушивание клинописи – то есть при виде клинописи в мозгу человека начинал звучать некий голос, – а не визуальное чтение, к которому мы привыкли сейчас»[94].

Вполне возможно, что эти «слуховые галлюцинации» имели место еще во времена Августина, и слова на странице не просто «становились» звуками, как только их воспринимал глаз; они и были звуками. Ребенок, певший ту примечательную песенку в саду, соседнем с садом Августина, точно так же, как раньше сам Августин, без сомнения, знал, что идеи, описания, настоящие и выдуманные истории – в общем, все что способен создать разум, – обретают физическую реальность в звуке. Значит, вполне логично, что эти звуки, обозначенные на табличке, свитке или на странице манускрипта, произносятся после того, как распознаются глазом. Чтение было формой мышления и формой речи. Цицерон, в одном из своих эссе обращавшийся со словами утешения к глухим, писал: «Если они так уж любят песни, то пусть они припомнят, что и до этих песен были на земле мудрецы, жившие блаженно, или что в чтении всегда больше удовольствия, чем в слушании»[95]. Но это лишь утешительный приз, который предлагает философ, в полной мере наслаждающийся звучанием письменной речи. Для Августина, как и для Цицерона, чтение было устным искусством: ораторством в случае Цицерона и молитвой в случае Августина.

До Средних веков писатели подразумевали, что читатели будут не только видеть, но и слышать текст, как если бы они вслух произносили написанное ими. Поскольку читать умели сравнительно немногие, были распространены публичные чтения, и средневековые тексты часто призывали читателя «слушать внимательно». Возможно, эхо тех чтений отзывается в наших идиомах, когда мы говорим: «Давно ничего не слышно от такого-то» (имея в виду «от такого-то давно нет писем»), или «там-то сказано» (имея в виду «там-то написано»), или «этот текст звучит неважно» (что означает «написан не очень хорошо»).

Книги чаще всего читали вслух, и потому буквы, из которых они складывались, не делили на фонетические единицы, а связывали в целые предложения. Направления, в которых шли цепочки букв, варьировались в зависимости от места и эпохи; метод, которым мы читаем тексты сегодня – слева направо и сверху вниз, – ни в коем случае нельзя считать универсальным. В некоторых языках строки записывали справа налево (иврит и арабский), в других – столбиками, сверху вниз (китайский и японский); в третьих – использовались пары вертикальных колонок (майя); у четвертых – строки шли поочередно в разных направлениях – этот метод в Древней Греции назывался «бустрофедон» – «как пашет вол». Были и такие, в которых строчки извивались по странице, как во время игры в «змейку», а направление указывалось линиями или точками (ацтеки)[96].

Древние записи на свитках – в них не было отдельных слов, не было разницы между строчными и прописными буквами, не было знаков препинания – подходили тем, кто привык к чтению вслух, чье ухо способно было вычленить отдельные слова из того, что выглядело как единая строка. Эта непрерывность была так важна, что афиняне воздвигли памятник некому Филлатию, который изобрел клей для соединения свитков пергамента или листов папируса[97]. Но даже непрерывный свиток, облегчавший задачу читателя, не особенно помогал выделять из текста крупицы смысла. Пунктуация – традиционно считается, что ее изобрел Аристофан Византийский (приблизительно в 200 г. до н. э.), а его изобретение усовершенствовали ученые из Александрийской библиотеки, – использовалась крайне редко. Августин, как и ранее Цицерон, вынужден был заранее готовиться к чтению текстов вслух, потому что в те дни чтение с листа было редким искусством и часто приводило к ошибкам в интерпретации. Грамматист IV века Сервий критиковал своего коллегу Доната за прочтение фразы из «Энеиды» Вергилия «collectam ex Ilio pubem» («народ собрался из Трои») вместо «collectam exilio pubem» («народ собрался в изгнание»)[98].Такие ошибки при чтении непрерывного текста встречались часто.

Послания Павла, которые читал Августин, представляли собой не свиток, а рукописную книгу, переплетенные вместе папирусные страницы, покрытые непрерывными строками, написанными унциальным или полуунциальным шрифтом, – таким шрифтом писали римские официальные документы в самом конце III века Рукописные книги были языческим изобретением. Согласно Светонию[99], Юлий Цезарь первым разделил свиток на страницы, чтобы раздать своим солдатам. Первые христиане сочли такую форму очень удобной – так было гораздо проще прятать тексты, запрещенные римскими властями. Страницы можно было нумеровать, чтобы легче найти нужное место. Некоторые тексты, такие как Послания Павла, можно было объединять в удобные книги[100].

Разделение букв на слова и фразы приживалось очень медленно. Первые виды письменности – египетские иероглифы, шумерская клинопись, санскрит – в этом разделении не нуждались. Древние писцы так хорошо знали свое дело, что помощь им была не нужна, и первые христианские монахи чаще всего знали наизусть тексты, которые переписывали[101]. Но чтобы помочь тем, кто неважно умел читать, монахи из скрипториев начали применять метод, известный под названием per cola et commata. Монахи разделяли текст на строки по смыслу – примитивная форма пунктуации, помогавшая неумелым чтецам своевременно понижать и повышать голос. (Такой формат также помогал ученым быстро находить нужное место[102]). Святой Жером в конце IV века, прочитав записанные этим методом рукописи Демосфена и Цицерона, первым описал его в предисловии к своему переводу Книги Езекииля, пояснив, что «написанное методом per cola et commata более понятно для читателей»[103].

Пунктуация все еще оставалась ненадежной, но тем не менее эти первые опыты, безусловно, способствовали развитию искусства чтения про себя. В конце VI века святой Исаак Сирийский описывал преимущества этого способа чтения: «Я соблюдаю тишину, ибо строфы прочитанного наполняют меня блаженством. И когда восторг от понимания заставляет язык мой замереть в гортани, тогда, будто во сне, я прихожу в состояние полной сосредоточенности всех моих чувств и мыслей. И чем долее длится тишина, тем быстрее утихает смута воспоминаний в сердце моем, и волны радости захлестывают меня, упоением наполняя его»[104]. А в середине VII века теолог Исидор Севильский был уже достаточно хорошо знаком с чтением про себя, чтобы восхвалять его как «чтение без усилий, но затрудняющее забывчивость»[105]. Как некогда Августин, Исидор считал, что чтение делает возможной беседу вне времени и пространства, но с одним важным исключением: «Во власти букв молча передать нам речи тех, кого уже нет с нами»[106], – писал он в «Этимологиях». Буквам Исидора уже не нужен был звук.

Тем временем продолжали появляться всё новые прообразы будущей пунктуации. В конце VII века комбинация точек и тире обозначала полную остановку, нашей запятой была эквивалентна приподнятая точка, а точка с запятой использовалась так же, как сегодня[107]. К IX веку чтение про себя было уже так широко распространено, что писцы в скрипториях начали отделять друг от друга слова, чтобы облегчить задачу читателям, а возможно еще и по эстетическим соображениям. Примерно в то же время ирландские писцы, которые славились своим искусством во всем христианском мире, начали выделять не только отдельные части речи, но и грамматические обороты внутри предложения и ввели многие знаки препинания, которыми мы пользуемся и сегодня[108]. К X веку, чтобы еще больше облегчить жизнь тем, кто читает про себя, первые строки важнейших разделов текста (книг Библии, например) обычно писали красными чернилами, так же как и rubrics (от латинского «красный»), пояснения к основному тексту. Древний обычай начинать каждый абзац с новой строки (paragraphos по-гречески) или особого знака (diple) тоже не был забыт; позднее первое слово абзаца начали писать с большой буквы.

IX веком датируются первые указания на то, что писцы в монастырских скрипториях были обязаны хранить молчание[109]. До тех пор они писали под диктовку или вслух читали текст, который переписывали. Иногда книгу диктовали сам автор или «издатель». В VIII веке анонимный писец приписал в конце сделанной им копии: «Никто не знает, сколько требуется усилий. Три пальца пишут, два глаза смотрят. Один язык говорит, и все тело трудится»[110]. Один язык говорит, а переписчик работает, проговаривая вслух слова, которые пишет.

После того как чтение про себя в скрипториях стало нормой, писцы стали общаться между собой с помощью знаков: если писцу требовалась новая книга для переписывания, он делал вид, что переворачивает воображаемые страницы; если ему нужна была псалтырь, он клал руки на голову в форме короны (ссылка на царя Давида); сборник библейских изречений обозначался снятием воска с воображаемых свечей; требник – крестным знамением; а если писец хотел получить книгу, написанную язычником, он почесывался, словно собака[111].

Чтение вслух в присутствии кого-то другого подразумевает совместное чтение, преднамеренно это происходит, или нет. Чтение Амвросия было актом уединения. «Он боялся, вероятно, – размышляет Августин, – как бы ему не пришлось давать жадно внимающему слушателю разъяснения по поводу темных мест в прочитанном или же заняться разбором каких-нибудь трудных вопросов и, затратив на это время, прочесть меньше, чем ему бы хотелось»[112]. Но с появлением чтения про себя у читателей появилась и возможность устанавливать нерушимую связь с книгой. Уже не нужно тратить время на то, чтобы произносить слова вслух. Они могут существовать в своем внутреннем мире, могут литься бурным потоком или только обозначать проблему, могут делать намеки или говорить прямо, пока читатель просматривает их на досуге, извлекая новые для себя мысли, сравнивая прочитанное с собственными воспоминаниями или с тем, что узнал из других книг. У читателя появляется время для того, чтобы снова и снова обдумывать драгоценные слова, которые могут звучать – теперь он это точно знает – как вне его сознания, так и внутри его. И сам текст, защищенный таким образом от любого внешнего посягательства, становится собственностью читателя, его личной тайной – и в скриптории, где кипит работа, и на рыночной площади, и дома.

Некоторых догматиков настораживала новая манера; с их точки зрения, чтение про себя чревато опасностью впасть в дрему, в апатию – грех безделья («зараза, опустошающая в полдень»; Псалтырь 90, 6). Но оно влекло за собой и другую опасность, которую не предусмотрели отцы Церкви. Книга, которую можно читать про себя, осмысливать, по мере того как глаз раскрывает значение слов, не требует немедленного разъяснения, не может быть осуждена или отцензурирована слушателем. Такое чтение позволяет читателю иметь дело с книгой без свидетелей, а одиночество «освежает разум», как восхищенно писал Августин[113].

До того как чтение про себя стало нормой, распространение ересей было ограничено отдельными личностями или небольшими группами. Ранние христиане занимались в первую очередь обращением неверующих (язычников, иудеев, манихеев, а после VII века – мусульман) и разработкой догматов. Аргументы, расходившиеся с ортодоксальной верой, либо отвергались, либо принимались церковными властями, но поскольку ни одна ересь не могла собрать значительного количества сторонников, к ним относились довольно спокойно. В списке еретических течений было несколько наиболее значительных: во II веке монтанисты утверждали, что следует вернуться к обычаям и обрядам первоначальной Церкви и что они стали свидетелями Второго пришествия Христа в теле женщины; во второй половине того же века монархиане пришли к собственному определению понятия Троицы и настаивали, что через крестные муки прошел Бог Отец; пелагиане, современники святого Августина и святого Амвросия, отрицали понятие первородного греха; аполлинариане в самом конце IV столетия заявляли, что Слово, а вовсе не человеческая душа было соединено с плотью Христа; в том же четвертом веке ариане возражали против слова «гомосиос» (из того же вещества) для описания того, из чего был создан Сын, и (цитируя игру слов того времени) «сотрясли Церковь дифтонгом»; в V веке несториане полемизировали с апполинарианами, настаивая на том, что во время Второго пришествия Христос был мужчиной; евтихиане, современники несторианцев, отрицали, что Христос страдал, как и все люди[114].

Хотя уже в 382 году ересь было решено карать смертной казнью, первый случай сожжения еретика на костре имел место лишь в 1022 году в Орлеане. В тот раз Церковь приговорила к смерти группу церковников и аристократов-мирян, уверовавших, что истинное наставление может исходить только напрямую от Святого Духа, и отрицавших Священное Писание как «подделку, написанную людьми на шкурах животных»[115]. Столь независимые читатели были слишком опасны. Официально ересь стала считаться гражданским правонарушением, караемым смертной казнью только в 1231 году, когда император Фридрих II узаконил это своим указом, но к XII веку Церковь уже вовсю сражалась с массовыми еретическими течениями, которые призывали не к аскетизму и уходу от мира (что проповедовали более ранние инакомыслящие), а к борьбе с коррумпированными властями и духовенством и к общению с Небесами без посредников. Тем не менее течения эти делались все мощнее и к XVI веку обрели настоящую силу.

31 октября 1517 года монах, долго изучавший Священное Писание пришел к убеждению, что вера – единственный путь к спасению души, который дается человеку непосредственно Богом, прибил к двери церкви Всех Святых в Виттенберге девяносто пять тезисов, осуждающих практику выдачи индульгенций – полный или частичный «выкуп», компенсирующий временное наказание за совершенный грех после его отпущения, – и некоторые другие действия духовенства. Таким образом, Мартин Лютер стал преступником в глазах империи и отступником в глазах папы. В 1529 году император Священной Римской империи Карл V отобрал у сторонников Лютера все дарованные им права, и четырнадцать свободных городов Германии под руководством шести лютеранских принцев подняли протест против решения императора. «В вопросах, которые касаются почитания и спасения Божьего, а также вечной жизни наших душ, каждый должен сам отчитываться перед Богом», – утверждали протестующие, или, как мы называем их теперь, протестанты. Десятью годами ранее римский теолог Сильвестр Приерий заявил, что Книга, благодаря которой была основана его Церковь, должна оставаться тайной и интерпретировать ее могут только церковные власти и лично папа[116]. Еретики, с другой стороны, утверждали, что у человека есть право читать Слово Божье и он не нуждается в свидетелях и посредниках[117].

Столетия спустя за морем, которое Августин считал краем земли, Ральф Уолдо Эмерсон, обязанный своей верой тем старым протестантам, воспользовался всеми преимуществами искусства, которое некогда так удивило святого. В церкви, во время длинных и скучных проповедей, которые ему приходилось слушать в силу своего общественного положения, он читал про себя «Мысли» Паскаля. А ночью в холодной комнате отеля «Конкорд», «натянув одеяло до подбородка», он упивался «Диалогами» Платона. («И впоследствии, – отмечает историк, – Платон всегда ассоциировался у него с запахом шерсти»[118]). Несмотря на то, что с точки зрения Эмерсона в мире слишком много книг, чтобы прочесть их все, и потому читатели должны делиться друг с другом находками, пересказывая суть прочитанного, он считал чтение личным и глубоко интимным делом. «Все эти книги, – писал он, приводя список «священных» текстов, в который входили Упанишады и «Мысли», – суть грандиозные проявления общемировой совести, и в повседневности они нужны нам гораздо более, чем свежий выпуск ежегодного альманаха или сегодняшняя газета. Но читать их следует в уединении, преклонив колени. То, о чем они говорят с нами, выражется не движением губ и кончика языка, но зардевшимися щеками и бьющимся сердцем»[119].

В тот вечер в 384 году, наблюдая, как читает святой Амвросий, Августин вряд ли понимал, что́ он видит на самом деле. Он считал, что перед ним читатель, пытающийся избежать расспросов назойливых посетителей, не желающий тратить силу своего голоса на поучения. На самом же деле перед ним сидел первый из множества молчаливых читателей, к которым спустя много веков присоединятся Лютер, Кальвин, Эмерсон и мы – те, кто читает его сегодня.

Книга памяти

Я стою на развалинах Карфагена в Тунисе. Это римские камни, обломки стен, построенных после того, как в 146 году до н. э. город был разрушен Сципионом Эмилианом. Именно тогда Карфагенская империя стала римской провинцией и была названа Африкой. Здесь святой Августин еще в молодости преподавал риторику до переезда в Милан. Уже на четвертом десятке он снова пересек Средиземное море, чтобы поселиться в Гиппоне (на территории современного Алжира); там он и умер в 430 году, когда город осадили вандалы.

Я привез с собой школьное издание «Исповеди», тонкий томик в оранжевой обложке из серии «Римская классика», которую мой учитель латыни предпочитал всем прочим. Стоя здесь с книгой в руке, я испытываю нечто вроде товарищеского чувства по отношению к великому поэту эпохи Возрождения Франческо Петрарке, который всегда носил с собой в кармане маленький томик Августина. Когда он читал «Исповедь», то словно слышал его голос и в конце жизни даже написал три воображаемых диалога со святым, которые после смерти поэта были опубликованы под названием «Secretum meum»[120]. Карандашные заметки на полях моего римского издания комментируют комментарии Петрарки, как бы продолжая эти воображаемые диалоги.

Действительно, что-то в тоне Августина предполагает удивительную близость, готовность поделиться тайной. Когда я открываю книгу, каракули на полях вызывают в памяти мой класс в Национальной школе Буэнос-Айреса, где стены были выкрашены в цвет песков Карфагена, и я вспоминаю голос учителя, произносящий слова Августина, и наши яростные споры (сколько же нам было – четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать?) о политической ответственности и метафизической реальности. Книга хранит память о далекой юности, о моем учителе (его давно уже нет), о комментариях Петрарки, которые учитель одобрительно читал нам вслух, а еще о самом Августине и его классе, о Карфагене, построенном на руинах разрушенного только для того, чтобы, в свою очередь, превратиться в руины. Пыль этих руин гораздо старше, чем книга, но и она есть в книге. Августин наблюдал, а потом записывал воспоминания. Книга в моей руке вспоминает дважды.

Возможно, именно чувственность святого Августина (которую он стремился подавить) сделала его тонким наблюдателем. Кажется, бо́льшую часть своей жизни он провел в парадоксальном состоянии отвлеченного исследования, восхищаясь тем, что говорили ему его чувства, и умоляя Бога избавить его от соблазна физических наслаждений. Привычка Амвросия читать про себя была замечена, потому что Августин подчинялся собственному любопытству, а слова в саду были услышаны, потому что он не отказал себе в удовольствии насладиться запахом травы и пением птиц.

Не только искусство читать про себя изумляло Августина. Рассказывая о старом школьном товарище, он упоминает об изумительной памяти этого человека, которая позволяла ему составлять и перекомпоновывать тексты, которые он когда-то один раз прочел и выучил наизусть. По словам Августина, он мог процитировать предпоследние строки каждой из книг Вергилия, «быстро, по порядку и на память. <…> Если мы просили его прочитать третьи с конца строки, он с легкостью выполнял и это. И мы считали, что он мог бы прочесть всего Вергилия задом наперед… Даже если мы просили его воспроизвести прозаический текст из выступлений Цицерона, у него это не вызывало ни малейшего затруднения»[121]. Читая, все равно вслух или про себя, этот человек мог запечатлеть текст (по фразе Цицерона, которую Августин так любит цитировать) «на восковых табличках памяти»[122], чтобы потом вспоминать и цитировать в любом порядке по собственному желанию, как если бы он листал страницы книги. Вспоминая текст, вызывая в памяти книгу, которую когда-то держал в руках, такой читатель способен и сам стать книгой, которую могут читать и он, и окружающие.

В 1658 году восемнадцатилетний Жан Расин, обучавшийся в аббатстве Пор-Рояль под бдительным присмотром цистерцианских монахов, случайно наткнулся на раннюю греческую повесть «Феоген и Хариклея». Почерпнутый из этой книги образ трагической любви он вспоминал много лет спустя, когда писал «Андромаху» и «Беренику». Он ушел с книгой в окружавший аббатство лес и с увлечением начал читать, как вдруг появился пономарь, вырвал книгу из рук мальчика и бросил ее в костер. Вскоре после этого Расин ухитрился достать еще один экземпляр, который также был обнаружен и сожжен. Это побудило его купить еще одну книгу; ее он прочел и выучил повесть наизусть. После этого Расин отдал книгу разъяренному пономарю, сказав: «Теперь можете сжечь и эту, как сожгли предыдущие»[123].

Такой вид чтения, когда читатель не просто внимательно просматривает слова, но как бы делает их частью себя самого, не всегда считался благословением. Двадцать три столетия назад за стенами Афин, в тени высокого платана на берегу реки, молодой человек, о котором мы не знаем почти ничего, кроме имени – Федр, – читал Сократу речь некоего Лисия, которым Федр страстно восхищался. Молодой человек (на правах любовника) прослушал речь несколько раз и в конце концов завладел письменной версией, которую он перечитывал снова и снова, покуда не выучил наизусть. Тогда, мечтая поделиться своим открытием (ах, как часто делают это читатели!), он отправился искать встречи с Сократом. Сократ, догадавшись, что собеседник держит текст речи у себя под плащом, попросил его прочесть ему оригинал, а не пересказывать его. «Я не очень-то склонен, чтобы ты на мне упражнялся, – сказал он юному энтузиасту, – когда и Лисий здесь присутствует»[124].

Древний диалог был посвящен прежде всего природе любви, но беседа шла своим чередом и в конце концов собеседники стали обсуждать искусство письменной речи. Давным-давно, как рассказал Сократ Федру, египетский бог Тот, который изобрел число, счет, геометрию, астрономию, игру в шашки и в кости, а также письмена, пришел как-то к царю Египта и предложил передать все эти изобретения его народу. Царь обсуждал достоинства и недостатки даров, пока Тот не дошел до письма. «Это, – сказал Тот, – наука, которая сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как мною найдено средство для памяти и мудрости». Но на царя это не произвело впечатления. «Если люди научатся этому искусству, – сказал он богу, – в душах научившихся ему поселится забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых». Читатель, предостерегает Сократ, «должен быть преисполнен простодушия и, в сущности, не знать прорицания Аммона, раз он записанную речь ставит выше, чем напоминание со стороны человека, сведущего в том, что записано».

Федр, убежденный доводами старшего, соглашается. А Сократ продолжает: «В этом, Федр, дурная особенность письменности, поистине сходной с живописью: ее порождения стоят как живые, а спроси их – они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят как разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же». Для Сократа прочитанный текст представлял собой не что иное, как простой набор слов, в которых символ и его значение совпадали с поразительной точностью. Интерпретации, экзегезы, словари, комментарии, ассоциации, опровержения, символические и аллегорические значения – все это не принадлежало тексту, но привносилось в него читателем. Текст, как и нарисованная картина, говорит лишь «луна над Афинами»; и только благодаря читателю появляется плоский круг цвета слоновой кости, далекое темное небо и древние руины, вдоль которых некогда прогуливался Сократ.

Приблизительно в 1250 году в предисловии к «Бестиарию любви» канцлер амьенского собора Ришар де Фурниваль спорил с позицией Сократа и утверждал, что, поскольку все люди по природе своей стремятся к знаниям, но срок жизни слишком короток, им приходится полагаться на знания, накопленные другими. Именно с этой целью Господь даровал нам память, к которой мы получаем доступ благодаря зрению и слуху. После этого де Фурниваль подробно разбирает идею Сократа. Путь к зрению, говорит он, лежит через живопись; путь к слуху лежит через слова[125]. И великое достоинство этих путей не в самом существовании текста или изображения, не знающих ни развития, ни изменения, но в воссоздании иных эпох и иных небес, запечатленных в текстах и картинах в настоящем времени. «Ибо когда некто видит изображение истории Трои или какой иной, – утверждает де Фурниваль, – он видит деяния славных мужей, давно ушедшие в прошлое, так, как будто бы они происходили в настоящем; то же относится и к слову; ибо когда некто слушает чтение романа, он представляет происходящие там события, как будто бы они происходили прямо перед ним… направляю к Вам это послание как по пути живописи, так и по пути слова, дабы, когда меня не будет рядом с Вами, послание это своими рисунками и своими словами делало меня как бы присутствующим в Вашей памяти»[126]. Чтение, согласно де Фурнивалю, обогащает настоящее и актуализирует прошлое, а благодаря памяти все это переходит в будущее. По де Фурнивалю, книга, а не читатель хранит память и передает ее новым поколениям.

Во времена Сократа письменный текст не был обычным явлением. Хотя в V веке до н. э. в Афинах было уже довольно много книг и начинала развиваться книготорговля, читать для собственного удовольствия люди стали лишь век спустя, во времена Аристотеля – одного из первых читателей, который собрал большую коллекцию манускриптов для собственных нужд[127]. Люди учились и передавали знания с помощью устной речи. Сократ принадлежал к племени блестящих ораторов, к которому относились также Моисей, Будда и Иисус Христос, который, насколько нам известно, лишь однажды написал на песке несколько слов, а потом стер их[128]. Сократ считал книги полезным источником знаний, но полагал, что настоящему ученому следует обходиться без них. Несколько лет спустя его ученики Платон и Ксенофон записали его пренебрежительные высказывания о книгах, и таким образом их воспоминания сохранили память Сократа для нас, его будущих читателей.

При де Фурнивале студенты часто использовали книги как средства для запоминания, устанавливая их в открытом виде перед классом, обычно по одному экземпляру на нескольких студентов[129]. В школе я практиковал схожий метод, держа книгу открытой во время лекции и отмечая самые важные места, которые впоследствии надо будет постараться выучить (хотя некоторые учителя – наверное, последователи Сократа – не терпели открытых книг на партах учеников). Но есть одно интересное отличие между моими товарищами из школы Буэнос-Айреса и студентами, запечатленными на иллюстрациях времен де Фурниваля. Мы отмечали нужные места в книгах ручкой (те, кто посмелее) или карандашом (более щепетильные), делали отметки на полях, чтобы лучше запомнить объяснения учителя. А вот студенты XIII века чаще всего изображаются вообще без каких-либо письменных принадлежностей[130]; они стоят или сидят перед открытыми томами, запоминая вид абзаца, расположение букв, поручая самые важные места собственной памяти, вместо того чтобы доверить их странице. В отличие от меня и моих современников, которые готовятся к предстоящим экзаменам, перечитывая подчеркнутые и снабженные комментариями куски (после экзамена все это немедленно забывается в счастливой уверенности, что книга, в которой записаны все эти важные вещи, всегда под рукой), студенты де Фурниваля полагались лишь на библиотеку, хранящуюся в их головах. Из этой библиотеки с помощью многочисленных мнемотехник, с которыми они знакомились в первые годы обучения, они могли извлечь нужную строку или главу с той же простотой, с какой я нахожу все необходимое в компьютере или на бумаге. Они даже верили, что запоминать текст полезно для здоровья, и ссылались по этому поводу на авторитет римского врача Антилла, жившего во II веке. Этот мудрец писал, что те, кто никогда не учил стихов наизусть и вынужден читать их в книгах, страдают ужасными болями, поскольку вредные жидкости, выходящие из их организма, вызывают обильное потоотделение. У тех же, кто обладает острой памятью, эти жидкости выделяются безболезненно с дыханием[131].

Я же уверенно полагаюсь на свой компьютер, который роется в библиотеках, существенно превышающих по размеру Александрийскую, в поисках нужной мне информации. Моя программа обработки текстов способна прочесть любой тип книги. Такие монстры, как «Проект Гуттенберг» в США, хранят на дисках все, начиная от Полного собрания сочинений Шекспира и заканчивая информационным бюллетенем ЦРУ и тезаурусом Роджета. В Англии Оксфордский архив текстов предлагает все труды латинских и греческих авторов, да еще и некоторые классические произведения на других языках. Средневековые ученые могли рассчитывать только на собственную память о прочитанных книгах, страницы которых они были способны в любой момент призвать, словно призраков.

Святой Фома Аквинский был современником де Фурниваля. Следуя рекомендациям Цицерона о развитии способности ритора к запоминанию, он разработал несколько мнемонических правил для читателей: размещать вещи, которые собираетесь запомнить, в определенном порядке, придумывать для них «связи», находить «необычные сходства», которые облегчили бы визуализацию, часто повторять их. В конце концов ученые эпохи Возрождения, усовершенствовав метод Аквината, предложили сооружать в уме архитектурные модели – дворцы, театры, города, рай и ад – и в них размещать то, что необходимо запомнить[132]. Эти модели были очень сложны, воздвигнуты в уме на вечные времена. Они зарекомендовали себя как надежные и долговечные постройки.

Сегодня все пометки, которые я делаю во время чтения, сохраняет для меня моя программа обработки текстов. И, как ученый эпохи Возрождения, который мог по собственному желанию зайти в любую из комнат дворца своей памяти, чтобы достать оттуда нужную цитату или имя, я слепо вхожу в электронный лабиринт, гудящий по ту сторону экрана. С его помощью я могу запоминать все необходимое более точно (если точность так важна) и в бо́льших количествах (если требуется количество), чем мои прославленные предки, но по сей день лишь я один способен разобраться в своих пометках и прийти к каким-то заключениям. Кроме того, меня вечно терзает страх потерять «запомненный» текст – страх, который мог коснуться моих предков только после того, как их память начинала с возрастом слабеть, а меня никогда не оставляет в покое: страх перед перебоями в подаче электроэнергии, перед неправильно нажатой клавишей, перед падением системы, перед вирусом, перед некачественным диском и перед всеми прочими вещами, которые могут стереть мою память раз и навсегда.

Примерно через сто лет после того, как де Фурниваль завершил свой «Бестиарий», Петрарка, который явно пользовался мнемотехникой Аквината, чтобы лучше запоминать многочисленные прочитанные книги, воображал в «Secretum meum» беседу со своим обожаемым Августином о чтении и памяти. Петрарка, как и Августин, провел довольно бурную юность. Его отец, друг Данте, как и поэт, был изгнан из родной Флоренции и вскоре после рождения Петрарки перевез свою семью ко двору папы Клемента V в Авиньон. Петрарка учился в университетах Монпелье и Болоньи, а в возрасте двадцати двух лет, после смерти отца, богатый молодой человек поселился в Авиньоне. Но ни богатство, ни юность долго не продлились. За несколько лет роскошной жизни он промотал все отцовское наследство и был вынужден принять сан. Книги Цицерона и Блаженного Августина пробудили в новоиспеченном священнике вкус к литературе, и всю оставшуюся жизнь он очень много читал. Серьезно писать он начал в возрасте тридцати пяти лет, выпустив две книги: «De viris illustribus» («О достойных мужах») и поэму «Африка», в которых отдал долг уважения латинским и греческим авторам. За это сенат и граждане Рима увенчали его лавровым венком – этот венок он позднее поместил на главный престол церкви Святого Петра. На портретах того времени мы видим худого, раздражительного с виду человека с большим носом и тревожными глазами – видимо, с возрастом его постоянное беспокойство не улеглось.

В «Secretum meum» Петрарка (под своим христианским именем Франческо) и Августин беседуют в саду под строгим взглядом Госпожи Истины. Франческо признается, что устал от бессмысленной городской суеты; Августин же отвечает, что жизнь Франческо подобна книгам, которые стоят в библиотеке поэта, только он еще не научился читать ее, и напоминает несколько строк о докучной толпе – в том числе и его собственную. «Неужели они не принесли тебе никакой пользы?» – спрашивает он. Да, отвечает Франческо, тексты очень помогают мне, пока я их читаю, «но едва я выпускал книгу из рук, мое согласие с нею тотчас исчезало совершенно».

Августин: Такова общая привычка читающих, с тех пор как негодные писаки, это проклятое отродье, стали всюду бродить стадами… Но если бы ты отмечал соответствующие места известными знаками, ты извлекал бы пользу из чтения.

Франческо: Какими знаками?

Августин: Каждый раз, когда при чтении тебе встречаются назидательные изречения, которые, как тебе кажется, либо подстрекают, либо обуздывают твой дух, не полагайся на силы своего ума, но прячь их в хранилище твоей памяти и тверди до тех пор, пока вполне не освоишься с ними, дабы, по примеру опытных лекарей, где и когда бы ни приключилась болезнь, требующая немедленного вмешательства, лекарства были бы у тебя, так сказать, записаны в душе. Отмечай полезные изречения, как я сказал вначале, известными знаками, которые наподобие крючков удерживали бы их в памяти, когда они захотят ускользнуть из нее[133].

Августин (в воображении Петрарки) предлагает новую манеру чтения: никогда не использовать книгу в качестве опоры для мысли, не доверять ей, как можно довериться авторитету мудреца, но брать из нее идею, фразу или образ и связывать с другим текстом, хранящимся в памяти, – то есть создать новый текст, всецело принадлежащий читателю. В предисловии к книге «О достойных мужах» Петрарка отмечает, что книга должна послужить читателю в качестве «искусственной памяти»[134] об «исчезнувших» и редких текстах и что он не только собрал их, но, что более важно, выстроил их в определенном порядке. Читателей XIV века это заявление Петрарки должно было потрясти, поскольку авторитет текста был тогда непререкаемым и роль читателя сводилась к роли стороннего наблюдателя; но через несколько столетий личный, воссоздающий, интерпретирующий, упорядочивающий метод чтения сделался стандартом для всех европейских ученых. Петрарка пришел к этому методу благодаря свету того, что он называет «божественной истиной»: чувства, которым должен быть наделен читатель, чтобы выбрать путь, ведущий через соблазны страницы. Даже намерения автора, если таковые угаданы, не должны оказывать решающего влияния на суждение читателя. Оно, как считает Петрарка, должно сложиться благодаря воспоминаниям о других прочитанных книгах, с которыми сольются воспоминания автора. В этом динамическом процессе, когда читатель одновременно забирает и отдает, разрывает на части и собирает воедино, он все же не должен переходить этических границ истины – а где именно они находятся, должна подсказать читателю его совесть (или здравый смысл, как сказали бы мы). «Чтение, – писал Петрарка в одном из своих многочисленных писем, – часто сулит опасности, если только свет божественной истины не снизойдет на читателя, показав ему, что следует искать, а чего – избегать»[135]. Этот свет (если следовать созданному Петраркой образу) светит по-разному для каждого из нас и различается для одного и того же человека на разных жизненных этапах. Мы не можем вернуться к той самой книге или к той самой странице, потому что в лучах этого света меняемся мы и меняется книга, и наши воспоминания то становятся ярче, то снова меркнут, и мы никогда не знаем наверняка, чему научимся, о чем забудем и что вспоминаем. Не подлежит сомнению лишь то, что чтение, вызывающее к жизни голоса прошлого, иногда сохраняет их для будущего, чтобы мы могли воспользоваться ими самым смелым и неожиданным образом.

Когда мне было десять или одиннадцать, один из моих учителей в Буэнос-Айресе занимался со мной по вечерам немецким языком и историей Европы. Работая над моим произношением, он задавал учить наизусть стихи Гейне, Гете и Шиллера, а также балладу Густава Шваба «Рыцарь и Боденское озеро», в которой всадник пересекает замерзшее Боденское озеро, а потом, осознав, что совершил, умирает от страха на другом берегу. Мне нравилось учить стихи, но я совершенно не понимал, зачем мне это может понадобиться.

– Они составят тебе компанию в тот день, когда у тебя не окажется под рукой книги, – пояснил учитель.

Потом он рассказал, что его отец, погибший в Заксенхаузене, был знаменитым ученым и знал наизусть много классических произведений. В концлагере он был библиотекой для своих товарищей по заключению. Я представлял себе, как старый человек в этом мрачном месте, не знавшем ни жалости, ни надежды, в ответ на просьбу почитать Вергилия или Еврипида открывает себя на нужной странице и цитирует древние строки для лишенных книг читателей. Много лет спустя я понял, что Бредбери именно его обессмертил в образе одного из хранителей книг в романе «451 градус по Фаренгейту».

Таким образом, текст, который вы прочитали и запомнили, при перечитывании напоминает замерзшее озеро из баллады, которую я учил много лет назад: с одной стороны, это твердая почва, по которой свободно может передвигаться читатель, и в то же самое время его существование смутно и ненадежно, как будто он был записан на воде.

Обучение чтению

Чтение вслух, чтение про себя, возможность удерживать в памяти целые библиотеки слов – каким-то образом мы овладеваем этими способностями. Но прежде, еще до того, читатель должен научиться распознавать знаки, с помощью которых принято общаться в его среде, другими словами, он должен научиться читать. Клод Леви-Стросс рассказывает, что когда он жил среди бразильских индейцев намбиквара, его хозяева, увидев, как он пишет, забрали у него карандаш и бумагу, начирикали, подражая ему, несколько значков и потребовали, чтобы он «прочел» то, что они написали[136]. Намбиквара полагали, что написанное ими для Леви-Стросса тоже должно иметь какое-то значение. А самому Леви-Строссу, который учился читать в европейской школе, идея о том, что система коммуникации немедленно должна стать понятной любому человеку, казалась абсурдной. Методы, с помощью которых мы учимся читать, не только воплощают традиции общества в том, что касается грамоты: передача информации, иерархия знаний и власти, – они определяют и лимитируют те области, в которых мы будем применять свою способность читать.

Я год жил в Селесте, небольшом французском городке в двадцати милях от Страсбурга, в самом центре Эльзаса, между Рейном и Вогезами. Там в маленькой муниципальной библиотеке были две большие исписанные тетради. В одной было 300, в другой 480 страниц; бумага обеих пожелтела от времени, но записи, сделанные разноцветными чернилами, все еще на удивление четки. В какой-то момент владельцы тетрадей переплели их для пущей сохранности, но вначале это были просто пачки сложенных листов бумаги, скорее всего купленные у книготорговца на одном из местных рынков. Сейчас они выставлены на обозрение посетителей библиотеки; как гласит специальная табличка, это тетради двух студентов, посещавших латинскую школу Селесты в самом конце XV века, с 1477 по 1501 год, – Гийома Гизенхайма, о котором неизвестно почти ничего, кроме того, что нам может сообщить его тетрадь, и Беатуса Ренануса, который стал знаменитым гуманистом и издал немало трудов Эразма Роттердамского.

В Буэнос-Айресе во время обучения в начальных классах у нас тоже были тетради «по чтению», где мы аккуратно писали от руки и старательно рисовали цветные иллюстрации. Наши столы и скамьи были соединены друг с другом чугунными скобами и выстроены в длинные ряды, ведущие (куда же без символа власти?) к учительскому столу, поднятому на деревянную платформу, за которым поблескивала доска. На каждом столе было углубление для белой фарфоровой чернильницы, куда мы макали металлические перья; нам не разрешалось использовать шариковые ручки до третьего класса. Если столетия спустя какой-нибудь дотошный библиотекарь захочет выставить эти наши тетради под стеклом как некие драгоценные предметы, что узнает из них посетитель? По конспектам патриотических текстов он догадается, что преподаватели знакомили нас скорее с политической риторикой, чем с красотами литературы; по нашим иллюстрациям поймет, что мы учились превращать эти тексты в слоганы (лозунг «Мальвинские острова принадлежат Аргентине» проиллюстрирован двумя руками, обхватившими пару островов; «Наш флаг – символ нашего отечества» – тремя цветными ленточками, развевающимися на ветру). Наблюдатель поймет, что нас учили читать не ради удовольствия и не ради знаний, а лишь для того, чтобы проще было отдавать приказы. В стране, где уровень инфляции достигал 200 процентов в месяц, это был единственный способ читать басню о Стрекозе и Муравье.

В Селесте было несколько разных школ. Латинская школа существовала с XIV века, находилась в здании, принадлежавшем церкви, и содержалась за счет городского суда и паствы. Вначале школа, которую посещали Гизенхайм и Ренанус, занимала дом на Марш-Верт, прямо перед церковью Сен-Фуа, построенной в XI веке. В 1530 году престиж школы возрос, и она переехала в более вместительное здание, напротив церкви Сен-Жорж (XIII век) – двухэтажный дом, на фасаде которого помещена чудесная фреска с изображением девяти муз, плещущихся в священном источнике Ипокрены на горе Геликон[137]. После переезда школы улица была переименована из Лоттенгассе в Бабилгассе из-за постоянного бормотания (по-английски babbling, на эльзасском диалекте bablen) студентов. Я жил неподалеку.

С начала XIV века в источниках содержатся упоминания о двух немецких школах в Селесте; в 1686 году, спустя тринадцать лет после того, как город перешел в собственность Людовика XIV, открылась первая французская школа. В этих школах учили читать, писать и петь на родном языке, а также немного считать. Школы были открыты для всех. В контракте о приеме в одну из немецких школ, датируемом 1500 годом, говорится, что учитель будет наставлять «членов гильдий и прочих, достигших двенадцати лет, а также детей, не способных посещать латинскую школу, как мальчиков, так и девочек»[138]. В латинскую школу, в отличие от немецкой, учеников принимали с шестилетнего возраста, и посещали они школу до тринадцати или четырнадцати лет, когда уже могли поступать в университет. Некоторые становились помощниками учителя и оставались в школе до двадцати лет.

Хотя латынь оставалась языком чиновничества, богословия и учености в большей части Европы до XVII века, уже в начале XVI века европейские языки набирали силу. В 1521 году Мартин Лютер начал публикацию Библии на немецком; в 1526-м Уильям Тиндейл, вынужденный под страхом смерти покинуть Англию, привез перевод Библии на английский в Кёльн и Вормс; в 1530 году в Швеции и Дании вышли правительственные указы, предписывающие читать в церкви Библию на местных языках. Однако во времена Ренануса латынь играла важнейшую роль не только для Католической церкви, где священники должны были проводить службы только на латыни, но и в таких университетах, как Сорбонна, где как раз и хотел учиться Ренанус. Поэтому на латинские школы в то время был большой спрос.

Школы, как латинские, так и все прочие, вносили некоторую упорядоченность в безумную жизнь студентов позднего Средневековья. Поскольку образование в то время рассматривалось как «третья сила», нечто среднее между церковью и государством, начиная с XII века студенты пользовались некоторыми официальными привилегиями. В 1158 году император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса освободил их от уголовной ответственности перед мирскими властями, за исключением серьезных преступлений, и гарантировал безопасность во время путешествий. Привилегия, дарованная французским королем Филиппом Августом в 1200 году, категорически запрещала парижской полиции сажать их в тюрьму. И начиная с Генриха III все английские монархи гарантировали неприкосновенность студентам Оксфорда[139].

За обучение в школах студенты должны были платить, причем плата зависела от качества жилья, где поселялись студенты, и стоимости питания. Если студенты не могли платить, они должны были поклясться, что находятся «без средств к существованию», и иногда им выплачивали стипендию из государственных денег. В XV веке бедные студенты составляли 18 процентов от общего числа студентов в Париже, 25 процентов в Вене и 19 процентов в Лейпциге[140]. Итак, привилегированные, но нищие, жаждущие отстаивать свои права, но не вполне понимающие, на что им жить, тысячи студентов наводнили страну, воруя и прося подаяния. Некоторые выдавали себя за прорицателей или магов, торговали чудодейственными зельями, предсказывали затмения и катастрофы, вызывали духов, обучали молитвам, спасающим души из чистилища, давали советы, как сохранить посевы от градобития и скотину от мора. Другие называли себя потомками друидов, хвастались, что побывали на таинственной Горе Венеры в Германии, где их обучали тайным искусствам; в знак своей избранности они носили на головах и плечах желтые капюшоны. Многие бродили из города в город, прислуживая старым клирикам в обмен на обучение; учителей этих называли bacchante (не от имени Bacchus, но от глагола bacchari, скитаться), а их учеников – Schützen (защитники) в Германии и bejaunes (болваны) во Франции. И лишь те, кто был преисполнен решимости стать священником или пойти на государственную службу, изыскивали средства, чтобы перестать странствовать и поступить в учебное заведение[141] вроде Латинской школы в Селесте.

Студенты, посещавшие латинскую школу Селесты, съезжались из разных уголков Эльзаса и Лотарингии, некоторые прибывали даже из Швейцарии. Молодые люди из семей аристократов или богатых буржуа (как было в случае с Беатусом Ренанусом) могли выбрать, поселиться ли им в пансионе под началом ректора и его жены, остановиться в доме у личного педагога или даже в одном из местных трактиров[142]. Но тем, кто поклялся, что слишком беден, чтобы оплачивать обучение, было очень трудно найти стол и квартиру. Швейцарец Томас Платтер, который прибыл в школу в 1495 году в возрасте восемнадцати лет, «ничего не зная, не будучи в состоянии даже читать „Ars de octo partibus orationis“» Элия Доната – самый распространенный в Средние века учебник латинской грамматики – и чувствуя себя среди младших студентов, «как курица среди цыплят», описывал в своей автобиографии, как он и его друг путешествовали в поисках знаний. «Достигнув Страсбурга, нашли мы там многих бедных студентов, которые сказали нам, что школа местная нехороша, но будто бы есть хорошая школа в Селесте. Мы направились в Селесту. По пути встретили мы благородного человека, который спросил: „Куда вы идете?“ Услышав же, что мы направляемся в Селесту, не советовал он нам идти туда, ибо много было в городе бедных студентов, жители же города также были небогаты. Услышав это, заплакал мой товарищ горькими слезами, причитая: „Куда же нам идти?“ Я утешил его, сказав: „Будь уверен, если в силах человеческих заработать на хлеб в Селесте, я сумею сделать это для нас обоих“». Они оставались в Селесте несколько месяцев, но на Троицу «отовсюду приехали новые студенты, и не смог я уже добывать еду для нас обоих, и мы ушли в город Солер»[143].

В любом обществе, где есть письменность, обучение чтению является чем-то вроде инициации, ритуализованным выходом из состояния зависимости и отсутствия информации. Обучаясь читать, ребенок через книги получает доступ к общей памяти и таким образом знакомится с общим прошлым. Например, у евреев в Средние века ритуал обучения чтению был тщательно разработан. На празднике Шавуот, посвященном получению Моисеем Торы из рук Божьих, мальчика, готового к посвящению, заворачивали в талес, молитвенный покров, и передавали из рук отца в руки учителя. Учитель усаживал мальчика к себе на колени и показывал ему грифельную доску, на которой был записан алфавит, несколько абзацев из Писания и фраза «Да будет Тора твоим занятием». Учитель произносил написанное вслух, а ребенок повторял за ним. Потом доску мазали медом, и ребенок слизывал мед, поглощая, таким образом, и священные слова. Строки из Библии писали также на сваренных вкрутую очищенных яйцах и на медовом печенье – все это ребенок мог съесть после того, как вслух прочтет учителю надписи[144].

Трудно обобщать, ведь слишком много веков и стран разделяют меня с той эпохой, но, судя по всему, в христианских обществах позднего Средневековья и раннего Возрождения обучение чтению и письму вне церкви являлось почти исключительной привилегией аристократии и (после XIII века) богатой буржуазии. Хотя даже тогда были аристократы и буржуа, которые полагали, что письмо и чтение – занятие только для нищего духовенства[145], большинство мальчиков и некоторых девочек, принадлежащих к этим классам, обучали грамоте очень рано. Процесс обучения начинала нянька, если, конечно, сама умела читать. Именно поэтому к выбору няни в то время подходили ответственно, ведь она должна была не только кормить ребенка молоком, но и научить его правильно говорить[146]. Великий итальянский ученый-гуманист Леон Баттиста Альберти, писавший между 1435 и 1444 годом, отмечал, что «заботу об очень маленьких детях следует поручать женщинам, няне или матери»[147], и подчеркивал, что алфавит дети должны выучить как можно раньше. Дети учились читать фонетически, повторяя вслух буквы, на которые указывали мать или нянька. (Меня и самого учили именно так: моя няня вслух читала жирные буквы из старой английской книжки с картинками, а я должен был снова и снова повторять звуки.) Образ матери-учительницы появляется в христианской иконографии настолько же часто, насколько редко встречается образ женщины-ученицы. Существует множество изображений Марии, держащей книгу перед младенцем Иисусом, и Анны, обучающей Марию, но никогда ни Христос, ни его мать не изображались учащимися писать или просто пишущими; предполагалось, что Христос читает Ветхий Завет, что было крайне важно для подтверждения неразрывности Писания.

Квинтилиан, римский юрист I века из Северной Испании, который был наставником внучатых племянников императора Домициана, написал двенадцатитомный педагогический трактат «Institutio oratorio», который пользовался большой популярностью в эпоху Возрождения. В этом трактате говорится: «Некоторые утверждают, что детей не следует учить читать, покуда им не исполнится семи лет, ибо только начиная с этого возраста они могут извлекать для себя пользу из наставлений и сносить тяготы учения. Однако я считаю более мудрыми тех, кто не советует позволять лениться разуму ребенка. Хрисипп, к примеру, хоть и считает, что до трех лет ребенок должен находиться во власти няньки, утверждает все же, что формирование разума ребенка входит в ее обязанности. Так почему же дитя, способное обучаться нормам морали, не может быть обучено также и грамоте?»[148]

Но вот буквы выучены, и образованием мальчиков начинали заниматься учителя-мужчины (если семья могла себе это позволить), девочек же обучали матери. Хотя в XV столетии в большинстве богатых домов не трудно было создать подходящие условия для обучения, большинство ученых советовали учить мальчиков вдали от дома, в компании других мальчиков; с другой стороны, средневековые моралисты горячо спорили о преимуществах и недостатках образования общественного или частного для девочек. «Не следует девочкам учиться писать и читать, ежели только им не предстоит стать монахинями, поскольку, войдя в возраст, они могут писать и получать любовные послания»[149], – предупреждал аристократ Филипп де Новаре, но некоторые его современники не соглашались с ним. «Девочек нужно учить читать, чтобы они научились узнавать истинную веру и могли защитить себя от опасностей, угрожающих их душам», – заявлял Шевалье де Ла Тур Ландри[150]. Девочек из богатых домов часто отсылали в школы учиться читать и писать обычно для того, чтобы подготовить их к монастырю. В аристократических семьях Европы встречались прекрасно образованные женщины.

До середины XV века преподавание в латинской школе Селесты было упрощенным и схематичным, поскольку следовало традициям схоластов. Схоластика – учение, разработанное в XII и XIII веках философами, для которых «мышление – это искусство, действующее по строжайшим правилам»[151], – оказалась весьма действенным методом для примирения канонов веры с человеческим разумом, выразившимся в concordia discordantium, или «гармонии разных мнений», которую, в свою очередь, можно было использовать в качестве аргумента. Но вскоре, однако, схоластика стала скорее способом сохранения новых идей, чем способом их синтеза. В исламе она помогала укрепить официальные догмы; поскольку исламисты не собирали специальных советов или синодов по этому поводу, concordia discordantium, мнение, устоявшее против всех возражений, стало ортодоксальным[152]. В христианском мире принципы схоластики довольно существенно различались в разных университетах. Раннехристианские философы твердо следовали заветам Аристотеля, таким был, например, философ V века Боэций, чей труд «De consolatione philosophiae» (который перевел на английский Альфред Великий) в Средние века пользовался огромной популярностью. Фактически метод схоластов представлял собой не что иное, как обучение студентов рассматривать текст согласно определенным официально принятым критериям, насильственным образом внушенным. В отношении обучения чтению этот метод требовал от студентов скорее упорства, чем ума. В середине XIII века испанский король Альфонс Мудрый втолковывал: «Учителя должны показывать студентам свою ученость, читая им книги и помогая понять их лучшие качества; когда же те сами начнут читать, нужно продолжать обучение, покуда не будут прочитаны все начатые книги; находясь в здравии, учителя не должны просить других читать вместо них, если делается это не для того, чтобы оказать почесть читающему, а чтобы самому увильнуть от чтения»[153].

В XVI веке метод схоластов был самым распространенным во всех университетах, а также приходских, монастырских и соборных школах Европы. Эти школы – предшественницы латинской школы Селесты начали возникать в IV и V веках, когда римская система образования пришла в упадок, и достигли своего расцвета в IX веке, когда Карл Великий приказал всем соборам и церквям создать школы для обучения духовных лиц чтению, письму, пению и счету. В X веке, когда бурное развитие городов привело к необходимости создания центров начального обучения, школы базировались вокруг отдельных талантливых учителей, которые впоследствии и приносили им широкую известность.

Внешне школы не особенно изменились со времен Карла Великого. Классы помещались в большой комнате. Учитель обычно сидел на специальном возвышении, иногда за столом или на простой скамье (кресла получили распространение в христианской Европе только в XV веке). Мраморная скульптура середины XIV века из гробницы в Болонье изображает учителя, сидящего на скамье и смотрящего на своих учеников, перед ним на столе лежит раскрытая книга. Левой рукой он придерживает страницу, правой делает некий пояснительный жест, возможно, объясняя ученикам смысл прочитанного абзаца. На большинстве иллюстраций студенты сидят на скамейках, держа разлинованные листы бумаги или восковые таблички, где они делают пометки, или стоят вокруг учителя с раскрытыми книгами. Так, на одной вывеске 1516 года изображены два юных ученика, склонившихся над текстом, а справа от них женщина занимается с ребенком помладше, водя пальцем по странице; слева еще один ученик, на вид не более десяти лет от роду, стоит у кафедры и читает, в то время как расположившийся рядом учитель похлопывает его по заду пучком розог. Да, розга, так же как и книга, стала эмблемой учительства на много веков.

В латинской школе Селесты студентов первым делом учили читать и писать, а потом начинали преподавать тривиум-курс, состоявший из трех предметов: грамматики, риторики и диалектики. Поскольку далеко не все студенты прибывали в школу уже грамотными, обучение чтению начинали с алфавита или простых молитв вроде «Отче наш», «Богородице Дево радуйся» и «Символа веры». После этого начального курса студенты переходили к более сложным книгам, принятым в большей части средневековых школ: «Ars de octo partibus orationis» Доната, «Doctrinale puerorum» монаха-францисканца Александра де Вилледье и «Руководству по риторике» Петра Испанского. Немногие студенты были настолько богаты, чтобы покупать книги[154], и часто дорогие тома были только у учителя. Он переписывал сложные грамматические правила на доску обычно ничего не объясняя, поскольку, согласно педагогике схоластов, понимание не обязательно для познания. Потом студентов заставляли заучивать правила наизусть. Неудивительно, что результаты довольно часто оказывались разочаровывающими[155]. Один из студентов, посещавших латинскую школу в Селесте в 1450-х, Якоб Вимпфелинг (который, как и Ренанус, стал одним из самых известных гуманистов своей эпохи), говорил позже, что никто из обучавшихся по старой системе «не мог ни говорить на латыни, ни написать письмо или стихотворение, ни даже объяснить значение молитв, входящих в мессу»[156]. Несколько факторов делали чтение особенно сложным для новичков. Как мы уже знаем, пунктуация в XV веке все еще не была регламентирована, заглавные буквы употреблялись беспорядочно. Использовалось много сокращений, иногда это делали студенты, стремясь успеть за лектором, но часто такова была общая манера письма – возможно, ради экономии бумаги, – так что читатель не только вынужден был читать фонетически, он еще должен был понять, какая аббревиатура что означает. И наконец, не существовало единых правил орфографии, одно и то же слово могло писаться совершенно разными способами[157].

Следуя методам схоластов, студентов учили читать ортодоксальные комментарии, примерный эквивалент наших подстрочных примечаний. Оригинальные тексты – принадлежали ли они отцам Церкви или (гораздо реже) перу язычников Античности, нужно было не давать напрямую студентам, а подводить к ним через несколько последовательных этапов. Сначала lectio, грамматический разбор, в процессе которого анализировались синтаксические элементы всех предложений; оттуда переходили к littera или к разбору буквального значения текста. Через littera студенты достигали sensus, значения текста по различным интерпретациям. Процесс заканчивался экзегезой – sententia, в которой обсуждались мнения одобренных комментаторов[158]. Смысл такого чтения был не в том, чтобы постигать значение текста, а в том, чтобы научиться цитировать и сравнивать комментарии признанных авторитетов и, таким образом, стать «хорошим человеком». Размышляя об этом, профессор риторики XV века Лоренцо Гвидетти так описывал истинную цель обучения чтению: «Ибо когда хороший учитель берется разъяснить какое-то место, его цель – научить своих учеников говорить красноречиво и жить добродетельно. Непонятная фраза не послужит ни одной из этих целей, но ведь ее можно объяснить, и объяснение принесет мне пользу. Если смысл фразы неочевиден, я не сочту его нерадивым, коль скоро он не сможет объяснить ее. Но если он настаивает на вниманиик мелочам, на объяснение которых уходит много времени и усилий, я сочту его просто педантичным»[159].

В 1441 году Жан де Вестус, священник из Селесты и местный судья, решил назначить выпускника университета Гейдельберга Луи Дрингенберга на пост директора школы. Вдохновленный современными ему учеными-гуманистами, которые уже подвергали сомнению традиционные методы обучения в Италии и Голландии, причем их идеи уже постепенно просачивались во Францию и Германию, Дрингенберг начал фундаментальные перемены. Он сохранил старые книги Доната и Александра, но использовал лишь некоторые разделы этих книг, сделав их открытыми для обсуждения в классах; он объяснял правила грамматики, вместо того чтобы заставлять студентов механически заучивать их; он отверг традиционные комментарии и глоссарии, которые, как он считал «не помогают научить студентов красноречию»[160], и стал работать с оригинальными текстами отцов Церкви. Презрев традиционный ступенчатый подход комментаторов-схоластов и позволив студентам обсуждать изучаемые тексты (но при этом твердой рукой направляя ход дискуссии), Дрингенберг даровал своим ученикам свободу чтения, о которой они до него и не подозревали. Он не боялся того, что Гвидетти отбросил как «мелочи». Когда он умер в 1477 году, основы нового метода обучения детей чтению прочно укоренились в Селесте[161].

Преемником Дрингенберга стал Крато Гофман, также выпускник Гейдельберга, двадцатисемилетний ученый, которого студенты вспоминали как «радостно строгого и строго радостного»[162] и который готов был в любой момент пройтись палкой по спине всякого, кто недостаточно прилежен в учении. Если Дрингенберг сосредоточил свои усилия на ознакомлении студентов с текстами отцов Церкви, Гофман предпочитал греческих и римских классиков[163]. Один из его студентов подмечал, что, как и Дрингенберг, «Гофман отвергал старые комментарии и глоссарии»[164] и, вместо того чтобы погружать класс в трясину грамматических правил, очень быстро переходил к чтению самих текстов, обогащая их археологическими, географическими и историческими анекдотами. Другой студент вспоминал, что, после того как Гофман познакомил их с произведениями Овидия, Цицерона, Светония, Валерия Максима, Антония Сабеллика и других, они «совершенно свободно говорили на латыни и неплохо знали грамматику»[165]. Хотя каллиграфией, «искусством писать красиво», тоже не пренебрегали, превыше всего Гофман ценил способность читать без запинки, правильно и с пониманием, искусно «вылущивая из текста каждую крупицу смысла».

Но даже в классе Гофмана тексты никогда не были полностью открыты для свободной интерпретации студентами. Напротив, тексты систематически жестко анализировались; ученики должны были отыскивать мораль и воспринимать текст как урок изящества, вежливости, веры и предостережение против пороков – фактически из книг извлекались все социальные нормы, от этикета за столом до семи смертных грехов. «Учитель, – писал современник Гофмана, – должен не только обучать чтению и письму, но и внушать своим ученикам христианские добродетели; он должен засеять семенами добродетели душу ребенка; это важно, ибо, как говорил еще Аристотель, вся жизнь человека зависит от образования, которое он получил в детстве; все привычки, в особенности хорошие, человек приобретает в юности, после этого его уже не изменить»[166].

Тетради Ренануса и Гизенхайма начинаются с воскресных молитв и выдержек из псалмов, которые студенты списывали с доски в первый день своего пребывания в школе. Эти строки они к тому времени, скорее всего, уже знали наизусть. Механически копируя их – еще не умея читать, – они ассоциировали записанные слова с заученными звуками, как при «глобальном» методе обучения чтению, предложенном два века спустя Никола Адамом в «Надежном методе обучения любому языку»: «Когда вы показываете ребенку какой-то объект, платье например, неужели вы демонстрируете ему сначала оборки, потом рукава, карманы, пуговицы и так далее? Нет, конечно же нет: вы показываете ему все платье целиком и говорите: это платье. Именно так кормилицы учат детей говорить; почему бы не проделать то же самое при обучении чтению? Спрячьте от него все буквари, все учебники по французскому и латыни; развлекайте его целыми словами, которые он поймет и запомнит гораздо скорее и с большим удовольствием, чем отдельные буквы и слоги»[167].

В наше время именно так учатся читать слепые, «ощущая» слово, которое им уже известно, целиком, а не расшифровывая его букву за буквой. Вспоминая годы учения, американская писательница Хелен Келлер говорила, что, когда она училась читать, учительница давала ей полоски картона, на которых выпуклыми буквами были написаны целые слова. «Я быстро поняла, что каждое слово обозначает какой-то предмет, действие или качество. У меня была рамка, в которой я могла составлять из слов маленькие предложения; но, еще не начав составлять предложения в рамке, я составляла их из предметов. Я находила полоски бумаги, которые означали, к примеру, „кукла“, „на“, „кровать“, и помещала названия на каждый предмет; потом я укладывала куклу на кровать и рядом слова „кукла“, „на“, „кровать“. Таким образом, из слов получалось предложение, и предложение образовывали сами предметы»[168]. Для слепого ребенка слова являются предметами, которые можно потрогать, а значит, их можно заменить предметами, которые они обозначают. Разумеется, дело обстояло совсем иначе для студентов Селесты, для которых слова на странице оставались абстрактными значками. В одной и той же тетради студенты писали несколько лет, отчасти это было продиктовано экономическими соображениями и связано с дороговизной бумаги, – но главная причина состояла в том, что Гофман хотел продемонстрировать ученикам, как прогрессируют они в своих занятиях. За годы учения почерк Ренануса, переписывавшего старинные тексты, почти не изменился. Он писал в центре страницы, оставлял широкие поля и делал большое расстояние между строчками, чтобы позднее добавлять глоссарии и комментарии, стремился придать почерку сходство с готическим шрифтом немецких манускриптов XV века; этот изящный шрифт копировал Гутенберг, когда выреза́л буквы для своей Библии. Уверенные, четкие записи, сделанные фиолетовыми чернилами, позволяли Ренанусу с легкостью разбираться в тексте. На некоторых страницах заглавные буквы были разукрашены (это напомнило мне причудливые надписи, которыми я украшал свои домашние задания, надеясь получить оценку повыше). После молитв и коротких цитат из отцов Церкви, снабженых этимологическими и грамматическими примечаниями (выполненными черными чернилами на полях и между строчками), а иногда и критическими комментариями, добавленными студентом позднее, в тетради рассматриваются труды писателей-классиков.

Гофман делал акцент на грамматическом совершенстве этих текстов, но время от времени он напоминал студентам, что читать нужно не только для того, чтобы анализировать текст, но и просто для души. Поскольку ему самому древние тексты казались прекрасными и мудрыми, он побуждал своих студентов искать в словах тех, кто уже давно ушел, нечто важное лично для них, для их времени и страны. В 1498 году, к примеру, когда студенты изучали IV, V и VI книги «Фасты» Овидия, и год спустя, когда они копировали вводный раздел «Буколик» Вергилия, а потом все «Георгики», разбросанные то тут, то там слова восхищения и восторженный глоссарий на полях позволяют предположить, что на этих строках Гофман заострил внимание своих студентов, предлагая разделить собственный энтузиазм.

Заглянув в заметки Гизенхайма, сделанные по поводу латинских и немецких текстов, мы можем понять, как в классе Гофмана проходило аналитическое чтение. Многие из слов, которые Гизенхайм записывал на полях латинского текста, являются синонимами или переводами; иногда в записях содержится и особое объяснение. Например, над словом prognatos студент записал синоним progenitos, а потом объяснил по-немецки: «те, кто рождены друг от друга». В других заметках говорится об этимологии слова и родственных ему словах в немецком. Любимым автором в Селесте был Исидор Севильский, теолог VII века, в своем труде «Этимологии», состоявшем из двенадцати томов, объяснявшем значение и использование слов. Гофман, похоже, был особенно озабочен тем, чтобы научить своих студентов правильно употреблять слова, с уважением относиться к их значениям и скрытому подтексту, чтобы впоследствии они могли свободно переводить и толковать тексты. В конце тетрадей он потребовал составить «Index rerum et verborum» («Указатель предметов и слов»), где были перечислены все изученные ими темы. Это, безусловно, должно было помочь им оценить пройденный путь и дать необходимые инструменты для самостоятельного чтения. В некоторых фрагментах есть комментарии Гофмана. Слова никогда не записывались фонетически, и это означает, что, прежде чем копировать текст, Гизенхайм, Ренанус и другие студенты несколько раз повторяли его вслух, чтобы запомнить произношение. Не расставлены в тетрадях и акценты, так что мы не знаем, требовал ли Гофман определенного ритма при чтении или вообще не обращал на это внимания. В поэтических строчках ритм, безусловно, учили соблюдать, и мы можем вообразить, как Гофман гулким голосом читал звучные древние строки.

Изучив эти тетради, мы можем сделать вывод, что в середине XIV века чтение – по крайней мере, в гуманистических школах – постепенно отдавалось на откуп самим читателям. Прежние авторитеты – переводчики, комментаторы, составители глоссариев, каталогов и антологий, цензоры, создатели канонов – установили официальную иерархию и приписали определенные свойства разным книгам. Но теперь читателей просили читать для самих себя и иногда определять ценность и значение текста самостоятельно, хоть и в свете мнения авторитетов. Разумеется, эта перемена не была внезапной, ее нельзя привязать к определенному месту или дате. Еще в XIII веке анонимный писец писал на полях монастырской хроники: «При чтении книг у вас должно войти в привычку обращать больше внимания на смысл слов, чтобы наслаждаться плодами, а не листьями»[169]. Сходное чувство отразилось и в методах преподавания Гофмана. В Оксфорде, в Болонье, в Багдаде, даже в Париже схоластические методы подвергались сомнению и постепенно менялись. До некоторой степени это было связано с тем, что после изобретения печатного пресса книги стали намного более доступными, но также и с тем, что общественное устройство Европы уже не было таким простым и понятным, как во времена Карла Великого и Средневековья. Произошел экономический, политический и социальный перелом. Новым ученым, например Беатусу Ренанусу, должно быть, казалось, что мир теряет стабильность и стремительно усложняется. И, как будто этого было недостаточно, в 1543 году был опубликован революционный труд Коперника «De revolutionibus orbium coelestium» («Об обращении небесных сфер»), где утверждалось, что солнце помещается в центре Вселенной в противовес «Альмагесту» Птолемея, в котором говорилось, что Земля и человечество находятся в центре мироздания[170].

Переход от схоластических методов к более свободным системам мышления вызвал еще один виток развития. До сих пор задачей ученого, как и учителя, был поиск знаний в рамках определенных правил и канонов проверенных научных систем; учитель, как публичная фигура, должен был сделать разные смысловые уровни текстов доступными для как можно более широкой аудитории, утверждая тем самым общую социальную историю политической философии и веры. После Дрингенберга, Гофмана и других преподавателей выпускники школ, новые гуманисты, покидали классы и общественные форумы, чтобы, как Ренанус, уединиться в кабинете или библиотеке, почитать и подумать наедине с собой. Учителя латинской школы Селесты остались верны заповедям ортодоксов, подразумевавшим «правильное» совместное чтение, но также открыли перед студентами куда более широкие личностные гуманистические перспективы; в конце концов студенты научились ограничивать процесс чтения своим собственным миром. Теперь при чтении они полагались в первую очередь на личный опыт и авторитет.

Отсутствующая первая страница

В последний год моей учебы в Национальной школе Буэнос-Айреса (Colegio Nacional de Buenos Aires) учитель, чье имя я не потрудился запомнить, встал у доски и прочел нам следующее:

Все эти притчи только и означают, в сущности, что непостижимое непостижимо, а это мы и так знали.

Бьемся мы каждодневно, однако совсем над другим.

В ответ на это один сказал: «Почему вы сопротивляетесь?

Если бы вы следовали притчам, вы сами стали бы притчами и тем самым освободились бы от каждодневных усилий».

Другой сказал: «Готов поспорить, что и это притча».

Первый сказал: «Ты выиграл».

Второй сказал: «Но, к сожалению, только в притче».

Первый сказал: «Нет, в действительности; в притче ты проиграл»[171].

Короткий текст, который наш учитель так и не попытался объяснить, взволновал нас и вызвал множество дискуссий в прокуренном кафе «Ла Пуэрто-Рико» за углом от школы. Франц Кафка написал его в Праге в 1922 году, за два года до смерти. Сорок пять лет спустя он оставил у нас, пытливых подростков, неловкое ощущение того, что любая интерпретация, любой вывод, любое «понимание» его и его притч будет неправильным. Эти несколько строк говорили не только о том, что любой текст можно считать аллегорией (и здесь стирается разница между понятиями «аллегория» и «символ»[172]), раскрывая элементы, находящиеся вне текста, но и то, что чтение само по себе аллегорично, являясь объектом прочтения. Мы тогда еще ничего не слышали о критике Поле де Мане, который утверждал, что «аллегорические повествования рассказывают о провале попытки прочесть»[173], но соглашались с ним в том, что чтение не может быть окончательным. С одним существенным различием: то, что де Ман считал непредсказуемой неудачей, мы считали доказательством своей свободы как читателей. Если в чтении не существует такой вещи, как «последнее слово», никакой авторитет не сможет настоять на «правильном» прочтении. Со временем мы поняли, что некоторые виды чтения – более подготовленные, более элементарные, более провоцирующие, более приятные, более раздражающие – лучше других. Но открытое нами чувство свободы никогда больше не покидало нас, и даже сейчас, наслаждаясь книгой, которую некий критик забраковал, или откладывая в сторону другую, всячески превозносимую критикой, я вновь испытываю то же мятежное чувство.

Сократ утверждал, что чтение может озарить лишь то, что человек уже знает, и что мертвые буквы не способны дать никакого знания. Средневековые ученые искали в чтении множество голосов, которые, в свою очередь, были отражением главного голоса – логоса Бога. Для гуманистов позднего Средневековья текст (включая чтение Платоном Сократа) и последующие комментарии многих поколений читателей воплощал мысль о том, что существует возможность бесконечного множества прочтений и каждое новое прочтение будет питаться предыдущими. Читая в классе речи Лисия, мы владели информацией, о которой Лисий даже не подозревал, как не подозревал он и об энтузиазме Федра, и о сухих комментариях Сократа. Книги на моих полках не знали меня, пока я их не открыл, хотя я уверен, что они обращаются ко мне и ко всем остальным читателям; они ждут нашего мнения и наших суждений. Это меня имел в виду Платон, меня имели в виду во всех книгах, даже в тех, которые я еще не прочитал.

Приблизительно в 1316 году в знаменитом письме к Кангранде делла Скала, правителю Вероны, Данте соглашался, что каждый текст может иметь как минимум два прочтения, «ибо одно дело – смысл, который несет буква, другое – смысл, который несут вещи, обозначенные буквой. Первый называется буквальным, второй плеторическим или моральным». Данте идет дальше и предполагает, что аллегорический смысл дает возможность еще трех прочтений. Взяв в качестве примера строки из Библии «Когда вышел Израиль из Египта, дом Иакова – из народа иноплеменного, Иуда сделался святынею Его, Израиль владением Его»[174], Данте объясняет: «…если мы посмотрим лишь в букву, мы увидим, что речь идет об исходе сынов Израилевых из Египта во времена Моисея; в аллегорическом смысле здесь речь идет о спасении, дарованном нам Христом; моральный смысл открывает переход души от плача и от тягости греха к блаженному состоянию; анагогический – переход святой души от рабства нынешнего разврата к свободе вечной славы. И хотя эти таинственные смыслы называются по-разному, обо всех в целом о них можно говорить как об аллегорических, ибо они отличаются от смысла буквального или исторического»[175]. Все это – возможные прочтения. Некоторые читатели могут счесть одно или несколько из них неверными: они могут отвергнуть «историческое» прочтение, если не знают контекста событий; могут отклонить «аллегорическое» прочтение, сочтя ссылку на Христа анахронизмом; им может показаться, что «аналогическое» (через аналогию) и «анагогическое» (через библейскую интерпретацию) прочтения слишком сложны и требуют больших допущений. Даже «буквальное» прочтение может вызвать разногласия. Что, к примеру, означает «вышел»? Или «дом»? Или «владение»? Похоже, что на любом уровне, на котором читатель хотел бы прочесть текст, ему понадобится информация о его создании и об историческом фоне, о значении слов и даже о такой загадочной вещи, которую святой Фома Аквинский называл «quem auctor intendit», то есть намерения автора. Но в то же время читатель может извлечь какой-то смысл из любого текста: из дадаистского учения, гороскопа, герметической поэзии, компьютерного руководства и даже политической речи.

В 1782 году, через четыре с половиной века после смерти Данте, император Иосиф II издал указ, так называемый «Эдикт о веротерпимости», который в теории устранял бо́льшую часть барьеров между евреями и неевреями в Священной Римской империи, с намерением способствовать их ассимиляции среди христиан. Новый закон обязал евреев брать немецкие имена и фамилии, использовать немецкий язык во всех официальных документах, поступать на военную службу (что ранее было запрещено) и посещать немецкие общеобразовательные школы. Век спустя, 15 сентября 1889 года, в городе Праге семейная кухарка отвела шестилетнего Франца Кафку в Немецкую начальную народную школу у мясного рынка[176] – немецкоязычное заведение, руководимое по большей части евреями среди расцвета чешского национализма, – где он должен был начать образование согласно желанию давно покойного Габсбурга. Кафка ненавидел и начальную школу, и несколько позже Altstadter Gymnasium, или старшую школу. Хотя учился он хорошо (с легкостью сдавал экзамены), ему все время казалось, что старшие не обращают на него внимания: «Часто я мысленно видел страшное собрание учителей, видел, как они собираются – во втором ли классе, если я справлюсь с первым, в третьем ли, если я справлюсь со вторым, и т. д., – собираются, чтобы расследовать этот единственный в своем роде вопиющий к небесам случай, каким образом мне, самому неспособному и, во всяком случае, самому невежественному ученику, удалось пробраться в этот класс, откуда меня теперь, когда ко мне привлечено всеобщее внимание, конечно, сразу же вышвырнут – к общему восторгу праведников, стряхнувших с себя наконец этот кошмар»[177].

Из десяти месяцев учебного года в старшей школе три были посвящены древним языкам, а остальное время немецкому, географии и истории. Арифметике придавали куда меньше значения, а чешский, французский и физическое воспитание вообще были факультативами. Ожидалось, что ученики будут запоминать уроки и отвечать их по первому требованию. Филолог Фриц Маутнер, современник Кафки, отмечал, что «из сорока учеников моего класса только три или четыре в конце концов достигли уровня, при котором им удавалось с грехом пополам переводить что-то из античной классики. Это, безусловно, не дало им даже отдаленного представления о духе Античности, о ее неподражаемом, несравненном своеобразии. Что же касается остальных учеников, то они подходили к окончанию школы, не получая ни малейшего удовольствия от ежедневных заданий по латыни и греческому, и, скорее всего, начисто забывали об этих предметах сразу же после выпуска»[178]. Учителя же, в свою очередь, винили учеников за отсутствие должного энтузиазма и по большей части относились к ним с презрением. В письме к невесте много лет спустя Кафка писал: «Помню я одного учителя, который, читая нам „Илиаду“, любил приговаривать: „Ужасно, что приходится читать это таким, как вы. Вряд ли вы способны это понять, и даже если вам кажется, будто вы что-то понимаете, на самом деле вы не смыслите ни бельмеса. Нужно прожить долгую жизнь, чтобы хоть чуть-чуть разобраться в этом“». Всю свою жизнь Кафка читал с ощущением, что ему недостает опыта и знаний, чтобы хотя бы начать что-то понимать.

По словам друга и биографа Кафки Макса Брода, религиозное образование в гимназии было поставлено очень плохо. Ученики-евреи значительно превосходили по численности протестантов и католиков, и именно они оставались в классе, чтобы прослушать краткий рассказ об истории евреев в Германии и несколько молитв на иврите, языке, о котором большинство из них не имело никакого представления. Позже Кафка обнаружил, что его собственные представления о чтении имеют много общего с идеями древних талмудистов, для них в Библии содержалось множество смыслов, поиск которых и есть цель нашего пребывания на земле. «Человек читает, чтобы задавать вопросы», – сказал однажды Кафка другу[179].

Согласно Мидрашу – сборнику исследований ученых, посвященному поиску значений сакральных текстов, – Тора, которую Бог дал Моисею на горе Синай, была одновременно и записанным текстом, и устным толкованием. В течение сорока дней, которые Моисей провел в пустыне, прежде чем вернуться к своему народу, он читал записанное днем и изучал устные заповеди по ночам. Идея этого двойного текста – записанного слова и толкования читателя – подразумевает, что Библия позволяет постоянно совершать открытия, базирующиеся на Писании, но не ограниченные им. Талмуд, состоящий из Мишны, собрания так называемых устных заповедей, прилагающихся к пяти основным книгам Ветхого Завета, или Пятикнижию, и Гемары, расширенного варианта этих заповедей в форме беседы, – был создан специально для того, чтобы сохранить разные слои чтения на много сотен лет, с V и VI веков до нашей эры (в Палестине и Вавилоне соответственно) до наших дней, – еще в конце XIX века изучение Талмуда входило в обязательную школьную программу в городе Вильно.

Два разных способа чтения Библии были разработаны еврейскими учеными в XVI веке. Первый, распространенный в сефардских школах Испании и Северной Африки, предлагал оценивать содержание абзаца, почти не углубляясь в детали и сосредоточившись на буквальном и грамматическом смысле. Другой, принятый в школах ашкеназов, находившихся по большей части во Франции, Польше и Германии, подвергал анализу каждую строчку и каждое слово в поисках всех скрытых смыслов. Кафка следовал именно этой традиции.

Поскольку целью ученых-талмудистов школы было исследование и толкование текста в поисках всех возможных значений и бесконечные комментарии к комментариям, талмудистская литература создавала самовосстанавливающиеся тексты, в которых каждая последующая редакция не замещала, а скорее включала в себя предыдущую. При чтении ученый-талмудист школы обычно использовал одновременно четыре смысловых уровня, отличающиеся от тех, что в свое время предлагал Данте. Эти четыре уровня сокращенно назывались пардес: пшат, или буквальный смысл; ремез, или ограниченный смысл; драш, или разумное усложнение; и сод, или оккультный, тайный, мистический смысл. Именно поэтому чтение никогда не могло считаться завершенным. Рабби Леви Ицхак из Бердичева, одного из величайших хасидских вероучителей XVIII века, спросили, почему первая страница каждого из Вавилонских трактатов отсутствует и читатель вынужден начинать со второй. «Потому что сколько бы страниц человек ни прочел, – ответил Рабби, – он не должен забывать, что до первой страницы пока не добрался»[180].

У талмудистов было несколько методов чтения текста. Давайте рассмотрим один небольшой пример. С помощью системы, называемой гематрия, при которой буквам священного текста присваиваются цифровые эквиваленты, один из самых известных комментаторов-талмудистов, рабби Шломо Ицхак, живший в XI веке и известный под именем Раши, объяснял главу 17 Книги Бытия, когда Бог говорит Аврааму, что его престарелая жена, Сара, родит ему сына Исаака. На иврите «Исаак» пишется как Y.tz.h.q. Раши соотносит каждую букву с числом:

Y: 10, десять раз Авраам и Сара безуспешно пытались родить ребенка.

TZ: 90, столько лет было Саре, когда она родила Исаака.

H: 8, на восьмой день ребенку сделали обрезание.

Q: 100, столько лет было Аврааму, когда родился Исаак.

После дешифровки на одном из уровней обнаружился ответ Авраама Богу:

Неужто будет у нас ребенок после десяти лет ожидания? Что? Ей девяносто лет! Ребенок, который должен быть обрезан на восьмой день? От меня, которому уже сто лет?[181]

Спустя столетия после Раши в точке слияния немецкой, чешской и иудейской культур, где некогда процветал хасидизм, незадолго до Холокоста – попытки навсегда стереть мудрость иудеев с лица земли – Кафка разработал способ чтения, который позволял ему расшифровывать слова, в то же время подвергая сомнению собственную способность делать это, настойчиво пытаться понять книгу, не смешивая обстоятельства книги с собственными обстоятельствами – как бы отвечая одновременно своему учителю, сетовавшему на отсутствие опыта, которое мешало ученикам понимать классические тексты, и своим предкам-раввинам, для которых текст всегда должен был быть откровением для читателя.

Какие книги читал Кафка? Ребенком, судя по рассказам[182], он читал волшебные сказки, рассказы о Шерлоке Холмсе, путевые заметки о дальних странах; в молодости любил Гете, Томаса Манна, Германа Гессе, Диккенса, Флобера, Кьеркегора и Достоевского. В его комнате, куда постоянно проникал шум из других частей дома, или в его кабинете на втором этаже, в комитете страхования рабочих от несчастных случаев, он часто, выкроив немного времени, принимался изучать прихваченную с собой книгу: разыскивая новые значения, каждое из которых было не менее и не более важным, чем сам текст; создавая целую библиотеку текстов, которые, словно свиток пергамента, разворачивались на раскрытой перед ним странице; переходя, как ученый-талмудист, от комментария к комментарию; позволяя себе одновременно погружаться в текст и отдаляться от него.

Однажды, гуляя по Праге с сыном коллеги, он остановился у витрины книжного магазина. Видя, что его юный спутник вертит головой, пытаясь прочитать заглавия выстроенных в ряд книг, он рассмеялся. «Значит, ты настоящий книжный лунатик, у которого кружится голова от чрезмерного чтения?» Друг кивнул: «Не думаю, что смог бы существовать без книг. Для меня в них скрывается целый мир». Кафка сделался серьезным. «Это ошибка, – сказал он. – Книга не может вместить мир. Это немыслимо. В жизни все имеет смысл и назначение, и ничему нельзя найти достойную замену. Человек не может, к примеру, получить жизненный опыт за счет кого-то другого. В этом-то разница между миром и книгами. Можно попытаться заключить жизнь в книгу, как птицу в клетку, но ничего хорошего в этом не будет»[183].

Идея Кафки, что если есть в мире логика, она непостижима; если есть в нем надежда, она (как он однажды ответил Максу Броду) «не для нас»[184], позволяла ему видеть в этой неделимости самую суть «изобильности мира». Вальтер Беньямин в своем знаменитом эссе писал, что для того, чтобы понять взгляд Кафки на мир, «следует помнить о характерном для Кафки способе чтения»[185], который Беньямин сравнивает с позицией Великого Инквизитора из аллегорической поэмы в «Братьях Карамазовых»: «Тут тайна и нам не понять ее, – говорит Инквизитор вернувшемуся на землю Христу. – А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести»[186]. Друг, который видел Кафку читающим за столом, говорил, что тот напоминал страдальческую фигуру человека с картины «Читатель Достоевского» чешского экспрессиониста Эмиля Филлы, который словно впал в транс, сжимая книгу в посеревшей руке[187].

Как известно, Кафка просил своего друга Макса Брода после своей смерти сжечь все, что он написал; как известно, Брод не подчинился воле друга. Просьбу Кафки всегда считали порывом самоуничижения, непременным «я не достоин» истинного писателя, который ждет, что Слава ответит ему: «Нет, нет, ты достоин». Возможно, есть и другое объяснение. Возможно, Кафка, понимая, что для читателя любой текст должен оставаться незаконченным (или оставленным, как предлагал Поль Валери), что фактически текст можно читать, только пока он не закончен, ибо это оставляет место для работы читателя, для собственных творений, желал бессмертия, которое миллионы читателей даровали сожженным томам Александрийской библиотеки, восьмидесяти трем утраченным пьесам Эсхила, утерянным книгам Ливия, черновым наброскам «Французской революции» Карлейля, случайно брошенным в огонь горничной его приятеля, второму тому гоголевских «Мертвых душ», который обрек на сожжение фанатичный христианин. Возможно, именно по этой причине Кафка так и не закончил многие свои произведения: нет последней страницы в «Замке», потому что К., главный герой, не должен достичь ее, и читателю суждено вечно блуждать в многочисленных смысловых слоях текста. Романы Джудит Кранц или Элинор Глин заключаются в герметичном, исключительном процессе чтения, откуда читатель не может вырваться, не перейдя границы здравого смысла (мало кто читал «Княжну Дейзи» как аллегорию путешествия души или «Три недели» как «Путь пилигрима»[188] XIX века). Именно это осознавали мы тогда, в Буэнос-Айресе, вместе с острым чувством свободы: власть читателя небезгранична. «Пределы интерпретации, – отмечал Умберто Эко, – совпадают с правами текста»[189].

Эрнст Поуэл в конце своей блестящей биографии Кафки, изданной в 1984 году, упоминает, что «о Кафке и его трудах написано уже более 15 000 книг на всех основных языках мира»[190]. Кафку читали буквально, аллегорически, политически, психологически. То, что количество толкований всегда больше, чем количество текстов, их породивших, – банальное наблюдение, хотя и многое объясняющее. Созидающая природа самого процесса чтения состоит в том, что над одной и той же страницей один читатель будет смеяться, а другой – плакать. Моя дочь Рейчел прочла «Превращение» в тринадцать лет и сочла книгу очень смешной; Густав Яноух, друг Кафки, прочел его как религиозную и этическую притчу[191]; Бертольд Брехт счел, что это работа «единственного поистине большевистского писателя»[192]; венгерский критик Дьордь Лукач объявил, что это типичные измышления декадентствующего буржуа[193]; Борхес прочел в «Превращении» переложение парадоксов Зенона[194]; французский критик Марта Робер увидела чистейший образец немецкого языка[195]; Владимир Набоков нашел в книге аллегорию юношеского страха[196]. Это факт, что сюжеты Кафки, обогащенные его собственным читательским опытом, одновременно создают и отнимают иллюзию понимания; они как бы подрывают искусство Кафки-писателя в угоду Кафке-читателю.

«В общем, – писал Кафка в 1904 году своему другу Оскару Поллаку, – я думаю, мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не сотрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, мы могли бы с легкостью написать и сами. На самом же деле нам нужны книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее море внутри нас. В это я верю»[197].

Чтение картинок

Летним вечером 1978 года в офис издателя Франко Мария Риччи в Милане, где я работал редактором в отделе иностранных языков, доставили увесистую посылку. Открыв ее, мы увидели вместо рукописи множество иллюстраций, изображавших огромное количество самых странных предметов, с которыми совершались самые причудливые действия. Каждый из листков был озаглавлен на языке, которого не узнал ни один из редакторов. В сопроводительном письме говорилось, что автор, Луиджи Серафини, создал энциклопедию воображаемого мира, строго придерживаясь законов построения средневекового научного компендиума: каждая страница подробно иллюстрировала некую запись, написанную абсурдным алфавитом, который Серафини изобретал два долгих года в своей маленькой квартирке в Риме. К чести Риччи надо сказать, что он выпустил эту работу в двух роскошных томах с восхитительным предисловием Итало Кальвино; теперь это один из самых любопытных, известных мне сборников иллюстраций. «Кодекс Серафинианус»[198], состоящий исключительно из придуманных слов и картинок, следует читать без помощи общепринятого языка, через знаки, смысл которых изобретает сам пытливый читатель.

Но это, конечно же, смелое исключение. В большинстве случаев последовательность знаков соответствует установленному кодексу, и только незнание этого кода может сделать прочтение невозможным. И все же я брожу по выставочным залам музея Ритберга в Цюрихе, разглядывая индийские миниатюры, изображающие мифологические сцены, о сюжетах которых я ничего не знаю и пытаюсь реконструировать эти сказания; сижу перед доисторическими рисунками на камнях плато Тассилин в алжирской Сахаре и пытаюсь вообразить, от чего спасаются бегством похожие на жирафов животные; листаю японский журнал с комиксами в аэропорту Нарита и придумываю историю о персонажах, речь которых мне не суждено понять. Если я попробую прочесть книгу на языке, которого не знаю – греческом, русском, санскрите, кри, – я, разумеется, ничего не пойму; но если книга снабжена иллюстрациями, то, даже не понимая пояснений, я обычно могу сказать, что они означают – хотя не обязательно это будет именно то, о чем говорится в тексте. Серафини рассчитывал на творческие способности своих читателей.

У Серафини был невольный предшественник. В последние несколько лет IV века святой Нил из Анкиры (ныне Анкара, столица Турции) основал монастырь неподалеку от своего родного города. О Ниле мы не знаем почти ничего: День этого святого празднуется 12 ноября, он умер около 430 года, был автором нескольких нравоучительных и аскетических трактатов, предназначавшихся монахам, и более тысячи писем настоятелям, друзьям и прихожанам. В юности он учился у знаменитого святого Иоанна Златоуста в Константинополе[199]. На протяжении нескольких столетий, пока сыщики от науки не общипали его жизнь до голых костей, святой Нил был героем поразительной истории.[200] Согласно «Septem narrationes de caede monarchorum et de Theodulojilio», сборнику VI века, который составлялся как житийная хроника, а теперь стоит на полках рядом с приключенческими романами, Нил родился в Константинополе в семье аристократов и стал офицером и префектом при дворе императора Феодосия Великого. Он женился и имел двоих детей, но потом, обуреваемый духовными терзаниями, бросил жену и дочь и то ли в 390-м, то ли в 404 году (рассказчики этой истории вариативны в своей воображаемой точности)[201] вступил в сообщество аскетов на горе Синай, где он и его сын Феодул вели затворническую и праведную жизнь. Если верить «Narrationes», добродетель Святого Нила и его сына была так велика, что «вызывала ненависть демонов и зависть ангелов». Очевидно, недовольство ангелов и демонов привело к тому, что в 410 году на скит напали сарацинские разбойники, которые большинство монахов перерезали, а прочих, и среди них юного Феодула, забрали в рабство. По милости Божьей Нил избежал и мечей и цепей и отправился на поиски сына. Он нашел его в каком-то городке между Палестиной и Аравией Петрейской, где местный епископ, тронутый набожностью святого, посвятил и отца и сына в священники. Святой Нил вернулся на гору Синай, где скончался в почтенном возрасте, убаюканный смущенными ангелами и раскаявшимися демонами[202].

Мы не знаем, на что был похож монастырь Святого Нила, и где именно находился, но в одном из своих многочисленных писем он описывает образец идеального церковного убранства, который, как мы можем предположить, он использовал в собственной часовне[203]. Епископ Олимпидор советовался с ним о воздвижении церкви, которую он хотел украсить образами святых, сценами охоты, изображениями животных и птиц. Святой Нил, одобрив святых, сцены охоты и животных заклеймил, назвав их «праздными и недостойными мужественной христианской души», и предложил изобразить вместо них сцены из Ветхого и Нового Завета, «рисованные рукой одаренного художника». Эти сцены, помещенные по обеим сторонам Святого Креста, по словам Нила, «послужат вместо книг неученым, расскажут им о библейской истории и поразят глубиной милости Божией»[204].

Святой Нил думал, что неграмотные придут в его церковь и будут читать картины, как будто слова в книге. Он представлял себе, как они будут смотреть на чудное убранство, ничем не напоминающее «праздные украшения»; как они будут разглядывать драгоценные образы, связывая их с теми, что уже сложились у них в головах, придумывать истории о них или ассоциировать их с услышанными проповедями, а если прихожане будут все-таки не совсем «неучеными», то с фрагментами из Писания. Два века спустя папа Григорий Великий высказывался в соответствии с взглядами святого Нила: «Одно дело поклоняться картине, и совсем другое – изучать с помощью картины Святое Писание. То, что письмо может дать читателю, картины дают людям неграмотным, способным воспринимать лишь зрением, ибо в картинах невежественные видят пример для подражания, и те, кто не знает грамоты, осознают, что некоторым образом способны читать. И потому, в особенности для простого народа, картины в чем-то сходны с чтением»[205]. В 1025 году Аррасский синод постановил, что «то, что простые люди не могут узнать, изучая Писание, они способны получить, рассматривая картины»[206].

Хотя вторая заповедь, данная Богом Моисею, специально указывает, что нельзя создавать «никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли»[207], иудейские художники украшали религиозные объекты еще во времена строительства храма Соломона в Иерусалиме[208]. Со временем запрет стал соблюдаться строже, и художником пришлось изобретать компромиссы, например давать запретным человеческим фигурам птичьи головы, чтобы не рисовать человеческие лица. Споры по этому вопросу возобновились в христианской Византии VIII–IX веков, когда император Лев III, а позднее императоры-иконоборцы Константин V и Теофил начали бороться с иконами по всей империи.

Для древних римлян символ бога (как, например, орел для Юпитера) был заменой самого бога. В тех редких случаях, когда Юпитер изображался вместе со своим орлом, орел уже не был обозначением божественного присутствия, а становился атрибутом Юпитера, как, например, молния. Символы же раннего христианства имели двойственную природу, обозначая не только субъект (ягненок для Христа, голубь для Святого Духа), но и определенный аспект субъекта (ягненок как жертвенность Христа, голубь – как обещание спасения)[209]. Они не должны были читаться как концептуальные синонимы или просто копии божества. Их задача была графически расширить определенные качества центрального образа, прокомментировать их, подчеркнуть, превратить в отдельные сюжеты.

И в конце концов основные символы раннего христианства потеряли некоторые из своих символических функций и стали фактически идеограммами: терновый венец обозначал Страсти Христовы, а голубь – Святой Дух. Эти элементарные образы постепенно усложнялись, делаясь все более комплексными, так что целые эпизоды Библии стали символами определенных качеств Христа, Святого Духа или Девы Марии и в то же время – иллюстрациями к некоторым священным эпизодам. Возможно, именно это богатство значений имел в виду святой Нил, когда предлагал уравновесить Ветхий и Новый Заветы, поместив сцены из них по обеим сторонам от Святого Креста.

Тот факт, что изображения сцен из Ветхого и Нового Заветов могут дополнять друг друга, даруя «неученым» Слово Божье, признавали уже и сами евангелисты. В Евангелии от Матфея очевидная связь между Ветхим и Новым Заветами упомянута не менее восьми раз: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через Пророка»[210]. И сам Христос говорил, что «надлежит исполниться всему, написанному о Мне в законе Моисеевом и в пророках и псалмах»[211]. В Новом Завете есть 275 точных цитат и 235 отдельных ссылок из Ветхого Завета[212]. Представление о духовном наследовании не было новым даже тогда. Современник Христа, иудейский философ Филон Александрийский, выдвинул идею о всепроникающем разуме, проявляющемся во все века. Этот единый и всеведущий разум упоминается и Христом, который описывает его как Дух, который «дышит где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит»[213], и связывает настоящее с прошлым и будущим. Ориген, Тертуллиан, святой Григорий из Ниссы и святой Амвросий художественно описывали общие для обоих Заветов образы и разрабатывали сложные поэтические объяснения, причем ни одно место в Библии не ускользнуло от их внимания. «Новый Завет, – писал святой Августин в самом знаменитом из своих двустиший, – сокрыт в Ветхом, тогда как Ветхий раскрывается в Новом»[214]. И Эвсебий из Цезарии, который умер в 340 году, утверждал, что «каждый пророк, каждый древний писатель, каждый переворот в государстве, каждый закон, каждая церемония Нового Завета указывает только на Христа, только о Нем возглашает, только Его представляет… Он был в Отце Адаме, прародителе всех святых; Он был невинен и девственен, как мученик Авель, Он обновил мир с Ноем, Его благословили с Авраамом, Он был Первосвященником с Мельхиседеком, принес добровольную жертву с Исааком, был первым избранником в Иакове, был продан братьями с Иосифом, работал, словно вол, в Египте с Моисеем, страдал и был проклят с Иовом, был ненавидим и преследуем со всеми пророками»[215].

В то время, когда святой Нил давал свои рекомендации, в иконографии христианской Церкви уже были разработаны способы изображения вездесущности Духа. Один из первых образцов таких изображений мы видим на двустворчатой двери, вырезанной в Риме в IV веке и установленной в базилике Санта Сабина. На створках изображены сцены из Ветхого и Нового Заветов, которые можно рассматривать последовательно. Работа довольно грубая, и кое-какие детали стерлись за годы прикосновений рук пилигримов, но, что изображено на двери, все еще можно разобрать. С одной стороны три чуда, приписываемых Моисею: когда сделал он сладкими воды Мары, появление манны во время бегства из Египта (в двух частях) и добывание воды из камня. На другой половине двери – три чуда Христа: возвращение зрения слепцу, умножение рыб и хлебов и обращение воды в вино на свадьбе в Кане.

Что бы прочел христианин середины V века, посмотрев на эти двери? В дереве, которым Моисей сделал сладкими горькие воды реки Мерры, он бы узнал Крест, символ Христа. Источник, как и Христос, был фонтаном живой воды, дающим жизнь христианам. Скала в пустыне, по которой ударил Моисей, также могла быть прочитана как образ Христа, Спасителя, дающего и кровь и воду[216]. Манна предвещает пир в Канне Галилейской и Тайную вечерю[217]. А вот неверующий, незнакомый с догматами христианства, прочел бы образы на дверях базилики Санта Сабина примерно так же, как, по мысли Серафини, читатели должны были бы понимать его фантастическую энциклопедию: создавая на основе нарисованных образов собственный сюжет и словарь.

Разумеется, святой Нил задумывал не это. В 787 году VII Церковный собор в Никее постановил, что не только паства не может интерпретировать картины, представленные в церкви, но и сам художник не может придавать своей работе какого-либо частного значения. «Рисование картин не есть изобретение художника, – объявил собор, – но провозглашение законов и традиций Церкви. Древние патриархи дозволили рисовать картины на стенах церквей: это их мысль, их традиция. Художнику принадлежит лишь его искусство, все остальное принадлежит отцам Церкви»[218].

Когда в XIII веке расцвело готическое искусство и картины на стенах церкви уступили место цветным стеклам и резным колоннам, библейская иконография перешла от штукатурки к витражам, дереву и камню. Уроки Писания теперь высвечивались лучами солнца, стояли объемными колоннами, рассказывая верующим сюжеты, в которых Ветхий и Новый Заветы тонко отражали друг друга.

И вот тогда, приблизительно в начале XIV века, изображения, которые святой Нил хотел поместить на стены, были уменьшены и собраны в книге. Где-то в низовьях Рейна несколько художников и граверов начали переносить перекликающиеся образы на пергамент и бумагу. В этих книгах, почти полностью составленных из помещенных рядом сцен, было очень немного слов. Иногда художники делали подписи с обеих сторон страницы, а иногда слова исходили прямо из ртов персонажей длинными лентами, очень похожими на облачка в сегодняшних комиксах.

К концу XIV века эти книги, состоящие из одних картинок, стали очень популярными и оставались таковыми на протяжении всего Средневековья в самых разных формах: тома с картинками на всю страницу, мельчайшие миниатюры, раскрашенные вручную гравюры и, наконец, уже в XV веке – печатные книги. Первые из них датируются приблизительно 1462 годом[219]. В то время эти удивительные книги назывались Bibliae Pauperum (Библии бедных). По сути, эти Библии представляли собой большие книжки с картинками, где на каждой странице помещалось по одной или две сцены. К примеру, в так называемой Biblia Pauperum из Гейдельберга[220] XV века страницы были разделены на две половины, верхнюю и нижнюю. На нижней половине одной из первых страниц изображено Благовещение, и эту картинку следовало показывать верующим в день праздника. Сцену окружают изображения четырех пророков Ветхого Завета, предвидевших пришествие Христа: Давида, Иеремии, Исаии и Иезекииля. Над ними, в верхней половине, даны две сцены из Ветхого Завета: Бог проклинает Змея в Эдемском саду, а рядом робко стоят Адам и Ева (Быт 3); и ангел, призывающий к действию Гедеона, который расстилает на гумне стриженую шерсть, чтобы узнать, спасет ли Господь Израиль (Суд 37).

Прикованная к аналою, раскрытая на нужной странице Biblia Pauperum показывала эти сдвоенные картинки верующим последовательно, день за днем, месяц за месяцем. Многие не понимали слов, написанных готическим шрифтом вокруг персонажей; мало кто мог осознать историческое, аллегорическое и моральное значение всех этих образов. Но большинство людей узнавали главных персонажей и были в состоянии с их помощью найти связь между сюжетами Нового и Ветхого Заветов просто благодаря тому, что они были изображены на одной странице. Священники и проповедники, без сомнения, могли опираться на эти изображения, подкрепляя ими рассказ о событиях, украшая священный текст. А сами священные тексты читались вслух день за днем на протяжении всего года, так что за свою жизнь люди множество раз прослушивали бо́льшую часть Библии. Предполагалось, что главная цель Biblia Pauperum была не в том, чтобы обеспечить книгой для чтения неграмотных прихожан, а в том, чтобы предоставить священнику нечто вроде суфлера или тематического руководства, отправной точки для проповеди, помогающей демонстрировать пастве единство Библии[221]. Если и так (нет документов, которые бы это подтверждали), то, как и с прочими книгами, быстро выяснилось, что использовать ее можно по-разному.

Почти наверняка первые читатели Biblia Pauperum такого названия не знали. Его придумал уже в XVIII веке немецкий писатель Готольд Эфраим Лессинг, сам увлеченный читатель, полагавший, что «книги объясняют жизнь». В 1770 году нищий и больной Лессинг согласился принять весьма низкооплачиваемую должность библиотекаря у вялого герцога Брауншвейгского в Вольфенбюттеле. Там он провел восемь ужасных лет, написал свою самую знаменитую пьесу «Эмилия Галотти» и серию критических эссе о связи между различными формами театральных представлений[222]. Среди прочих книг в библиотеке герцога была и Biblia Pauperum. Лессинг нашел на ее полях запись, явно сделанную позже: «Hie incipitur bibelia <sic> pauperum». Он решил, что книгу требовалось занести в каталог, и древний библиотекарь, опираясь на обилие рисунков и небольшое количество текста, счел, что книга предназначалась для неграмотных, то есть для бедных, и дал ей новое название[223]. Как отмечал Лессинг, многие из этих Библий были украшены слишком пышно, чтобы их можно было считать книгами для бедных. Возможно, имелся в виду не владелец – то, что принадлежало Церкви, считалось принадлежащим всем – а доступность; случайно получившая свое название Biblia Pauperum не принадлежала одним лишь ученым людям и приобрела популярность среди верующих, которых интересовали ее сюжеты.

Лессинг привлек также внимание к сходству между параллельной иконографией книги и витражей в окнах монастыря Хиршау[224]. Он предположил, что иллюстрации в книге были копиями витражей, и датировал окна временем аббата Йохана фон Кальва (с 1503 по 1524 г.), то есть почти на сто лет раньше, чем Biblia Pauperum из Вольфенбюттеля. Современные исследователи все же полагают, что это не была копия[225], но сейчас уже нельзя сказать, была ли иконография Библии и окон выполнена в едином стиле, разрабатывавшемся на протяжении нескольких веков. Тем не менее Лессинг был прав, отмечая, что «чтение» картинок в Biblia Pauperum и на витражах, по сути, ничем не различалось и в то же время не имело ничего общего с чтением слов, записанных на странице.

Для образованного христианина XIV века страница из обычной Библии содержала в себе множество значений, о которых читатель мог узнать благодаря прилагающемуся комментарию или благодаря собственным познаниям. Читать можно было по желанию, в течение часа или года, прерываясь и откладывая, пропуская разделы и проглатывая целую страницу за один присест. А вот чтение проиллюстрированной страницы Biblia Pauperum проходило почти мгновенно, поскольку «текст» с помощью иконографии отображался как единое целое, без семантических градаций, а значит, время рассказа в картинках вынуждено было совпадать с тем временем, которое должен был затратить на чтение читатель. «Важно учитывать, – писал Маршалл Маклюэн, – что старинные оттиски и гравюры, как современные книги комиксов, давали очень мало данных о положении объекта в пространстве или в определенный момент времени. Зрителю, или читателю, приходилось участвовать в дополнении и объяснении немногих подсказок, данных в подписи. Не многим отличаются от персонажей гравюр и комиксов и телевизионные образы, также почти не дающие данных о предметах и предполагающие высокий уровень соучастия зрителя, которому приходится самому додумывать то, на что лишь был сделан намек в мозаике точек»[226].

Что касается меня, то столетия спустя эти два типа чтения объединяются, когда я берусь за утреннюю газету: с одной стороны, я медленно просматриваю новости, статьи, продолжающиеся где-то на другой странице, связанные с другими темами в других разделах, написанные в разных стилях – от нарочито бесстрастного до едко иронического; а с другой стороны, перво-наперво окидываю взглядом рекламные объявления, на которых каждый сюжет ограничен жесткими рамками, а еще использованы знакомые персонажи и символы – не муки святой Екатерины и не трапеза в Эммаусе, но чередование последних моделей «пежо» или явление водки «Абсолют».

Кто были мои предки, далекие любители картинок? Большинство, как и авторы тех картинок, остаются неизвестными, анонимными, молчаливыми, но и из этих толп можно вычленить несколько отдельных личностей.

В октябре 1461 года, после освобождения из тюрьмы благодаря случайному проезду короля Людовика XI через город Менг-на-Луаре, поэт Франсуа Вийон создал длинный поэтический цикл, который он назвал «Большое завещание». Одно из стихотворений «Молитва Богородице», написанное, как утверждал Вийон, по просьбе матери, содержит и такие слова:

Нища я, дряхла, старостью согбенна,

Неграмотна и, лишь когда идет

Обедня в церкви с росписью настенной,

Смотрю на рай, что свет струит с высот,

И ад, где сонмы грешных пламя жжет.

Рай созерцать мне сладко, ад – постыло[227].

Мать Вийона видела изображения прекрасного, полного гармонии рая и ужасного, кипящего ада и знала, что после смерти обречена попасть в одно из этих мест. Конечно же, глядя на эти картины – пусть и талантливо написанные, пусть и полные захватывающих подробностей, она ничего не могла узнать о жарких теологических спорах, происходивших между отцами Церкви в течение последних пятнадцати веков. Скорее всего, ей был известен французский перевод знаменитой латинской максимы «Salvandorum paucitas, damnandorum muhitudo» («Немногие спасутся, многие будут прокляты»); скорее всего, она даже не знала, что святой Фома Аквинский определял количество тех, кто будет спасен, как отношение Ноя и его семьи ко всему остальному человечеству. На проповедях в церкви ей указывали на картины, а ее воображение довершило остальное.

Как и мать Вийона, тысячи людей поднимали взгляд и видели картины, украшавшие стены церкви, а впоследствии еще и окна, колонны, кафедры и даже ризу священника, когда он читал мессу, а также часть алтаря и видели во всех этих картинах мириады сюжетов, объединенных одним целым. Нет причин думать, что с Biblia Pauperum это происходило как-то иначе. Хотя некоторые с этим не согласны. С точки зрения немецкого критика Мауруса Берве, например, Biblia Pauperum была «абсолютно непонятна неграмотным». Поэтому Берве считает, что «эти Библии, скорее всего, предназначались для ученых и клириков, которые не могли себе позволить приобрести полноценную Библию, или для „нищих духом“, не имеющих соответствующего образования и способных удовлетвориться этими заменителями»[228].

Соответственно и название Biblia Pauperum вовсе не означает Библию бедных, а просто служило заменой более длинному Biblia Pauperum Praedicatorum, то есть Библия бедных проповедников[229]. Были ли эти книги придуманы для нищих или для их проповедников, на протяжении всего года они стояли раскрытыми на аналоях, на глазах у паствы. Для неграмотных, тех, кому был заказан путь в страну печатного слова, возможность видеть священные тексты в книгах с картинками, которые они могли узнавать, или «читать», очевидно, давала ощущение причастности, способности разделить с мудрыми и могущественными материальность Слова Божьего. Видеть рисунки в книге – в этом почти магическом предмете, который в те времена принадлежал почти исключительно духовенству и ученым, – это совсем не то, что картины на стенах церкви, к которым они уже привыкли в прошлом. Как будто святые слова, которые до того принадлежали немногим, могущим делиться или не делиться ими по собственному желанию, вдруг были переведены на язык, который был понятен всем, даже «нищей и дряхлой» женщине, такой как мать Вийона.

Слушая чтение

Картинки средневековой Европы предлагали синтаксис без слов, который читатель мысленно дополнял рассказом. В наше время, расшифровывая картинки рекламы, видеоживописи или комиксов, мы отдаем сюжету не только голос, но и слова. Видимо, примерно так я читал в самом начале, еще до того, как познакомился с буквами и тем, как они звучат. Должно быть, с помощью акварельного Питера Кролика, наглого Степки-Растрепки и больших ярких существ из «Трудолюбивого посыльного» я создавал сюжеты, которые объясняли и обосновывали разные сцены, объединяя их в одном рассказе, где имела значение каждая из нарисованных деталей. Тогда я не знал этого, но читательская свобода была в то время познана мною едва ли не до предела: мало того что я сам мог сочинять сюжет, еще и никто не заставлял меня повторять одну и ту же историю для определенных иллюстраций. В одной версии неизвестный герой был героем, в другой оказывался негодяем, в третьей носил мое имя.

Но иногда я был готов поступиться всеми этими правами. Я отдавал слова и голос, иногда даже уступал выбор книги – и все это ради того, чтобы слушать. Я устраивался поудобнее (вечером, но частенько и днем, когда приступы астмы долгие недели удерживали меня в постели) и, облокотившись на подушки, слушал, как няня читает мне захватывающие сказки братьев Гримм. Иногда от звуков ее голоса меня клонило ко сну; иногда, наоборот, я пылал от возбуждения и заставлял ее перескакивать через куски текста, чтобы побыстрее выяснить, что же произошло дальше. Но чаще всего я просто наслаждался, позволяя словам уносить меня куда-то вдаль, и физически чувствовал, что отправляюсь в некие далекие края, в место, куда я не осмеливался заглянуть, на загадочную последнюю страницу. Позже, когда мне исполнилось девять или десять, мой школьный учитель сказал мне, что вслух читают только очень маленьким детям. Я поверил ему и отказался от этого занятия – отчасти потому, что процесс этот доставлял мне несказанное удовольствие, а я в то время считал, что все, доставляющее удовольствие, вредно. Лишь спустя долгое время, когда мы с возлюбленной решили читать друг другу «Золотую легенду», давно забытое наслаждение вернулось ко мне. Я не знал тогда, что у обычая читать вслух долгая и сложная история и что около столетия назад в испанской Кубе оно занимало важнейшую нишу в одной из основополагающих структур кубинской экономики.

Изготовление сигар было важнейшей экономической отраслью на Кубе начиная с XVII века, но в 1850-х экономический климат изменился. Перенасыщение американского рынка, растущая безработица и эпидемия холеры 1855 года убедили многих рабочих в необходимости создания профсоюза, который помог бы им улучшить условия труда. В 1857-м было основано «Сообщество взаимопомощи честных рабочих и поденщиков», защищавшее интересы белых изготовителей сигар; аналогичное сообщество для свободных черных рабочих появилось в 1858-м. Это были первые кубинские профсоюзы, предвестники кубинского рабочего движения на переломе веков[230].

В 1865 году Сатурнино Мартинесу, изготовителю сигар и поэту, пришла мысль о создании специальной газеты для рабочих сигарной промышленности, в которой печатались бы не только политические новости, но и статьи о науке и литературе, короткие рассказы. При поддержке нескольких кубинских интеллектуалов Мартинес выпустил первый номер «Ла Ауроры» 22 октября того же года. «Наша цель, – объявил он в передовице, – постараться любыми средствами украсить жизнь того класса общества, которому посвящена наша газета. Мы сделаем все возможное, чтобы понравиться всем. И если все же не преуспеем, виноват будет недостаток способностей, но не отсутствие желания». Много лет «Ла Аурора» публиковала произведения крупнейших кубинских писателей того времени, переводы таких европейских авторов, как Шиллер и Шатобриан, рецензии на книги и пьесы, обличала тиранию владельцев фабрик и описывала страдания рабочих. «Знаете ли вы, – вопрошала она своих читателей 27 июня 1866 года, – что, по слухам, на окраинах Ла Заньи есть владелец фабрики, который заковывает в кандалы детей-подмастерьев?»[231]

Но Мартинес вскоре понял, что по-настоящему популярной «Ла Ауроре» мешает стать повальная неграмотность; в середине XIX века в лучшем случае 15 процентов кубинских рабочих умели читать. Чтобы сделать свою газету общедоступной, он предложил начать публичные чтения. Он встретился с директором школы в Гуанабако и попросил помочь организовать чтение для рабочих. Полный энтузиазма директор встретился с рабочими фабрики «Эль Фигаро» и, получив разрешение владельца, убедил их в полезности этого мероприятия. Одного из рабочих выбрали чтецом; остальные платили за его деятельность из собственного кармана. 7 января 1866 года «Ла Аурора» писала: «Мы начали чтение в цехах, и инициатива в этом прекрасном начинании принадлежит многоуважаемым рабочим с „Эль Фигаро“. Это огромный шаг по пути к прогрессу и существенное облегчение жизни рабочих, поскольку только таким образом они могут постепенно начать знакомиться с книгами – источником знаний и бесконечных развлечений»[232]. Среди книг, которые читали рабочим, были исторический сборник «Битвы века», дидактические романы вроде «Короля мира» ныне забытого Фернандеса-и-Гонсалеса и руководство по политической экономии Флорес-и-Эстрады[233].

В конце концов и другие фабрики последовали примеру «Эль Фигаро». Эти общественные чтения были столь успешны, что стали считаться «подрывной деятельностью». 14 мая 1866 года губернатор Кубы издал следующий указ:

1. Запрещается отвлекать рабочих в табачных цехах, на фабриках и во всех прочих рабочих помещениях чтением книг и газет или разговорами, не имеющими отношения к их трудовой деятельности.

2. Полиции следует строго следить за соблюдением данного указа и передавать в соответствующие инстанции владельцев магазинов, уполномоченных или управителей, которые откажутся подчиняться указу, с тем чтобы они могли быть осуждены по всей строгости закона[234].

Несмотря на запрет, чтения продолжались еще некоторое время; однако к 1870 году они наконец прекратились. В октябре 1868 года, с началом десятилетней войны, «Ла Аурора» перестала издаваться. И все же практика чтения вслух не была забыта. Уже в 1869 году она возродилась на американской почве стараниями самих рабочих.

Десятилетняя Война за независимость началась 10 октября 1868 года, когда кубинский землевладелец Карлос Мануэль де Сеспедес и две сотни плохо вооруженных мужчин захватили город Сантьяго и объявили его независимым от Испании. К концу месяца, после того как Сеспедес пообещал освободить всех рабов, которые примут участие в революции, в его армии насчитывалось уже около двенадцати тысяч добровольцев; в апреле следующего года Сеспедес был избран президентом нового революционного правительства. Но Испания держалась стойко. Четыре года спустя в отсутствие Сеспедеса его сместил с должности кубинский трибунал, а в марте 1874 года его захватили и застрелили испанские солдаты[235]. В то же время, стремясь избавиться от испанских торговых ограничений, правительство США открыто поддержало революционеров, Нью-Йорк, Новый Орлеан и Ки-Уэст открыли свои порты для тысяч спасающихся бегством кубинцев. В результате всего за несколько лет Ки-Уэст превратился из маленькой рыбацкой деревушки в крупнейший центр производства сигар, новую мировую столицу гаванской сигары. Рабочие, эмигрировавшие в Соединенные Штаты, привезли с собой среди прочего институт лекторства: на иллюстрации из американского «Практичного журнала» 1873 года показано, как один из таких лекторов, в очках и широкополой шляпе, сидит, скрестив ноги, с книгой в руках перед рядом рабочих (только мужчин) в жилетах и рубашках, которые, судя по всему, полностью поглощены изготовлением сигар.

В качестве материала для чтения, с согласия всех рабочих (которые, как и в дни «Эль Фигаро», платили лектору из собственного кармана), использовались как политические трактаты, так и романы и стихи современных и классических авторов[236]. Были у них и свои любимцы: в частности, «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма был так популярен, что группа рабочих даже написала автору незадолго до его смерти в 1870 году, прося разрешения дать имя его героя одному из сортов сигар. Дюма согласился.

По словам Марио Санчеза, художника из Ки-Уэста, который в 1991 году еще помнил лекции для изготовителей сигар в конце 1920-х годов, чтение проходило в глубоком молчании, вопросы и комментарии до окончания сеанса воспрещались.

«Мой отец, – вспоминает Санчез, – был чтецом на сигарной фабрике Эдуардо Гидальго Гато с начала 1900-х до 1920-х. По утрам он читал новости, которые переводил из местных газет. А кое-что он читал из кубинских газет, которые ежедневно доставляли морем прямиком из Гаваны. С полудня до трех он читал романы. Он должен был изображать персонажей, меняя голос, как актер». Рабочие, проработавшие в таких цехах по несколько лет, могли по памяти цитировать стихи и даже прозу. Санчез упоминал даже одного человека, которому удалось целиком запомнить «Размышления» Марка Аврелия[237].

Как выяснили рабочие сигарных фабрик, чтение вслух дало им возможность отрешиться от механического, отупляющего скручивания темных табачных листьев, чтобы следить за чьими-то приключениями, обдумывать чьи-то мысли и самим делать выводы. Мы не знаем, жалели ли они в эти долгие рабочие часы, что их тело не принимает участия в ритуале чтения; не знаем, тосковали ли пальцы тех, кто был обучен грамоте, по переворачиванию страниц; не знаем, захотелось ли научиться читать тем, кто этого делать не умел.

Однажды ночью за несколько месяцев до смерти, примерно в 547 году – за тринадцать столетий до кубинских чтецов, – святому Бенедикту из Нурсии было видение. Когда он молился у раскрытого окна, вглядываясь в темноту, «показалось ему, будто весь мир собрался в единый солнечный луч, и луч этот сверкнул перед очами его»[238]. В этом видении глаза его «увидели… таинственное, предполагаемое нечто, чьим именем завладели люди, хотя ни один человек его не видел: непостижимую вселенную»[239].

Бенедикт удалился от мира в возрасте четырнадцати лет и отказался от всех богатств и титулов, принадлежавших его римской семье. Примерно в 529 году он основал монастырь на Монте-Кассино – скалистом холме, возвышавшемся на пятнадцать сотен футов над древним языческим храмом примерно на полпути между Римом и Неаполем, – и написал устав для своей братии[240], в котором власть закона была заменена абсолютной властью настоятеля монастыря. Возможно, потому, что Бенедикт искал в Писании всеобъясняющего видения, которое было даровано ему лишь годы спустя, а может быть, потому, что, как и сэр Томас Браун, считал, что Бог являет нам мир в двух ипостасях, природа и книга[241], он решил, что чтение должно стать важнейшей частью монастырской жизни. Параграф 38 его устава гласит:

Во время трапезы, братия, всегда читать следует; но никто не смеет взять книгу случайную и начать читать ее; тот же, кто будет читать всю неделю, в воскресенье должен начать выполнять свои обязанности. И, войдя, после литургии и причастия, пусть испросит он помолиться за него, чтобы Господь ниспослал ликование в сердце его. И трижды хором все должны произнести: «О, Господи, раскрой уста мои, и восславят они тебя». И так, получив благословение, пусть приступает он к своим обязанностям чтеца. И всем надлежит молчать за столом, чтобы ни единого шепота слышно не было, кроме голоса чтеца. И ежели что из еды понадобится, должны братия передавать ее по кругу, чтобы не было нужды просить о чем[242].

Как и на кубинских фабриках, книги для чтения выбирались не случайно; но в отличие от цехов, где вопрос этот решался общим голосованием, в монастыре выбор осуществлял настоятель. У кубинских рабочих любая книга могла стать (и во многих случаях становилась) личной собственностью каждого слушателя; а вот послушникам святого Бенедикта следовало избегать восторга, удовольствия и гордости, поскольку радость восприятия текста была общей, а не индивидуальной. Молитва к Богу, просящая Его отверзнуть уста чтеца, передавала акт чтения в руки самого Всемогущего. Для святого Бенедикта текст – Слово Божье – был за пределами личных предпочтений, если не за пределами понимания. Текст был непреложен, а автор (или Автор) являлся непререкаемым авторитетом. Наконец, молчание за столом, отсутствие отклика, было необходимо не только для того, чтобы обеспечить максимальную сосредоточенность, но и для того, чтобы предотвратить любые частные комментарии священного текста[243]. Позднее, в цистерцианских монастырях, которые основывались по всей Европе начиная с XII века, «Устав святого Бенедикта» использовался для упорядочения монастырской жизни, личные эмоции и желания приносились в жертву общим нуждам. Нарушения этих правил карались бичеванием, а преступников отделяли от паствы, изолируя от братьев. Одиночество и уединение считались наказанием; тайны были общим достоянием; личные занятия любого рода, интеллектуальные или иные, категорически не одобрялись; дисциплина была наградой тем, кто соблюдал все законы монастыря. В обычной жизни цистерианцы никогда не оставались одни. Во время трапезы их отвлекали от плотских радостей и приобщали к святому слову с помощью предписанного святым Бенедиктом чтения[244].

Среди мирян в Средние века также была широко распространена практика собираться вместе, чтобы послушать чтение вслух. Вплоть до изобретения печатного пресса грамотность не была широко распространена, книги чаще всего принадлежали богатым, были привилегией крошечной горстки читателей. Хотя некоторые из счастливых обладателей книг иногда одалживали их, они всегда делали это в пределах собственного класса или даже семьи[245]. Люди, которым хотелось познакомиться с определенной книгой или автором, часто имели больше шансов услышать текст при чтении вслух, чем взять в руки драгоценный том.

Существовали разные способы слушать текст. В начале XI века в европейских странах бродячие менестрели декламировали и пели собственные стихи или стихи своих хозяев-трубадуров, которые они хранили в памяти. Эти менестрели были артистами, работавшими на ярмарках и базарах, а иногда и при дворах. Чаще всего это были люди низкого происхождения, отвергавшие и защиту закона, и проклятия Церкви[246]. Трубадуры, такие как Гийом Аквитанский, дедушка Алиеноры, и Бертран де Борн, господин Отфорта, были чаще всего благородного происхождения и пели сложенные по всем правилам песни во славу своих недосягаемых возлюбленных. Из примерно сотни трубадуров XII–XIII веков, когда мода на них была в разгаре, которых мы знаем по имени, женщин было около двадцати. Похоже, что в целом менестрели были популярнее трубадуров, и интеллектуал Петер Пиктор, в частности, жаловался, что «кое-кто из верховного духовенства скорее будет слушать жалкие вирши менестреля, чем великолепно сложенные стансы серьезного латинского поэта»[247].

Совсем другое дело, чтение книжек вслух. Декламация менестрелей имела все свойства театрального представления, и ее успех или неуспех в первую очередь зависел от искусства исполнителя, поскольку сюжет был вполне предсказуем. Хотя при чтении вслух искусство чтеца также играет свою роль, все-таки главной составляющей является текст. Во время декламации менестрель исполнял стихи определенного трубадура, например знаменитого Сорделло; что касается публичного чтения, то слушателям предлагали анонимную «Историю лиса Рейнара», которую мог прочесть любой грамотный член семьи.

При дворе, а иногда и в более скромных домах книги читали семье и друзьям для наставления, а иногда и для развлечения. За обедом читали не для того, чтобы отвлечься от радостей желудка; наоборот, эти радости должны были стать более полными благодаря духовным развлечениям метод, распространенный еще в Римской империи. Плиний Младший упоминал в одном из писем, что, когда он ел в компании жены или друзей, ему нравилось слушать чтение вслух[248]. В начале XIV века графиня Махо из Артуа брала в путешествие всю свою библиотеку, запакованную в большие кожаные сумки, а по вечерам приказывала фрейлине читать ей вслух, были ли то философские труды или рассказы о далеких странах вроде «Путешествия Марко Поло»[249]. Грамотные родители читали своим детям. В 1399 году тосканский нотариус Сер Лаппо Маццеи просил своего друга, торговца Франческо ди Марко Датини, одолжить ему «Цветочки святого Франциска», чтобы он мог прочесть книгу вслух своим сыновьям. «Мальчиков это развлечет в долгие зимние вечера, – объяснял он. – Ведь ты же знаешь, книгу эту очень просто читать»[250]. В Монтайю в начале XIV века Пьер Клерг, деревенский священник, время от времени читал отрывки из так называемой «Книги о вере еретиков» тем, кто по вечерам собирался у огня; в деревне Акс-ле-Терм приблизительно в то же время крестьянина Гийома Андоррана застали за чтением вслух еретического Евангелия матери и передали его в руки инквизиции[251].

На примере написанного в XV веке Евангелия от прях видно, каким изменчивым может быть это неформальное чтение. Рассказчик, старый ученый человек, «однажды после ужина, в одну из долгих зимних ночей между Рождеством и Сретением», посетил дом престарелой дамы, где часто собирались живущие по соседству женщины, «чтобы прясть и говорить о многих веселых и незначительных вещах». Женщины, отметив, что их современники мужчины «бесконечно строчат гнусные сатиры, позорящие честь женского пола», попросили рассказчика посещать их встречи до их полного завершения и действовать в качестве секретаря, пока женщины будут читать о взаимоотношениях полов, любовных интригах, браке, суевериях и местных обычаях и комментировать все прочитанное с женской точки зрения. «Одна из нас начнет читать и прочтет несколько глав всем присутствующим, – с энтузиазмом объясняла одна из прях, – чтобы мы могли как следует запомнить их и навеки сохранить в своей памяти»[252]. В течение шести дней женщины читали, перебивали друг друга, комментировали, возражали и объясняли и при этом наслаждались так явственно, что рассказчик счел их легкомыслие утомительным, хотя все же записывал все их слова, заметив, однако, что в их комментариях «нет ни смысла, ни рифмы». Рассказчик, без сомнения, привык к более формальным схоластическим изысканиям мужчин.

Такие публичные чтения приобрели огромную популярность уже в XVII веке. Остановившись на постоялом дворе в поисках странствующего Дон Кихота, священник, который старательно сжег все книги из библиотеки рыцаря, объясняет собравшимся, что чтение рыцарских романов повредило разум Дон Кихота. Хозяин постоялого двора с этим утверждением не соглашается, признаваясь, что и сам обожает слушать истории, в которых герои отважно сражаются с великанами, душат чудовищных змеев и одной рукой справляются с огромными армиями. «Во время жатвы, – говорит он, – у меня здесь по праздникам собираются жнецы, и среди них всегда найдется грамотей, и вот он-то и берет в руки книгу, а мы, человек тридцать, садимся вокруг и с великим удовольствием слушаем, так что даже слюнки текут»[253]. Его дочь тоже слушает чтение, только ей не нравятся сцены насилия; она предпочитает «то, как сетуют рыцари, когда они в разлуке со своими дамами; право, иной раз даже заплачешь от жалости»[254]. В сундучке у трактирщика, помимо нескольких рыцарских романов (которые священник тоже хочет сжечь), находится еще и рукопись. Против собственной воли священник начинает читать ее вслух всем собравшимся[255]. Рукопись эта называется «Повесть о Безрассудно-любопытном», и ее чтение растягивается на три следующие главы, причем все собравшиеся с удовольствием перебивают чтеца, чтобы дать собственные комментарии.

Во время подобных собраний слушатели чувствовали себя так легко и свободно, что могли мысленно переносить текст в собственное время. Через два века после Сервантеса шотландский издатель Уильям Чамберс написал биографию своего брата Роберта, совместно с которым он в 1832 году основал знаменитую эдинбургскую компанию, носящую их имя. В этой биографии он вспоминает, как проходили такие чтения в городе их детства Пиблсе. «Мой брат и я, – писал он, – очень любили (и не без пользы для себя) слушать, как поет старинные баллады и рассказывает легенды наша пожилая родственница, жена разорившегося лавочника, которая жила в одном из старых домов. У ее скромного очага, рядом с огромным камином, около которого вечно грелся ее полуслепой и крайне раздражительный муж, битва при Корунне и другие свежие новости странным образом переплетались с рассказами об Иудейских войнах. Источником этих интереснейших бесед был потрепанный томик л’эстранжевского перевода Иосифа, выпущенный приблизительно в 1720 году. Счастливым обладателем книги был Тэм Флек; не будучи особенно усердным работником, он сделал чем-то вроде профессии ежевечерние чтения Иосифа, которого читал как сводку новостей; в качестве источника света у него был только мерцающий огонек от кусочка угля. Обычно он не читал более двух-трех страниц зараз, сопровождал чтение весьма прозорливыми замечаниями и таким образом поддерживал жгучий интерес к сюжету. Поскольку в разных домах Тэм читал одинаковые куски текста, все его слушатели были информированы в одинаковой степени и с огромным нетерпением ожидали следующего визита чтеца. Хотя таким образом он одолевал Иосифа примерно за год, а потом приходилось начинать все сначала, события почему-то никогда не утрачивали новизны[256].

– Ну, Тэм, какие новости-то сегодня? – спрашивал старый Джорди Мюррей, когда Тэм появлялся с Иосифом под мышкой и усаживался у семейного очага.

– Ох, беда, беда, – отвечал Тэм. – Тит начал осаду Иерусалима – страсти-то какие[257].

В процессе чтения (или объяснения, или цитирования) обладание книгой иногда становилось равносильным обладанию талисманом. На севере Франции даже сегодня рассказчики используют книги в качестве реквизита; они помнят текст наизусть и все же притворяются, что читают по книге, хоть иногда держат ее вверх ногами[258]. Что-то в факте владения книгой – предмета, который может заключать в себе волшебные сказки, мудрые слова, хроники давно прошедших времен, анекдоты и божественную благодать, наделяет читателя властью создавать сюжет, а слушателя чувством сопричастности к процессу созидания. При этом самое важное, чтобы присутствовали все составляющие, то есть чтец, аудитория и книга, – иначе впечатление будет неполным.

Во времена святого Бенедикта слушание чтения считалось духовным упражнением; впоследствии эту высокую цель заменили другие, менее очевидные функции. Например, в начале XIX века, когда в Великобритании женщины-ученые все еще вызывали в лучшем случае недоумение, чтение вслух стало одним из немногих принятых в обществе способом обучения. Писательница Гарриэт Мартино упоминала в своих мемуарах, опубликованных после ее смерти в 1876 году, что, «когда она была молода, для юной девушки считалось неприличным учиться на виду у всех; она должна была сидеть в гостиной с рукоделием, слушать, как ей читают вслух книгу, и готовиться к приему гостей. Когда гости являлись, речь часто заходила об отложенной книге, в связи с чем книгу следовало выбирать очень тщательно, иначе шокированная гостья могла отправиться с визитами дальше и рассказать там о прискорбном легкомыслии, проявленном в доме»[259].

С другой стороны, некоторые читали вслух как раз для того, чтобы развить в слушателях это самое прискорбное легкомыслие. В 1781 году Дидро весело писал о том, как «исцелил» свою фанатичную жену Нанетту, которая говорила, что не прикоснется к книге, если в ней содержится хоть что-то, поднимающее настроение, на несколько недель посадив ее на диету из развлекательной литературы.

«Я стал ее Чтецом. Я прописал ей по три щепотки „Жиля Блаза“ каждый день: одну утром, одну после обеда и одну вечером. Добравшись до конца „Жиля Блаза“, мы приступили к „Дьяволу на двух палочках“, „Холостяку из Саламанки“ и другим увеселительным книгам того же сорта. За несколько лет, прослушав несколько сотен книг, больная совершенно исцелилась. И раз уж я преуспел, не следует жаловаться на перенесенные тяготы. Особенно меня развлекает, что всем, кто ее посещает, она пересказывает содержание прочитанного мною, и вдвое сильнее. Я всегда считал романы поощрителями фривольностей, но вскоре обнаружил, что они к тому же стимулируют фантазию. Я дам формулу доктору Троншену в следующий раз, когда увижу его. Рецепт: от восьми до десяти страниц комического романа Скаррона; четыре главы „Дон Кихота“; тщательно отобранные места из Рабле; смешать с изрядным количеством „Жака-фаталиста“ или „Манон Леско“ и перемежать лекарство целебными травами, обладающими теми же качествами, по мере необходимости»[260].

При чтении вслух слушатель приобретает аудиторию для собственных излияний на тему прочитанного, которые обычно остаются никому не известными, – это описал испанский писатель Бенито Перес Гальдос в одном из своих «Национальных эпизодов». Донья Мануэла, читательница XIX века, отправляется в постель под предлогом того, что не желает возбуждаться чтением. Дело происходит теплой мадридской летней ночью, донья Мануэла полностью одета, гостиная освещена лампой. Ее галантный кавалер, генерал Леопольдо О’Доннел, предлагает почитать ей вслух, чтобы помочь заснуть, и выбирает чтиво, которое нравится даме, «один из этих хитро закрученных романчиков, дурно переведенных с французского». Водя по строчкам указательным пальцем, О’Доннел читает описание дуэли, в которой молодой блондин ранит некого месье Массно:

– Как занимательно! – вскричала донья Мануэла, вне себя от восторга, – этот блондин, разве вы не помните, это же тот артиллерист, что приехал из Британии, переодевшись торговцем. И судя по его виду, он и есть настоящий сын герцогини… Продолжайте. <…> Но из того, что вы сейчас прочитали, – заметила донья Мануэла, – выходит, что он отрубил Массно нос?

– Похоже на то. <…> Тут ясно сказано: «Все лицо Массно было залито кровью, которая двумя ручейками стекала прямо на его роскошные усы».

– Я очень рада… И поделом ему, да еще и мало этого. Посмотрим, что еще нам автор расскажет[261].

Поскольку чтение вслух нельзя назвать личным делом, материал для него обычно выбирают с согласия чтеца и слушателя. В доме приходского священника Стивентоне, в графстве Гемпшир, в семье Остин было принято читать друг другу в течение всего дня и обсуждать достоинства и недостатки каждой книги. «По утрам отец читал нам Купера, и я всегда слушала, если у меня была такая возможность, – писала Джейн Остин в 1808 году. – Мы достали второй том „Писем Эспреллы“, и я читала их вслух при свете свечей». «Должна ли я быть в восторге от „Мармиона“? Потому что я не в восторге. Джеймс <старший брат> читает его вслух каждый вечер – недолго, с десяти до ужина». Слушая «Альфонсину» мадам де Жанлис, Остин возмущается: «Мы не выдержали и двадцати страниц, поскольку, даже если не упоминать о плохом переводе, содержались там по-настоящему позорные нескромности; и тогда мы взяли вместо нее „Женский вариант Дон Кихота“ <Шарлотты Леннокс>, которая и развлекает нас по вечерам, причем меня – очень сильно, поскольку я нахожу книгу почти равной тому, что я запомнила»[262]. Позже, уже в книгах самой Остин, мы увидим отражения тех книг, которые были прочитаны ей вслух, когда ее персонажи будут выражать свое отношение к ним: так, сэр Эдвард Дэнхем отвергает Скотта как «ручного» в «Сандишен», а в «Нортенгерском аббатстве» Джон Торп замечает: «Я никогда не читаю романов», хотя тут же признается, что находит «Тома Джонса» Фиддинга и «Монаха» Льюиса «вполне пристойными».

Слушать чтение для очищения тела, слушать чтение для удовольствия, слушать чтение для обучения или для того, чтобы звуки стали важнее смысла, – все это одновременно обогащает и обедняет процесс чтения. Наши переживания, когда мы позволяем кому-то другому произносить для нас записанные на странице слова, гораздо менее личные, чем те, что мы испытываем, когда читаем текст собственными глазами. Подчинение голосу чтеца – если только личность слушателя не является гораздо более сильной – лишает нас возможности выбирать темп, тон, интонацию, уникальную для каждого человека. При этом ухо подчиняется языку чтеца, и при этом возникает иерархия (иногда она становится даже видимой благодаря особому положению чтеца на отдельном стуле или на возвышении), при которой слушатель оказывается во власти чтеца. Даже физически слушатели часто следуют за репликами чтеца. Описывая чтение в кругу друзей, Дидро писал в 1759 году: «Само собой разумеется, что чтец занимает самое удобное для себя положение, а слушатель делает то же самое… Добавьте третьего персонажа, и он подчинится правилам, установленным двумя предыдущими: такова эта система, в которой объединены интересы всех троих»[263].

В то же самое время чтение вслух внимательному слушателю часто заставляет чтеца быть более педантичным, ничего не пропускать и не возвращаться к предыдущему абзацу, закреплять текст с помощью определенной дежурной процедуры. В бенедиктинском ли монастыре или в теплой комнате позднего Средневековья, в постоялых дворах и на кухнях Возрождения, в гостиных и сигарных цехах XIX столетия – и даже сегодня, когда мы слушаем записанный на кассете голос актера и одновременно ведем машину, – церемония чтения вслух, безусловно, лишает слушателя некоторых свобод: выбора тона, верного ударения, возвращения к особенно запомнившемуся месту, – но в то же время придает изменчивому тексту солидную респектабельность, ощущение единства времени и пространства, которого редко удается достичь капризному одинокому читателю.

Форма книги

Мои руки, выбирая книгу, чтобы взять ее с собой в постель или положить на письменный стол, захватить в поезд или подарить другу, учитывают форму точно так же, как и содержание. В зависимости от случая, от места, где я собираюсь читать, я выберу маленькую и удобную или толстую и тяжелую книгу. Книги говорят о себе своими названиями, именами авторов, своим местом в каталоге или на книжной полке, иллюстрациями на обложке; а также размером. В разное время и в разных местах я ожидал, что книги будут выглядеть по-разному, и, как и любая мода, эти изменчивые черты позволяют точнее описать книгу. Я сужу о книге по обложке; я сужу о книге по ее форме.

С самого начала читатели требовали, чтобы книги делали в удобных для них форматах. Первые месопотамские таблички были обычно квадратные, но иногда прямоугольные, шириной примерно три дюйма, чтобы их удобно было держать в руке. Книгу, состоящую из таких табличек, хранили, очевидно, в кожаных сумках или коробках, чтобы читатель мог доставать таблички одну за другой, по порядку. Возможно, жители Месопотамии еще и связывали свои книги; на новохеттских каменных надгробных памятниках есть изображения объектов, напоминающих рукописные книги, возможно, несколько табличек, связанных вместе и объединенных под одной обложкой, но ни одна такая книга до нас не дошла.

Не все месопотамские книги предназначались для того, чтобы их можно было держать в руках. Существовали тексты, записанные на гораздо более крупных поверхностях, такие как Среднеассирийский свод законов, найденный в Ашшуре и датируемый XII веком до нашей эры: он был записан на обеих сторонах каменной стелы общей площадью 4,5 квадратных метра[264]. Ясно, что эта «книга» вовсе не предназначалась для того, чтобы ее носили, она стояла на одном месте, чтобы при необходимости с ней можно было свериться. В данном случае размер имел иерархический смысл; маленькая табличка может использоваться в личных целях, а гигантский свод законов в глазах месопотамских читателей придавал законам дополнительный авторитет.

Разумеется, какими бы ни были пожелания читателей, возможности формата книги были ограниченны. Из глины удобно было делать таблички, а из папируса (высушенные и расщепленные стебли травянистого растения, похожего на тростник) получались отличные свитки; и то и другое сравнительно легко было переносить. Но ни то ни другое не годилось для создания того, что пришло на смену табличкам и свиткам, рукописной книге или стопке связанных страниц. Книга из глиняных табличек получилась бы очень тяжелой и громоздкой, и хотя листы, сделанные из папируса, пробовали связывать вместе, они были слишком хрупкими. А вот пергамент или веллум (оба материала изготавливали из шкур животных, только разными способами) можно было обрезать и складывать как угодно. Согласно Плинию Старшему, египетский царь Птолемей, учредивший библиотеку в Александрии, желая сохранить в тайне секрет изготовления папируса, запретил его экспортировать, тем самым заставив своего соперника Эвмена, правителя Пергама, начать поиски нового материала для книг его библиотеки[265]. Если верить Плинию, указ царя Птолемея привел к тому, что пергамент стали использовать во II веке до н. э., хотя самые ранние образцы пергаментов, известные нам сегодня, датируются предыдущим столетием[266]. Эти материалы не использовались исключительно для одного вида книг: существовали свитки, сделанные из пергамента, и, как мы уже говорили, книги, связанные из папируса; но то и другое встречалось довольно редко. Начиная с IV века и до появления в Италии бумаги восемь столетий спустя, в Европе пергамент был основным материалом для изготовления книг. Он был более крепким и более гладким, чем папирус, и к тому же более дешевым, поскольку читателю, пожелавшему иметь книгу, записанную на папирусе (вопреки указу царя Птолемея), приходилось бы ввозить материал из Египта и платить за него крупную сумму.

Книги из пергамента быстро получили широкое распространение среди чиновников и священников, путешественников и студентов – среди всех, кому нужно было перевозить книги из одного места в другое и быстро находить нужное место в тексте. Более того, текст можно было размещать на обеих сторонах пергамента, а поля с четырех сторон давали много места для глоссариев и комментариев – при работе со свитком это гораздо сложнее. Изменилась и организация самих текстов, которые раньше приходилось делить в соответствии с размерами свитков (так, например, «Илиада» Гомера, по всей видимости, была разделена на двадцать четыре песни, поскольку чаще всего занимала двадцать четыре свитка). Отныне текст можно было формировать исходя из его содержания по книгам или главам или даже объединять под одной обложкой несколько коротких произведений. Пространство свитка ограниченно – этот его недостаток хорошо знаком нам сегодня, когда мы вернулись к этой древней форме на экранах компьютеров, где можно одновременно открыть только один участок текста, «прокручивая» его вверх и вниз. Книга же позволяла читателям практически мгновенно переноситься на другие страницы, создавая ощущение целостности, – ощущение, порожденное тем фактом, что в момент чтения практически весь текст находится в руках читателя. Были у рукописных книг и другие неоспоримые достоинства: создававшиеся для облегчения транспортировки и потому вынужденно маленькие, они сильно увеличились в размерах и стали значительно превосходить по объему существовавшие ранее книги. Поэт I века н. э. Марциал поражался магической силе предмета, помещавшегося в руке и содержавшего в то же время бесконечное количество чудес:

Весь Гомер уместился на скромном пергамене этом!

«Илиада» и все приключенья Улисса, Приамова царства врага.

Все на мягких из кожи телячьей листах поместились[267].

И благодаря всем этим преимуществам к 400 году н. э. классический свиток был окончательно забыт и большинство книг выглядели как объединенные под одной обложкой стопки листов прямоугольной формы. Пергамент, сложенный один раз, назывался инфолио; сложенный дважды – кварто; сложенный трижды – октаво. К XVI веку форматом книг занялось государство: во Франции в 1527 году Франциск I своим указом приказал стандартизировать размеры листов по всему королевству; любого, кто нарушил это правило, должны были бросить в тюрьму[268].

Какие бы формы ни принимали книги на протяжении долгих веков своего существования, самыми популярными становились те, что позволяли легко держать книгу в руках. Даже в Греции и Риме, где обычно для всех типов текстов использовали свитки, личные письма обычно писали на маленьких восковых табличках, защищенных выпуклыми краями и разукрашенными обложками. Эти таблички можно было использовать повторно. Со временем они уступили место сложенным листам пергамента, иногда разных цветов, на которых удобно было делать короткие записи или производить расчеты. В Риме к III веку н. э. эти буклеты утратили практическую ценность и стали цениться из-за красоты обложек. Переплетенные прекрасными пластинами из слоновой кости, покрытыми чудесной резьбой, они преподносились чиновникам, которые приступали к своим обязанностям в канцеляриях; в конце концов их стали дарить и частным лицам, и богатые граждане дарили друг другу буклеты с записанным в них стихотворением или посвящением. Вскоре предприимчивые торговцы начали продавать переплетенные таким образом сборники стихов – маленькие подарочные книги, чье содержание значительно уступало стоимости и красоте обложки[269].

Размер книги, какого бы формата она ни была, определял размеры места, где ей предстояло храниться. Свитки складывали в специальные деревянные коробки (чем-то напоминавшие шляпные картонки) с этикетками из глины в Египте и из пергамента в Риме или ставили в книжных шкафах, так чтобы были видны закладки (со списком заглавий) и книгу было легче идентифицировать. Рукописные книги складывали на специальных полках плашмя. Описывая посещение деревенского дома в Галлии приблизительно в 470 году, Гай Соллий Апполинарий Сидоний, епископ Овернский, упоминает шкафы, предназначенные для книг разных размеров: «Здесь тоже книги были во множестве; были там полки, доходящие до груди (plantel), как у грамматистов, или полки в форме клиньев (cunei), как у афинян, или туго набитые шкафы (armaria), как у книготорговцев. Согласно Сидонию, там были представлены книги двух типов: латинская классика для мужчин и религиозные книги для женщин. Поскольку в Средние века значительную часть времени европейцев занимали дела религиозные, нет ничего удивительного в том, что одной из самых популярных книг того времени был молитвенник, или часослов, его нередко изображают на картинах, посвященных Благовещению. Обычно написанные от руки или напечатанные мелким шрифтом, во многих случаях снабженные богатейшими иллюстрациями лучших художников, они содержали несколько коротких текстов, известных как «Малая служба Пресвятой Девы Марии», которые следовало читать в разное время дня и ночи[270]. Собранная по принципу «Божественной службы» – то есть служб, проводившихся духовенством в течение дня, – «Малая служба» включала в себя псалмы, несколько отрывков из Писания, гимны, заупокойную мессу, особые молитвы святым и календарь. Эти маленькие томики верующие могли использовать как в церкви, так и во время уединенных молитв. Подходили они и для детей; примерно в 1493 году герцог Джованни Галеаццо Сфорца Миланский заказал часослов для своего трехлетнего сына Франческо Марии Сфорца – Иль Дучетто. На одной из страниц этого часослова ребенок нарисован в сопровождении ангела-хранителя. Часословы иллюстрировали в зависимости от того, сколько денег готов был заплатить клиент. На многих из них изображали фамильные гербы или портрет владельца. Часословы часто дарили на свадьбу в аристократической среде, а позднее и среди богатых буржуа. К концу XV века на европейском рынке преобладали иллюстраторы фламандской школы, которые посылали целые караваны для составления аналогов наших современных списков подарков на свадьбу[271]. Прекрасный часослов, подаренный на свадьбу Анне Бретонской в 1490 году, был размером с ее руку[272]. Он создавался для одной-единственной читательницы, повторяющей слова молитв месяц за месяцем и год за годом, и снабжен до сих пор поражающими воображение иллюстрациями, которые вряд ли когда-нибудь будут полностью расшифрованы. Сцены из Ветхого и Нового Заветов были изображены в современных пейзажах, таким образом святые слова должны были стать ближе читательнице.

Итак, маленькие книги использовались в определенных целях, но и у больших томов был свой читатель. Примерно в V веке Католическая церковь начала издавать огромные молитвенники-требники, хоралы, антифонарии, они помещались на возвышении в центре хоров, чтобы хористам было легче следить за словами и мелодией. Прекрасный антифонарий есть в библиотеке аббатства Санкт-Галлен в Швейцарии. Подборка литургических текстов написана в нем такими большими буквами, что их может читать с большого расстояния хор, состоящий из двадцати певцов[273]; стоя в нескольких футах от нее, я с легкостью мог делать заметки и пожалел, что с моими собственными справочниками нельзя сверяться на таком расстоянии. Некоторые из этих молитвенников были столь огромны, что их приходилось класть на колеса, чтобы передвигать с места на место. Но передвигали их очень редко. Украшенные латунью или слоновой костью, защищенные в уголках металлическими накладками, закрытые гигантскими застежками, эти книги предназначались для того, чтобы читать их вместе и с большого расстояния, они не годились для долгого рассматривания и не давали ощущения уединения.

Чтобы удобнее было читать, читатели делали поразительные изобретения. Есть статуя святого Григория Великого, сделанная в Вероне приблизительно в XIV веке из пигментированного камня и хранящаяся в музее Виктории и Альберта в Лондоне, где святой держит нечто вроде складного пюпитра, позволяющего ему поворачивать книгу под разными углами, а при необходимости с легкостью встать и покинуть свое место. На гравюре XIV века ученый в заставленной книгами библиотеке сидит и пишет за восьмиугольным столом, который позволяет поработать над одной книгой, потом повернуть стол и заняться другой книгой, уже приготовленной у одной из семи других граней. В 1588 году итальянский инженер Агостино Рамелли, состоявший на службе у короля Франции, опубликовал книгу, в которой были описаны несколько полезных машин. Одна из них – «вращающийся письменный стол», который Рамелли описывает как «красивую и остроумную машину, которую найдет крайне удобной и полезной всякий, кто находит удовольствие в учении, а в особенности те, кто страдает от легкого недомогания или подагры: ибо с этакой машиной человек может просматривать одновременно множество книг, не двигаясь с места; кроме того, машина отличается редким удобством, потому что не занимает много места там, где установлена; всякий понимающий человек сразу же увидит это по прилагающемуся рисунку»[274]. (Полномасштабная модель этого чудесного читательского колеса была снята в фильме Ричарда Лестера «Три мушкетера», вышедшего в 1974 году.) Иногда сиденье и стол для чтения объединяли в один предмет мебели. Замечательный стул для петушиных боев (он называется так, потому что был нарисован на картине, изображающей петушиный бой) был изготовлен в Англии в начале XVIII века специально для библиотек. Читатель сидит на нем верхом, лицом к столику, размещенному на спинке стула, и опирается при этом на широкие подлокотники.

Иногда устройства для чтения изобретали и для других целей. Бенджамин Франклин рассказывает, что некогда, в дни правления королевы Марии, его предки прятали свою английскую Библию, «прикрепив тесьмой под обивкой складного стула». Когда же прадед Франклина хотел почитать семье Библию, «он переворачивал складной стул у себя на коленях, а затем листал страницы под тесьмой. Кто-нибудь из детей всегда стоял у дверей, чтобы подать знак при приближении судебного пристава, являвшегося чиновником духовного суда. Тогда стул перевертывали и ставили на ножки, и Библия, как и прежде, оставалась в своем укрытии»[275].

Создание книги, будь то один из гигантских томов, прикованных к кафедре, или изысканный буклет, предназначенный для детских ручек, было долгим и трудоемким процессом. Нововведение, появившееся в средневековой Европе, не только сократило время, требуемое для изготовления книги, но и резко увеличило количество выпускаемых книг, навсегда изменив отношение читателей к тому, что уже больше не было эксклюзивным, уникальным объектом, созданным руками писца. Этим нововведением было, разумеется, изобретение книгопечатания.

Примерно в 1440 году молодой гравер и резчик по камню из архиепископства Майнцкого, чье полное имя было Иоганнес Генсфляйш цур Ладен цум Гуттенберг (деловые партнеры называли его попросту Иоганн Гуттенберг), понял, как может возрасти скорость изготовления книги, если буквы алфавита вырезать из материала, пригодного для повторного использования, – примерно так, как использовались блоки гравюр для изготовления иллюстраций. Гуттенберг экспериментировал несколько лет, брал взаймы крупные суммы денег, чтобы финансировать свой проект. Все придуманные им приспособления для печати использовались вплоть до XX века: прямоугольная металлическая наборная матрица, печатный станок, прототипом которого могли служить прессы, использовавшиеся как в бумажном, так и в монетном производстве и виноделии, и масляные чернила – ничто из вышеперечисленного не существовало ранее[276]. Наконец между 1450 и 1455 годом Гуттенберг напечатал Библию, на каждой странице которой было по сорок две строки, – это первая книга, напечатанная типографским способом[277], – и привез отпечатанные страницы на ярмарку во Франкфурт. Поразительная удача: до сего дня сохранилось письмо от некоего Энео Сильвио Пикколомини кардиналу Карвахальо, датированное 12 марта 1455 года и написанное в Нойштадте, в котором автор рассказывает его преосвященству, что видел на ярмарке Библию Гуттенберга:

Полную Библию я не видел, а только некоторые ее тетради с книгами, выполненные чистым и точным начертанием… Ваше Преосвященство могло бы без труда и без очков их прочитать. От многих свидетелей я узнал, что сделано 158 экземпляров, некоторые даже утверждали, что 180. В количестве я не совсем уверен; но в качестве я не сомневаюсь, если можно верить этим людям. Если бы я узнал Ваше желание, я бы купил Вам один экземпляр. Некоторые тетради поступили здесь к императору. Я попытаюсь, если это возможно, достать еще имеющуюся в продаже Библию и за нее заплачу. Но я опасаюсь, что это не удастся из-за большого расстояния, а также из-за того, что, по словам этих людей, еще до завершения печатания на нее объявились покупатели[278].

Изобретение Гуттенберга произвело мгновенный эффект, поскольку почти сразу же огромное количество читателей осознали все его преимущества: скорость, единообразие текстов и сравнительная дешевизна.

Спустя всего несколько лет после того, как была напечатана первая Библия, печатные станки появились по всей Европе: в 1468 году в Италии, в 1470-м во Франции, в 1472-м в Испании, в 1475-м в Голландии и Англии, в 1489-м в Дании. (Книгопечатанию понадобилось больше времени, чтобы достичь Нового Света: первые станки были установлены в 1533 году в Мехико и в 1638-м в Кембридже, штат Массачусетс.) Было подсчитано, что более 30 000 инкунабул (латинское слово XVII века, означающее «колыбель, первые шаги, раннее детство» и используемое для описания книг, напечатанных ранее 1500 года) были напечатаны на этих станках[279]. Учитывая, что тиражи в XV веке обычно были менее 250 экземпляров и очень редко достигали 1000, успехи Гуттенберга просто поражают[280]. Внезапно впервые с момента изобретения письма стало можно производить материалы для чтения быстро и в огромных количествах.

Важно помнить, что, несмотря на мрачные прорицания, книгопечатание вовсе не заставило людей навсегда отказаться от текстов, написанных от руки. Наоборот, Гуттенберг и его последователи сначала пытались подражать искусным писцам, и большинство инкунабул выглядят как манускрипты. К концу XV века, несмотря на то что к этому времени книгопечатание было уже хорошо развито, любовь к изящному почерку никуда не исчезла, а некоторые наиболее изящные каллиграфические стили были введены после изобретения книгопечатания. Книги стали гораздо доступнее, и все больше людей учились читать, а многие научились еще и писать, часто разрабатывая свой особый стиль, так что XVI век стал не только столетием печатного слова, но и веком величайших учебников письма[281]. Интересно, как часто случается, что техническое усовершенствование – как в случае с изобретением Гуттенберга – скорее не уничтожает, а способствует развитию искусства, на смену которому пришло, напоминая нам о невероятной важности древних ценностей, которыми мы склонны были пренебрегать. В наши дни компьютерные технологии и распространение книг на CD-ROM не повлияли – как утверждает статистика – на объемы производства и продаж книг в их традиционной форме. Те, кто считает компьютеры новым воплощением дьявола (именно так рисует их Свен Биркетс в своих «Элегиях Гуттенберга»[282]), позволяют ностальгии взять верх над разумом. К примеру, в 1995 году 359 437 новых книг (не считая памфлетов, журналов и периодических изданий) были добавлены к огромной коллекции Библиотеки Конгресса. Резкий рост тиражей выпускаемых книг после Гуттенберга только подчеркнул, насколько тесна связь между содержанием книги и ее физической формой. Так, например, поскольку Библия Гуттенберга должна была заменить огромные тома, сделанные вручную, она продавалась отдельными тетрадями, которые покупатели сами собирали в книги – кварты, величиной от тридцати до сорока сантиметров[283], предназначавшиеся для установки на кафедре. Для Библии такого размера из веллума потребовались бы шкуры более двухсот овец («помогло бы от любой бессонницы», – прокомментировал антиквар-книготорговец Алан Дж. Томас[284]). Но ускорение и удешевление процесса производства привело к увеличению числа людей, которые могли себе позволить приобрести экземпляр для личного употребления и которым совсем не требовались книги большого формата, и последователи Гуттенберга незамедлительно начали выпуск небольших карманных томиков.

В 1453 году пал осажденный Оттоманской империей Константинополь и многие из греческих ученых, основавших свои школы на берегах Босфора, отправились в Италию. Новым центром классического образования стала Венеция. Примерно через сорок лет после этого итальянский гуманист Альд Мануций, обучавший латыни и греческому таких блестящих студентов, как Пико делла Мирандола, устав обходиться без учебных изданий классиков в удобных форматах, решил взять на вооружение технологию Гуттенберга и основать собственную типографию, где он собирался издавать книги, необходимые ему для занятий. Альд решил установить свой печатный станок в Венеции, чтобы воспользоваться присутствием недавно переехавших туда восточных ученых. В качестве корректоров и наборщиков он планировал нанимать других изгнанников, беженцев с Крита, которые раньше были писцами[285]. В 1494 году Альд запустил свою амбициозную издательскую программу, благодаря которой увидели свет едва ли не самые прекрасные книги за всю историю книгопечатания, сначала на греческом – Софокл, Аристотель, Платон, Фукидид, а потом и на латыни – Вергилий, Гораций, Овидий. С точки зрения Альда, этих замечательных авторов следовало читать «без посредников» – на языке оригинала и почти без комментариев или глоссариев; а чтобы читатели могли «свободно беседовать с величайшими мертвецами», он публиковал книги по грамматике и словари[286]. Ему было недостаточно помощи местных экспертов, он привлекал к работе и приглашал к себе, в Венецию, известнейших гуманистов со всей Европы, включая таких светочей, как Эразм Роттердамский. Один раз в день эти ученые собирались в доме Альда, чтобы обсудить, какие именно книги нужно напечатать и какие именно манускрипты из обширных собраний предыдущих веков следует использовать в качестве источников. «Там, где средневековые гуманисты накапливали, – замечает историк Энтони Крафтон, – ученые Возрождения разделяли»[287]. Альд разделял безошибочно. К списку великих писателей он добавил среди прочих замечательных итальянских поэтов Данте и Петрарку.

По мере увеличения частных библиотек читатели обнаружили, что большие тома не только неудобно держать и перевозить – их неудобно хранить. В 1501 году, уверенный в успехе своих первых изданий, по многочисленным просьбам читателей Альд выпустил серию «карманных» книг ин-октаво – вполовину меньше, чем ин-кварто, – со вкусом изданных и тщательно отредактированных. Чтобы снизить себестоимость книг, он решил печатать по тысяче экземпляров зараз, а чтобы экономичнее разместить текст на странице, он использовал специальный шрифт italic, разработанный знаменитым гравером-пуансонистом из Болоньи Франческо Гриффо, который также первым вырезал романский шрифт, в котором заглавные буквы были короче, чем выступающие строчные буквы, что обеспечивало лучший баланс строки. В результате книги получались гораздо более скромными, чем богато украшенные тома, так популярные в Средневековье, – этакая благородная простота. Для владельца такого карманного издания книга был вместилищем отчетливо напечатанного текста, а не драгоценным разукрашенным объектом. Курсивный шрифт Гриффо (впервые использованный на гравюрах, иллюстрирующих сборник писем святой Екатерины Сиенской, отпечатанный в 1500 году) привлекал внимание читателя к тонким связям между буквами; по словам современного английского критика сэра Френсиса Мейнелла, курсив замедляет глаз читателя, «увеличивая его способность наслаждаться красотой текста»[288].

Поскольку эти книги были дешевле, чем манускрипты, особенно иллюстрированные, и поскольку в случае повреждения или утери экземпляра книги появилась возможность приобрести точно такой же, в глазах новых читателей они стали скорее не символами богатства, а символами интеллектуальной аристократии и важнейшими инструментами для обучения. Книготорговцы и книгоиздатели и во времена Древнего Рима, и в раннем Средневековье считали книги товаром, но стоимость и бытование этого товара создавали у читателей ощущение привилегированности, владения чем-то уникальным. Благодаря изобретению Гуттенберга впервые в истории сотни читателей получили возможность обладать идентичными экземплярами одной и той же книги, и (до тех пор, пока читатель не делал на страницах личных пометок, создавая тем самым историю конкретного тома) книга, которую читали в Мадриде, ничем не отличалась от книги, которую читали в Монпелье. Предприятие Альда было таким успешным, что вскоре у него появились подражатели по всей Европе: во Франции это были Грифиус в Лионе, а также Колин и Робер Эстьен в Париже, в Голландии Плантен в Антверпене и Эльзевир в Лейдене, Гааге, Утрехте и Амстердаме. Когда в 1515 году Альд умер, гуманисты, прибывшие на его похороны, выставили вокруг гроба книги, которые он с такой любовью печатал, словно ученый почетный караул.

Пример Альда и его последователей установил стандарты книгопечатания в Европе более чем на сто лет. Но на протяжении следующих нескольких столетий читательский спрос снова изменился. Многочисленные издания книг всех мастей сделали выбор слишком большим; конкуренция между издателями, до сих пор приводившая только к выпуску более совершенных книг и росту общественного интереса к ним, вызвала необходимость появления книг особого качества. К середине XVI века читатель уже мог выбирать из более восьми миллионов печатных книг, «возможно, больше, чем все писцы Европы создали с момента основания Константинополя в 330 году»[289]. Разумеется, эти перемены не были внезапными и повсеместными, но в целом начиная с конца XVI века «книгоиздатели и книготорговцы уже не покровительствовали миру печатного слова, а хотели издавать книги, которые будут хорошо продаваться. Самые богатые издательства сколотили состояния за счет публикации книг с гарантированным рынком сбыта репринтных изданий бестселлеров прошлого, традиционных религиозных томов и, прежде всего, работ отцов Церкви»[290]. Другие работали преимущественно с образовательными учреждениями, выпуская глоссарии, учебники грамматики и буквари.

Буквари, использовавшиеся с XVI по XX столетие, обычно первыми попадали в руки ученика. Немногие книги дожили до наших дней. Такой букварь представлял собой тонкую доску из дерева, обычно дуба, примерно двадцать пять сантиметров в длину и пятнадцать в ширину, к которой был прикреплен лист бумаги с напечатанным алфавитом, а иногда также с девятью цифрами и текстом «Отче наш». У доски была рукоятка, а спереди ее покрывали прозрачной роговой пластиной, чтобы предохранить от грязи; доску и пластину скрепляли вместе тонкой латунной рамкой. Английский садовник и сомнительный поэт Уильям Шенстон описывает эти буквари в своей «Сельской учительнице» такими словами:

В руках они сжимали буквари,

Укрытые под роговой пластиной,

Чтоб буквы защитить от грязных рук[291].

Похожие книги, называвшиеся «молитвенные доски», использовали в XVIII и XIX веках в Нигерии для изучения Корана. Их делали из полированного дерева, с рукояткой наверху; текст печатали на листках бумаги, прикреплявшихся прямо к доске[292].

Книги, которые можно сунуть в карман; книги удобной формы; книги, которые можно читать в любом месте; книги, которые не покажутся странными за пределами библиотеки или монастыря, – все эти книги выходили в самых разных видах. В XVII веке бродячие торговцы продавали маленькие брошюры и сборники баллад (описанные в «Зимней сказке» как «песни любой длины, для мужчин и для женщин»)[293], впоследствии эти книги получили название chap-books[294]. Наибольшей популярностью пользовался формат октаво, поскольку из одного листа получался буклет из шестнадцати страниц. В XVIII веке, возможно, потому, что читатели требовали более полного рассказа о событиях, описанных в балладах и сказках, – листы стали складывать двенадцать раз, и появились буклеты, состоящие из двадцати четырех страниц[295]. Классическая серия в этом формате, выпускавшаяся голландским издательством Эльзевира, была так популярна среди не самых обеспеченных читателей, что граф Честерфилд однажды снобистски заметил: «Если у вас в кармане лежит классика от Эльзевира, никогда не показывайте этого и не упоминайте об этом»[296].

Карманные издания в бумажной обложке, которые мы знаем сегодня, появились гораздо позже. В Викторианскую эпоху, когда в Англии возникли Ассоциация книгоиздателей, Ассоциация книготорговцев, первые коммерческие агентства, «Содружество сочинителей», система гонораров и однотомные новые романы по шесть шиллингов, родились и серии карманных книг[297]. Тем не менее книги большого формата продолжали загромождать полки.

В XIX веке публиковалось столько крупноформатных книг, что Гюстав Доре даже нарисовал карикатуру, на которой бедняга клерк в Национальной библиотеке Парижа пытается сдвинуть с места один из этих огромных томов. Для переплетов начали использовать ткань вместо дорогой кожи (первым это сделал английский издатель Пикеринг в серии «Бриллиантовая классика» в 1822 году), а поскольку на ткани можно было печатать, вскоре на ней появились рекламные объявления. Объект, который теперь попадал в руки читателю, – популярный роман или учебник в удобном формате октаво, в обложке из синей ткани, иногда защищенной еще и бумажной суперобложкой, на которой тоже иногда печатали рекламу, – сильно отличался от переплетенных сафьяном томов прошлого века. Книга стала менее аристократичной, менее запретной, менее величественной. Она давала читателю некое изящество среднего класса, была экономичной и тем не менее привлекательной – стиль, который дизайнер Уильям Моррис превратил в популярную индустрию и который неизбежно в случае с Моррисом стал новым видом роскоши: стиль, базирующийся на красоте и удобстве повседневных вещей. (На самом деле Моррис создал свою идеальную книгу по образу одного из томов Альда.) В новых книгах, которых с нетерпением ждал читатель XIX века, мерилом качества служила не исключительность, но сочетание красоты и трезвой практичности. Частные библиотеки появились уже и в съемных комнатах, и в домах, имеющих общую стену; и книги в этих библиотеках соответствовали обстановке.

В Европе XVII и XVIII веков считалось, что книги следует читать в помещении, за надежными стенами частной или публичной библиотеки. Теперь же издатели предлагали книги для улицы, книги, созданные специально для путешествий. В Англии XIX века появление праздной буржуазии и строительство новых железных дорог привели к взрыву популярности долгих путешествий, а образованные путешественники осознали, что нуждаются в материалах для чтения особой формы и содержания. (Столетие спустя мой отец все еще совершенно по-разному относился к переплетенным в зеленую кожу книгам из его библиотеки, которые никому не дозволялось выносить из этого святилища, и «обычным бумажным обложкам», которые он оставлял желтеть и блекнуть на плетеном столике в патио и которые я иногда спасал и уносил к себе в комнату, как бездомных кошек.)

В 1792 году Генри Уолтон Смит и его жена Анна открыли маленький газетный ларек на Литл-Гровенор-стрит в Лондоне. Пятьдесят шесть лет спустя компания «У. Г. Смит и Сын» открыла на Юстонском вокзале в Лондоне первый железнодорожный книжный ларек. Там продавались книги таких серий, как «Железнодорожная библиотечка Рутледжа», «Библиотека путешественника», «Библиотека „Читай в дороге“» и «Иллюстрированные романы и знаменитые сочинения». Эти книги выпускались в разных форматах, но по большей части ин-октаво, хотя некоторые (как, например, «Рождественские повести» Диккенса) издавались в формате деми-октаво и переплетались картоном. В книжных ларьках (если судить по фотографии ларька У. Г. Смита на Блэкпул-Норт, сделанной в 1896 году) продавались не только книги, но и газеты и журналы, так что у путешественников был богатый выбор материала для чтения.

В 1841 году Кристиан Бернард Таухниц из Лейпцига начал выпуск одной из самых амбициозных серий книг в бумажных обложках; за первые сто лет ее существования с периодичностью в среднем раз в неделю было выпущено более пяти тысяч томов, и, таким образом, общий тираж составил от пятидесяти до шестидесяти миллионов экземпляров. И хотя ассортимент заглавий был очень богатый, форма значительно уступала содержанию. Книги были почти квадратной формы, напечатаны очень мелким шрифтом, в одинаковых типографских обложках, которые не были приятны ни руке, ни глазу[298].

Семнадцать лет спустя издательство «Реклам паблишерс» в Лейпциге выпустило двенадцатитомник Шекспира в переводе на немецкий. Издание имело огромный успех, который «Реклам» закрепили, выпустив в продажу двадцать пять маленьких томиков пьес в розовой бумажной обложке по сенсационной цене – одна десятая пфеннига за каждый. Все сочинения немецких писателей, умерших тридцать и более лет назад, в 1867 году стали всеобщим достоянием, и это позволило издательству продолжить серию под общим названием «Универсальная библиотека». Издательство начало с «Фауста» Гете и продолжило Гоголем, Пушкиным, Бьёрнсоном, Ибсеном, Платоном и Кантом. В Англии сходные серии репринтных изданий «классики»: «Библиотека нового века» Нельсона, «Мировая классика» Гранта Ричардса, «Карманная классика» Коллинза, «Всеобщая библиотека» Дента пытались конкурировать с «Универсальной библиотекой», но так и не смогли затмить ее[299]. Эта серия на долгие годы определила стандарт для книг в бумажной обложке.

В 1934 году английский издатель Аллен Лейн, проведя выходные с Агатой Кристи и ее вторым мужем в их доме в Девоне и ожидая поезда обратно в Лондон, искал в книжных ларьках на станции что-нибудь почитать. Он не нашел ничего интересного среди популярных журналов, дорогих книг в переплетах и низкопробной литературы, и ему пришло в голову, что на рынке не хватает дешевых, но качественных «карманных» книг. Лейн предложил попробовать эту схему в «Бодли хед», где работал вместе с двумя братьями. Они выпустили серию репринтов лучших авторов в ярких бумажных обложках. Они хотели угодить не определенному кругу читателей, а всем, кто вообще умеет читать, интеллектуалам и простым людям. Эти книги будут продаваться не только в книжных магазинах и ларьках, но и в чайных, магазинах канцелярских принадлежностей и табачных лавках.

Проект вызвал негодование и у старших коллег Лейна по «Бодли хед», и у его товарищей-издателей, которые совершенно не горели желанием продавать ему права на переиздание своих бестселлеров в переплетах. Книготорговцы тоже не были в восторге, поскольку их прибыли должны были бы сократиться, а сами книги собирались «прикарманить» в самом плохом значении этого слова. Но Лейн настаивал и в конце концов все-таки добился разрешения на переиздание нескольких книг: две из них уже были опубликованы «Бодли хед»: «Ариэль» Андре Моруа и «Загадочное происшествие в Стайлсе» Агаты Кристи, – а остальные принадлежали перу таких выдающихся авторов, как Эрнест Хемингуэй и Дороти Л. Сейерс. Еще там было несколько книг авторов, которые сегодня менее известны, вроде Сюзан Эрц и Э. X. Янг.

Лейну оставалось только подобрать подходящее название для своей серии, «не такое внушительное, как „Мировая классика“, не такое снисходительное, как „Библиотека для всех“». Первые предложения были зоологическими: дельфин, потом морская свинья (ее уже использовали в «Фабр и Фабр») и, наконец, пингвин. На нем и остановились[300].

Первые десять «пингвинов» были выпущены в продажу 30 июля 1935 года по шесть пенсов за книгу. Лейн подсчитал, что окупит затраты, даже если будет продавать по семнадцать тысяч экземпляров каждой книги, но первые продажи составили всего семь тысяч. Он встретился с закупщиком большой сети магазинов «Уордсворт» мистером Клиффордом Прескоттом, который колебался; мысль о том, чтобы продавать книги вместе с товарами первой необходимости, вроде носков и жестянок с чаем, показалась ему смешной. И в этот момент в кабинет мужа случайно зашла миссис Прескотт. Ее спросили, что она думает на этот счет, и она откликнулась с огромным энтузиазмом. А почему нет, поинтересовалась она. Почему книги нельзя продавать вместе с носками и чаем? Благодаря миссис Прескотт сделка была заключена.

Джордж Оруэлл описывал свою читательскую и писательскую реакцию на этих пришельцев. «В качестве читателя, – писал он, – я рукоплещу „Пингвинам“; в качестве писателя я предаю их анафеме… В результате появится поток дешевых репринтных изданий, а это выбьет почву у публичных библиотек (кормилиц писателей) и сократит выпуск новых романов. Возможно, это неплохо для литературы, но настоящая катастрофа для торговли»[301]. Он был неправ. Величайшее достижение «Пингвина» глубоко символично, и речь сейчас не о его особых качествах (широкое распространение, низкая цена, большой выбор). Сознание того, что огромное количество книг может купить почти кто угодно и почти где угодно, от Туниса до Тукумана, от островов Кука до Рейкьявика (таковы плоды британского экспансионизма – я покупал и читал книги серии «Пингвин» во всех этих местах), создает ощущение единства читателей по всей планете.

Изобретению новых форм книги, скорее всего, никогда не будет конца, притом время от времени возникают и очень странные книги. Книга в форме сердца, изданная приблизительно в 1478 году церковником-аристократом Жаном де Моншеню, с богато иллюстрированными любовными стихами; крошечная книжка, которую держит в правой руке молодая голландка на портрете XVII века, написанном Бартоломеусом ван дер Хельстом; самая маленькая книга в мире «Bloemhofje» – «Запретный сад», написанная в Голландии в 1673 году, которая даже меньше обычной почтовой марки – треть дюйма на полдюйма; гигантский том «Птицы Америки» Джона Джеймса Одюбона, выпущенный где-то между 1827 и 1838 годом, – ее автор, совершенно обессиленный, умер в одиночестве и безумии; два тома «Путешествий Гулливера» соответственно бробдингнегского и лилипутского размера, подготовленные Брюсом Роджерсом для нью-йоркского «Клуба изданий для узкого круга» в 1950 году, – все они сохранились лишь в качестве курьеза. Но самые важные формы – те, что позволяют читателю ощутить физический вес знаний, насладиться роскошными иллюстрациями или возможностью взять книгу с собой на прогулку или в постель, – остаются.

В середине 1980-х годов международная археологическая экспедиция из Северной Америки во время раскопок оазиса Даклех в Сахаре обнаружила в одноэтажной пристройке к дому IV века две полноценные книги. Одна из них была ранним манускриптом из трех политических эссе афинского философа Сократа; в другой содержались записи о финансовых сделках, совершенных управляющим за четыре года. Это самый ранний известный нам образец рукописной книги, и он очень напоминает наши книги в бумажных обложках – разница только в том, что страницы сделаны не из бумаги, а из дерева. С левой стороны каждого деревянного листка, размером пять на тринадцать дюймов и толщиной в одну шестнадцатую дюйма, было сделано по четыре дырки, чтобы можно было связать их в восьмистраничные тетради. Поскольку расчетную книгу использовали постоянно на протяжении четырех лет, она должна была быть «компактной, прочной и простой в использовании»[302]. Требования этого анонимного читателя, с незначительными вариациями, вполне совпадают с моими, шестнадцать головокружительных столетий спустя.

Чтение наедине с собой

Лето. Утонув в мягкой постели, среди пышных подушек, под неумолкаемый грохот повозок по камням мостовой под окном на Рю де л’Оспис в серой деревушке Сен-Соверан-Пуисайе, восьмилетняя девочка читает про себя «Отверженных» Виктора Гюго. Она не читает много книг, а снова и снова перечитывает одно и то же. Она испытывает к «Отверженным» то, что впоследствии назовет «разумной страстью»; она чувствует себя дома на их страницах, «как собака в своей конуре». Каждый вечер она мечтает о возвращении к мучительным странствиям Жана Вальжана, о новых встречах с Козеттой и Мариусом и даже с ужасным Жавером. (На самом деле, единственный образ, который она не могла терпеть, – убийственно-героический маленький Гаврош.)

А снаружи, в маленьком саду, среди цветов и деревьев в кадках, ей приходится состязаться в чтении со своим отцом, военным, потерявшим левую ногу во время Итальянской кампании[303]. По дороге в библиотеку (его личная территория) он забирает свою газету – «Le Temps» – и свой журнал – «La Nature» – и, «сверкая казачьими глазами из-под нависших седых бровей, сметает со стола любой текст – он будет унесен в библиотеку и никогда больше не увидит дневного света»[304]. На собственном горьком опыте девочка научилась держать свои книги вне досягаемости.

Ее мать не верит в беллетристику: «В этих романах столько всяких сложностей, столько страстей, – говорит она дочери. – А у людей совсем другое на уме. Сама посуди: слышала ты когда-нибудь, чтобы кто-то так ныл и причитал из-за любви, как делают люди в книгах? Уж у меня-то есть право говорить это! У меня было два мужа и четверо детей!»[305] Обнаружив, что дочь читает «Катехизис», готовясь к причащению, она немедленно взрывалась: «Как же я ненавижу эту гнусную привычку задавать вопросы! „Что такое Бог?“ „Что такое это?“ „Что такое то?“ Эти вопросительные знаки, эта навязчивость, это любопытство, по-моему, все это ужасно нескромно! И столько путаницы, просто подумать страшно! Кто, интересно, превратил десять заповедей в такой бред? Ну уж нет, этой книге нечего делать у ребенка в руках!»

Спасаясь от столкновений с отцом и надзора матери, девочка находит единственное убежище ночью, в своей кровати. Уже став взрослой, Колетт будет искать какие-то уединенные места для чтения. В компании домашних или в одиночестве, в крошечных пригородных квартирках и в огромных загородных виллах, в съемных комнатах и роскошных парижских квартирах она пыталась создать (не всегда успешно) место, куда посторонние могли вторгнуться только с ее разрешения. А теперь, устроившись в уютной кровати, двумя руками придерживая драгоценную книгу, стоящую у нее на животе, она создавала не только собственный уголок, но и собственное ощущение времени. (Она этого не знала, но менее чем в трех часах пути от нее, в аббатстве Фонтевро, мраморная королева Алиенора Аквитанская, умершая в 1204 году, лежит на крышке гробницы, держа книгу точно таким же образом.)

Я тоже читал в постели. В многочисленных кроватях, в которых проводил ночи своего детства, в странных номерах отелей, где по потолку скользили отсветы фар проезжавших мимо машин, в домах, звуки и запахи которых были мне незнакомы, в летних коттеджах, липких от морской влаги, или в горах, где воздух был таким сухим, что рядом со мной ставили исходивший паром тазик с отваром эвкалипта, чтобы помочь мне дышать, кровать и книга составляли комбинацию, помогавшую мне почувствовать себя дома, и в этот дом я мог возвращаться снова и снова, под какими бы небесами ни приходилось мне засыпать. Никто не мог позвать меня, попросить о чем-то; мое неподвижное тело под простынями ни в чем не нуждалось. То, что происходило, происходило в книге, и рассказчиком был я сам. Жизнь шла своим чередом только потому, что я переворачивал страницы. И кажется, я не могу припомнить радости большей, чем та, которую я испытывал, когда добирался до последних страниц и откладывал книгу, чтобы она не кончалась по крайней мере до завтра, а потом снова откидывался на подушку, чувствуя себя поистине властелином времени.

Я знал, что не каждая книга подходит для чтения в постели. Лично меня лучше всего убаюкивали детективы и рассказы о сверхъестественных событиях. Для Колетт «Отверженные», с их улицами и лесами, парижской клоакой и баррикадами, были книгой, самой подходящей для тишины спальни. У. X. Оден соглашался с этим. Он полагал, что книга, которую вы читаете, должна как-то соответствовать месту, где вы ее читаете. «Я не могу читать Джеффриса на Уилтшир-Даунс, – жаловался он, – или перелистывать лимерики в курительной»[306].

Возможно, это правда; возможно, есть некая чрезмерность в обнаружении на странице мира, сходного с тем, что окружает нас в момент чтения. Я думаю об Андре Жиде, который читал Буало, сплавляясь по реке Конго[307], и контраст между буйной, беспорядочной растительностью и точеным, размеренным стихом XVII века кажется мне очень правильным.

Но, как обнаружила Колетт, существуют не только книги, которые требуют различия между их содержанием и окружением читателя; для чтения некоторых книг нужно принять определенную позу, а значит, и подыскать для нее подходящее место. (Так, например, Колетт не смогла читать «Историю Франции» Мишле, пока не устроилась в отцовском кресле вместе с Фаншетт, «этой умнейшей из кошек»[308].) Очень часто удовольствие, получаемое читателем от чтения, зависит от его телесного комфорта.

«Повсюду искал я счастия, – признавался Фома Кемпийский в начале XV века, – но не нашел его нигде, только в уголке с книгою в руках»[309]. Но что это за уголок? И что это за книга? Выбираем ли мы сперва книгу, потом уголок или сперва находим уголок, а потом решаем, для какой книги он больше подходит, нет сомнений, что акт чтения во времени требует соответствующего акта чтения в определенном месте, и связь между этими двумя актами неразрывна. Есть книги, которые я читаю в креслах, и есть книги, которые я читаю за столом; есть книги, которые я читаю в метро, на остановках и в автобусах. Я нахожу, что у книг, которые я читаю в поездах, есть что-то общее с книгами, которые я читаю в креслах, возможно, потому, что в обоих случаях я легко отвлекаюсь от того, что меня окружает. «На самом деле, лучшее время для чтения захватывающей книги, – говорил английский романист Алан Силлитоу, – это когда вы в одиночестве едете куда-то на поезде. Когда вокруг чужие люди, а за окном незнакомый пейзаж (на который вы время от времени поглядываете), сложные перипетии жизни, идущей на страницах, запоминаются нам особенно сильно»[310]. Книги, которые мы читаем в публичной библиотеке, никогда не бывают так прекрасны, как книги, которые мы читаем в уголке на кухне. 66 фунтов 13 шиллингов и 4 пенса заплатил в 1374 году король Эдуард III за романтическую книгу, чтобы держать ее у себя в спальне, определенно полагая, что именно там ей и следует находиться. В жизнеописании святого Григория XII века уборная названа «местом уединения, где можно без помех читать таблички»[311]. Генри Миллер соглашался с этим и признался однажды: «Лучше всего мне читается в туалете. В „Улиссе“ есть места, которые можно читать исключительно там, если, конечно, вы в полной мере можете оценить их содержание»[312]. Эта маленькая комнатка, «имевшая особое, более прозаическое назначение», и для Марселя Пруста была убежищем, где он «мог предаваться тому, что требует ненарушимого уединения… читать, мечтать, блаженствовать и плакать»[313].

Эпикуреец Омар Хайям рекомендовал читать стихи, сидя под деревом; столетия спустя педантичный Сен-Бёв советовал читать мемуары мадам де Сталь «под сенью ноябрьской листвы»[314]. «Обычно, – писал Шелли, – я раздевался, устраивался на камнях и читал Геродота, покуда не высыхал пот»[315]. Но не все могут читать под открытым небом. «Я редко читаю на пляже или в саду, – признавалась Маргарита Дюрас. – Невозможно читать при двух источниках света, при свете дня и свете книги. Читать нужно при электрическом свете в темной комнате, чтобы освещена была только страница книги»[316].

Иногда, читая в каком-то месте, мы меняем самую его сущность. Во время летних каникул Пруст проскальзывал обратно в столовую, после того как остальные члены семьи отправлялись на утреннюю прогулку, уверенный, что вместе с ним там будут только те, «кто весьма почтителен к чтению», – «разрисованные тарелки, висящие на стене, календарь со свежесорванным вчерашним листком, стенные часы и огонь». Так он блаженствовал целых два часа, пока не появлялась кухарка, которая «приходила накрывать на стол задолго до завтрака; если бы она хоть молчала при этом! Но она считала своим долгом сказать: „Вам так неудобно; может, придвинуть вам стол?“ И только для того, чтобы ответить: „Нет, спасибо“, приходилось отрываться от книги и извлекать из глубин свой голос, который, и при сомкнутых губах, беззвучно, бегло повторял слова, прочитанные глазами; нужно было остановить этот голос, исторгнуть его из себя для того, чтобы вежливо сказать: „Нет, спасибо“, – придать ему видимость обычной жизни, интонацию ответа, которую он утратил»[317]. А гораздо позже, ночью, после ужина, когда оставалось прочитать всего несколько страниц, он снова зажигал свечу, рискуя быть наказанным, если преступление обнаружится, и зная, что ему предстоит страдать от бессонницы, поскольку после окончания книги он не мог спать, так велика была сила его переживаний, и ходил по комнате или лежал, затаив дыхание, мечтая прочесть продолжение истории или хотя бы узнать что-то о дальнейшей судьбе героев.

В конце жизни заключенный в комнате, отделанной пробкой, в которой только и утихала ненадолго его астма, устроившись в мягкой кровати и работая при свете слабенькой лампы, Пруст писал: «Настоящие книги должны быть детьми не блистательных раутов и болтовни, но темноты и молчания»[318]. И ночью в постели, глядя на освещенную желтоватым светом лампы страницу, я, читатель Пруста, вновь возрождаю этот загадочный момент рождения.

Джеффри Чосер – или, скорее, его страдающая от бессонницы дама из «Книги о королеве» – считал, что чтение в постели даже увлекательней, чем шахматы:

…Мой слуга,

Чтоб ночь казалась недолга,

Принес роман старинный вмиг —

Поскольку я любитель книг,

Не любящий тавлей и зерни,

Несмысленной любезных черни.

Да, чтение – удел господ![319]

Читая в постели, мы не просто развлекаемся, мы получаем нечто большее – особое уединение. Чтение в постели – это акт полнейшей самоконцентрации, неподвижности, свободы от любых условностей, сокрытости для окужающего мира, да к тому же, поскольку проходит оно под одеялом, в царстве сладострастия и греховного безделья, имеет легкий привкус запретности. Возможно, именно память об этих ночных бдениях придает детективным романам Джона Диксона Карра, Майкла Иннеса или Энтони Гилберта – их я читал в юности, во время летнего отпуска, – некий эротический оттенок. Обычная фраза «взять книжку в постель» всегда казалась мне полной чувственного предвкушения.

Романист Йозеф Скворецки описывал свое детское чтение в коммунистической Чехословакии, «в обществе, где все было регламентировано жесткими правилами, неподчинение наказывалось в старом добром стиле, распространенном до появления доктора Спока. Одно из таких правил: свет в спальне нужно гасить ровно в девять часов. Мальчики должны были вставать в семь часов утра и спать по десять часов в сутки»[320]. Так чтение в постели становилось запретным. И вот, пишет Скворецки, после того как свет был погашен, «устроившись в постели, я с головой накрывался одеялом, выуживал из-под матраса электрический фонарик, а потом наслаждался: читал, читал, читал. В конце концов часто уже после полуночи я засыпал, изнемогая от приятной усталости».

Писательница Энни Диллард вспоминает, как книги ее американского детства уводили ее из маленького городка на Среднем Западе: «…я могла представить себе жизнь среди книг в любом другом месте… И мы разбегались по спальням, и лихорадочно читали, и любили огромные деревья за окнами, и ужасное лето, и ужасную зиму Среднего Запада»[321]. Чтение в постели одновременно открывает и закрывает для нас окружающий мир.

Надо сказать, это не такая уж древняя привычка. Греческая кровать, клин, представлявшая собой деревянный каркас на прямоугольных или вырезанных в форме лап животных ножках и украшенная прекрасной росписью, не особенно годилась для чтения. Во время собраний этими кроватями позволяли пользоваться только мужчинам и куртизанкам. У них было низкое изголовье, вообще не было изножья, матрасов и подушек, и предназначались они как для сна, так и просто для отдыха. В таком положении можно было читать свиток, держа один его конец левой рукой и раскручивая другой конец правой, одновременно опираясь на локоть. Эта довольно неуклюжая поза спустя короткое время становилась совсем неудобной и практически невыносимой.

У римлян были разные кровати (лекты) для разных целей, включая специальные кровати для чтения и письма. Формы этих кроватей не сильно различались: ножки вывернуты, сами кровати инкрустированы бронзой[322]. В полутьме спальни (древнеримская cubiculum обычно располагалась в самой отдаленной части дома) римская кровать зачастую служила не особенно удобной, но все же подходящей для чтения – при свете свечи, сделанной из пропитанной воском ткани, lucubrum, римляне читали и lucubrate[323] с относительным комфортом.

Тримальхиона, выскочку из «Сатирикона» Петрония, приносят в пиршественный зал «на малюсеньких подушечках» и укладывают на ложе, имеющее несколько назначений. Хвастаясь, что он не из тех, кто пренебрегает учением – у него две библиотеки, «одна греческая, другая латинская», – он предлагает написать несколько стихотворных строф, которые тут же и зачитывает собравшимся гостям. И пишет и читает Тримальхион, лежа на той же вычурной кровати.

В христианской Европе в начале XII века обычные кровати были очень простыми, чаще всего их просто бросали во время вынужденных переездов из-за войн или голода. Поскольку более вычурные кровати были только у богатых и книги тоже были едва ли не только у богатых, книги и роскошные ложа стали символами достатка. Эвстатий Буала, византийский аристократ XI века, упомянул в своем завещании Библию, несколько агиографических и исторических книг, сонник, экземпляр популярного в то время «Романа об Александре» и позолоченную кровать[324].

В кельях монахов были простые лежанки, на которых все же читать было удобнее, чем за столом, сидя на жесткой скамье. В иллюстрированном манускрипте XII века молодой бородатый монах сидит на своей лежанке, одетый в рясу, подложив под спину подушку и закутав ноги в серое одеяло. Полог, отделяющий его кровать от остальной части комнаты, поднят. На столике лежат три открытые книги, а еще три сложены у него в ногах; в руках монах держит двойную восковую табличку и стило. Он явно искал в постели убежища от холода; сапоги стоят на резной скамье, и, судя по его виду, он вполне счастлив.

В XIV веке книги перестали принадлежать исключительно аристократии и духовенству и перешли к буржуазии. Аристократия служила примером для новых обеспеченных слоев населения: раз читают аристократы, будут читать и буржуа (этому они научились, еще будучи торговцами); если аристократы спят на резных деревянных кроватях, занавешенных расшитыми пологами, так же будут поступать и они. Таким образом, роскошные ложа и книги стали признаком высокого социального положения. Спальня была теперь не просто комнатой, где буржуа спали или занимались любовью; она стала вместилищем накопленного добра, и в частности книг, которое по ночам можно было охранять, прямо лежа в кровати[325]. Помимо книг, немногие вещи были выставлены на всеобщее обозрение; бо́льшая часть хранилась в сундуках и ящиках, где им не грозили моль или ржавчина.

С XV по XVII век роскошная кровать стала главным выигрышем при отчуждении имущества[326]. Книги и кровати были дорогостоящей собственностью (как известно, Шекспир завещал «вторую из лучших своих кроватей» жене Анне Хэтэуэй), которой, в отличие от большинства прочих вещей, могли владеть отдельные члены семьи. В то время когда женщинам разрешалось иметь очень мало личных вещей, они владели книгами и передавали их дочерям чаще, чем сыновьям. Например, в 1432 году некая Джоанна Хилтон из Йоркшира завещала дочери «unum librum de Romanse incipientem cum Decem Preceptis Alembes[327]», «Роман о семи мудрецах» и «Роман о Розе»[328]. Исключением были дорогие молитвенники и иллюстрированные Библии, которые обычно переходили по наследству к старшему сыну[329].

В «Часослове Плейферов», французском иллюстрированном томе XV века, на одной из страниц представлено Рождество Девы Марии. Святая Анна, мать Марии, изображена с ребенком и повитухой. Святая Анна выглядит как благородная дама, возможно, чем-то похожая на герцогиню Чосера (в Средние века считалось, что семья святой Анны была довольно богатой). Святая Анна сидит в кровати с балдахином, драпированными красной тканью с золотым узором. Она полностью одета; на ней голубое платье с золотой вышивкой, голова и шея покрыты белым платком. (Лишь с XI по XV век люди спали обнаженными; в брачный контракт XIII века входил пункт о том, что «жена не должна спать в сорочке без соизволения супруга»[330].) Зеленые простыни – это цвет рождения, цвет победы весны над зимой – свисают с обеих сторон кровати. Белая простыня загнута поверх красного покрывала; на этой простыне на коленях у святой Анны лежит открытая книга. И несмотря на всю интимность, которую предполагает книжка (возможно, молитвенник), несмотря на защищающий балдахин, комната не кажется личной и уединенной. Повитуха выглядит вполне естественно; поневоле вспоминаются все прочие изображения рождения и смерти Марии: на них кровать окружена поздравляющими или соболезнующими – мужчинами, женщинами и детьми, на некоторых есть даже собака, которая пьет прямо из тазика в углу. Эту комнату – место рождения и скорой смерти – определенно обставляла не Анна.

В Европе в XVI и XVII веках спальни – как и все прочие комнаты в доме, были проходными, так что спальня не могла предоставить уединения и покоя, необходимых для такого занятия, как чтение. Недостаточно даже кровати под балдахином, с множеством личных вещей; кровать должна находиться в отдельной комнате. (У богатых китайцев XIV и XV веков было два типа кроватей, и каждая из них обеспечивала особое личное пространство: передвижная кан, служившая одновременно в качестве кровати, стола и стула – иногда она подогревалась с помощью труб, проходивших под ней; и отдельно стоящее сооружение, нечто вроде комнаты в комнате[331].)

К XVIII веку, хотя спальни еще не обрели нынешней неприкосновенности, люди оставались в постели, чтобы почитать. В Париже, по крайней мере, это происходило достаточно часто, чтобы святой Жан-Батист де ла Саль, французский филантроп и педагог, канонизированный в 1900 году, предупреждал свою паству, насколько опасно греховное безделье. «Совершенно некультурно и непристойно болтать, сплетничать или иными способами развлекаться в постели, – писал он в «Правилах этикета христианского общества», опубликованных в 1703 году. – Не подражайте тем, кто занимает себя в постели чтением и прочими делами; не задерживайтесь в постели, если вы не спите, и добродетель ваша от этого только выиграет»[332]. А Джонатан Свифт примерно в то же время иронически предлагал проветривать книги, которые читают в постели: «Открывая окна для проветривания, – советует он горничной, которая делает уборку в комнате хозяйки, – оставляй на подоконнике книги или еще какие-нибудь вещи, чтобы они тоже проветрились»[333]. В Новой Англии в середине XVIII века лампа Аргана, усовершенствованная Джефферсоном, специально предназначалась для тех, кто привык читать в постели. «Было замечено, что собрания за ужином, которые ранее освещались свечами, стали куда менее великолепными»[334], поскольку самые разговорчивые быстро уходили в свои комнаты читать.

Уединения в спальне и даже уединения в постели все еще было не так легко достичь. Даже в богатых семьях, где у всех были свои спальни и свои кровати, обычаи требовали проведения неких общих церемоний. Например, среди дам было принято «принимать» у себя в спальнях полностью одетыми, но лежа в постели, в окружении множества подушек; посетители сидели в узком проходе между кроватью и перегородкой. Антуан де Куртэн в своем «Новом трактате о вежливости, как принято во Франции среди честного народа» настоятельно рекомендовал «держать задернутыми прикроватные занавеси», чтобы соблюсти правила приличия, и отмечал, что «невежливо в присутствии тех, для кого человек не является господином, валяться в постели и вести беседу оттуда»[335]. В Версале ритуал пробуждения короля – знаменитый lever du Roi[336] – стал необычайно сложной процедурой, в которой все необходимые действия были отнесены к шести степеням доверия, причем среди прочих привилегий придворных была честь засучить или, наоборот, раскатать правый или левый рукав монарха и почитать королю.

Даже в XIX веке спальню все еще не считали личным пространством. Требуя уделять особое внимание «спальне, где человек проводит полжизни», госпожа Хавейс в главе «Дома для счастливых» своей знаменитой книги «Искусство ведения домашнего хозяйства», жаловалась, что «холостяки – ну почему не невесты? – иногда уродуют и загромождают спальню, где пространство драгоценно, кушетками, чиппендейловскими или старыми французскими умывальниками, пальмами в горшках и трехногими столиками, и комната приобретает такой вид, будто там сроду не спал никто кроме канарейки»[337].

«Нас прельщает, – писал Лейф Хант в 1891 году, – спальня средних слоев населения, из тех, которые были распространены около ста лет назад», и в этой спальне он хотел бы иметь «окна с сиденьями перед ними, выходящие на какое-нибудь зеленое место» или «две или три полки с книгами»[338].

Для Эдит Уортон, американской романистки-аристократки, спальня стала единственным убежищем от ритуалов XIX века, где она могла читать и писать, чувствуя себя при этом свободно. «Представьте себе ее кровать, – предлагала Синтия Озик, рассуждая об искусстве Уортон. – Она использовала доску для письма. Завтрак приносил ей Гросс, дворецкий, чуть ли не единственный, кто был допущен к священной тайне спальни. (Секретарь забирал готовый текст для перепечатывания прямо с пола.) Вне кровати она должна быть, в соответствии со своим воспитанием, подобающим образом одетой, то есть в корсете. В постели тело ее оставалось свободным, и это высвобождало ее перо»[339]. Она также могла читать что угодно; в ее личном пространстве ей не приходилось объяснять посетителям, почему она выбрала именно эту книгу и что она о ней думает. Это горизонтальное рабочее место имело для Уортон такое значение, что однажды в отеле «Эспланада» в Берлине она «чуть не закатила истерику из-за того, что кровать в номере стояла не так, как ей бы хотелось; она не успокоилась, пока кровать не передвинули к окну, и лишь после этого стала считать Берлин „бесподобным“»[340].

Разумеется, на Колетт общество давило гораздо меньше, чем на Уортон, однако и в ее жизнь оно постоянно вторгалось. В свое время Уортон получила возможность писать, по крайней мере, частично, – за счет своего высокого социального положения; Колетт считалась куда более «возмутительной, дерзкой, развращенной»[341], так что, когда она умерла в 1954 году, Католическая церковь отказала ей в погребении. Последние годы жизни Колетт провела в постели не только из-за болезни, но и из-за желания иметь пространство, предназначавшееся лично для нее. Здесь, в квартире на третьем этаже в Пале-Рояль, в radeau-lit (кровать-плот, как она ее окрестила), она спала, ела, принимала друзей и знакомых, разговаривала по телефону, писала и читала. Княгиня Полиньяк подарила ей стол, который можно было установить над кроватью, за ним она и работала. Облокотившись на подушки, как делала она еще ребенком в Сен-Совер-ан-Пуисайе – слева в окно видны симметричные сады Пале-Рояля, справа все ее сокровища: стеклянные безделушки, библиотека, кошки[342] – в своем, как она говорила «заносчивом уединении»[343], Колетт читала и перечитывала старые книги, которые любила больше всего.

На фотографии, снятой за год до смерти, в восьмидесятый день рождения, Колетт в постели, ее девичьи руки лежат на столе – на нем горы журналов, открыток и торт со свечами; пламя вздымается высоко, кажется, даже слишком высоко для простых свечей, как будто старая женщина участвует в каком-то древнем обряде, как будто перед ней охваченная огнем книга, разрывающая темноту, в которой так нуждался Пруст. Ее кровать при этом кажется таким личным, таким интимным местом, словно это отдельный мир, где нет ничего невозможного.

Метафоры чтения

Двадцать шестого марта 1892 года в городе Камден в штате Нью-Джерси, в доме, который он купил примерно за десять лет до этого, умер Уолт Уитмен. К этому времени он выглядел как ветхозаветный царь или, как писал Эдмунд Госсе, «здоровенный старый ангорский кот». На фотографии, снятой за несколько лет до его смерти фотографом из Филадельфии Томасом Икинсом, старик с роскошной белой гривой сидит у окна и задумчиво смотрит на мир снаружи, который, как он говорил своим читателям, представляет собой единственный комментарий к его стихам:

Если вы хотите понять меня, ступайте на гору или на берег моря,

Ближайший комар – комментарий ко мне,

и бегущие волны – ключ,

Молот, весло и ручная пила подтверждают мои слова[344].

Сам Уитмен предстает здесь перед читателем. В действительности даже два Уитмена: Уитмен из листьев травы, «Уолт Уитмен, космос, сын Манхэттена», родиной которого в то же время является весь мир («Я поселяюсь в Аделаиде… я в Мадриде… я на улицах Москвы»); и Уитмен, который родился на Лонг-Айленде, который любил читать приключенческие романы, любовниками которого были простые молодые люди из города, солдаты, водители автобусов. Оба они превратились в старика, который оставлял дверь открытой для посетителей, искавших «мудреца из Камдена», и оба предлагали читателю еще тридцатью годами раньше в издании «Листьев травы» 1860 года:

Нет, это не книга, Камерадо,

Тронь ее – и тронешь человека,

(Что, нынче ночь? Кругом никого? Мы одни?)

Со страниц я бросаюсь в объятия к тебе, хоть могила

и зовет меня назад[345].

Годы спустя в изданных «на смертном одре» столько раз пересматривавшихся и пополнявшихся «Листьях травы» мир уже не «подтверждал» слова поэта, но выступал первым голосом; ни сам Уитмен, ни его стихи уже не имели значения; главным действующим лицом был мир, являвшийся не более и не менее чем раскрытой книгой, которую любой из нас мог прочесть. В 1774 году Гете (Уитмен читал его и восхищался им) писал:

Смотри, Природа суть живая книга,

И ты поймешь ее, хоть это нелегко[346].

Тогда, в 1892-м, за несколько дней до смерти, Уитмен соглашался с ним:

Во всем, в горе, и в дереве, и в звезде – в каждом рождении

и в каждой жизни,

Часть всего – частица всего – значение за знамением,

Таинственный шифр неразгаданный ждет[347].

Впервые я прочел это в 1963 году в сомнительном испанском переводе. Однажды, когда я еще учился в школе, ко мне прибежал приятель, который мечтал стать поэтом (нам в то время как раз исполнилось пятнадцать), сжимая в руках найденную им книгу в голубой обложке – издание стихов Уолта Уитмена, напечатанных на грубой желтой бумаге в переводе человека, чью фамилию я забыл. Мой приятель был поклонником Эзры Паунда, и, поскольку читатели не питают никакого уважения к хронологии, с таким трудом создаваемой хорошо оплачиваемыми академиками, он счел стихи Уитмена плохим подражанием Паунду. Сам Паунд пытался исправить дело, предложив заключить «пакт» с Уитменом:

Это ты прорубал девственный лес,

А теперь время искусной резьбы.

Мы с тобой одного черенка и корня —

Пусть будет мир между нами[348].

Но моего друга это не убедило. Я согласился с его точкой зрения во имя дружбы, и лишь через несколько лет мне попался томик Уитмена на английском, из которого я узнал, что поэт предназначал свои стихи для меня:

В тебе, читатель, трепещет жизнь, гордость, любовь —

как и во мне,

Поэтому для тебя эти мои песни[349].

Я прочел биографию Уитмена, сперва в серии для юношества, где не было никаких упоминаний о его сексуальной ориентации, а сам Уитмен выглядел слащавым до приторности, а потом в книге «Уолт Уитмен» Джеффри Даттона, информативной, но местами слишком серьезной. Годы спустя благодаря биографии, написанной Филиппом Коллоу, я получил более четкое представление об этом человеке и сумел ответить на некоторые вопросы, которые задавал себе раньше: если Уитмен считал, что его читатель похож на него, каким он представлял его себе? И каким образом стал читателем сам Уитмен?

Уитмена научили читать в квакерской школе в Бруклине, по так называемому «ланкастерскому методу» (по фамилии английского квакера Джозефа Ланкастера). Один учитель с несколькими помощниками вел уроки в классе, где было около сотни учеников, по десять за каждым столом. Самые младшие сидели в полуподвале, на нижнем этаже – старшие девочки, выше – старшие мальчики. Один из учителей Уитмена говорил, что считал его «хорошим мальчиком, неуклюжим и немного медлительным, но в остальном ничем не примечательным». В дополнение к учебникам читал он и те книги, которые были у его отца, убежденного демократа, назвавшего своих трех сыновей в честь основателей Соединенных Штатов. Бо́льшую часть этих книг составляли политические трактаты Тома Пейна, социалиста Фрэнсиса Райта и французского философа XVIII века Константина-Франсуа, графа де Вольней, но были там и сборники стихов и несколько романов. Мать поэта была неграмотной, но, по словам Уитмена, «превосходная рассказчица», обладавшая «выдающимися способностями к подражанию». В отцовской библиотеке Уитмен выучил буквы; как они звучат, он узнал из рассказов матери.

В одиннадцать лет Уитмен покинул школу и поступил на службу к адвокату Джеймсу Б. Кларку. Сын Кларка, Эдвард, полюбил умного мальчика и купил ему абонемент в библиотеку. Сам Уитмен впоследствии говорил об этом так: «…это значительнейшее событие моей жизни вплоть до сего дня»[350]. Он взял в библиотеке и прочел «до последнего тома» «Сказки тысячи и одной ночи», а также романы Вальтера Скотта и Джеймса Фенимора Купера. Еще через несколько лет, после того как ему исполнилось шестнадцать, он раздобыл «крепкий тысячестраничный томик… стихов Вальтера Скотта» и был совершенно поглощен им. «Позже, время от времени, летом и осенью, я часто уезжал, иногда на целую неделю, за город или на побережье Лонг-Айленда – там, обдуваемый всеми ветрами, я прочел Ветхий и Новый Заветы и упивался (возможно, с куда большим успехом, чем я мог бы ожидать в любой библиотеке или вообще в помещении, ведь то, где именно ты читаешь, имеет огромное значение) Шекспиром, Оссианом, лучшими из доступных мне переводов Гомера, Эсхила, Софокла, древнегерманских Нибелунгов, стихами древних индийских поэтов и еще несколькими шедеврами, среди которых был, в частности, Данте. Читал я чаще всего, сидя на старом дереве»[351]. И дальше Уитмен пишет: «С тех самых пор я не перестаю удивляться, почему эти могучие мастера не подавили меня. Возможно, именно потому, что читал я их, как уже говорилось, на лоне Природы, под солнцем, в то время как вокруг расстилались дивные дали или катились морские волны». Место чтения, по его убеждению, важно не только потому, что обеспечивает физическое окружение для текста, но и потому, что оно, сливаясь с местом на странице, обеспечивает некое герменевтическое качество, испытывая читателя объяснением.

Уитмен недолго продержался в адвокатской конторе; еще до конца года он стал учеником печатника в газете «Лонг-Айленд Патриот» и учился работать с ручным прессом в тесном подвале под присмотром редактора и единственного автора газеты. Там Уитмен познакомился с «чудесными тайнами разных букв и их частей коробка больших „Е“, коробочка для пробелов… коробка „а“, коробка „И“ и все остальные» – орудия его труда.

С 1836 по 1838 год он работал сельским учителем в Норвиче, штат Нью-Йорк. Платили ему мало и нерегулярно, и, возможно, из-за того, что школьные инспекторы были недовольны шумом на его уроках, Уитмену пришлось за два года сменить восемь школ. Да и вряд ли начальство могло быть удовлетворено его работой, поскольку он говорил своим ученикам, к примеру:

Ты уже не будешь брать все явления мира из вторых

или третьих рук,

Ты перестанешь смотреть глазами давно умерших

или питаться книжными призраками[352].

Или еще:

И тот докажет, что он усвоил мой стиль борьбы,

кто убьет своего учителя насмерть[353].

Овладев искусством печатания и обучения чтению, Уитмен обнаружил, что может объединить то и другое, став редактором газеты: сначала он возглавил «Лонг-Айлендер» в Хантингтоне, штат Нью-Йорк, а позднее «Бруклин Дейли Игл». Именно там он начал разрабатывать свою идею о демократическом обществе как об обществе «свободных читателей», не запятнанном фанатизмом и политическими объединениями, которому создатели текстов – поэт, печатник, учитель, журналист – должны беззаветно служить. «Мы действительно страстно желаем поговорить о множестве вещей, – объяснял он в газетной передовице 1 июня 1846 года, – со всеми жителями Бруклина; и вовсе не желание заполучить ваши девять пенсов движет нами. Тут дело в какой-то странной симпатии (раньше вам не приходилось думать об этом), которую испытывает издатель газеты по отношению к своим читателям… Ежедневное наше воссоединение создает нечто вроде братства между издателями и читателями»[354].

Примерно в это же время Уитмен познакомился с творчеством Маргарет Фуллер. Она была исключительной личностью: первый профессиональный литературный критик Соединенных Штатов, первая женщина – иностранный корреспондент, яростная феминистка, автор страстной брошюры «Женщина в девятнадцатом столетии». Эмерсон считал, что «все искусство, все свежие идеи и все благородство в Новой Англии… казалось каким-то образом связанным с ней, и наоборот»[355]. Хоторн, с другой стороны, называл ее «великой обманщицей»[356], а Оскар Уайльд заметил, что Венера дала ей «все, кроме красоты», а Афина «все, кроме мудрости»[357]. Фуллер, хотя и считала, что книги не заменяют реального жизненного опыта, усматривала в них «медиума, способного увидеть все человечество, ядро, вокруг которого могут быть собраны все знания, весь опыт, все идеалистическое и практическое в нашей природе». Уитмен с энтузиазмом откликнулся на ее идеи. Он писал:

Не правда ли, душа моя, прекрасно

Проникнуть в смысл великих книг, впитать

Их глубину, игру воображенья понять,

Но разве не прекрасно

Услышать, как пленительная трель,

О пленница моя в тяжелой клетке,

Наполнит эту комнату пустую,

И воздух этой комнаты, и утро,

Что тянется так долго – разве это

Не столь же восхитительно, мой ангел[358]

Для Уитмена текст, автор, читатель и мир отражали друг друга в процессе чтения, в процессе, значение которого он расширял до тех пор, пока тот не стал определять все важнейшие виды человеческой деятельности, а с ними и саму Вселенную. И в этой связке читатель отражает писателя (он и я едины), мир эхом отзывается на книгу (книга Бога, книга Природы), книга становится существом из плоти и крови (собственных плоти и крови писателя, которые благодаря литературной замене одной ткани на другую становятся моими), мир – это книга, которую нужно прочесть (стихи писателя становятся моим прочтением мира). Всю жизнь Уитмен пытался понять и определить, что же такое чтение, которое одновременно и само по себе и метафора всех этих частей.

«Метафоры, – писал немецкий критик Ханс Блуменберг, – сегодня уже не рассматриваются как сфера, порождающая наши робкие теоретические заключения, как преддверие формирования идей, как особый инструмент внутри отдельных языков, которые еще не объединились, но скорее как аутентичный смысл соответствующего контекста»[359]. Сказать, что автор суть читатель или читатель суть автор, увидеть книгу как человеческое существо или человеческое существо как книгу, чтобы описать мир как текст или текст как мир, – вот пути искусства читателя.

Все это очень старые метафоры, корни которых лежат в древнем иудейско-христианском обществе. Немецкий критик Курциус в своей книге «Европейская литература и латинское Средневековье» в главе о символизме предполагает, что книжные метафоры впервые возникли в Древней Греции, но их сохранилось очень мало, поскольку в греческом обществе, как и в более позднем римском, книги не считались предметами повседневной необходимости. Иудейское, христианское и исламское общества развили сложную систему символических связей со своими священными книгами, которые были не символами Божьего Слова, но самим Божьим Словом. По Курциусу, «образы мира и природы как книг создали риторики Католической церкви, потом их подхватили философы-мистики раннего Средневековья, и в конце концов они стали общим местом».

По версии испанского мистика XVI века Луиса де Гранада, если мир – книга, то все в нем – буквы алфавита, которым эта книга написана. В «Introduction al símbolo de lafe» («Введение к Символу Веры») он спрашивал: «Что же они такое, все создания этого мира, столь прекрасные, столь совершенные, если не отдельные, богато изукрашенные буквы, так явственно показывающие нежность и мудрость своего создателя? <…> И мы также… помещенные тобой перед этой чудесной книгой Вселенной, чтобы с помощью твоих созданий, словно с помощью живых букв, прочесть совершенство нашего Создателя»[360].

«Перст Божий, – писал сэр Томас Браун, переиначивая метафору Луиса де Гранады, – оставил запись на всех трудах Его, но не графическую и состоящую из букв, но из их форм, их частей и значений, которые, объединившись, создают слово, их выражающее»[361]. Много веков спустя испано-американский философ Джордж Сантаяна добавил: «Есть книги, в которых сноски или примечания, оставленные читателями на полях, куда интереснее, чем сам текст. Мир – одна из таких книг»[362].

Наша задача, как говорил Уитмен, читать этот мир, поскольку эта колоссальная книга – единственный источник познания для нас, смертных. Ангелы, если верить святому Августину, не должны читать книгу мира, поскольку видят Самого Автора и получают Его Слово во всем величии. Обращаясь к Богу, Августин объясняет, что у ангелов «нет нужды смотреть в небеса или читать их, чтобы прочесть слово Твое. Ибо они уже видят лик Твой, и на нем, не тратя времени даром, читают они вечную волю Твою. Они читают ее, избирают ее и всей душой любят ее. Они уже читают, и тому, что они читают, никогда не будет конца – книга, которую нельзя закрыть, свиток, который нельзя свернуть. Ибо Ты – эта книга, а Ты вечен»[363].

Люди, созданные по образу и подобию Божьему, тоже книги. Акт прочтения служит здесь метафорой, помогающей нам понять хрупкую связь между нашей душой и телом, встречу, соприкосновение и расшифровку другого существа. Мы читаем выражения лиц, мы смотрим на жесты наших любимых, как в раскрытую книгу.

«Мой друг, как в книге, на твоем лице легко прочесть диковинные вещи»[364], – говорит леди Макбет своему супругу, а поэт XVII века Генри Кинг писал о своей жене, умершей молодой:

Навек ушла ты в мир иной,

Но мысль моя – всегда с тобой.

Ты – книга главная моя,

В тебя все вглядываюсь я,

Хоть слеп почти[365].

И Бенджамин Франклин, большой любитель книг, сочинил самому себе эпитафию (к сожалению, она не была помещена на его надгробии), в которой образ читателя книги отражен очень четко:

Здесь лежит тело

типографа Бенджамина Франклина,

как переплет старой книги,

лишенной своего содержания,

заглавия и позолоты,

в снедь червям;

но сочинение само не пропало,

оно, как он уповает, когда-нибудь

опять в свет покажется

в новом лучшем издании,

исправленное и украшенное

сочинителем.

Недостаточно сказать, что мы читаем мир, книгу или тело. Метафора чтения вызывает к жизни другие метафоры, требует объяснения в образах, которые лежат за пределами библиотеки читателя и в то же время внутри его тела, так что функция чтения ассоциируется с другими нашими телесными функциями. Чтение, как мы уже поняли, служит метафорическим средством передвижения, но, чтобы быть понятым, и само нуждается в метафорах. Писатели говорят: состряпать сюжетец, полусырая идея замысла, сцену нужно сдобрить перчиком, голому костяку фактов нужен гарнир, проза вышла вязкая, непропеченная; ломтик жизни, приправленный аллюзиями, в которые читатели с удовольствием вопьются зубами; мы, читатели, поглощаем книги, находим в них пищу для ума, проглатываем за один присест, говорим, что автор изрыгает текст, смакуем слова поэта, упиваемся стихами, садимся на диету из детективов. В эссе об искусстве обучения английский ученый XVI века Фрэнсис Бэкон подвел итог: «Некоторые книги смакуют, другие проглатывают, а третьи жуют и переваривают»[366].

По удивительной случайности мы знаем дату, когда была впервые записана эта любопытная метафора. 31 июля 593 года до н. э. у реки Ховар в земле Халдейской священнику Иезекиилю было огненное видение, в котором он увидел «подобие славы Господней». Он получил приказ говорить с сынами Израилевыми.

Открой уста твои и съешь, что Я дам тебе, – повелел ему голос.

И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток.

И Он развернул его передо мною, и вот, свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: плач, и стон, и горе[367].

Святой Иоанн, записывая свое апокалиптическое видение на Патмосе, получил то же откровение, что и Иезекииль. И когда он застыл от ужаса, с небес сошел ангел с раскрытой книгой, и громовой голос приказал ему не записывать то, чему он научился, но взять книгу из рук ангела.

И я пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед.

И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем.

И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих[368].

В конце концов, по мере того как чтение развивалось, гастрономическая метафора стала общим местом. Во времена Шекспира ее часто употребляли среди образованных людей, и сама королева Елизавета I описывала с ее помощью свое увлеченное чтение: «Много раз прогуливалась я по дивным полям Священного Писания, где собирала дивные зеленые травы изречений, ела их, читая, жевала их, обдумывая, и раскладывала по порядку у себя в памяти… и так куда менее страдала я от горестей моей несчастной жизни»[369]. К 1695 году метафора уже настолько внедрилась в язык, что Уильям Конгрив спародировал ее в начальной сцене книги «Любовь за любовь», заставив педантичного Валентина сказать своему слуге: «Читай книги и развивай свой вкус! Учись жить, как велит философия. Питай ум и умерщвляй плоть. Черпай пищу книг. Замкни уста и впитывай познания очами». «Да, страсть как разжиреешь на этом книгочействе!» – комментирует слуга[370].

Менее чем через столетие доктор Джонсон читал книги так же, как он вел себя за столом. Он читал, как говорил Босуэлл, «яростно, словно поглощая книги». По словам Босуэлла, во время ужина доктор Джонсон держал книгу на коленях, обернутую в салфетку, «будто бы желая иметь наготове новое развлечение, еще не окончив предыдущего; при этом он напоминал (да простит мне читатель мою улыбку) собаку, которая придерживает кость лапой, покуда грызет другую»[371].

Как бы то ни было, читатели сделали книги своими, и в конце концов читатель и книга стали единым целым. Мир – это книга, которую пожирает читатель, он является буквой в тексте мира; такова круговая метафора, отображающая цикличность чтения. Мы – это то, что мы читаем. По мнению Уитмена, процесс, который замыкает этот круг, не является чисто интеллектуальным; мы читаем поверхностно, захватывая лишь некоторые смыслы и факты, но в то же время исподволь, бессознательно, текст и читатель переплетаются, создавая новые уровни смыслов, и каждый раз, когда мы проглатываем текст, он что-то приобретает, в нем постоянно рождается нечто, чего мы еще не успели ухватить. Вот почему – и в это верил Уитмен, который множество раз переписывал и переиздавал свои стихи, чтение не может быть окончательным. В 1867 году он написал, пытаясь объяснить это:

Не закрывайте дверей предо мною, надменные библиотеки,

Ведь я приношу вам то, чего никогда не бывало

на ваших тесно уставленных полках,

то, что вам нужнее всего,

Ибо и я, и моя книга взросли из войны;

Слова моей книги – ничто, ее стремление – все,

Одинокая книга, с другими не связанная,

ее не постигнешь рассудком,

но то сокровенное, что не сказано в ней,

прорвется на каждой странице[372].

Власть читателя

Человек должен быть изобретателем, чтобы хорошо читать.

Ральф Уолдо Эмерсон.

Американский ученый, 1837

Начала

Летом 1989-го, за два года до начала войны в Заливе, я отправился в Ирак, чтобы увидеть развалины Вавилона и Вавилонской башни. Это было путешествие, о котором я давно мечтал. Вавилон, реконструированный между 1899 и 1917 годом немецким археологом Робертом Колдвеем, находится примерно в сорока милях к югу от Багдада. Огромный лабиринт стен цвета сливочного масла, который был некогда самым могущественным городом на земле, вокруг глиняного кургана, как сказано в путеводителе, – все, что осталось от башни, которую Господь проклял мультикультурализмом. Водитель такси, который привез меня туда, знал это место только благодаря тому, что оно находилось рядом с городком Хилла, где он пару раз навещал свою тетушку. Я взял с собой «пингвиновскую» антологию коротких рассказов и, вволю наглядевшись на то, что для меня, западного читателя, является отправной точной любой книги, сел в тени олеандровых зарослей и стал читать.

Стены, кусты олеандров, мощенные битумом дороги, открытые ворота, горы глины, развалины башен – часть загадки Вавилона в том, что посетитель видит не один, а множество городов, существовавших последовательно во времени, но одновременно в пространстве[373]. Это Вавилон аккадской эры – маленькая деревушка примерно 2350 года до н. э. Это Вавилон, где в один из дней II тысячелетия до н. э. впервые было прочитано сказание о Гильгамеше, одно из первых литературных произведений, упоминающих о Всемирном потопе. Это Вавилон правившего в XVIII веке до н. э. царя Хаммурапи, чей свод законов относится к самым ранним попыткам ввести единые правила поведения человека в обществе. Это Вавилон, уничтоженный ассирийцами в IX веке до н. э. Это возрожденный Вавилон Навуходоносора, который около 586 года до н. э. осадил Иерусалим, ограбил храм Соломона и увел в плен рыдавших на берегу реки иудеев. Это Вавилон сына или внука Навуходоносора (ученые сомневаются в степени родства), царя Валтасара, который первым увидел на стене надпись, сделанную рукой Бога. Это Вавилон, который Александр Великий намеревался сделать столицей своей империи, простиравшейся от Северной Индии до Египта и Греции; Вавилон, в котором завоеватель мира умер в возрасте тридцати трех лет в 323 году до н. э., сжимая в руках «Илиаду», – в те дни полководцы еще умели читать. Это Вавилон Великий, о котором говорил святой Иоанн, мать блудницам и мерзостям земным, Вавилон, заставивший все народы земли до дна испить чашу ярости Божьей. А еще это Вавилон моего водителя такси, местечко неподалеку от Хиллы, где живет его тетушка.

Здесь (или, по крайней мере, где-то неподалеку отсюда), как соглашаются все археологи, началась история книг. В середине IV тысячелетия до н. э., когда климат Ближнего Востока стал прохладнее, а воздух суше, земледельцы Южной Месопотамии покинули свои деревушки и стали селиться около более крупных центров, которые вскоре разрослись до размеров городов-государств[374]. Для сохранения редких участков плодородной земли они изобрели новую систему орошения и замысловатые архитектурные сооружения и создали исключительно сложное общество со своим сводом законов и правил торговли. В конце четвертого тысячелетия эти свежеиспеченные городские жители придумали искусство, которое навсегда изменило систему коммуникации между человеческими существами, – искусство письма.

По всей вероятности, письмо было изобретено торговцами, чтобы запомнить, сколько голов скота находится в собственности семьи или было переправлено в другое место. Записи служили как бы устройством для запоминания: картинка с двумя быками должна была напомнить читателю, что была произведена сделка с быками, их было такое-то количество, покупателя и продавца звали так-то. Так создавался документ, запись о совершении сделки.

Изобретатель тех первых табличек, должно быть, понял, какими преимуществами обладают эти куски глины по сравнению с ненадежной человеческой памятью: во-первых, на табличках можно было хранить бесконечное количество информации, тогда как способности мозга ограниченны; во-вторых, таблички не требуют присутствия запоминавшего информацию. Вдруг оказалось, что нечто неосязаемое – число, новость, мысль, приказ – можно узнать без физического присутствия пославшего; волшебным образом информация получила возможность перемещаться во времени и пространстве. С момента возникновения первой доисторической цивилизации человеческое общество пыталось научиться преодолевать беспредельность расстояний, окончательность смерти, разрушительность забвения. Одним-единственным простым действием – изображением фигурки на глиняной табличке, тот первый анонимный писатель одним ударом разрешил все эти, на первый взгляд, неразрешимые проблемы.

Но родилось не только письмо: в этот же самый момент возникло и еще кое-что. Поскольку цель того первого письма состояла в том, чтобы текст можно было распознать, иначе говоря, прочесть, – этот простой рисунок привел к появлению читателя – хотя эта роль на самом деле существовала задолго до его физического появления. В то время как первый писатель изобрел новое искусство, сделав насечки на куске глины, рождение другого искусства было уже неизбежным, поскольку без него значки на глине не имели бы никакого смысла. Писатель создавал послания и знаки, но требовался маг, который мог бы расшифровать эти послания и знаки, распознать их значение, дать им голос. Письмо нуждалось в читателе.

Изначальная связь между писателем и читателем рождает удивительный парадокс: создавая роль читателя, писатель подписывает себе смертный приговор, поскольку текст может считаться завершенным только после того, как писатель отступит, исчезнет. Покуда писатель остается поблизости, текст будет неполноценным. Существование текста начинается с того момента, как писатель отпускает текст на свободу. И с этого мгновения текст остается немым до тех пор, пока его не прочтет читатель. Активная жизнь текста начинается лишь после того, как значков на табличке касается опытный взгляд.

У этой непростой связи между писателем и читателем есть начало; она зародилась однажды вечером в далекой Месопотамии. Плодотворная, но анахроничная связь между первобытным творцом, который рождает в момент смерти, и посмертным творцом или, скорее, поколениями посмертных творцов, которые побуждают творение говорить и без которых любое письмо мертво. С самого начала чтение было апофеозом письма.

Люди быстро поняли, какие возможности дает письмо, и писец невероятно возвысился в месопотамском обществе. Абсолютно очевидно, что чтение имело для него не менее важное значение, но ни название его профессии, ни общественное восприятие его деятельности не признавало акта чтения и было сосредоточено на его способности записывать. Фактически для писца было безопаснее оставаться не тем, кто получает информацию (и следовательно, способен наделять ее смыслом), а тем, кто записывает ее ради общественного блага. Хотя писец мог быть глазами и языком полководца или даже царя, такого рода власть не следует выставлять напоказ. Возможно, именно поэтому символом Нисабы, месопотамской богини писцов, было стило, а не глиняная табличка.

Трудно переоценить значение роли писца в месопотамском обществе. Писцы были необходимы, чтобы отправлять сообщения, чтобы передавать новости, чтобы записывать царские приказы, чтобы хранить законы, чтобы отмечать астрономические данные, необходимые для ведения календаря, чтобы рассчитывать нужное количество солдат, рабочих, припасов или голов скота, чтобы следить за финансовыми сделками, чтобы записывать медицинские диагнозы и предписания, чтобы сопровождать военные экспедиции и вести военную хронику, чтобы собирать налоги, заключать контракты, сохранять священные религиозные тексты и развлекать народ чтением Гильгамеша. Ничто из этого не было бы возможным без писца. Он был рукой, глазами и голосом, благодаря которым осуществлялось общение между людьми. Вот почему месопотамские авторы обращались напрямую к писцу, зная, что никто, кроме него, не сможет передать их послание: «Моему господину скажи вот что: так говорит Такой-то, ваш слуга»[375]. «Скажи» относится ко второму лицу, к «тебе», к древнему предку «дорогого читателя» более поздней литературы. Каждый из нас, читая эту строчку, сейчас, спустя много веков, становится этим «ты».

В первой половине II тысячелетия до н. э. жрецы храма Шамаш в Сиппаре, в Южной Месопотамии, воздвигли монумент, все двенадцать граней которого были покрыты письменами, описывающими обновление храма и увеличение дохода царской казны. Но вместо того чтобы датировать записи своим собственным временем, эти первобытные политики датировали их временем правления царя Маништушу из Аккада (приблизительно 2276–2261 годы до н. э.), таким образом искусственно состарив финансовые притязания храма. Надпись заканчивается следующим заверением: «Это не ложь, это точно правда!»[376] Как вскоре обнаружил писец, благодаря своему искусству он обрел способность менять историю.

Учитывая, какая власть была сосредоточена в руках месопотамских писцов, они быстро сформировали слой аристократической элиты. (Много лет спустя, в XVII и XVIII веках уже христианской эры, писцы Ирландии все еще находились на особом положении: штраф за убийство ирландского писца соответствовал штрафу за убийство епископа[377].) Лишь некоторые граждане Вавилона могли стать писцами, и благодаря своей функции они существенно возвышались над другими членами общества. Текстовые книги (школьные таблички) были обнаружены в самых богатых домах Ура, из чего мы можем заключить, что чтение и письмо считались занятиями аристократии. Тех, кого избирали писцами, учили начиная с очень раннего возраста в частной школе э-дубба, или «доме табличек». Хотя в комнате, уставленной глиняными скамейками, которую археологи обнаружили во дворце царя Цимри-Лима из Мари[378], глиняные таблички обнаружены не были, считается, что именно так выглядели школы писцов.

Владельцу школы, главе уммии, помогал адда э-дубба — «отец дома табличек», и угала – служитель. Преподавали в школе несколько предметов; например, глава одной из школ, по имени Игмил-Син[379], обучал своих учеников письму, религии, истории и математике. Дисциплину должны были поддерживать старшие ученики, выполнявшие функцию сегодняшних префектов. Для писцов было важно хорошо учиться, и существуют свидетельства того, что некоторые отцы подкупали учителей, чтобы их сыновьям выставляли хорошие оценки.

После изучения таких практических умений, как формирование глиняных табличек и владение стилом, ученики учились рисовать и распознавать самые простые значки. Ко II тысячелетию до н. э. в Месопотамии перешли от пиктографического письма – более или менее точных изображений предметов, обозначаемых словом, – к клинописи – значкам в форме клиньев, обозначающим звуки, а не предметы. Изначальные пиктограммы (которых было более двух тысяч, поскольку для каждого объекта требовался свой, особый значок) превратились в абстрактные значки, обозначавшие уже не только объекты, но и связанные с ними понятия; для разных слов и слогов, произносившихся одинаково, использовались одни и те же значки. Вспомогательные значки – фонетические или грамматические – облегчали понимание текста и позволяли передавать различные оттенки и нюансы смысла. За короткое время сформировалась система, позволявшая писцам создавать сложные литературные произведения: научные книги, юмористические рассказы, любовные стихи[380]. Клинописью последовательно пользовались в Шумере, Аккаде и Ассирии для записи текстов на пятнадцати разных языках на территории, которую сегодня занимают Ирак, Западный Иран и Сирия. Сегодня мы не можем читать пиктографические таблички как язык, потому что не знаем фонетического значения значков; мы можем лишь распознать в них овцу или козу. Но лингвистам удалось предположительно реконструировать звучание шумерских и аккадских клинописных текстов, так что мы можем приблизительно представить себе, как произносились звуки, записанные тысячи лет назад.

Обучение чтению и письму начинали обычно с составления из значков собственного имени. Сохранилось множество табличек с этими первыми неуклюжими попытками, со значками, сделанными нетвердой рукой. Ученик должен был научиться писать так, чтобы написанное можно было прочесть. Например, аккадское слово «ана», предлог «к», нужно было писать «а-на», а не «ана» или «ан-а», чтобы ученик правильно ставил ударение[381].

После того как этот этап обучения был пройден, ученику выдавали круглую глиняную табличку, на которой учитель писал короткое предложение, поговорку или список существительных. Ученик должен был запомнить, как выглядит надпись, потом перевернуть табличку и попытаться ее воспроизвести. Для этого ему нужно было в уме перенести слова с одной стороны таблички на другую, и, таким образом, он впервые становился передаточным звеном: был читателем, глядя на запись учителя, и становился писателем, записывая прочитанное. В этом вся суть функции писца: копировать текст, комментировать его, переводить, перерабатывать.

Я говорю о месопотамских писцах в мужском роде, потому что это почти всегда были мужчины. Чтение и письмо в патриархальном обществе принадлежали власть имущим. Но были и исключения. Первым не анонимным автором в истории была женщина, принцесса Энхедуанна, родившаяся приблизительно в 2300 году до н. э., дочь аккадского царя Саргона I, верховная жрица богини луны Нанны. Она написала несколько песен, посвященных Инанне, богине любви и войны[382]. Энхедуанна подписывала таблички своим именем. Такова была обычная практика в Месопотамии, и бо́льшую часть того, что нам известно о писцах, мы знаем из этих подписей – колофонов, где указывалось имя писца, дата и название города, где писец находился. Это позволяло читателю дать тексту свой особый голос – в случае с гимнами Инанне голос Энхедуанны, – идентифицировать «я» в тексте с каким-то конкретным человеком. Таким образом, создавался некий вымышленный персонаж, «автор». Этот прием, изобретенный на заре существования литературы, все еще жив и сейчас, более четырех тысяч лет спустя.

Писцы, разумеется, понимали, какую неограниченную власть дает им в руки способность к чтению, и ревниво оберегали свою монополию. Большинство месопотамских писцов заканчивали свои тексты следующим колофоном: «Пусть мудрец наставляет мудреца в том, чего глупец не увидит»[383]. В Египте времен XIX династии, приблизительно в 1300 году до н. э., один из писцов написал такой панегирик своему ремеслу:

Стань писцом, заключи это в своем сердце,

Чтобы имя твое стало таким же.

Книга лучше расписного надгробья

И прочной стены.

Написанное в книге возводит дома и пирамиды в сердцах тех,

Кто повторяет имена писцов,

Чтобы на устах была истина.

Человек угасает, тело его становится прахом,

Все близкие его исчезают с земли,

Но писания заставляют вспоминать его

Устами тех, кто передает это в уста других[384].

Писатель может создавать тексты бесчисленным количеством способов, выбирая из общего запаса слов те, что наилучшим образом смогут выразить его мысль. Но получающий текст читатель не привязан ни к одной интерпретации. Хотя мы знаем, что множество значений текста не бесконечно – они ограничены правилами грамматики и оковами здравого смысла, – оно диктуется не только самим текстом. В любом записанном тексте, как считает французский критик Жак Деррида, «знаку принадлежит право быть читаемым, даже если момент его производства невосстановимо утрачен и даже если я не знаю, что так называемый автор-скриптор хотел сказать сознательно и интенционально в момент, когда он это писал, то есть право на необходимое ответвление»[385]. По этой причине автор (писатель или писец), который хочет сохранить некое значение текста, должен в то же время быть читателем. Вот тайная привилегия, которую пожаловал сам себе месопотамский писец и которую я узурпировал, изучая обломки, некогда составлявшие его библиотеку.

В своем знаменитом эссе Ролан Барт определил разницу между écrivain и écrivant: первый выполняет функцию, второй действие; для écrivain писать – непереходный глагол; для écrivant глагол всегда ведет к цели – наставление, свидетельствование, объяснение, обучение[386]. Возможно, та же разница между двумя ролями чтения: для читателя, который наслаждается текстом ради самого процесса чтения, не имея других мотивов (например для развлечения, поскольку мысли о предстоящем удовольствии оказывают влияние на сам процесс), и для читателя, имеющего скрытый мотив (обучение, критика и другое), для которого текст лишь средство достижения другой цели. Первый вид деятельности ограничен временными рамками, которые устанавливает сам текст; второй существует в границах, установленных читателем для его главной задачи. Судя по всему, именно это Блаженный Августин считал различием, созданным самим Богом.

То, что говорит Писание Мое, говорю Я, – такие слова Бога услышал Августин. – Только оно говорит во времени, слово же Мое времени не подвластно, ибо оно пребывает со Мной одинаково вечно. То, что вы видите Духом Моим, – Я вижу; то, что вы говорите Духом Моим, – Я говорю. Но вы видите во времени, а Я вижу не во времени, и точно так же вы говорите во времени, а Я говорю не во времени[387].

Как было известно писцу и как вскоре выяснило общество, такое поразительное изобретение, как печатное слово со всеми его посланиями, законами, списками и литературой, зависело от способности писца сохранить его, то есть прочесть. Если эта способность будет утрачена, текст снова превратится в набор бессмысленных значков. Древние жители Месопотамии считали птиц священными животными, поскольку их следы на мокром песке напоминали клинопись, и воображали, что смогли бы понять мысли богов, если бы научились читать эти знаки. Целые поколения ученых пытались научиться читать надписи, код которых был утрачен: шумерские, аккадские, минойские, ацтекские, майя…

Иногда им удавалось добиться успеха. Иногда нет, как в случае с письменностью этрусков, которую до сих пор расшифровать не удалось. Ричард Уилбур описал трагедию, которая происходит с цивилизацией, утратившей своих читателей:

Спите спокойно, далекие братья мои,

Вы с молоком материнским навеки впитали

Скрытый веками язык материнской любви,

Тот, на котором давно говорить перестали.

И перед ним в неоплаченном, вечном долгу

Делали всё, чтоб на нем для потомков оставить

Строчку стихов, как цепочку следов на снегу,

Не беспокоясь о том, что он может растаять[388].

Упорядочивание вселенной

Египетская Александрия была основана Александром Великим в 331 году до н. э. Квинт Курций Руф, римский историк, живший во времена правления Клавдия и писавший об этом событии спустя четыре века в своей «Истории Александра», отмечал, что город был основан сразу после того, как Александр посетил святилище египетского бога Амона «Скрытого», где жрец обратился к Александру как к «сыну Юпитера». И в этом вновь обретенном состоянии благодати Александр выбрал для нового города полоску земли между озером Мареотида и морем и приказал своим подданным переселяться из соседних городов в новую столицу. «Есть предание, что, когда царь, по македонскому обычаю, ячменем обозначил черту будущих стен города, налетели птицы и поклевали ячмень: многими это было истолковано как дурное предзнаменование, но прорицатели разъяснили, что этот город всегда будет убежищем многим чужеземцам и будет снабжать много земель продовольствием»[389].

И действительно, люди из разных стран потянулись в новую столицу, но все же не эта иммиграция сделала Александрию столь знаменитой. К моменту смерти Александра в 323 году до н. э. в городе образовалось то, что сегодня мы бы назвали «мультикультурным обществом», поделенным на politeumata – национальные общины под управлением династии Птолемеев. Из этих национальных общин наиболее влиятельными, помимо египтян, были греки, для которых письменность была символом мудрости и власти. «Те, кто умеет читать, видят как следует», – писал аттический поэт Менандр в IV веке до н. э.[390]

Хотя египтяне традиционно вели административное производство в письменной форме, скорее всего, именно влияние греков, считавших, что все события, происходящие в обществе, должны точно и систематически записываться, превратило Александрию в крайне бюрократизированное государство. В середине III века до н. э. поток документации был огромен. Квитанции, сметы, декларации и разрешения выдавались в письменном виде. Сохранились документы практически обо всех видах деятельности, какими бы незначительными они ни были: о содержании свиней, о продаже пива, о торговле жареной чечевицей, о содержании бани, о работе художников[391]. Из документа, датируемого 258–257 годами до н. э., видно, что канцелярия министра финансов Аполлония использовала 434 свитка папируса за тридцать три дня[392]. Страсть к бумагам вовсе не равнозначна любви к книгам, но, без сомнения, знакомство с печатным словом приобщило жителей Александрии к чтению.

Александрия просто обречена была стать городом книг, если принять во внимание вкусы ее основателя. Отец Александра, Филипп Македонский, нанял Аристотеля вкачестве учителя для своего сына, и в результате Александр стал «величайшим любителем всех видов учения и чтения»[393] – фактически он был таким страстным читателем, что его редко видели без книги. Однажды, путешествуя по Передней Азии и «стосковавшись без книг», он приказал одному из своих военачальников прислать ему несколько штук; спустя должное время он получил «Историю» Филиста, несколько пьес Еврипида, Софокла и Эсхила, а также стихи Телеста и Филоксена[394].

Возможно, это Деметрий Фалерский, ученый из Афин, составитель басен Эзопа, критик Гомера и ученик знаменитого Теофраста (который, в свою очередь, был учеником и другом Аристотеля), предложил наследнику Александра Птолемею I основать библиотеку, которой суждено было принести Александрии славу – такую славу, что даже спустя 150 лет после уничтожения библиотеки Афиней из Навкратиса считал излишним описывать ее своим читателям. «Что же касается количества книг, устройства библиотеки и собраний в Зале муз, зачем я буду описывать все это, если нет человека, который бы этого не знал?»[395] И очень жаль, что он так считал, потому что мы до сих пор не знаем точно, где именно находилась библиотека, сколько книг в ней было, по каким принципам она была составлена и кто именно ответствен за ее уничтожение.

Греческий географ Страбон, писавший в конце I века до н. э., довольно подробно описывал Александрию и ее музеи, но при этом даже не упомянул о библиотеке. По мнению итальянского историка Лучано Канфоры, «Страбон не упомянул о библиотеке просто потому, что она представляла собой не отдельное помещение или здание[396], а скорее пространство, прилегающее к колоннаде и главному залу музея. Канфора предполагает, что bibliothekai, или книжные полки, находились в нишах вдоль широкого прохода. «Каждая из этих ниш, – отмечает Канфора, – очевидно, была посвящена определенному классу авторов и снабжена соответствующей вывеской». Это пространство постоянно расширялось, и в конце концов в библиотеке скопилось, по некоторым данным, около полумиллиона свитков, плюс еще сорок тысяч, хранившихся в другом здании, примыкающем к храму Сераписа, в старом египетском квартале Ракотис. Если учесть, что до изобретения печатного пресса папская библиотека в Авиньоне была единственной на христианском Западе, обладавшая более чем двумя тысячами томов[397], можно лучше представить себе, какое огромное значение имело александрийское собрание.

Книги скапливались в Александрии в таких количествах, поскольку главным назначением библиотеки был сбор всех знаний человечества. Для Аристотеля собирание книг было частью труда ученого, необходимого «для памятливости». Библиотека города, основанного его учеником, была попросту более крупным образцом того же: она представляла собой память мира. По словам Страбона, коллекция книг Аристотеля перешла к Теофрасту, а от него к его родственнику и ученику Нелею из Скепсиса, и уже Нелей (хотя его великодушие ныне ставится под сомнение)[398] наконец передал ее Птолемею II, который отдал собрание Александрийской библиотеке. Во время правления Птолемея III ни один человек не мог прочесть все книги библиотеки. По царскому указу все корабли, заходившие в порты Александрии, должны были сдавать все книги, находящиеся на борту; эти книги копировали, после чего оригиналы (иногда копии) возвращали владельцам, а копии (иногда и оригиналы) оставались в библиотеке. Тексты великих греческих драматургов, хранившиеся в Афинах, достались Птолемею благодаря посредничеству послов и были переписаны с великой тщательностью. Не все книги, попадавшие в библиотеку, были подлинными; зная о страсти Птолемея к классикам, мошенники продали ему апокрифические трактаты Аристотеля, лишь столетия спустя ученым удалось доказать, что это фальшивка. Иногда фальшивки изготавливали и сами ученые. Под именем современника Фукидида ученый Кратипп написал крайне претенциозную книгу, озаглавленную «Все, о чем умолчал Фукидид», содержавшую множество анахронизмов: там, например, цитировался автор, который жил через 400 лет после смерти Фукидида.

Накопление знаний не есть знание. Галльский поэт Децим Маги Авсоний несколько столетий спустя насмешливо говорил об этом в своих «Опускулах»:

Ты покупаешь книги и заполняешь полки,

О, поклонник муз.

Сделало ли это тебя ученым?

Если купишь ты сегодня струнные инструменты, плектру и лиру:

Неужели назавтра царство музыки станет твоим?[399]

Совершенно необходим был какой-то метод использования этого книжного богатства – метод, позволяющий любому читателю найти необходимую ему книгу. У Аристотеля, без сомнения, была какая-то система, благодаря которой он доставал книги из своей библиотеки (система, о которой, как это ни печально, мы ничего не знаем). Но в Александрийской библиотеке было столько книг, что ни один читатель не мог бы найти нужную, разве только если бы ему невероятно повезло. Решение – а с ним и новые проблемы – нашел новый библиотекарь, ученый и сочинитель эпиграмм Каллимах Киренский.

Каллимах родился в Северной Африке в начале III века до н. э. и почти всю свою жизнь прожил в Александрии, сначала преподавал в школе, потом работал в библиотеке. Он был удивительно плодовитым писателем, критиком, поэтом и энциклопедистом. Каллимах начал (или продолжил) спор, который не завершен до наших дней: он считал, что литература должна быть лаконичной и ничем не приукрашенной, и насмехался над теми, кто писал в стиле древних, называя их старомодными болтунами. Его враги в ответ говорили, что он просто не способен написать длинное стихотворение, а его короткие стихи сухи, как дорожная пыль. (Столетия спустя именно по этому поводу схлестывались модернисты с древними, романтики с классиками и великие американские романисты с минималистами.) Отпетым врагом Каллимаха был его начальник – главный библиотекарь Аполлоний Родосский, чья поэма «Путешествие Арго» состояла из шести тысяч строк и была настоящей квинтэссенцией всего, с чем боролся Каллимах. («Большая книга – большое зло», – кратко резюмировал он.) Современный читатель не признал правоту ни того ни другого: «Путешествие Арго» все еще помнят (хотя и не питают к нему особой любви); образчики искусства Каллимаха дожили до наших дней в переводах Катулла («Волосы Береники» были использованы Поупом для «Похищения локона») и в обработанной Уильямом Кори элегической эпиграмме на смерть друга Каллимаха Гераклита Галикарнасского, которая начинается словами «Они сказали мне, Гераклит, они сказали, что тебя уж нет».

Под бдительным присмотром Аполлония Каллимах (нам не известно, стал ли он в результате главным библиотекарем) начал титанический труд по каталогизированию библиотеки. Каталогизирование – древняя профессия; образцы такого «упорядочивания вселенной» (как называли каталоги шумеры) встречаются среди самых древних библиотек. Например, каталог египетского «Дома книг», датируемый приблизительно XX веком до н. э. и найденный на раскопках в Эдфу, начинается перечислением нескольких других каталогов: «Книга Того, Что Находится в Храме; Книга Земель; Список Всех Надписей на Деревянных Табличках; Книга Положений Солнца и Луны, Книга Мест и Того, Что в Них Находится» и т. д.[400]

Система, которую Каллимах выбрал для Александрийской библиотеки, базировалась в первую очередь не просто на перечислении собственности библиотеки, а на чисто субъективной оценке мира. Все классификации случайны. Но та, которую предложил Каллимах, была немного более упорядоченной, потому что базировалась на системе взглядов, принятой среди ученых и интеллектуалов того времени, унаследовавших мировоззрение древних греков. Каллимах поделил библиотеку на полки, или столы (pinakoi), а также на восемь разделов: драма, ораторское искусство, лирическая поэзия, законы, медицина, история, философия и разное. Более длинные книги он поделил на несколько частей, распорядившись скопировать их на несколько более коротких свитков, которые было удобнее читать.

Каллимаху не суждено было довести до конца это великое дело, его завершали уже другие библиотекари. Полный pinakoi, официальное название которого было «Таблицы Великих в Каждой Фазе Культуры и Их Труды», в конце концов разросся до 120 свитков[401]. Каллимаху мы обязаны также приемом, который сегодня стал общим местом: обычаем расставлять книги в алфавитном порядке. До этого времени лишь в нескольких греческих источниках встречались списки имен, расставленных в алфавитном порядке[402] (некоторые из этих источников датируются II веком до н. э.). По словам французского критика Кристиана Жакоба, библиотека Каллимаха была первым образцом «утопии критицизма, где тексты можно сравнивать, положив их рядом в раскрытом виде»[403]. Благодаря Каллимаху библиотека стала организованным пространством для чтения.

Все библиотеки, которые я знаю – отражения той, древней. Темная Biblioteca del Maestro (Библиотека учителя) в Буэнос-Айресе, где из окна я видел палисандровые деревья, засыпающие улицу синими цветами; изысканная Хантингтонская библиотека в Пасадене, штат Калифорния, окруженная регулярными садами, словно итальянская вилла; почтенная Британская библиотека, где я сидел (по крайней мере, так мне говорили) в том же самом кресле, в котором сидел Карл Маркс, когда писал «Капитал»; состоящая из трех книжных полок библиотека в городке Джанет, в алжирской Сахаре, где среди книг на арабском я обнаружил неизвестно как затесавшийся туда томик «Кандида» Вольтера на французском; Национальная библиотека в Париже, где раздел, выделенный для эротической литературы, называется «Ад»; прекрасная Публичная библиотека в Торонто, где посетитель, читая, может наблюдать, как снег падает на наклонные стекла окон, – все они так или иначе копируют систему Каллимаха.

Александрийская библиотека и ее каталоги стали образцом для библиотек императорского Рима, потом византийского Востока и для христианской Европы. В своем трактате «О христианском учении», написанном вскоре после его обращения в 387 году, Блаженный Августин, все еще находившийся под влиянием неоплатонизма, соглашался с тем, что некоторые труды греческих и римских классиков вполне совместимы с христианством, поскольку такие авторы, как Аристотель или Вергилий, «незаконно овладели истиной» (то, что Плотин называл «духом», а Христос «Словом», или логосом)[404]. В том же слегка эклектичном духе самая первая из известных нам библиотек Римской церкви, основанная в 380 году папой Дамасом I в церкви Сан-Лоренцо, содержала не только истинно христианские книги, как Библия, комментарии к ней и труды некоторых греческих апологетов, но и некоторые работы греческих и римских классиков. (Правда, надо сказать, что некая дискриминация по отношению к классикам все же имела место: в середине V века, описывая библиотеку своего друга, Аполлинарий Сидоний жаловался, что языческие авторы отделены от христианских – труды язычников стояли рядом с местами мужчин, труды христиан – рядом с местами дам[405].)

Как же каталогизировались эти библиотеки? Хранители первых христианских библиотек составляли списки книг, в которых в первых строках были Библии, потом комментарии к ним, далее труды отцов Церкви (святой Августин первый среди них), философия, юриспруденция и грамматика. Иногда в конце перечислялись книги по медицине. Поскольку многие книги формально не имели заглавия, их обозначали первыми словами текста или давали описательное название. Иногда книги расставляли по алфавиту. Например, в X веке Великий визирь Персии Абдул Кассем Исмаил, будучи не в силах расстаться со своим собранием из 117 000 томов на время путешествия, распорядился нагрузить книги на караван верблюдов, обученных следовать в алфавитном порядке[406].

Возможно, самым ранним образцом предметного каталога в средневековой Европе является библиотека собора в Ле-Пюи XI века, но долгое время такой тип каталогизирования не являлся нормой. Во многих случаях книги разделяли по практическим соображениям. В Кентербери в начале XIII века книги в библиотеке архиепископа расставлялись в зависимости от того, какие факультеты в них чаще всего нуждались. В 1120 году Гуго Сен-Викторский предложил систему каталогизации, при которой каждой книге давалось краткое описание (нечто вроде современного резюме), после чего ее относили к одной из трех категорий, соответствующих разделению гуманитарных наук на теоретические, практические и механические.

В 1250 году Ришар де Фурниваль, чьи теории о чтении и памяти я уже описывал ранее, придумал систему каталогизации, в которой библиотека была уподоблена саду. Этот сад, где «сограждане могли собираться и поглощать плоды познания», он поделил на три клумбы – соответственно философия, «науки» и теология, причем каждая клумба состояла из нескольких меньших участков, или areolae, к каждому из которых прилагался список его содержимого, или tabula (как pinakoi Каллимаха)[407]. Клумба философии, к примеру, была поделена на три areolae:

«Доходные науки» на второй клумбе делились только на две areolae, медицина и юриспруденция. Третья клумба была выделена для теологии.

Внутри areolae каждой tabula было присвоено определенное число букв, равное числу входящих в нее книг, так что у каждой книги была своя буква, которую можно было поместить на обложке. Чтобы не запутаться в книгах, помеченных одинаковыми буквами, Фурниваль использовал буквы разного цвета и вида: например, одна книга из раздела грамматики была помечена заглавной розовой «А», а другая лиловой строчной «а».

Несмотря на то что библиотека Фурниваля была поделена на три «клумбы», tabulae назначались для подкатегорий не по степени важности, а в зависимости от того, сколько томов у него было по данной теме. Диалектике, к примеру, был отведен целый список, потому что в его библиотеке было более десятка книг, посвященных этому предмету; геометрия и арифметика, по каждой из которых у него было всего шесть книг, умещались в одном списке[408].

Сад Фурниваля, по крайней мере частично, был создан по принципам средневековой системы образования, в которую входило семь курсов: грамматика, риторика, логика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Считалось, что такой набор предметов, разработанный в начале V века Марцианом Капеллой, воплощает в себе все грани человеческой мудрости[409].

Примерно за сто лет до того, как Фурниваль предложил свою систему, другие любители книг, такие как отец церковного права Грациан и теолог Петр Ломбард, предлагали ввести новую классификацию человеческих знаний, базируясь на переоценке трудов Аристотеля, чья универсальная система иерархии всего сущего показалась им крайне привлекательной. Много лет их предложения не находили отклика. Но к середине XIII века огромное количество работ Аристотеля хлынуло в Европу (это были переводы на латынь с арабского, сделанные такими образованными людьми, как Михаил Шотландец и Герман Немецкий), и ученым пришлось пересмотреть разделение, которое Фурниваль находил таким естественным. Начиная с 1251 года Парижский университет официально включил труды Аристотеля в учебный курс[410]. Как некогда это делали библиотекари Александрии, библиотекари Европы разыскивали Аристотеля. Они обнаружили, что его труды были тщательно отредактированы и прокомментированы мусульманскими учеными, такими как Аверроэс и Авиценна, его главные западный и восточный толкователи.

Аристотель пришел к арабам благодаря сну. Однажды ночью в начале X века калифу аль-Маммуну, сыну полулегендарного Гаруна аль-Рашида, приснился разговор. Собеседником калифа был бледный голубоглазый человек с широким лбом и нахмуренными бровями, сидевший на троне. Этим человеком (калиф узнал его с той уверенностью, которая дается нам только во сне) был Аристотель, и тайные слова, сказанные между ними, побудили калифа приказать ученым Багдадской академии начиная с этой самой ночи направить все свои усилия на перевод греческого философа[411].

Но не только в Багдаде собирали сочинения Аристотеля и других греческих классиков. В Каире в библиотеке Фатимидов до суннитских чисток 1175 года находилось более 1,1 миллиона томов, относившихся к этому разряду[412]. (Крестоносцы с некоторым преувеличением, вызванным, очевидно, потрясением и завистью, сообщали, что неверные хранили у себя более трех миллионов книг.) Построенная по образцу Александрийской библиотеки библиотека Фатимидов состояла из мусея, архива и лаборатории. Христианские ученые специально приезжали на юг, чтобы воспользоваться ее бесценными ресурсами. В исламской Испании тоже было множество прекрасных библиотек; в Андалусии их было больше семидесяти, и в одной из них – библиотеке халифата Кордовы – в годы правления аль-Хакама (961–976) хранилось около 400 000 томов[413].

Роджер Бэкон, писавший в начале XIII века, критиковал новые системы каталогизации, основанные на переводах с арабского, поскольку, по его мнению, тексты Аристотеля при переводе на арабский подверглись сильному влиянию исламской культуры. Бэкон, ученый-экспериментатор, изучавший в Париже математику, алхимию и астрономию, был первым европейцем, подробно описавшим процесс изготовления пороха (который все равно не использовался в военных целях до следующего века) и предположившим, что когда-нибудь благодаря солнечной энергии появятся корабли без гребцов, экипажи без лошадей и машины, способные летать. Он обвинял таких ученых, как Альберт Великий и святой Фома Аквинский, в том, что они притворяются, будто читали Аристотеля, хотя ничего не смыслят в греческом, и, признавая, что от арабских комментаторов можно «кое-чему» научиться (в частности, он восхищался Авиценной и, как мы уже знаем, усердно изучал труды аль-Хайсама), все же полагал, что необходимо читать оригинальный текст, чтобы составить собственное мнение о нем.

Во времена Бэкона семь гуманитарных наук аллегорически находились под защитой Девы Марии, как изображено на тимпане над западным порталом Шартрского собора. Чтобы достичь этого теологического превращения, истинный ученый, согласно Бэкону, должен досконально изучить естественные науки и языки; для этого необходимо было знать математику и грамматику. В системе каталогизации знаний, предложенной Бэконом (которую он собирался изложить в огромном, энциклопедическом и так и не завершенном «Opus principale»), познание природы было подкатегорией познания Бога. Движимый этим убеждением, Бэкон много лет боролся за введение естественных наук в программу университетов, но в 1268 году смерть папы Климента IV, который симпатизировал его идеям, положила конец этому плану. Всю оставшуюся жизнь Бэкон оставался непопулярным среди своих товарищей-интеллектуалов; некоторые из его научных теорий вошли в Парижское осуждение 1277 года, и до 1292-го он находился в тюрьме. Считается, что он умер вскоре после освобождения, так и не узнав, что будущие историки назовут его Doctor Mirabilis — Чудесный Доктор, для которого у каждой книги есть свое место, являющееся в то же время ее определением, и каждый аспект человеческих знаний принадлежит к научной категории, точно его описывающей.

Категории, которые приносит чтению читатель, и категории, в которых существует само чтение, – научные, общественные и политические категории, на которые разделены книги в библиотеках, – постоянно изменяют друг друга, причем, кажется, более или менее случайным образом. Каждая библиотека, по сути, является библиотекой предпочтений, и каждая отдельная категория имеет множество исключений. После того как в 1773 году была прекращена деятельность ордена иезуитов, книги, собранные в здании ордена в Брюсселе, были переданы в Бельгийскую Королевскую библиотеку, но в ней для книг не оказалось места. Поэтому книги перевезли в пустующую иезуитскую церковь. Но в церкви было полно мышей, и библиотекари стали искать способ защитить книги. Секретарю Бельгийского литературного общества было поручено отобрать самые ценные и разместить их на полках в центре нефа, а все остальные попросту сложили на полу. Решили, что мыши будут обгрызать те книги, которые лежат с краю, а остальные, таким образом, уцелеют[414].

Есть даже библиотеки, в которых категории вообще никак не соотносятся с реальностью. Французский писатель Поль Мессон, работавший во французских колониях, обратил внимание, что в Национальной библиотеке в Париже мало итальянских и латинских книг XV века, и решил поправить дело, составив список книг этой категории, который должен был «спасти престиж каталога», – в этот список входили только выдуманные им названия. Когда его старинная подруга Колетт спросила, какой смысл в несуществующих книгах, Мессон негодующе ответил: «Не могу же я думать обо всем!»[415]

Место, предназначенное для искусственно созданных категорий, такое как библиотека, предполагает наличие логической вселенной, вселенной-питомника, где все имеет свое место и определяется им. В своем знаменитом рассказе Борхес доводит идею Бэкона до предела, воображая библиотеку, необъятную, словно Вселенная. В этой библиотеке (фактически являющейся размноженной до бесконечности Национальной библиотекой Буэнос-Айреса на улице Мехико, директором которой был слепой Борхес) ни одна книга не повторяется. Поскольку на полках находятся возможные комбинации алфавита, среди рядов бессмысленных буквосочетаний можно найти все существующие или воображаемые книги: «…подробнейшую историю будущего, автобиографии архангелов, верный каталог Библиотеки, тысячи и тысячи фальшивых каталогов, доказательство фальшивости верного каталога, гностическое Евангелие Василида, комментарий к этому Евангелию, комментарий к комментарию этого Евангелия, правдивый рассказ о твоей собственной смерти, перевод каждой книги на все языки, интерполяции каждой книги во все книги, трактат, который мог бы быть написан (но не был) Бедой Достопочтенным по мифологии саксов, пропавшие труды Тацита». В конце рассказчик Борхеса (тоже библиотекарь) блуждает по бесконечным коридорам, воображает, что Библиотека – это лишь категория другой, величайшей библиотеки и что ее беспорядочное собрание где-то в точности повторяется. «Эта изящная надежда, – заключает он, – скрашивает мое одиночество»[416].

Коридоры, книжные шкафы, полки, формуляры и компьютеризированные каталоги предполагают, что придуманные нами категории существуют на самом деле, и благодаря этому допущению любой книге может быть приписано любое назначение. Отнесенные к художественной литературе «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта – юмористический роман о приключениях; в разделе «Социология» мы воспримем книгу как сатирическое исследование Англии XVIII века; в разряде детской литературы – это сказка о великанах, карликах и говорящих лошадях; в категории фэнтези – предтеча научной фантастики; как книга о воображаемом путешествии она может оказаться в разделе путевых рассказов; ее можно отнести к классике как представителя западной литературной традиции. Категории исключительны; чтение – нет, – или, по крайней мере, не должно быть исключительным. Какая бы классификация ни была избрана, любая библиотека тиранизирует акт чтения и заставляет читателя – любопытного читателя, бдительного читателя спасать книгу из категории, к которой она приговорена.

Чтение будущего

Чрезвычайно начитанный ученый Винсент де Бове собрал в 1256 году высказывания таких классиков, как Лактанций и Блаженный Августин, и, основываясь на их словах, перечислил в своей мировой энциклопедии XIII века «Speculum majus» места рождения десяти древних сивилл – Кумы, Киммерия, Дельфы, Эритрея, Геллеспонт, Ливия, Персия, Фригия, Самос и Тибур[417]. Сивиллы, как объяснял де Бовэ, – женщины-оракулы, говорившие загадками, продиктованными богами словами, которые смертным приходилось расшифровывать. В Исландии X века в поэтическом монологе «Прорицание Вёльвы»[418] сивилла рефреном повторяет эти резкие слова, обращаясь к любопытному читателю: «Поняли вы? Или как?» (В русском переводе «Довольно ль вам этого?».)

Сивиллы были бессмертными и едва ли не вечными: одна из них заявляла, что начала говорить голосом своего бога на шестое поколение после Потопа; другая утверждала, что старше самого Потопа. Но они старели. Кумекая сивилла («Волосы будто бы вихрь разметал, и грудь задышала / Чаще, и в сердце вошло исступленье»[419]), которая направила Энея в подземный мир, много веков жила в бутылке, висящей в воздухе, а когда дети спрашивали ее, чего ей надо, она отвечала: «Помирать надо»[420]. Пророчества сивилл, – многие из которых были аккуратно записаны вдохновленными смертными поэтами уже после предсказанных событий, – считались точными и правдивыми в Греции, Риме, Палестине и христианской Европе. Эти пророчества, собранные в девять книг, кумекая сивилла предложила Тарквинию Гордому, седьмому и последнему царю Рима[421]. Он отказался платить, и сивилла сожгла три тома. Он снова отказался; она сожгла еще три. Наконец царь купил оставшиеся три книги за ту цену, которую раньше он не захотел платить за все девять, и они хранились в сундуке в каменном склепе под храмом Юпитера, пока в 83 году до н. э. не сгорели во время пожара. Столетия спустя уже в Византии были обнаружены и переписаны в один манускрипт двенадцать текстов, приписываемых сивиллам; эта неполная версия была опубликована в 1545 году.

Самой древней и самой почитаемой из сивилл была Герофила, предсказавшая Троянскую войну. Аполлон предложил ей выбрать любой дар, какой она пожелает; она попросила дать ей столько лет жизни, сколько зерен поместится у нее в горсти. К несчастью, как и Тифон, она забыла попросить даровать ей еще и вечную юность. Герофила прославилась как эритрейская сивилла[422], и по меньшей мере два города спорили за право называться ее родиной: Марпесс на территории современного турецкого вилайета Чанаккале (Эритрея означает «красная грязь», а земля в Марпессе красная) и Эритрея, расположенная южнее, в Ионии[423], приблизительно в районе сегодняшнего Измира. В 162 году, в начале Парфянских войн, Луций Аврелий Вер, который восемь лет делил императорский трон Рима с Марком Аврелием, вроде бы разрешил этот вопрос. Проигнорировав притязания граждан Марпесса, он зашел в так называемую пещеру Сивиллы в ионийской Эритрее и установил там две статуи, одна из которых изображала сивиллу, а другая – ее мать. На камне были выгравированы строки: «Нет у меня другой родины, кроме Эритреи»[424]. Так была утверждена история сивиллы из Эритреи.

В 330 году Флавий Валерий Константин, которого история знает как Константина Великого, за шесть лет до этого победивший армию своего соперника императора Лициния, подтвердил положение правителя величайшей империи мира, переместив столицу с берегов Тибра на берега Босфора, в Византию. Чтобы подчеркнуть значительность этой перемены берегов, он назвал город Новым Римом; впоследствии тщеславие императора и подобострастие его придворных еще раз переименовали город – теперь он назывался Константинополь – город Константина.

Чтобы приспособить город к нуждам императора, Константин расширил древнюю Византию и физически и духовно. Город говорил на греческом языке; политическое устройство было римским; религией – во многом под влиянием матери Константина, святой Елены, – стало христианство. Константин, воспитывавшийся в Никомедии, в Восточной Римской империи, при дворе Диоклетиана, хорошо разбирался в латинской литературе классического Рима. В греческом он чувствовал себя менее свободно; когда позже ему приходилось произносить речи на греческом языке, обращаясь к своим подданным, он сперва составлял их на латыни, а потом зачитывал перевод, составленный грамотными рабами. Семья Константина, происходившая из Малой Азии, поклонялась солнцу как Аполлону, Богу Непобедимому, которого император Аврелиан объявил верховным богом Рима в 274 году. Это солнце послало Константину видение креста с девизом «In hoc vinces» («Сим победиши») перед битвой с Лицинием[425]; символом нового города Константина стала солнечная корона, сделанная, как считалось, из гвоздей истинного креста, выкопанных его матерью у Голгофы[426]. И таким мощным было сияние солнечного бога, что уже через семнадцать лет после смерти Константина дата рождения Христа – Рождество – была перенесена на день зимнего солнцестояния – день рождения солнца[427].

В 313 году Константин и Лициний (вместе с которым Константин в то время правил империей и которого он позже предал) встретились в Милане, чтобы обсудить «все, что относилось к общественной пользе и благополучию», и в знаменитом эдикте провозгласили, что «в особенности признали мы нужным сделать постановление, направленное к поддержанию страха и благоговения к Божеству, именно даровать христианам и всем свободу следовать той религии, какой каждый желает»[428]. Миланским эдиктом Константин официально прекратил в Римской империи гонения на христиан, которые до того считались преступниками и предателями и наказывались соответственно. Но гонимые сами стали гонителями: чтобы укрепить авторитет новой государственной религии, некоторые христианские лидеры использовали методы своих прежних врагов. В Александрии, например, где легендарная Екатерина якобы приняла мученическую смерть на покрытом шипами деревянном колесе по приказу императора Максенция, в 361 году сам епископ руководил штурмом храма Митры, персидского бога, которого очень любили солдаты и который к тому времени был единственным конкурентом Христа. В 391 году в той же Александрии патриарх Феофил разграбил храм Диониса – бога плодородия, культ которого существовал в строжайшей тайне, – и подбил толпу христиан уничтожить великолепную статую египетского бога Сераписа; в 415 году патриарх Кирилл приказал толпе молодых христиан ворваться в дом Гипатии Александрийской, язычницы, философа и математика, вытащить ее на улицу, разорвать и сжечь останки на площади[429]. Надо сказать, впрочем, что Кирилл не пользовался большой любовью христиан. После его смерти в 444 году один из епископов Александрии произнес следующую надгробную речь: «Наконец-то этот гнусный человек мертв. Выжившие возрадуются его уходу, зато мертвые возрыдают, страшась встречи с ним. Очень скоро они захотят избавиться от него и пошлют его обратно к нам. А потому давайте положим на его могилу камень потяжелее, ведь никто из нас не хочет увидеть его снова, даже в образе духа»[430].

Христианство в точности так же, как вера в могущественную египетскую богиню Исиду или в персидского Митру, вскоре стало модной религией. Христианская церковь в Константинополе уступала только собору Святого Петра в Риме, богатые верующие приходили и стояли среди нищих верующих, разряженные в такие дорогие шелка и увешанные такими украшениями (на которых языческие сюжеты сменились христианскими), что святой Иоанн Златоуст, патриарх церкви, останавливался и с упреком глядел на них. Богатые напрасно жаловались; от молчаливых упреков святой Златоуст перешел к словесным, произнося с кафедры проповеди о невоздержанности. Не подобает одному вельможе, гремел он, иметь десять или двадцать домов, две тысячи рабов, двери из слоновой кости, полы, выложенные мозаикой, и мебель, украшенную драгоценными камнями[431].

Но христианство все еще было далеко от того, чтобы стать серьезной политической силой. Существовала опасность со стороны сасанидской Персии, которая из слабого парфянского племени превратилась в яростно растущее государство, которому спустя три века суждено было завоевать чуть ли не весь римский Восток[432]. Существовала опасность со стороны еретиков, например манихейцев, которые верили, что вселенной управляет не один всемогущий бог, а две антагонистические силы, и которые, как и христиане, имели своих миссионеров и свои священные тексты – у них находились последователи даже в далеких Туркестане и Китае. Существовала опасность политического раскола: отец Константина, Констанций, контролировал только восточную часть Римской империи, и в самых дальних ее уголках правители уже не хранили верности Риму. Была еще проблема с высоким уровнем инфляции, которую Константин усугубил, наводнив рынок золотом, экспроприированным из языческих храмов. Были иудеи со своими книгами и религиозными спорами. И были язычники. Больше всего сейчас Константин нуждался не в терпимости, провозглашенной в его собственном Миланском эдикте, но в жестком, серьезном, авторитарном христианстве, глубоко укоренившемся в прошлом и имеющем прекрасные перспективы в будущем, укрепленном земной властью, законами и обычаями во славу императора и Бога.

В 325 году в Никее Константин объявил себя «епископом внешних дел» и заявил, что его недавняя война с Лицинием была «войной с грязными язычниками»[433]. Таким образом, с этого момента Константин считался лидером, наделенным божественной властью, посланником самого Бога на земле. Когда он умер в 337 году, его похоронили в Константинополе рядом с кенотафом двенадцати апостолов, как бы подразумевая, что он посмертно стал тринадцатым. Уже после его смерти в церковной иконографии он обычно изображался получающим императорскую корону из рук самого Бога.

Константин чувствовал необходимость упрочить исключительность выбранной им государственной религии. И для этого он решил обратить против язычников языческих героев. В Страстную пятницу того же 325 года в Антиохии император обратился к собранию христиан, среди которых были теологи и епископы, и заговорил с ними о том, что он назвал «вечной истиной христианства»: «Пришло мне на мысль упомянуть и о посторонних свидетельствах касательно Божественности Иисуса Христа. Из них умы хулителей Его, если только поверят словам собственных писателей, ясно узнают, что Он есть Бог и Сын Божий»[434]. И чтобы доказать это, Константин обратился к эритрейской сивилле.

Константин рассказал своим слушателям, как во времена давно минувшие сивилла была отдана «по слабоумию родителей» в услужение к Аполлону и как «святилище нелепого своего богослужения» она отвечала на вопросы верующих в Аполлона. Однажды, объяснил он, сивилла, исполнившись действительно Божественным вдохновением, произнесла пророческие строки о грядущем пришествии Бога. Начальные буквы строк составляли слова: ИИСУС ХРИСТОС, СЫН БОЖИЙ. СПАСИТЕЛЬ. КРЕСТ. После этого Константин продекламировал стихотворение сивиллы.

Чудесным образом стихотворение действительно представляло собой акростих. Отвечая возможным скептикам, Константин сам предложил напрашивающееся объяснение: некто, придерживающийся нашей веры и не чуждый поэтического искусства, написал эти строки. Но тут же и опроверг его: в данном случае в истине нельзя сомневаться, поскольку наши сограждане тщательно рассчитали время, и это стихотворение не могло быть написано после пришествия и осуждения Христа. Более того, Цицерон был так потрясен этими стихами, что перевел их на латынь и привел в собственных трудах.

К сожалению, в том месте, где Цицерон упоминает сивиллу кумскую, а не эритрейскую, – нет никаких ссылок на эти строки или акростих, фактически там вообще ставятся под сомнение поэтические предсказания[435]. И все же чудесное откровение оказалось таким удобным, что еще много лет христианский мир считал сивиллу своей провозвестницей. Святой Августин предоставил ей место среди благословенных в своем Граде Божьем[436]. В конце XII века архитекторы Лионского собора изобразили на его фасаде эритрейскую сивиллу (обезглавленную во время Французской революции) с табличками в руках, форма которых напоминала скрижали Моисея, а у ее ног написали вторую строку апокрифического стихотворения[437]. А еще четыреста лет спустя Микеланджело поместил ее на своде Сикстинской капеллы, как одну из четырех сивилл, давших все четыре пророчества Ветхого Завета.

Сивилла была языческим оракулом, а Константин заставил ее говорить во имя Иисуса Христа. После этого он обратился к языческой поэзии и заявил, что «царь латинских поэтов» тоже был вдохновлен Спасителем, которого он не знал. Вергилий написал эклогу в честь своего покровителя Гая Асиния Поллиона, основателя первой римской Публичной библиотеки; в эклоге говорилось о наступлении нового золотого века, родившегося в обличье мальчика:

Мальчик, мать узнавай и ей начинай улыбаться, —

Десять месяцев ей принесли страданий немало.

Мальчик, того, кто не знал родительской нежной улыбки,

Трапезой бог не почтит, не допустит на ложе богиня[438].

Традиционно пророчества считались непогрешимыми, так что легче было изменить исторические обстоятельства, чем слова пророчества. Веком раньше Ардашир, первый из сасанидских царей, изменил историческую хронологию, чтобы пророчество Зороастра подошло к его империи. Зороастр предсказал, что персидская империя и религия будут уничтожены через тысячу лет. Он жил примерно на 250 лет раньше Александра Великого, который умер за 549 лет до правления Ардашира. Чтобы добавить своей династии еще два века, Ардашир объявил, что его правление началось всего лишь через 260 лет после смерти Александра. Константин решил не менять ни пророчества, ни истории; вместо этого он просто приказал перевести Вергилия на греческий с некоторой вольностью, служившей его политическим целям.

Константин зачитал своим слушателям некоторые места из переведенной поэмы, и вот в древнем тексте Вергилия возникло все, о чем говорилось в Библии: Дева, долгожданный царь мессия, добродетельный избранник, Святой Дух. Константин опустил строки, в которых Вергилий упоминал языческих богов Аполлона, Пана и Сатурна. Древние персонажи, от которых никак нельзя было избавиться, выдавались за метафорические образы пришествия Христа, «…возникнут и новые войны, и на троянцев опять Ахилл будет послан великий», – написал Вергилий. Это, сказал Константин, был Христос, выступающий на войну с Троей, причем под Троей имелся в виду весь мир. В других случаях, как объяснял Константин аудитории, языческие реалии были всего лишь средством, с помощью которого Вергилий обманывал римские власти. «Я полагаю, – сказал он (и мы можем вообразить, как он понизил голос после громкой декламации стихов Вергилия), – его пугала опасность, угрожавшая всем, кто осмелился бы поставить под сомнения древние суеверия. И потому осторожно и тайно он все же старался открыть истину тем, кто способен был понять его».

«Тем, кто способен был понять его» – так текст стал зашифрованным посланием, которое способны прочесть лишь немногие. Он уже не открыт для бесчисленных интерпретаций; для Константина только одно прочтение стало истинным, и ключ к этому прочтению был только у него и его товарищей. Миланский эдикт предлагал свободу веры всем гражданам Рима; Никейский собор отдал ее тем, кто разделял убеждения Константина. По прошествии всего двенадцати лет людям, получившим в Милане право читать что угодно и как угодно, под угрозой наказания было указано, что и как отныне им следует читать. Установить единое прочтение для религиозных текстов было необходимо для укрепления идеи Константина о единой империи; более необычна и менее понятна мысль о едином варианте прочтения светских текстов, таких как стихи Вергилия.

Каждый читатель наделяет определенные книги определенным смыслом, пусть и не таким глобальным и спорным, как у Константина. Увидеть аллегорию изгнания в «Волшебнике страны Оз», как это делает Салман Рушди[439], – совсем не то, что найти у Вергилия предсказание пришествия Христа. И хотя для обоих этих прочтений требуется некая ловкость рук или большая сила веры, что-то все же позволяет читателям если не поверить в это, то хотя бы казаться уверовавшими. В возрасте тринадцати или четырнадцати лет у меня развилась самая настоящая книжная тоска по Лондону, и я читал рассказы о Шерлоке Холмсе, пребывая в абсолютной уверенности, что прокуренная комната на Бейкер-стрит, с турецкой туфлей, предназначенной для хранения табака, и столом, покрытым пятнами от химикатов, ничем не отличается от гостиной нашей собственной квартиры в этой Аркадии. Причудливые существа, которых обнаружила Алиса в Зазеркалье, обидчивые, высокомерные и ворчливые, стали предвестниками многих взрослых, которых мне впоследствии довелось знать. А когда Робинзон Крузо начал строить свою хижину, «палатку у склона холма, окруженную крепким частоколом из кольев и обрезков канатов», я знал, что он описывает ту, которую я построю сам однажды летом, на берегу в Пунта-дель-Эсте. Романистка Анита Десай, которая в детстве жила в Индии и которую родные прозвали Lese Ratte, то есть крыса-читательница, книжный червь, вспоминает, как в возрасте девяти лет, когда она впервые открыла для себя «Грозовой перевал», ее собственный мир – «бунгало в Старом Дели, его веранды, оштукатуренные стены и потолочные вентиляторы, его сады гуавы и папайи с длиннохвостыми попугаями на ветках и песчаная пыль, оседавшая на только что перевернутой странице книги – все это исчезло. Реальными ослепительно реальными, благодаря магии пера Эмили Бронте были только Йоркширские болота, обдуваемый ветрами перевал и мучения его несчастных обитателей, которые бродили под дождем и снегом. Их разбитые сердца рыдали, но только призраки отвечали им»[440]. Слова, написанные Эмилией Бронте о юной девушке в Лондоне в 1847 году, озарили жизнь маленькой девочки в Индии в 1946 году.

Случайные места из книг на Западе издавна использовали для предсказания будущего, и задолго до рождения Константина Вергилий был излюбленным источником языческих гаданий по всей империи; его книги лежали во многих храмах, посвященных богине Фортуне[441]. Первое упоминание[442] об этом обычае, называемом «Вергилиевы прорицания» (sortes Vergiliana /-ae), появляется в жизнеописании Адриана Элия Спартиана, где говорится, что молодой Адриан, желая узнать, что думает о нем император Траян, раскрыл «Энеиду» Вергилия как раз на том месте, где Эней видит «the Roman king whose laws shall establish Rome anew». Адриан был удовлетворен; и действительно, впоследствии Траян усыновил его, и Адриан стал новым императором Рима[443].

Предлагая снова взяться за sortes Vergilianae, Константин следовал законам своего времени. К концу IV века авторитет оракулов и прорицателей сильно упал, и они начали уступать свои позиции письменным источникам – не только Вергилию, но и Библии, и была разработана форма гадания, называемая «евангельским гаданием»[444]. Четыреста лет спустя искусство прорицания, которое во времена пророков было запрещено как «богомерзкое»[445], стало таким популярным, что в 829 году Парижский собор официально осудил его. И все попусту: в мемуарах, написанных на латыни и опубликованных в 1434 году в переводе на французский, ученый Гаспар Пойсер признавался, что еще ребенком он «сделал из бумаги книгу и записал в нее самые пророческие из стихов Вергилия, после чего использовал ее для гадания в игре или просто для развлечения обо всем, что… находил приятным, как то жизнь или смерть принцев, о… приключениях и о других вещах, чтобы эти строки как можно четче отпечатались в… памяти»[446]. Пойсер настаивал, что играл ради запоминания, а не ради гадания, но исходя из контекста поверить этому трудно.

В XVI веке игра в предсказания была такой распространенной, что Рабле пародировал ее, описывая, как Пантагрюэль советует Панургу решить, жениться ему или нет, прибегнув к sortes Vergilianae. Он объясняет, что правильный метод таков: книгу нужно открыть на первой попавшейся странице; потом бросить три кости, а сумма очков определит номер стиха на странице[447]. Когда метод применяют на практике, Пантагрюэль и Панург предлагают равновероятные и противоположные интерпретации полученных строк.

В «Бомарцо», толстом романе об итальянском Возрождении, написанном аргентинцем Мануэлем Мухикой Лайнесом, упоминается о том, как распространено было в обществе XVII века гадание по Вергилию: «Я доверю свою судьбу решению других богов, более надежных, чем Орсини, занявшись sortes Vergilianae. В Бомарцо мы часто развлекались этим популярным гаданием, поручая решение самых простых проблем неподкупному оракулу книги. Разве в жилах Вергилия не текла кровь волшебника? Разве не считаем его мы, благодаря чарам Данте, мудрецом и пророком? Я подчинюсь решению „Энеиды“»[448].

Возможно, самый знаменитый случай такого гадания – это история о том, как король Карл I зашел в Оксфордскую библиотеку во время гражданской войны в конце 1642-го или в начале 1643 года. Чтобы развлечь короля, лорд Фолкленд предложил ему «испытать судьбу при помощи sortes Vergilianae, ведь все знают, что это гадание в те годы было очень популярно». Король открыл книгу и прочел: «И дерзновенные племена вынудят его вступить в войну, и будет он изгнан из собственной страны»[449]. Во вторник, 30 января 1649 года, Карл I, осужденный собственным народом как изменник, был казнен в Уайтхолле.

Приблизительно через семнадцать лет после этого Робинзон Крузо на необитаемом острове применил практически тот же метод. «Однажды утром, – пишет он, – совсем упав духом, я раскрыл Библию наудачу и прочел: „Он не отступит от тебя и не оставит тебя“. Именно эти слова были необходимы мне, иначе зачем бы направлять меня таким образом, в тот самый момент, когда я впал в отчаяние и оплакивал себя, покинутого Богом и людьми?»[450] Примерно через сто пятьдесят лет после этого Батшеба листала страницы Библии, чтобы выяснить, выходить ли ей замуж за мистера Болдвуда в романе «Вдали от обезумевшей толпы»[451].

Роберт Льюис Стивенсон проницательно отмечал, что пророческий дар такого писателя, как Вергилий, определяется скорее не сверхъестественными силами, а подражательными свойствами поэзии, которые позволяют стихотворным строкам мощно и быстро передавать читателю сигналы через поколения. В «Отливе» один из персонажей Стивенсона, заблудившийся на далеком острове, спрашивает совета у потрепанного экземпляра Вергилия, и поэт, отвечая с книжной страницы «не особенно уверенным и не особенно ободряющим голосом», – описывает видения изгнанника, вспоминающего о родине. «Таков удел серьезных, сдержанных классических авторов, – пишет Стивенсон, – школьное знакомство с которыми бывает зачастую мучительным: они проникают в нашу кровь и становятся неотделимы от памяти, и потому фраза из Вергилия говорит не столько о Мантуе или Августе, сколько об английских родных местах и собственной безвозвратной юности»[452].

Константин первым вложил в уста Вергилия христианское пророчество, и, возможно, именно благодаря ему Вергилий стал самым авторитетным из всех писателей-оракулов. До того момента бывший с христианской точки зрения певцом империи, Вергилий занял важнейшее место в христианской мифологии, что позволило ему через десять веков после достопамятного выступления Константина стать проводником Данте в аду и чистилище. Рос его авторитет и задним числом; сюжет, сохранившийся в средневековой латинской мессе, – рассказывает, что сам святой Павел ездил в Неаполь, чтобы поплакать на могиле великого поэта.

В ту далекую Страстную пятницу Константин открыл, что значение текста может изменяться в зависимости от возможностей и желаний читателя. Погружаясь в текст, читатель может преобразовать слова в послание, отвечающее на вопросы, исторически никак не связанные с текстом или его автором. Перенос смысла может обогатить или, наоборот, обеднить текст; в любом случае это свяжет его с обстоятельствами читателя. Своим невежеством, своей верой, своим умом, своей хитростью, своим толкованием читатель переписывает текст теми же словами, но с иным значением, заново создает его, как это происходило и в момент его возникновения.

Символический читатель

В 1929 году в хосписе французского города Бон венгерский фотограф Андре Кертеш, в то время служивший в австро-венгерской армии и не упускавший случая попрактиковаться, сфотографировал старую женщину, которая сидела в кровати и читала[453]. Эта фотография отличается превосходной композицией. В центре снимка миниатюрная женщина, закутанная в черную шаль, в черном ночном чепце, открывающем аккуратно уложенные волосы на затылке; белые подушки поддерживают ее спину, белое покрывало прикрывает ее ноги. На дальнем плане и вокруг больной – балдахин и темные столбики готической кровати. Если приглядеться, можно увидеть на верхней планке кровати табличку с номером 19, веревку с узелками, свисающую откуда-то сверху (чтобы позвать на помощь? Чтобы задернуть занавеси?), и прикроватный столик, на котором стоят коробка, кувшин и чашка. На полу под столом жестяной таз. Все мы увидели? Нет. Женщина читает, держа раскрытую книгу на порядочном расстоянии от своих, видимо, все еще острых глаз. Но что она читает? Поскольку это старая женщина, поскольку она в постели, поскольку эта постель в доме для престарелых в Боне, в самом сердце католической Бургундии, нам кажется, мы можем угадать, что это за книга: богословский том, сборник проповедей? Если так, даже тщательный осмотр с помощью лупы ничего нам не дает, этот образ был бы понятным, полным, книга некоторым образом определяла бы читательницу и ее кровать как место духовного упокоения.

Но вдруг окажется, что на самом деле она читает что-то совсем другое? Например, если у нее в руках Расин или Корнель, или, что было бы еще удивительнее, Вольтер, тогда перед нами искушенный, культурный читатель? А если это «Трудные дети» – скандальный роман Кокто из жизни буржуа, который вышел как раз в тот год, когда Кертеш сделал свою фотографию? В таком случае обычная старая женщина перестает быть обычной; только из-за того, что в руках у нее не одна книга, а другая, она становится бунтовщицей, дух которой до сих пор пылает любопытством.

В метро Торонто сидящая напротив меня женщина читает «пингвиновское» издание «Лабиринтов» Борхеса. Мне хочется окликнуть ее, помахать рукой, сказать, что мы с ней одной веры. Только из-за того, что эта женщина держит в руках определенную книгу, она, чье лицо я забыл, чью одежду я даже не заметил, о чьем возрасте я ничего не знаю, ближе мне, чем многие люди, с которыми я встречаюсь ежедневно. Моя кузина из Буэнос-Айреса, отлично сознававшая, что книга может служить опознавательным знаком, всегда выбирала книгу в дорогу с той же тщательностью, с какой она относилась к выбору сумочки. Она не взяла бы в путешествие Ромена Роллана, потому что боялась показаться слишком претенциозной, не выбрала бы Агату Кристи, потому что это сделало бы ее вульгарной. Для короткой поездки больше всего подходил Камю, для длинной – Кронин; детективы Веры Каспари или Эллери Куина годились для поездки за город; роман Грэма Грина можно было почитать в самолете или на корабле.

Связь между книгами и их читателями не похожа на обычные связи между предметами и теми, кто ими пользуется. Инструменты, мебель, одежда – все имеет символическое значение, но книги накладывают на своих читателей куда более сложный отпечаток, чем другие, более обычные предметы. Одно обладание книгами свидетельствует об определенном общественном положении и интеллектуальном уровне; в России XVIII века, во время правления Екатерины Великой, некий господин Клостерманн сколотил состояние, продавая длинные ряды книжных переплетов, внутри которых была чистая бумага, – это создавало иллюзию библиотеки и позволяло придворным снискать расположение императрицы-читательницы[454]. В наши дни дизайнеры по интерьеру выстраивают книги вдоль стен, чтобы создать в комнате атмосферу «утонченности», или предлагают обои, создающие иллюзию библиотеки[455], а продюсеры телевизионных ток-шоу верят, что книжные полки на заднем плане позволяют программе казаться более умной. В таких случаях одного лишь образа книги бывает достаточно, чтобы обозначить возвышенность вкусов, точно так же, как красная бархатная мебель символизирует чувственные удовольствия. Книга как символ обладает такой силой, что одного ее присутствия или отсутствия достаточно, чтобы в глазах зрителя персонаж выглядел обладающим интеллектом или начисто лишенным его.

В 1333 году художник Симоне Мартини закончил писать «Благовещение» для центральной алтарной панели Сиенского собора – первый сохранившийся европейский алтарь, посвященный этой теме[456]. Сцена вписана в три готические арки: центральную, где строй ангелов в темно-золотых одеждах окружает Святой Дух в обличье голубя, и две арки пониже с каждой стороны. Под левой от зрителя коленопреклоненный ангел в вышитом облачении держит в левой руке оливковую ветвь; указательный палец правой руки он поднял, призывая к тишине риторическим жестом, традиционным для Древней Греции и Рима. Под правой, на золоченом троне, инкрустированном слоновой костью, сидит Дева в пурпурном плаще, отороченном золотом. Рядом с ней, в центре панели, стоит ваза с лилиями. Белоснежные бесполые лилии, без тычинок, идеально подходили в качестве символа Девы Марии, чью чистоту святой Бернар сравнивал с «непорочным целомудрием лилии»[457]. Лилия, по-французски fleur-de-lis, была также символом города Флоренции, а к концу Средних веков заменила посох герольда в руках у ангела на флорентийском «Благовещении»[458]. Сиенские художники, заклятые враги флорентийских, не могли полностью изъять традиционный fleur-de-lis с изображений Девы, но не могли и позволить ангелу держать символ Флоренции на радость ее жителям. Именно поэтому ангел Мартини держит оливковую ветвь – символ Сиены[459].

Для тех, кто мог увидеть роспись во времена Мартини, каждый предмет и каждый цвет обладал символическим значением. Хотя позже цветом Девы стал голубой (цвет небесной любви, цвет истины, видимой после того, как рассеются тучи)[460], пурпурный цвет власти, а также боли и раскаяния в дни Мартини служил напоминанием о грядущих страданиях Девы. В популярном рассказе о ее прежней жизни, апокрифическом Протоевангелии от Иакова, датируемом II веком[461] (в Средние века этот текст был настоящим бестселлером, и зрители Мартини наверняка были с ним знакомы), говорилось, что синедриону потребовался новый покров для храма. Были избраны семь девственниц из племени Давидова, и был брошен жребий, чтобы назначить каждой из дев свой цвет шерсти для прядения; пурпурный цвет выпал Марии. Перед тем как начать прясть, она пошла к колодцу за водой и услышала голос, который сказал ей: «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами». Мария взглянула направо и налево (замечает протоевангелист с задатками романиста), никого не увидела и, дрожа, вернулась домой, где села за свою пурпурную шерсть. «И увидела ангела Божьего, стоявшего перед нею, и сказал он, не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога»[462]. Таким образом, до Мартини ангел-вестник, пурпурная ткань и лилия обозначали соответственно принятие Слова Божьего, страдания и непорочную девственность, за что христианская церковь и почитала Деву Марию[463]. И вот тогда, в 1333 году, Мартини поместил ей в руки книгу.

Традиционно в христианской иконографии книга или свиток принадлежали мужскому божеству, Богу Отцу или триумфатору Христу, новому Адаму, в котором обрело плоть Слово Божье. Книга была хранилищем закона Божьего; когда правитель Римской Африки спросил у группы христианских пленников, что они принесли с собой, чтобы защититься в суде, они ответили: «Тексты Павла, праведного человека»[464]. Кроме того, книга давала интеллектуальную власть, и потому на самых ранних изображениях Христа он часто выступает в роли равви – как учитель, толкователь, ученый, читатель. Женщине же принадлежал Младенец, подтверждая ее роль матери.

Не все были с этим согласны. За два столетия до Мартини каноник собора Парижской Богоматери Пьер Абеляр, который был кастрирован за соблазнение своей ученицы Элоизы по приказу ее дяди Фульбера, вступил в переписку с бывшей возлюбленной, к тому времени аббатисой монастыря Параклет, и письма эти сделались знаменитыми. В них Абеляр, чьи творения были осуждены Суассонским и Сансским соборами, человек, которому личным указом папы Иннокентия II было запрещено писать и преподавать, предполагал, что женщина находится ближе к Христу, чем любой мужчина. Мужской одержимости войной, насилием, почестями и властью Абеляр противопоставлял женскую мудрость и чистоту души, «способность говорить со Святым Духом во внутреннем царстве души в словах теснейшей дружбы»[465]. Современница Абеляра аббатиса Хильдегарда Бингенская, одна из величайших мыслительниц своего века, утверждала, что слабости Церкви – это мужские слабости и что женщины должны пользоваться сильными сторонами своего пола в эту tempus muliebre, эпоху женщин[466].

Но застарелую враждебность по отношению к женщинам было не так просто преодолеть. Предостережение, обращенное к Еве в Книге Бытия (3, 16), использовали снова и снова, чтобы превознести как женские добродетели кротость и покорность: «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». «Женщина была создана в помощь мужчине», – объяснял святой Фома Аквинский[467]. Во времена Мартини святой Бернардин Сиенский, возможно, самый популярный проповедник своего времени, увидел Марию Мартини не как собеседницу Святого Духа, но как образец подчиненной, исполненной чувства долга женщины. «Мне кажется, – писал он, после того как увидел творение художника, – что самую прекрасную, самую скромную, самую благочестивую позу вы можете увидеть на этой росписи. Вы видите, что она даже не смотрит на ангела, но сидит с почти испуганным видом. Она знала, что перед ней ангел, так чего же ей бояться? И что бы она сделала, если бы на месте ангела был мужчина? Вот, девушки, пусть она будет вам примером. Никогда не разговаривайте с мужчинами, если рядом нет вашего отца или матери»[468].

В таком контексте намек на связь Марии с интеллектуальной мощью был большой дерзостью. В предисловии к учебнику, написанному для своих парижских студентов, Абеляр совершенно ясно высказал отношение к пытливому интеллекту: «Сомнения побуждают нас задавать вопросы, а задавая вопросы, мы постигаем истину»[469]. Интеллектуальная мощь рождается из любопытства, но для очернителей Абеляра чьи женоненавистнические высказывания эхом повторял святой Бернардин, – любопытство, особенно у женщин, было грехом, побудившим Еву попробовать запретный плот познания. Девственную невинность женщин следовало сохранять любой ценой[470].

С точки зрения святого Бернардина, образование было опаснейшим порождением любопытства и толчком к развитию еще большего любопытства. Как мы уже знаем, большинство женщин в XIV веке – и уж конечно, в Средние века были образованны ровно настолько, сколько требовалось, чтобы вести домашнее хозяйство. В зависимости от их общественного положения, молодых девушек, знакомых Мартини, либо учили совсем немногому, либо вовсе не учили. Если они росли в аристократической семье, им объясняли, что́ должны уметь фрейлины, или учили управлять поместьем, для чего необходимо было лишь кое-как уметь читать и писать, однако, несмотря на это, многие женщины становились очень образованными. Девушкам в семьях купцов приходилось принимать участие в делах, так что их обязательно учили писать и читать и даже преподавали основы математики. Торговцы и ремесленники иногда учили дочерей своему ремеслу в надежде получить бесплатных помощниц. Дети крестьян, как мальчики, так и девочки, чаще всего не получали вообще никакого образования[471]. Иногда женщины занимались умственным трудом в религиозных общинах, но при этом их жестко контролировали начальники-мужчины. Поскольку школы и университеты чаще всего были закрыты для женщин, с конца XII по XIV век наука и искусства фактически были сосредоточены вокруг мужчин[472]. Женщины, занимавшиеся наукой в то время – такие как Хильдегарда Бингенская, Юлиана Норвичская, Кристина Пизанская и Мария Французская, – фактически совершали невозможное.

Таким образом, Мария Мартини заслуживает менее поверхностного изучения. Она сидит неудобно, всем телом отворачиваясь от странного пришельца, ее правая рука крепко сжимает плащ у подбородка, и смотрит она не в глаза ангелу, а на его губы (что бы ни говорил святой Бернардин). Слова, появляющиеся изо рта ангела, написаны большими золотыми буквами; Мария не только слышит, но и видит Благовещение. Левой рукой она придерживает книгу, которую читала, заложив ее большим пальцем. Это довольно внушительный том, возможно формат ин-октаво, в красной обложке.

Но что это за книга?

За двадцать лет до того, как была завершена роспись Мартини, Джотто на одной из фресок в капелле Арена в Падуе, посвященной Благовещению, дал в руки Марии маленький синий часослов. Начиная с XIII века часослов (составленный, скорее всего, в VIII веке Бенедиктом Анианским в качестве дополнения к канонической службе) был распространенным личным молитвенником среди богатых прихожан и оставался популярным на протяжении XV и XVI веков. Это отражается в многочисленных изображениях Благовещения, на которых Дева читает часослов, как делала бы любая дама благородного происхождения. Во многих богатых домах часослов был единственной книгой, и с его помощью матери и няньки учили детей читать[473].

Возможно, и Мария Мартини читает часослов. Но есть вероятность, что это другая книга. Согласно традиции, которая видела в Новом Завете исполнение пророчеств, сделанных в Ветхом, традиции, – довольно популярной во времена Мартини, после Благовещения Мария должна была узнать, что все события ее жизни и жизни ее Сына были предсказаны в Книге Исаии и других так называемых библейских книгах мудрости: притчах, Книге Иова и Екклезиасте, а также в двух книгах апокрифов – «Мудрость Иисуса, Сына Сирахова» и «Мудрость Соломона»[474]. Из соображений некого литературного параллелизма, который так нравился средневековым читателям, Мария Мартини перед самым явлением ангела могла читать ту самую главу Книги Исаии, где была предсказана ее собственная судьба: «Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил»[475].

Но еще более интересно предположение, что Мария Мартини читает книги Мудрости[476].

В девятой главе Книги притч мудрость представлена как женщина: она «построила себе дом, вытесала семь столбов его, заколола жертву, растворила вино свое и приготовила у себя трапезу; послала слуг своих провозгласить с возвышенностей городских: „Кто неразумен, обратись сюда!“ И скудоумному она сказала: „Идите, ешьте хлеб мой и пейте вино, мною растворенное; оставьте неразумие, и живите, и ходите путем разума“»[477]. А в двух других главах госпожа Премудрость описана как порождение Божье. Господь «премудростью основал землю» в начале всего сущего; «от века я помазана, от начала, прежде бытия земли». Много веков спустя люблинский раввин объяснял, что мудрость называли матерью, потому что «когда человек исповедуется и кается, когда сердце его принимает Понимание и изменяется, он становится словно новорожденное дитя и обращается к Господу, как к матери своей»[478].

Госпожа Мудрость – главное действующее лицо одной из самых популярных книг XV века «Horloge de Sapience» («Песочные часы мудрости»), написанная (или переведенная на французский) в 1389 году францисканским монахом из Лотарингии Анри Сюзо[479]. В 1450-е годы художник, известный нам под именем мастер Жан Ролан, создал для этой книги серию изысканных иллюстраций. На одной из этих миниатюр мудрость изображена сидящей на троне, окруженной ангелами, с глобусом в левой руке и открытой книгой в правой.

Над ней с обеих сторон в усыпанном звездами небе преклонили колени ангелы; под ней справа пять монахов обсуждают раскрытые перед ними две ученые книги; слева от нее коронованный жертвователь перед раскрытой книгой молится за нее. Ее положение при этом напоминает положение Бога Отца, который сидит на точно таком же золотом троне на множестве других иллюстраций, обычно при изображении Распятия, держа в левой руке сферу, а в правой – книгу, окруженный такими же ангелами.

Карл Юнг, связывавший Марию с восточнохристианским представлением о Софии, или мудрости, предполагал, что София – Мария «раскрывается перед мужчиной, как друг, помощник и защитник перед Яхве, демонстрируя светлую сторону, доброту, справедливость и дружелюбие их Бога»[480]. Образ Софии – Госпожи Премудрость из Книги притч и из «Песочных часов» Сюзо берет начало из древних мифов о Богине-Матери, резные изображения которой, датируемые приблизительно XXV–XV веками до н. э. и называемые статуэтками Венеры, находили в Европе и Северной Африке. Аналогичные, но менее древние статуэтки встречаются по всему миру[481]. Когда испанцы и португальцы прибыли в Новый Свет со своими мечами и крестами, богини Матери-Земли ацтеков и инков (а также других народов Америки), такие как Тонанцин и Пача-Мама, трансформировались в андрогинного Христа, фигура которого по сей день встречается в религиозном искусстве Латинской Америки[482].

Приблизительно в 500 году король франков Хлодвиг, обращенный в христианство и стремившийся укрепить позиции Церкви, запретил поклонение богине Мудрости во всех ее обличьях: Дианы, Исиды, Афины – и закрыл последние посвященные ей храмы[483]. Решение Хлодвига было закономерным продолжением заявления святого Павла о том, что только во Христе «мудрость Божия» (1 Кор 1, 24). Атрибут мудрости, узурпированный у женского божества, широко использовался в древней иконографии, где Христос часто изображался с книгой. Примерно через 25 лет после смерти Хлодвига император Юстиниан присутствовал на церемонии освящения недавно построенного константинопольского собора Айя-София («Святая Мудрость»), одного из крупнейших зданий древности. Там, как утверждает предание, он воскликнул: «Соломон, я превзошел тебя!»[484] Ни на одной из знаменитых мозаик Айя Софии даже на «Богоматери на троне» (867), – у Марии в руках нет книги. В своем собственном храме мудрость остается в подчиненном положении.

Вопреки историческому фону, изображение Марии кисти Мартини в качестве наследницы – а может быть, и воплощения Священной Мудрости – можно рассматривать как попытку вернуть женскому божеству силу интеллекта, в которой ему было отказано. Книга в руках у Марии, текст которой скрыт от нас и о названии которой мы можем только догадываться, можно рассматривать как последнее слово сброшенной богини. Эта богиня старше самой истории, но общество предпочло иметь Бога в образе мужчины, и она замолчала. И в таком свете «Благовещение» Мартини выглядит настоящим бунтом[485].

Мы мало знаем о жизни Симоне Мартини. Судя по всему, он был учеником Дуччо ди Буонинсеньи, родоначальника Сиенской школы живописи; первая датированная работа Мартини «Мадонна во славе» (1315) написана по мотивам работы Дуччо. Он работал в Пизе, Ассизи и, конечно, в Сиене, а в 1340 году перебрался в Авиньон, к папскому двору, – там от его работы уцелели только две плохо сохранившиеся фрески на портале собора[486]. Мы ничего не знаем о его образовании, о том, что влияло на его интеллектуальное развитие, о тех спорах, которые он, возможно, вел о женщинах, о Матери Божьей и о Госпоже Мудрости, но книгой в красной обложке, которую он написал в 1333 году для Сиенского собора, он, возможно, ответил на все эти вопросы и сделал заявление.

«Благовещение» Мартини копировали по меньшей мере семь раз[487]. Технически это давало художникам альтернативу трезвого реализма, чему способствовал Джотто с его «Благовещением» в Падуе; философски это расширяло взгляд на чтение Марии от часовника Джотто до целого теологического компендиума, выросшего из ранних представлений о мудрости богини. На более поздних изображениях Марии[488] младенец Христос мнет или рвет страницы из книги, которую она читает, демонстрируя таким образом свое интеллектуальное превосходство. Жест Младенца должен был означать, что Новый Завет, принесенный Христом, превосходит Ветхий, но для зрителей позднего Средневековья, для которых все еще была очевидна связь Марии с книгами Мудрости, этот образ служил напоминанием о женоненавистническом изречении святого Павла.

Что касается меня, то, когда я вижу кого-то читающим, в моем мозгу возникает странная метонимия, где личность читателя окрашивается книгой и тем местом, где ее читают. Кажется вполне естественным, что Александр Великий, который в сознании современного читателя существует где-то в едином мифологическом пространстве с гомеровскими героями, всегда возил с собой «Илиаду» и «Одиссею»[489]. Мне бы хотелось узнать, какую книгу читал Гамлет, когда отмахнулся от вопроса Полония «Что вы читаете, мой лорд?» – ответив: «Слова, слова, слова»; это могло бы пролить свет на загадочный характер принца[490]. Священник, уберегший «Тиранта Белого» Жуанота Мартуреля от пламени, в котором он и цирюльник решили спалить библиотеку безумного Дон Кихота[491], спас для дальнейших поколений великолепный рыцарский роман; точно зная, какую именно книгу читал Дон Кихот, мы можем попытаться понять тот мир, который так очаровал Рыцаря печального образа, – читая ее, мы и сами можем на мгновение превратиться в Дон Кихота.

Иногда процесс идет в обратном порядке, и наше суждение о книге возникает из нашего отношения к ее читателям: «Обычно я читал его при свете свечи или даже при лунном свете с помощью большой лупы», – сказал Адольф Гитлер о писателе Карле Мае. И таким образом уготовил автору «Сокровища серебряного озера» и других романов о Диком Западе ту же судьбу, что и Рихарду Вагнеру, музыка которого много лет не исполнялась в Израиле только потому, что нравилась Гитлеру.

В первые месяцы джихада, объявленного Салману Рушди, когда достоянием гласности стал тот факт, что автору могут угрожать смертью за написание романа, американский тележурналист Джон Иннес клал «Сатанинские стихи» на стол каждый раз, когда по какому-либо вопросу выступал на телевидении. Он ни словом не упоминал о книге, о Рушди или об аятолле, но роман, лежащий у его локтя, красноречиво свидетельствовал о солидарности журналиста с его автором.

Чтение за стенами

В магазинчике канцелярских товаров на углу моего дома в Буэнос-Айресе всегда был большой выбор детских книг. В то время (и до сих пор) я обожал блокноты (в Аргентине на их обложках обычно печатали портреты национальных героев, а иногда прилагался еще и листочек с наклейками, на которых изображались батальные сцены или картины живой природы) и часто торчал в магазине. Канцелярские товары были в передней части магазина; сзади стояли ряды книг. Там были огромные иллюстрированные книги серии «Editorial Abril», с большими буквами и яркими картинками, написанные для маленьких детей Констанцио С. Вигилем (кстати, после его смерти оказалось, что он собрал одну из самых больших коллекций порнографической литературы в Латинской Америке). Там были (я уже упоминал об этом) книжки из серии «Робин Гуд» в желтых обложках. И были еще книги в картонных обложках розового и зеленого цвета. В зеленую серию входили сказания о короле Артуре, ужасные испанские переводы серии детских книг «Просто Уильям» про мальчика по имени Уильям Браун, «Три мушкетера», рассказы о животных Горацио Квироги. В розовой серии были романы Луизы Мэй Олкотт, «Хижина дяди Тома», рассказы графини де Сепор, вся сага о девочке Хейди.

Одна из моих двоюродных сестер любила читать (как-то летом я позаимствовал у нее «Черные очки» Джона Диксона Карра и с того момента и на всю оставшуюся жизнь стал поклонником детективов), и мы оба читали пиратские истории Сальгари в желтой обложке. Иногда она брала у меня книжки «Просто Уильям» из зеленой серии. Но розовая серия, которую она вполне безнаказанно читала, была (тогда, в возрасте десяти лет, я знал это совершенно точно) закрыта для меня. Ее обложки были предупреждением, ярче любого светофора они говорили мне, что такие книги мальчики не читают. Это для девочек.

Представление о том, что некоторые книги предназначены только для глаз определенных групп, древнее, как сама литература. Некоторые ученые, например, предполагают, что, в то время как эпические греческие поэмы и пьесы предназначались преимущественно для мужской аудитории, ранняя греческая проза была обращена именно к женщинам[492].

Хотя Платон и писал, что его идеальное республиканское образование будет обязательным как для мальчиков, так и для девочек[493], один из его учеников, Теофраст, возражал, говоря, что женщин следует учить лишь тому, что необходимо для ведения домашнего хозяйства, потому что излишнее образование «превращает женщину в ленивую вздорную сплетницу». Поскольку среди греческих женщин грамотных было мало (хотя и предполагают, что гетеры все до одной знали грамоту)[494], образованные рабы читали им вслух. Изысканность авторского языка и сравнительно небольшое количество сохранившихся фрагментов, по мнению историка Уильяма В. Харриса, позволяют предположить, что романы эти предназначались для легкого чтения ограниченного круга образованных женщин[495].

Темой этих произведений были любовь и приключения; герой и героиня всегда были молодыми, красивыми и благородными; их преследовали несчастья, но конец всегда был счастливым; они верили в богов и хранили целомудрие (по крайней мере, героиня)[496]. Живший в самом начале христианской эры автор одного из самых ранних греческих романов, сохранившихся целиком[497], в первых же двух строках представлялся и описывал тему романа: «Имя мое Харитон из Афродизии <город в Малой Азии>, и служу я у законника Афинагора. Хочу я рассказать вам о любовной истории, случившейся в Сиракузах». «Любовная история» pathos erotikon: с самых первых строк книга, предназначенная для женщин, была связана с тем, что сегодня мы называем любовной романтикой. Читая эту «дозволенную» литературу в период от патриархального общества Греции I века до Византии XII века (когда были написаны последние из этих романов), женщины, очевидно, пытались с помощью этой литературной кашицы хоть как-то стимулировать свой интеллект: в трудностях, опасностях и страданиях любовных пар женщины иногда неожиданно обнаруживали пищу для ума. Века спустя, будучи ребенком и читая рыцарские романы (которые, возможно, стали преемниками романов греческих), святая Тереза нашла там множество мыслей, которые она впоследствии развивала в своей религиозной прозе. «Я привыкла читать их, и этот малый проступок побуждал меня с большей охотой браться за другие дела. Я только и хотела днем и ночью в тайне от отца проводить время за этим бессмысленным занятием. Я была так захвачена им, что уже думала, что не могу чувствовать себя счастливой, если у меня не будет книги, чтобы почитать»[498]. Возможно, это занятие и казалось бессмысленным, хотя рассказы Маргариты Наваррской, «Принцесса Клевская» мадам де Лафайет и произведения сестер Бронте и Джейн Остин явно многим обязаны чтению романов. Как отмечает английский критик Кейт Флинт, эти книги не только дают своим читательницам возможность время от времени «предаться ничегонеделанию, вкусив наркотик литературы. Что гораздо важнее, они позволяют ей почувствовать себя личностью и осознать, что она не одинока»[499]. Женщины-читательницы издревле находили способы подчинять себе материал, который общество отбирало для их книжных полок.

Предназначение группы книг или целого жанра только для определенной группы читателей (будь то греческие романы или книги в розовых обложках из моего детства) не только создает закрытое литературное пространство, которое указанные читатели могут свободно исследовать, что также довольно часто делает это пространство запретным для всех остальных. Мне говорили, что книги в розовых обложках предназначены для девочек и если меня увидят с одной из них в руках, то будут называть девчонкой. Я вспоминаю удивленное лицо продавца в Буэнос-Айресе, когда однажды я купил одну из книг в розовых обложках, и как я быстро объяснил ему, что покупаю подарок для девочки. (Позже я столкнулся с похожим предубеждением, когда редактировал антологию «голубой» прозы, и мои «традиционные» друзья говорили, что не хотели бы, чтобы их видели с этой книгой в руках, из страха, что их сочтут геями.) Читая книгу, которую общество пренебрежительно предназначает для «менее привилегированной» или «менее приемлемой» группы, мы рискуем быть запятнанными ассоциациями с этой группой. Впрочем, это не остановило мою кузину; она могла свободно читать книги из зеленой серии, самое страшное, что ей грозило, – ехидное замечание матери относительно ее «низменных вкусов».

Но иногда материал для чтения отдельной группы сознательно создается членами этой группы. В частности, это имело место среди женщин японского двора XI века.

В 894 году – через сто лет после основания новой столицы Хэйанкё, которая сейчас называется Киото, японское правительство решило больше не направлять послов в Китай. На протяжении трех предыдущих веков послы привозили от соседей моду на искусство и технологии, и фактически жизнь в Японии шла по китайским обычаям; избавившись наконец от китайского влияния, Япония начала создавать собственный стиль жизни, который достиг своей высшей точки в конце X века, в годы регенства Фудзиварано Митинаги[500].

Как и в любом аристократическом обществе, немногие могли наслаждаться всеми прелестями этого ренессанса. Для женщин, состоявших при японском дворе, хоть они и имели множество привилегий по сравнению с низшими классами[501], существовало огромное количество правил и ограничений. Отрезанные от окружающего мира, вынужденные соблюдать рутинные ритуалы, ограниченные даже самим языком (поскольку, за редчайшим исключением, их не учили терминологии истории, юриспруденции и философии, «а также прочих наук», а между собой они общались чаще письменно, чем устно), женщины разработали собственные и противоречащие большинству ограничений хитрые методы, позволявшие им читать и больше узнавать о мире, в котором они жили, а также о мире за их бумажными стенами. Один из героев «Повести о Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») госпожи Мурасаки отмечает: «Женщина, постигшая все тонкости Трех историй и Пяти книг, в моих глазах скорее проигрывает в привлекательности. Правда, я не могу сказать, что предпочел бы иметь дело с особой, не получившей вовсе никакого образования и ничего не понимающей ни в общественных делах, ни в частных. Женщин не принято обучать наукам, но, обладая даже самой малой долей сообразительности, они могут познать многое»[502].

Внешняя сторона считалась наиважнейшей, и поскольку женщинам полагалось изображать равнодушие к знаниям и неподдельное невежество, им приходилось изобретать хитрые способы уклонения от этих правил. Поражает, что в этих условиях они сумели создать лучшие литературные произведения того периода и даже изобрести несколько новых жанров. Быть одновременно и создателем и читателем, – формируя таким образом замкнутый круг, производящий и поглощающий то, что производит, и все это внутри общества, которое хочет, чтобы этот круг оставался в подчинении, – действие, которое требует поразительной смелости.

При дворе женщины чаще всего проводили время, «созерцая пространство» в агонии ничегонеделания (фраза «страдая от ничегонеделания» повторяется постоянно); это было нечто похожее на европейскую меланхолию. Огромные пустые комнаты с шелковыми занавесями и ширмами почти всегда были погружены в темноту. Но это не гарантировало уединения. Тонкие стены и решетчатые перила не могли преградить путь звуку, и есть сотни картин, на которых вуайеристы подглядывают за женщинами.

Долгие свободные часы нужно было чем-то занять, изредка они отвлекались на ежегодные праздники или визиты в храм, занимались музыкой или каллиграфией, но чаще всего читали вслух или слушали, как кто-то читает. Читать дозволялось не все книги. В хэйанской Японии, как и в Древней Греции, в исламистских государствах, в постведической Индии и многих других странах женщины были отлучены от чтения так называемой «серьезной» литературы: им следовало довольствоваться банальными и фривольными развлекательными книгами, которые заставляли хмуриться ученых-конфуцианцев. Существовало четкое разделение литературы и языка на «мужскую» (героические и философские темы, интонация публицистическая) и «женскую» (обыденные домашние темы, интимная интонация). Это разделение действовало во многих областях: например, поскольку китайские обычаи продолжали быть предметом поклонения, китайская живопись называлась «мужской», в то время как более легкая японская – «женской».

Но даже если бы вся китайская и японская литература была открыта для них, хэйанские женщины не нашли бы собственного голоса в большинстве книг того периода. И потому, отчасти из-за недостатка материала для чтения, а отчасти из желания получить материал, отвечавший их уникальным запросам, они создали собственную литературу. Для записи этих литературных произведений они создали канабунгаку – фонетическую транскрипцию японского языка, очищенного от всех китайских словесных конструкций, – языка, на котором говорили. Этот особый язык называли «женское письмо», и, поскольку он принадлежал исключительно женщинам, в глазах мужчин он обрел даже некую эротичность. Чтобы быть привлекательными, хэйанские женщины должны были обладать не только физической красотой, но и изящным почерком, а также разбираться в музыке, уметь читать, толковать и писать стихи. Однако их достижения были несравнимы с достижениями мужчин-художников и ученых.

«Из всех способов получения книг, – комментировал Вальтер Беньямин, – самым похвальным может считаться тот, при котором вы пишете книгу сами»[503]. В некоторых случаях, как выяснили хэйанские женщины, этот метод единственный. На своем новом языке они создали самые значительные произведения японской литературы, возможно, даже всех времен. Самое известное из них – монументальная «Повесть о Гэндзи» госпожи Мурасаки, которую английский ученый и переводчик Артур Уэйли считает первым в мире настоящим романом, – судя по всему, была начата в 1001-м и закончена не ранее 1010 года; и «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон. Эта книга была написана примерно в то же время, что и «Повесть о Гэндзи», в спальне автора и, скорее всего, хранилась в ящике ее деревянной подушки[504].

В таких сочинениях, как «Повесть о Гэндзи» или «Записки у изголовья», культурная и общественная жизнь мужчин и женщин исследуется во всех подробностях, зато очень мало внимания уделяется политическим играм, отнимавшим столько времени у придворных мужчин. Уэйли считает, что «поразительное отсутствие ясных высказываний относительно чисто мужских занятий»[505] в этих книгах несколько сбивает с толку; однако такие женщины, как Сэй Сёнагон и госпожа Мурасаки, отлученные от языка и политики, без сомнения, могли дать лишь весьма приблизительные описания такой деятельности. В любом случае, женщины писали в первую очередь для самих себя – глядя в зеркало на собственную жизнь. Они искали в литературе не образы, которые так радовали и интересовали их современников-мужчин, но отражения иного мира, где время было замедленным, разговоры вялыми, а пейзаж однообразным, если не считать тех перемен, что были связаны со сменой времен года. «Повесть о Гэндзи», содержащая подробнейшие описания жизни той поры, была написана для женщин, таких же как автор; женщин, которые, как и она, отличались острым умом и потрясающей проницательностью в вопросах психологии.

Другая удивительная женщина, Госпожа Сарасина, писавшая спустя несколько лет после создания «Повести о Гэндзи», описывала, как развивалась страсть к чтению у девочки, выросшей в одной из отдаленных провинций. «Девочка, выросшая в тех дальних краях, где „кончается дорога на Восток“, и даже еще дальше, – какой же, наверное, я была дикаркой! И как только сумела я проведать о существовании романов? Но вот ведь, проведала и стала мечтать лишь о том, чтобы эти книги увидеть! Днем в досужие часы или сумерничая, сестрица, мачеха и другие женщины пересказывали отрывки из того или иного романа моногатари, например о принце Гэндзи, я слушала, и интерес мой все более разгорался. Разве могли они по памяти рассказывать столько, сколько мне бы хотелось! В своей страсти я была столь неуемна, что для меня вырезали будду Якуси в мой рост, и вот, потихоньку от всех, я омывала как положено руки, затворялась и, павши ниц перед изваянием, молила: „Сделай, чтобы мы скорее поехали в столицу! Говорят, там много повестей и романов – покажи мне их все!“»[506]

«Записки у изголовья» Сэй Сёнагон, на первый взгляд, просто подробное перечисление впечатлений, описаний, слухов, приятных и неприятных вещей, полны необычных мнений, пристрастий и тщеславия, но главенствует в них все же идея иерархии. Комментарии автора могут показаться даже несдержанными. По ее словам (впрочем, должны ли мы ей верить?), это вызвано следующим обстоятельством: она «никогда не думала, что эти записки сможет прочесть кто-то другой, и потому записывала все, что приходило… в голову, каким бы странным или неприятным оно ни было». Значительная часть ее очарования в ее простоте. Вот два примера «вещей, которые радуют»:

Найти множество сказок, которых никогда раньше не читал. Или найти второй том книги, первый том которой тебе очень понравился. Но бывают и разочарования.

Все мы читаем письма, а ведь какая это чудесная вещь! Когда кто-то уезжает в далекую провинцию, а ты волнуешься за него, и потом вдруг приходит письмо, ты чувствуешь себя так, словно оказался рядом с ним. И большое утешение выразить свои чувства в письме – даже если знаешь, что оно еще не скоро прибудет.[507]

Как и «Повесть о Гэндзи», «Записки у изголовья», с их парадоксальным восхищением императорской властью и презрением к обычаям мужчин, придают особую ценность вынужденному безделью и помещают домашнюю жизнь женщины на то же литературном уровне, где у мужчин находится эпический жанр. Однако госпожа Мурасаки, с точки зрения которой женский нарратив должен реализовываться в рамках мужского дискурса, а не в ограниченном пространстве бумажных ширм, считала произведения Сэй Сёнагон «полными несовершенства»: «Она одаренная женщина, в этом нет сомнений. Однако если человек даже в самых неподходящих обстоятельствах дает волю эмоциям, если он обязательно пробует на вкус любую интересную вещь, которая ему попадется, люди будут считать такого человека легкомысленным. А что хорошего может ожидать легкомысленную женщину?»[508]

Внутри выделенных групп возможны как минимум два вида чтения. Во-первых, читатели, словно археологи, раскапывают общепринятую литературу в надежде отыскать между строк своих собратьев по изгнанию, увидеть отражение собственной жизни в историях Клитемнестры, Гертруды или бальзаковской куртизанки. Во-вторых, читатели сами становятся писателями, изобретая новые способы рассказывания историй, воскрешая на страницах хронику повседневного отшельничества в лаборатории кухни, в швейной мастерской, в джунглях детской.

Существует, возможно, и третья категория, где-то между этими двумя. Спустя много веков после Сэй Сёнагон и госпожи Мурасаки за морями и океанами английская писательница Джордж Элиот, писавшая о современной литературе, упоминала «глупые романы дам-романисток… род, который делится на множество видов, в зависимости от того, какая именно глупость преобладает в романе – поверхностность, скука, ханжество или педантизм. Все вместе они представляют собой гремучую смесь женской глупости, которая и производит на свет все эти романы, которые можно охарактеризовать как творения ума и шляпок. Обычное оправдание для женщин, которые становятся писательницами, не имея для этого никаких оснований, состоит в том, что общество закрыло для них все прочие сферы деятельности. Общество вообще заслуживает всяческого порицания и вынуждено отвечать за производство множества вредных вещей, от плохих пикулей до плохих стихов. Но с другой стороны, общество, как и „материя“, Правительство Ее Величества и прочие абстракции, сносит множество несправедливых обвинений, как, впрочем, и несправедливых похвал». Она заключает: «Любой труд приносит прибыль; но глупые дамские романы, насколько мы себе представляем, появляются скорее не в результате труда, а в результате хлопотливого безделья»[509]. Джордж Элиот описывала прозу, которая, будучи написанной внутри группы, являлась в то же время лишь эхом официальных предрассудков и стереотипов, которые, собственно, и привели к образованию группы.

Глупость госпожа Мурасаки вменяла в вину и Сэй Сёнагон. Очевидное различие, однако, состоит в том, что Сэй Сёнагон не предлагает своим читателям упрощенную версию их собственного образа, сложившегося у мужчин. То, что госпожа Мурасаки считала легкомыслием, было главной темой Сэй Сёнагон: мир, в котором жила она сама и который она задокументировала во всей его тривиальности, как будто бы это был сверкающий мир самого Гэндзи. Поэтому, несмотря на критику госпожи Мурасаки, интимный, даже банальный на первый взгляд стиль Сэй Сёнагон пользовался огромным успехом среди женщин-читательниц того времени. Одним из самых ранних произведений того периода является дневник хэйанской придворной дамы, известной нам под псевдонимом Мать Митицуны, – «Дневник летучей паутинки». В нем автор попыталась со всей возможной достоверностью запечатлеть каждодневную реальность своего существования. Говоря о себе в третьем лице, она писала: «Она стала проглядывать старые романы, каких много ходит в свете, но нашла в них одни пустые небылицы. „Быть может, даже история моей безотрадной жизни покажется внове, если я опишу ее день за днем, – думала она. – Можно будет судить на моем примере, так ли завидна участь жены именитого человека?“[510]

Несмотря на критику госпожи Мурасаки, нетрудно понять, почему форма исповеди, на страницах которой женщина может «дать волю эмоциям», приобрела такую популярность среди хэйанских читательниц. В «Повести о Гэндзи» жизнь женщин можно разглядеть в жизни некоторых персонажей, окружающих принца, но «Записки у изголовья» позволяли читательницам самим стать историками.

«Есть четыре способа описать жизнь женщины, – утверждает американский критик Кэролайн Дж. Хейлбрюн. – Сама женщина может описать свою жизнь и назвать это автобиографией; она может описать ее и назвать это художественной прозой; биограф, будь он мужчиной или женщиной, может описать жизнь женщины в биографии; а еще женщина может описать свою жизнь до того, как проживет ее, бессознательно, и тогда она не дает названия этому процессу»[511].

Методика Кэролайн Хейлбрюн соотносится и с жанрами литературы, которые были распространены среди хэйанских женщин, – моногатари (романы), книги-подушки и др. В этих текстах читательницы находили собственные жизни, прожитые и непрожитые, идеализированные, выдуманные или задокументированные с поразительной достоверностью. Это довольно обычный случай среди выделенных групп читателей: им требуется автобиографическая, даже дидактическая литература, литература-исповедь, потому что читателям, индивидуальность которых отрицается, негде найти свою историю, кроме как в литературе, которую они же и создают. В дискуссии о чтении среди гомосексуалов – то же можно было бы сказать о чтении среди женщин или в любой группе, удаленной от власти, – американский писатель Эдмунд Уайт отмечает, что как только кто-то понимает, что он (мы смело можем добавить «или она») особенный, ему приходится с этим считаться, и таким образом рождается примитивная проза, «истории, которые рассказывают и пересказывают за столом, в пабах или на кушетке психоаналитика». Рассказывая «друг другу – или враждебному миру вокруг – историю своей жизни, они не только отчитываются о прошлом, но и формируют будущее, создавая личность и одновременно раскрывая ее»[512]. В книгах Сэй Сёнагон и госпожи Мурасаки возникают тени женской литературы, которую мы читаем сегодня.

Через поколение после Джордж Элиот, в викторианской Англии, Гвендолен из пьесы «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда заявляла, что никогда не выходит из дома без своего дневника, потому что «в поезде всегда надо иметь для чтения что-нибудь захватывающее»; она не преувеличивала. Ее соперница Сесили сказала, что дневник – «запись мыслей и переживаний очень молодой девушки, и, следовательно, это предназначено для печати»[513]. Печать, то есть воспроизведение текста с целью увеличения количества читателей через чтение вслух или через прессу, позволила женщине найти голоса, сходные с собственным, осознать, что ее положение не уникально, подтвердить собственный опыт и на его основе создать аутентичный образ самой себя. Это касается как хэйанских женщин, так и Джордж Элиот.

В сегодняшних книжных магазинах, в отличие от лавочки моего детства, продаются не только книги, предназначенные для женщин (из соображения внешних коммерческих интересов, чтобы определить и ограничить круг женского чтения), но также и книги, созданные внутри самой группы, в которой женщины пишут для себя, пытаясь восполнить то, что отсутствует в официальных текстах. Вот задача читателя, которую предвидели хэйанские писательницы: выбраться из-за стены, взять любую заинтересовавшую книжку, вырвать ее из кодовой цветной обложки и разместить среди прочих томов, которые случайно или благодаря опыту оказались на ее прикроватной полке.

Кража книг

Я снова собираюсь переезжать. Вокруг меня, засыпанные пылью, появившейся из самых потаенных уголков, которые раньше были заставлены мебелью, возвышаются неустойчивые колонны книг, похожие на обветренные скалы в пустыне. Стопку за стопкой складывая знакомые тома (некоторые я помню по цвету, другие по форме, многие по виду заглавия, которые я пытаюсь читать задом наперед или под странными углами), я размышляю, как размышляю каждый раз, зачем хранить у себя столько книг, которые я совершенно точно никогда не буду перечитывать. Я говорю себе, что всегда, когда я избавляюсь от какой-нибудь книги, буквально через несколько дней оказывается, что именно эта книга мне совершенно необходима. Я говорю себе, что в природе не существует книг (или существует всего несколько), в которых я не нашел бы вообще ничего интересного. Я говорю себе, что когда-то принес их в дом по какой-то причине, и, возможно, та же причина вынудит меня искать их и в будущем. Я оправдываюсь желанием иметь полное собрание, редкостью книг и даже интересами науки. Но в глубине души я знаю, что главная причина, по которой я держу дома эту постоянно разрастающуюся кучу, это обычная жадность.

Я наслаждаюсь зрелищем заставленных полок, большим количеством более или менее знакомых имен. Я счастлив сознанием того, что меня окружает нечто вроде описи моей жизни, с намеками на мое будущее. Мне нравится находить в давно забытых томах следы того читателя, которым я был когда-то: каракули, автобусные билеты, полоски бумаги с загадочными именами и цифрами, дата и место, записанные на форзаце, которые возвращают меня в знакомое кафе или в номер отеля давним летом. Я мог бы, если бы захотел, бросить все мои книги и начать все сначала где-нибудь в другом месте; я уже делал это раньше несколько раз без всякой необходимости. Но потом мне приходилось смириться с тяжкой, необратимой потерей. Я знаю, что-то умирает, когда я отдаю свои книги, и моя память скорбно возвращается к ним, терзаемая ностальгией. И сейчас, с годами, моя память удерживает все меньше и меньше, напоминая мне разграбленную библиотеку: большинство комнат закрыты, а в тех, что еще функционируют, многие полки стоят полупустые. Я достаю одну из книг и обнаруживаю, что многие страницы вырваны вандалами. Чем больше слабеет моя память, тем больше хочется сохранить прочитанное, это собрание фактур, голосов и запахов. Обладание этими книгами стало иметь для меня особое значение, потому что я стал ревниво относиться к прошлому.

Французская революция сделала попытку отказаться от постулата, согласно которому прошлое принадлежит одному классу. И в некотором отношении она преуспела: коллекционирование древностей из развлечения аристократов превратилось в буржуазное хобби, сначала при Наполеоне с его любовью к Древнему Риму, а позже и при республике. К началу XIX века выставки старомодных безделушек, картин старых мастеров и древних книг стали модными в Европе. Антикварные магазины процветали. Торговцы распродавали дореволюционные сокровища, которые скупались и выставлялись в музеях нуворишей. «Коллекционер, – писал Вальтер Беньямин, – в своих мечтах уносится не только в удаленный мир или мир прошлого, но и в более совершенный мир, в котором люди хотя так же мало наделены тем, в чем они нуждаются, как и в мире обыденном, но вещи в нем свободны от тяжкой обязанности быть полезными»[514].

В 1792 году Лувр был преобразован в музей для народа. Возражая против идеи общего для всех прошлого, писатель Франсуа-Рене де Шатобриан утверждал, что собранные таким образом произведения искусства «уже ничего не говорят ни уму, ни сердцу». Когда несколько лет спустя французский художник и антиквар Александр Ленуар основал Музей французских памятников в надежде сохранить статуи и каменную кладку особняков и монастырей, дворцов и церквей, разграбленных революцией, Шатобриан презрительно отзывался о музее как о «скоплении развалин и надгробий из разных веков, собранных без складу и ладу в монастыре Малых августинцев»[515]. Однако и в большом мире, и в маленьком мирке частных коллекционеров руин прошлого к критическим словам Шатобриана никто прислушиваться не стал.

Книги были в числе главных сокровищ, уцелевших после революции. Частные библиотеки Франции XVIII века являлись фамильными драгоценностями, сохранявшимися и передававшимися от поколения к поколению, и книги, их составлявшие, служили символами высокого социального положения, утонченности и хороших манер. Можно вообразить, как граф де Хойм[516], один из самых знаменитых библиофилов своего времени (он умер в возрасте сорока лет в 1736 году), доставал с одной из своих многочисленных полок том «Речей» Цицерона, который он рассматривал не как один из многих сотен или тысяч печатных томов, разбросанных по бесчисленным библиотекам, но как уникальный предмет, переплетенный в соответствии с его личными вкусами, снабженный комментариями, написанными его собственной рукой, с позолоченным фамильным гербом на обложке.

Приблизительно с конца XII века книги уже рассматривались как товар, и в Европе стоимость книг настолько возросла, что ростовщики стали принимать их в качестве залога; упоминания о таких сделках встречаются во многих средневековых книгах, особенно в тех, что принадлежали студентам[517]. К XV веку торговля книгами стала столь оживленной, что их начали продавать на Франкфуртской и Нордлингенской ярмарках[518].

Некоторые, самые редкие, книги продавались по исключительно высоким ценам (редчайшая «Эпистола Петра Дельфийского» 1524 года издания была продана за 1000 ливров в 1719 году – в современном эквиваленте приблизительно за 30 000 долларов)[519], но большинство ценилось прежде всего как фамильные драгоценности, которых не коснутся ничьи руки, кроме рук детей и внуков владельцев. Именно по этой причине библиотеки казались лакомым куском для революционеров.

Разграбленные библиотеки духовенства и аристократии, символы «врагов республики», в конце концов оказались в огромных хранилищах в нескольких французских городах – Париже, Лионе, Дижоне и других, где они ждали, страдая от влажности, пыли и вредителей, пока революционные власти решат их судьбу. Хранить такое количество книг было настолько трудно, что власти начали организовывать распродажи, чтобы избавиться хотя бы от части этого непосильного бремени. Однако вплоть до создания Французского банка как частной организации в 1800 году большинство французских библиофилов (точнее, те из них, что остались живы и не были отправлены в изгнание) были слишком бедны, так что ситуацией могли воспользоваться только иностранцы, в первую очередь англичане и немцы. В интересах этой иностранной клиентуры местные книготорговцы действовали в качестве разведчиков и агентов. На одной из последних распродаж, в 1816 году в Париже, книготорговец и издатель Жак-Симон Мерлен купил столько книг, что они заполнили от подвала до чердака два пятиэтажных дома, которые он приобрел специально для этой цели[520]. Эти книги, по большей части драгоценные и редчайшие, продавались на вес бумаги, и это в то время, когда новые книги все еще были очень дорогими. Например, в первое десятилетие XIX века недавно опубликованный роман мог стоить приблизительно треть месячного жалованья сельскохозяйственного рабочего, в то время как первое издание «Le Roman comique» Поля Скаррона (1651) можно было получить за десятую часть этой суммы[521].

Книги, которые реквизировала революция и которые не были ни уничтожены, ни проданы, в конце концов распределили по библиотекам, но немногие читатели смогли к ним приобщиться. В первой половине XIX века часы доступа публики в эти библиотеки были ограниченны, введен дресс-код, и драгоценные книги продолжали пылиться на полках, всеми забытые, никем не читаемые[522].

Но это продолжалось недолго.

Гильельмо Бруто Ичилио Тимолеон Либри Карруччи делла Сомайа родился во Флоренции в 1803 году в древней и благородной тосканской семье. Он изучал юриспруденцию и математику и так преуспел в последней, что уже в возрасте двадцати лет ему предложили принять кафедру математики Пизанского университета. В 1830 году, вероятно, из-за угроз националистической организации карбонариев, он эмигрировал в Париж и вскоре после этого стал гражданином Франции. Его звучное имя сократилось до графа Либри, он был в дружеских отношениях с французскими академиками, его избрали членом Французского института, сделали профессором Парижского университета и даже наградили орденом Почетного легиона за научные достижения. Но Либри интересовался не только наукой; он питал страсть к книгам, к 1840 году собрал внушительную коллекцию и начал торговать манускриптами и редкими печатными томами. Дважды он пытался получить должность в Королевской библиотеке, но потерпел неудачу. Потом, в 1841-м, он был назначен секретарем комиссии, которая должна была надзирать за созданием «общего и подробного каталога всех манускриптов на современных и древних языках, находящихся во всех государственных публичных библиотеках»[523].

Вот как сэр Фредерик Мадден, хранитель отдела манускриптов Британского музея, описывает свою первую встречу с Либри 6 мая 1846 года в Париже: «Выглядел он так, словно сроду не пользовался водой, мылом или щеткой. Комната, в которой мы встречались, составляла не более 16 футов в ширину, но до самого потолка была заполнена манускриптами. В окнах стояли двойные рамы, уголь и кокс пылали в очаге, жар которого в сочетании с запахом пергаментов был настолько непереносим, что я едва не задохнулся. Мистер Либри заметил это и открыл одно из окон, но было совершенно очевидно, что дуновение свежего воздуха для него неприятно. Уши его были заткнуты ватой как бы для того, чтобы не дать ему почувствовать холод! Мистер Либри довольно тучен, у него широкое благодушное лицо»[524]. Чего сэр Фредерик не знал тогда, так это того, что он встречался с самым удачливым книжным вором всех времен.

Согласно знаменитому сплетнику XVII века Тальмону де Ро, кража книги не преступление, если только книгу потом не продают[525]. Безусловно, восторг от обладания редким томом, от перелистывания страниц, которых никто не мог коснуться без его разрешения, не был чужд Либри. То ли вид стольких прекрасных книг оказался слишком большим искушением для ученого библиофила, то ли жажда обладать книгами была так сильна, что он специально для этого хотел занять свою должность, мы никогда не узнаем. Прихватив с собой официальные бумаги, надев широкий плащ, под которым он прятал свои сокровища, Либри разъезжал по библиотекам Франции, где благодаря специальным знаниям отыскивал самые лакомые кусочки. В Карпантре, Дижоне, Гренобле, Лионе, Монпелье, Орлеане, Пуатье и Туре он не только воровал книги целиком, но иногда вырывал отдельные страницы, которые впоследствии выставлял, а иногда продавал. Только в Осере он потерпел неудачу. Подобострастный библиотекарь, горевший желанием угодить чиновнику, которого в привезенных им бумагах именовали Monsieur le Secrétaire и Monsieur l’Inspecteur Général, с радостью разрешил Либри работать в библиотеке ночью, но настоял на том, чтобы с ним остался охранник, который должен был всячески помогать приезжему господину[526].

Первые обвинения против Либри были выдвинуты в 1846-м, но возможно, они звучали слишком уж дико – на них не обратили внимания, и Либри продолжал грабить библиотеки. Он также начал распродавать украденные книги, причем к каждой продаже готовил прекрасные подробные каталоги[527]. Почему же этот страстный библиофил продавал книги, ради которых так рисковал? Может быть, как и Пруст, он считал, что «желание все заставляет расцветать, с обладанием все увядает»[528]. Возможно, по-настоящему ему нужны были лишь некоторые жемчужины из его трофеев. Возможно, он продавал их просто из жадности, но это уже куда менее интересная гипотеза. Каковы бы ни были причины, распродажи украденных книг уже нельзя было игнорировать. Появлялись все новые обвинения, и спустя год прокурор начал расследование – впрочем, его быстро замял глава Совета министров Гизо, друг Либри, выступавший шафером у него на свадьбе. Может быть, на этом все бы и кончилось, если бы в 1848-м не случилась революция, которая покончила с Июльской монархией и провозгласила Вторую республику. Дело Либри было найдено в столе Гизо. Либри предупредили, и он вместе с женой бежал в Англию, но все же успел прихватить с собой восемнадцать чемоданов с книгами общей стоимостью 25 000 франков[529]. А в то время опытный рабочий получал около четырех франков в день[530].

Многие политики, художники и писатели тщетно выступали в защиту Либри. Некоторые сами выгадали от его деятельности и не хотели раздувать скандал; другие принимали его у себя как известного ученого и не хотели выглядеть дураками. В частности, Либри страстно защищал писатель Проспер Мериме[531]. В квартире у общего друга Либри показал Мериме знаменитое турское Пятикнижие, иллюстрированный том XVII века; Мериме, который много ездил по Франции и бывал в библиотеках, вспомнил, что видел Пятикнижие в Туре; Либри, недолго думая, объяснил Мериме, что во Франции находится копия, а оригинал он, Либри, приобрел в свое время в Италии. Мериме ему поверил. В письме Эдуарду Делессеру от 5 июня 1848 года писатель настаивал: «Даже я, всегда говоривший, что страсть к коллекционированию ведет людей к преступлению, считаю Либри самым честным из коллекционеров, и я не знаю другого такого человека, который стал бы возвращать в библиотеки книги, украденные другими людьми»[532]. Наконец, спустя два года после того, как Либри был признан виновным, Мериме опубликовал в «La Revue des Deux Mondes» такую страстную статью в защиту друга[533], что его самого вызвали в суд, обвинив в пособничестве.

Под грузом улик Либри был приговорен заочно к десяти годам тюрьмы и лишению всех государственных должностей. Лорд Эшбернхэм, который купил у Либри через книготорговца Джозефа Берроуза другое редкое иллюстрированное Пятикнижие (которое он украл из Публичной библиотеки Лиона), согласился с доказательствами вины Либри и вернул книгу французскому послу в Лондоне. Пятикнижие было единственной книгой, которую вернул лорд Эшбернхэм. «Поздравления, которые со всех сторон понеслись к этому благородному человеку, не побудили его, однако, повторить свой подвиг в отношении других манускриптов его библиотеки», – комментировал Леопольд Делиль[534], который в 1888 году составлял каталог краж Либри.

Но к тому времени Либри еще не перевернул последнюю страницу последней из украденных им книг. Из Англии он направился в Италию и поселился во Фьезоле, где и умер 28 сентября 1869 года, так и не оправдавшись, в страшной нужде. И все же в самом конце он отомстил своим гонителям. В год смерти Либри математик Мишель Шаль, который занял место Либри в институте, приобрел потрясающую коллекцию автографов, которая, как он был уверен, должна была его прославить. В нее входили письма Юлия Цезаря, Пифагора, Нерона, Клеопатры, даже Марии Магдалины, и все они впоследствии оказались фальшивками, изготовленными знаменитым мастером-фальсификатором Врэн-Люкой, которого Либри попросил нанести визит его врагу[535].

Кражи книг не были новостью во времена Либри. «История библиоклептомании, – пишет Лоуренс С. Томпсон, – восходит к появлению библиотек в Западной Европе, и, без сомнения, примеры этой страсти встречались и в библиотеках Древней Греции и Востока»[536].

Первые римские библиотеки состояли в основном из греческих томов, потому что римляне грабили Грецию. Царская библиотека Македонии, библиотека Митридата Понтийского, библиотека Апелликона Теосского (которую впоследствии использовал Цицерон) – все они были разграблены римлянами. Воровство не обошло стороной и христианскую эпоху: коптский монах Пахомий, основавший библиотеку в монастыре в египетской Фиваиде в начале III века, каждый вечер проверял, все ли книги на месте[537]. Во время набегов на англосаксонскую Англию викинги крали у монахов иллюстрированные манускрипты. Один из этих томов, «Кодекс Ауреус», был украден приблизительно в XI веке, но потом за выкуп его вернули первоначальным владельцам, поскольку ворам нигде не удалось найти для него покупателя. Книжные воры действовали и в Средние века, и в эпоху Возрождения; в 1752 году папа Бенедикт XIV объявил буллу, согласно которой книжные воры будут наказываться отлучением.

Встречались и мирские угрозы, как, например, это предупреждение, написанное на ценной книге эпохи Возрождения:

Владельца имя моего

Увидишь ты допрежь всего.

Но не моги меня украсть:

За это можешь ты попасть

На то, что ниже видишь тут:

Се виселицею зовут.

Узри ея со всех сторон,

Закрой меня и выйди вон![538]

Или найденное в библиотеке Сан-Педро в Барселоне:

Если кто украдет или же позаимствует и не вернет книгу ее владельцу, пусть превратится она в змею в его руках и укусит его. Пусть разобьет его паралич, и отнимутся у него все члены. Пусть он катается от боли и молит пощадить его, и пусть не будет облегчения его агонии, покуда не сгниет он совсем. Пусть книжные черви пожирают его внутренности. И когда наконец свершится над ним Страшный суд, пусть пламя ада поглотит его навсегда[539].

И все же ни одно проклятие не способно остановить читателей, которые, как обезумевшие любовники, полны решимости завладеть некой книгой. Желание заполучить книгу, стать ее единственным владельцем – страсть, не похожая ни на одну другую. «Лучше всего читать ту книгу, – признавался Чарльз Лэмб, современник Либри, – которая принадлежит нам и была с нами так долго, что мы уже выучили наизусть все ее кляксы и „ослиные уши“ и с удовольствием узнаем на ней следы чтения за чаем с жирными плюшками»[540].

Процесс чтения создает интимную, физическую связь, затрагивающую все чувства: глаза следят за словами на странице, уши прислушиваются к звукам, нос вдыхает знакомый запах бумаги, клея, чернил, картона или кожи, мы осязаем грубую или гладкую поверхность страницы и обложки; иногда мы даже пробуем книгу на вкус, когда мусолим переворачивающие страницы пальцы (именно так расправлялся со своими жертвами убийца в «Имени Розы» Умберто Эко). Всем этим читатели ни с кем не желают делиться, и если книга, которую они хотят прочесть, принадлежит кому-нибудь другому, законам о собственности так же трудно подчиниться, как законам о верности в любви. Кроме того, физическое обладание становится время от времени синонимом интеллектуального восприятия. Мы держим в руках книги в библиотеках, и нам отчасти кажется, что они наши. Есть английская поговорка, смысл которой таков: обладание вещью на девять десятых делает вас ее законным хозяином. Взгляд на корешки книг, которые мы считаем своими, покорно выстроившихся вдоль стен нашей комнаты, жаждущих говорить с нами и только с нами, позволяет нам сказать: «Все это мое», как будто одно их присутствие наполняет нас мудростью и нам уже не нужно трудиться над их содержанием.

И во всем этом я так же повинен, как граф Либри. Даже сегодня, окруженный десятками изданий и тысячами копий одного и того же произведения, я точно знаю, в какой момент том, который я держу в руках, именно этот, и никакой другой, становится Книгой. Примечания, пятна, разные пометки, определенное время и место характеризуют его так же, как если бы это был бесценный манускрипт. Мы можем осуждать кражи Либри, но подспудное стремление хоть на мгновение стать тем человеком, который может сказать о книге «моя», присуще гораздо большему количеству честных мужчин и женщин, чем мы согласны признать.

Автор как читатель

Однажды вечером, в конце I века н. э., Гай Плиний Цецилий Секунд (известный читателям будущего под именем Плиний Младший – так его стали называть, чтобы отличать от его эрудированного дядюшки Плиния Старшего, который погиб во время извержения Везувия в 79 году н. э.) вышел из дома своего приятеля в Риме, пылая праведным гневом. Едва добравшись до своего кабинета, Плиний сел за стол и, чтобы привести в порядок мысли (а возможно, и с оглядкой на толстый сборник писем, который он опубликует в будущем), написал о событиях этого вечера юристу Клавдию Реституту.

Не могу сдержаться, чтобы не излить тебе хоть в письме, раз лично не пришлось, негодования, испытанного мной в аудитории некоего моего друга. Он читал произведение превосходное. Двое или трое слушателей, которые и себе, и еще нескольким казались красноречивыми ораторами, слушая его, уподобились глухонемым; они сидели, не разжимая губ, не шевеля рукой, даже не вставая, хотя бы потому, что устали сидеть. Откуда такая важность, такое высокоумие? Это вялость, заносчивость, недоброжелательство, а вернее, безумие – потратить целый день на то, чтобы обидеть и оставить врагом того, к кому пришли как к близкому другу?[541]

Спустя двадцать столетий нам не так просто понять смятение Плиния. В его время авторские чтения были общепринятой общественной церемонией[542] и, как и в случае с любой другой церемонией, был разработан особый этикет и для слушателей, и для автора. Слушатели должны были делать критические замечания, поясняя, как автор мог бы усовершенствовать текст, – вот почему безмолвная и неподвижная аудитория так оскорбила Плиния; он частенько зачитывал черновики своих речей друзьям и менял их в соответствии с замечаниями слушателей[543]. Более того, слушатели должны были полностью сосредоточиться на чтении, чтобы не упустить ни одной детали, так что Плиний считал тех, кто относится к чтению как к обычному развлечению, чуть ли не хулиганами.

Большинство сидит в портиках, – жаловался он другому другу, – тратит время на болтовню и время от времени приказывают сообщить себе, вошел ли чтец, произнес ли вступление, свернул ли уже значительную часть свитка. Только тогда они собираются, и то медленно, с задержками, уходят, не дожидаясь конца, – одни тайком и прячась, а другие свободно, без стеснения… Поэтому особого одобрения и признания заслуживают писатели, которым не мешает работать пренебрежительное равнодушие слушателей[544].

Автор тоже обязан был следовать определенным правилам, если желал, чтобы чтение прошло удачно, и ему приходилось преодолевать множество препятствий. Прежде всего требовалось найти подходящее место. Богатые люди, мнившие себя поэтами, зачитывали свои произведения всевозможным знакомым на собственных виллах, в аудиториях – комнатах, предназначенных специально для этой цели. Некоторые из этих богатых поэтов, как, например, Титиний Капитон[545], были настолько великодушны, что иногда уступали эти аудитории другим, но все же по бо́льшей части они предназначались исключительно для владельцев. После того как все друзья автора собирались в назначенном месте, автор, одетый в новую тогу и выставивший напоказ все свои кольца, должен был усесться перед ними на стул, установленный на специальном возвышении[546]. По словам Плиния, обычай этот мешал ему вдвойне: «…те, кто говорит сидя, делают уже тем, что они сидят, свою речь слабее и незначительнее, хотя повторяют большую часть того, что говорили стоя», кроме того, «глаза и руки, так помогающие оратору, читающему не окажут никакой помощи»[547]. Поэтому особое значение приобретало ораторское искусство. Восхваляя одного чтеца за его выступление, Плиний отмечал, что «он то парил высоко, то опускался на землю; эти переходы, всегда уместные, разнообразили его труд: высокое сменялось обыденным, тусклое красочным, суровое ласковым, но все было талантливо. Стихам придавал прелести приятнейший голос, а голосу – застенчивость чтеца: он заливался румянцем, в лице отражалось великое беспокойство – это очень красит читающего. Не знаю, каким образом, но ученому и писателю больше подобает робость, чем самоуверенность»[548].

Те, кто не был уверен в своем искусстве чтеца, могли прибегать к различным уловкам. Сам Плиний, совершенно уверенный в себе, если дело касалось прозы, испытывал определенные затруднения со стихами и предлагал следующую идею для поэтического вечера.

Поэтому, я думаю, при чтении близким друзьям, – писал он Светонию, автору «Жизни двенадцати Цезарей», – испытать своего вольноотпущенника. Это допустимо в дружеском кругу; я знаю, что сделал нехороший выбор, но знаю также, что он будет читать лучше, если только не будет волноваться: он такой же новый чтец, как я поэт. Сам я не знаю, что мне делать в то время, как он будет читать: сидеть ли мне пригвожденным, немым и безучастным или, как некоторые, подчеркивать то, что он будет декламировать, – шепотом, глазами, рукой?[549]

К сожалению, мы не знаем, стал ли Плиний тем вечером одним из первых людей в истории человечества, выступавших под фонограмму.

Многие из этих чтений продолжались едва ли не бесконечно; Плиний присутствовал на одном, которое длилось три дня. (Правда, это конкретное чтение не слишком утомило Плиния, возможно, потому, что автор в самом начале заявил: «Но какое мне дело до поэтов прошлого, раз я знаю Плиния?»[550]) Таким образом, публичные чтения, продолжавшиеся от получаса до половины недели, были практически обязательны для любого человека, желающего снискать литературную славу. Гораций жаловался, что образованные читатели совершенно не хотят читать стихи, но «от уха к блуждающим взорам / Переселились уж все наслажденья, к забавам пустячным»[551]. Марциалу так надоели поэты, жаждавшие прочесть ему что-нибудь вслух, что он раздраженно писал:

Кто ж, спрошу, на такой пошел бы подвиг?

Я стою – ты поешь; я сел – поешь ты;

Я спешу – ты поешь; я в нужник – ты тоже[552].

Плиний тем не менее одобрял авторские чтения и видел в них признаки наступления золотого века литературы. «Большой урожай поэтов в этом году; в апреле не было почти ни одного дня без публичных чтений, – с удовольствием вспоминал он. – Я радуюсь оживлению литературной деятельности и выступлениям талантливых людей, публично о себе заявляющих»[553]. Надо сказать, что грядущие поколения не согласились с мнением Плиния и забыли имена большинства этих поэтов.

К тому же, поскольку благодаря этим публичным чтениям славу было легче завоевать, авторы могли рассчитывать на общее признание еще до смерти. «Всякому свое, – писал Плиний своему другу Валерию Паулину, – я считаю счастливейшим того, кто наслаждается предвкушением доброй и прочной славы и, уверенный в потомках, живет будущей славой. Слава нужна была ему немедленно. Он был в восторге, когда на скачках кто-то принял писателя Тацита (которым он восхищался) за Плиния. «Если Демосфен был прав, обрадовавшись тому, что старуха из Аттики узнала его, вскричав: „Это Демосфен!“ – то разве я не должен радоваться тому, что мое имя прославлено? Я и радуюсь, и открыто заявляю, что радуюсь». Его работы публиковали и читали даже в таком захолустье, как Лугдун (Лион). Он писал: «Я не думал, что в Лугдуне есть книгопродавцы, и с тем большим удовольствием узнал из твоих писем, что мои книжки распродаются; я в восторге оттого, что одобрение, которое они снискали в Риме, остается за ними и в чужих краях»[554]. И тем не менее он явно предпочитал похвалы слушателей молчаливому одобрению анонимных читателей.

Плиний приводил множество причин, по которым он считал публичные чтения полезным занятием. Без сомнения, известность была очень важным фактором, упоминалось также и наслаждение звуками собственного голоса. Он оправдывал эту слабость, отмечая, что слушатели впоследствии покупают книги автора, создавая спрос, который радует и авторов и книготорговцев-издателей[555]. Таким образом, чтение вслух для автора было лучшим и самым верным способом найти своего читателя. Фактически публичные чтения можно считать зачатками будущей рекламы.

Как точно подметил Плиний, публичное чтение было представлением, в котором принимало участие все тело чтеца. Автор, читающий свое произведение публике – как и в наше время, сопровождает слова определенными звуками и жестами; при этом он подчеркивает все нюансы, которые (предположительно) имел в виду в момент его создания, и таким образом дает слушателю возможность глубже проникнуть в свои намерения; кроме того, это придает тексту особый аромат подлинности. Но в то же время авторское чтение до некоторой степени обкрадывает текст, лишая слушателя возможности усовершенствовать (или, наоборот, ослабить) его собственной интерпретацией. Канадский писатель Робертсон Дэвис читал свои произведения настолько выразительно, что напоминал скорее актера, а не чтеца. Французская писательница Натали Саррот, наоборот, читала монотонно, что вовсе не идет на пользу восприятию ее лирических текстов. Дилан Томас буквально пел свои стихи, подчеркивая ударения и делая огромные паузы[556]. Томас Стернз Элиот бормотал свои произведения, как угрюмый викарий, проклинающий свою паству.

При чтении вслух текст перестает определяться исключительно связями между его внутренними характеристиками и характеристиками капризной, изменчивой публики, поскольку слушатели уже не могут свободно (как обычные читатели) вернуться назад, перечитать, помедлить и придать тексту интонацию, связанную с их собственными ассоциациями. Все это зависит в таком случае только от автора-исполнителя, берущего на себя роль читателя читателей, гипотетического воплощения всех слушателей и каждого представителя данной конкретной аудитории, для которой проводится чтение, как бы обучая их тому, как следует читать. Авторское прочтение часто получается излишне безапелляционным.

Публичные чтения были распространены не только в Риме. Греки часто читали большим аудиториям. За пять веков до Плиния Геродот, чтобы избежать необходимости путешествовать по городам, читал свою книгу на празднике в Олимпии, где собралось множество восторженных слушателей со всей Греции. Уже в VI веке эта традиция прервалась, поскольку в Риме практически не осталось «образованной публики». Последнее из известных нам описаний публичных чтений для римской аудитории мы находим в письмах христианского поэта Аполлинария Сидония, написанных во второй половине V века. К тому времени, как жалуется сам Сидоний в письмах, латынь стала для большинства чуждым языком, «языком духовенства, чиновников и немногочисленных ученых»[557]. По иронии судьбы христианская Церковь, выбравшая латынь именно для того, чтобы распространить благую весть «всем и каждому», вскоре обнаружила, что язык этот совершенно непонятен большей части паствы. Латынь стала частью церковного «таинства», и в XI веке появились первые латинские словари, которые должны были помочь студентам и всем прочим, для кого она уже не была родным языком.

Однако авторы продолжали нуждаться в публичности. В конце XIII века Данте отмечал, что «вульгарный язык» или, другими словами, народный язык благороднее, чем латынь, по трем причинам: во-первых, именно на этом языке разговаривал Адам в раю; во-вторых, он был «естественным» языком, а латынь «искусственным», поскольку латыни обучали только в школах; и в-третьих, он был универсальным, поскольку на простом языке говорили все, а латынь знали лишь немногие. Хотя, как ни парадоксально, эта речь в защиту вульгарного языка была написана на латыни[558], вполне возможно, что в конце жизни при дворе Гвидо Новелло да Полента в Равенне Данте читал отрывки из «Божественной комедии» на том самом «вульгарном языке», который он так красноречиво защищал. Как бы то ни было, нам точно известно, что в XIV и XV веках авторские чтения снова получили широкое распространение; на это указывает нам множество примеров из мирской и духовной литературы. В 1309 году Жан де Жуанвиль адресовал свою «Историю Людовика Святого» «вам и братьям вашим, и всем, кто готов слушать чтение»[559]. В конце XIV века французский историк Фруассар каждый вечер в течение шести долгих зимних недель, несмотря на бурю и снегопад, приходил читать свой роман «Мелиадор» страдающей от бессонницы графине де Блуа. Принц и поэт Карл Орлеанский, взятый в плен англичанами при Азенкуре в 1415 году, во время своего долгого заточения написал множество стихов и, после того как в 1440 году вышел на волю, читал их на литературных вечерах в Блуа, куда приглашали и многих других поэтов, в частности, Франсуа Вийона. В предисловии к «Селестине» Фернандо де Рохаса сказано, что эта длинная пьеса (или роман в форме пьесы) предназначалась для чтения вслух, «когда не менее десяти человек соберутся вместе послушать эту комедию»[560]; и похоже, автор (о котором мы не знаем почти ничего, кроме того, что он был обращенным евреем и не желал привлекать к своей работе внимание инквизиции) испытывал «комедию» на своих друзьях[561]. В январе 1507 года Ариосто читал еще не законченного «Неистового Роланда» выздоравливающей Изабелле Гонзага, «так что целых два дня были не только не скучными, но и принесли ей величайшее удовольствие»[562]. И Джеффри Чосер, чьи книги полны упоминаний о чтении вслух, наверняка читал свои произведения внимательной аудитории[563].

Сын процветающего торговца вином, Чосер, скорее всего, учился в Лондоне, где он познакомился с трудами Овидия, Вергилия и французских поэтов. Как было принято среди детей из богатых семей, он поступил на службу в аристократическую семью – в данном случае это была семья Елизаветы Ольстерской, которая была замужем за вторым сыном короля Эдуарда III. Также, согласно традиции, одним из первых его стихотворений был гимн Деве, написанный по просьбе благородной дамы Бланш Ланкастерской (для которой он впоследствии написал «Книгу о королеве») и прочитанный вслух ей и ее придворным. Можно вообразить, как молодой человек, поначалу нервничая, потом понемногу осваиваясь, слегка заикаясь, читает вслух стихи, как сегодня ученик читает перед классом свое сочинение. Чосер выстоял; чтение его стихов продолжалось. В манускрипте «Троил и Крессида», ныне находящемся в колледже Корпус Христа в Кембридже, изображен человек, стоящий на кафедре и обращающийся к аудитории, состоящей из лордов и леди, перед ним лежит открытая книга. Этот человек – Чосер; рядом с ним королевская чета, король Ричард II и королева Анна.

Стиль Чосера объединяет приемы, заимствованные у классических риторов, с разговорными выражениями и фразами традиции менестрелей, так что читатель, который следит за его словами, одновременно слушает и видит текст. Поскольку аудитория Чосера предпочитала «читать» его стихи ушами, такие приемы, как рифма, ритм, повтор и голоса разных персонажей, были важнейшими элементами его поэтических композиций; читая вслух, он мог менять эти приемы в зависимости от реакции аудитории. И когда текст наконец записывали, для того ли, чтобы кто-то другой мог прочесть его вслух, или для чтения про себя, важно было по возможности сохранить эффект этих акустических приемов. Именно по этой причине, точно так же, как некоторые пунктуационные знаки были изобретены для облегчения чтения про себя, другие предназначались специально для чтения вслух. К примеру, дипле – писчий знак в форме горизонтального наконечника стрелы, который размещали на полях, чтобы привлечь внимание к какому-то элементу текста, ныне превратился в то, что мы называем обратной запятой, которой в английской пунктуации принято отмечать первые цитаты и прямую речь. А писец, который копировал «Кентерберийские рассказы» в конце XIV века в манускрипте из колледжа Элсмир, поставил косые черты, отмечая ритм, в котором стихотворение следовало читать вслух:

In Southwerk / at the Tabard / as I lay Redy / to wenden on my pilgrimage[564]

Однако уже в 1387 году современник Чосера Джон де Тревиза, который переводил с латыни пользовавшуюся невероятной популярностью эпическую поэму «Полихроникон», предпочел воспользоваться прозой, а не стихами, несмотря на то что она менее подходила для публичного чтения – потому что знал, что его аудитория, скорее всего, не будет слушать чтеца, а станет читать текст самостоятельно. Смерть автора, считалось тогда, дает читателю возможность свободно обращаться с текстом.

И все же автор, таинственный создатель текста, не потерял своей притягательности. Новым читателям хотелось встретиться с создателем, увидеть вживую человека, который выдумал Доктора Фауста, Тома Джонса, Кандида. Авторов тоже ожидало своего рода волшебство: они встречались со своим литературным изобретением, публикой, «дорогим читателем», с теми, кто для Плиния были хорошо или дурно воспитанными людьми с глазами и ушами, а сейчас, столетия спустя, превратились в скрывающуюся за страницей надежду. «Семь экземпляров, – говорит главный герой романа Томаса Лав Пикока „Аббатство Кошмаров“, написанного в начале XIX века, – семь экземпляров проданы. Семь – число мистическое и предвещает удачу. Найти бы мне тех семерых, что купили мои книжки, и это будут семь золотых светильников, которыми я озарю мир»[565]. Ради встречи с этими заветными семью (и с семижды семью, если повезет) авторы снова начали читать свои книги публике.

Как объяснял Плиний, публичные чтения нужны были не только для того, чтобы донести текст до слушателей, но и для того, чтобы в некотором роде вернуть его автору. Чосер, без сомнения, исправлял текст «Кентерберийских рассказов» после чтения на публике (возможно, некоторые из замечаний, которые ему высказывали, он вложил в уста своих пилигримов, таких как Юрист, находивший рифмы Чосера претенциозными). Три столетия спустя Мольер зачастую читал свои новые пьесы горничной. «И если Мольер действительно читал ей, – комментирует в своих записках английский писатель Сэмюэл Батлер, – то только потому, что сам акт прочтения как бы зажигал перед ним новый источник света и, привлекая его внимание к каждой строчке, заставлял судить написанное более строго. Когда я сам что-нибудь пишу, я всегда стремлюсь кому-нибудь прочесть это и чаще всего читаю; фактически мне все равно кому, лишь бы этот человек не был слишком умен, чтобы я его не боялся. Когда я читаю вслух, я всегда нащупываю слабые места даже там, где, когда я читал про себя, текст казался мне совершенным»[566].

Иногда читать свои труды публике автора вынуждала не тяга к самосовершенствованию, а цензура. Жан-Жак Руссо, которому французские власти запрещали издавать его «Исповедь», на протяжении всей долгой холодной зимы 1768 года читал роман вслух в разных аристократических домах Парижа. Одно из таких чтений продолжалось с девяти утра до трех ночи. По словам одного из слушателей, когда Руссо дошел до места, где описывал, как бросил своих детей, аудитория, которая сначала была несколько сконфужена, разразилась слезами[567].

Девятнадцатый век по всей Европе был веком авторских чтений. В Англии настоящей звездой был Чарльз Диккенс. Диккенс, всегда интересовавшийся театром (он и сам несколько раз выступал на сцене и особенно заметную роль сыграл в пьесе по совместной с Уилки Коллинзом повести «В тупике», 1857), воспользовался своим драматическим талантом для чтения собственных произведений. Как и у Плиния, чтения эти были двух видов: он читал друзьям, чтобы окончательно отполировать черновик и проверить, какой эффект его проза производит на слушателей, и читал обычной публике, чем вскоре и прославился. В письме своей жене Кэтрин о чтении второй из рождественских историй «Колокола» он восклицал: «Ах, если бы ты только видела Макриди <один из друзей Диккенса> прошлой ночью: как он рыдал и плакал на софе, пока я читал, ты бы почувствовала (как и я), что значит иметь Власть». «Власть над другими, – добавляет один из его биографов. – Власть направлять и побуждать к действию. Власть его книг. Власть его голоса». Леди Блессингтон Диккенс писал о чтении «Колоколов»: «Я очень надеюсь, что заставлю вас горько плакать»[568].

Примерно в то же время Альфред, лорд Теннисон, начал терзать лондонские гостиные чтением своей самой знаменитой (и очень длинной) поэмы «Мод». Теннисон не желал власти, как Диккенс, он, скорее, нуждался в аплодисментах, в подтверждении, что у его произведений есть аудитория. «Эллингхэм, это будет отвратительно, если я почитаю „Мод“? Ты этого не вынесешь?» – спрашивал он у друга в 1865-м[569]. Джейн Карлайл вспоминала, что он уныло переходил от группы к группе и спрашивал, понравилась ли гостям «Мод», и читал «Мод» вслух – «только и слышно было «Мод», «Мод», «Мод» – и «к тому же был так чувствителен к критике, как будто это был вопрос его чести»[570]. Сама она была терпеливой слушательницей; в доме у Карлайл в Челси Теннисон заставлял ее хвалить поэму и прочел ее вслух три раза подряд[571]. По словам другого современника, Данте Габриеля Росетти, Теннисон читал собственные произведения с теми эмоциями, которые он ждал от слушателей, смахивая слезы и «с такой силой чувств, что время от времени хватал и сжимал могучими руками диванные подушки»[572]. Эмерсону недоставало этой эмоциональности, когда он сам читал вслух произведения Теннисона. «Отличная проверка для баллады, да и для всех прочих стихов, – признавался он в своем дневнике, – взять и прочитать ее вслух. – Но даже когда я читаю Теннисона, голос мой делается скучным и вялым»[573].

Диккенс был куда более профессиональным исполнителем. Его версия текста – тон, ударения, даже специальные поправки, которые должны были сделать произведение более эффектным при чтении вслух, – ни у кого не оставляла сомнений, что возможна одна и только одна интерпретация. Это стало очевидным во время его знаменитых турне. Во время первого из них, начавшегося в Клифтоне и закончившегося в Брайтоне, Диккенс выступил около восьмидесяти раз в более чем сорока городах. Он «читал в больших магазинах, гостиных, у книготорговцев, в офисах, холлах, отелях и курительных». Сначала за высоким столом, а потом за более низким, чтобы публике лучше были видны его жесты, он просил зрителей считать, что «небольшая группа друзей собралась вместе послушать рассказ». И публика реагировала именно так, как хотелось Диккенсу. Кто-то открыто плакал, «закрыв лицо руками и облокотившись на спинку стоящего перед ним стула, содрогаясь от нахлынувших чувств». Кто-то другой, предвкушая появление некого персонажа, «хохотал, снова и снова вытирая глаза, а когда он все же появился, просто застонал, как бы давая понять, что для него это чересчур». Плиний был бы доволен.

Такой эффект достигался тяжелым трудом; Диккенс по меньшей мере два месяца работал над жестами и манерой прочтения. Он записывал, как следует себя вести. На полях его «книг для чтения» экземпляров произведений, которые он редактировал специально для турне, он делал специальные пометки, которые должны были помочь ему читать: «Весело… Сурово… Пафосно… Загадочно… Быстро»; и о жестах: «Кивнуть… Поднять указательный палец… Вздрогнуть… В ужасе оглядеться…»[574] Целые куски текста перерабатывались в зависимости от производимого на публику эффекта. Но, как отмечает один из его биографов, «он не играл в этих сценах, он преподносил их, пробуждал их, раскрывал их. Другими словами, он оставался читателем, а не актером. Никакой манерности. Никакой фальши. Никакой наигранности. Каким-то образом он добивался совершенно поразительных результатов удивительно скупыми средствами, как если бы его романы сами говорили за него»[575]. После чтения он никогда не принимал аплодисментов. Он кланялся, уходил со сцены и переодевался, потому что его одежда всегда оказывалась мокрой от пота.

В частности и за этим приходила публика на чтения Диккенса, это же приводит зрителей на публичные чтения и сегодня: посмотреть, как читает писатель, не актер, а именно писатель; услышать голос, который писатель слышал, когда созвал своих персонажей; сравнить голос писателя с его словами на бумаге. Для некоторых читателей это нечто вроде суеверия. Они хотят знать, как выглядит писатель, потому что верят, что в писательстве есть что-то от магии; они хотят видеть лицо человека, написавшего роман или стихотворение, точно так же, как хотели бы увидеть лицо божка, создателя малой вселенной. Они охотятся за автографами и подсовывают книги автору под нос в надежде, что уйдут с вожделенной надписью: «Полонию, с наилучшими пожеланиями от автора». Это их энтузиазм заставил как-то Уильяма Голдинга сказать (во время литературного фестиваля в 1989 в Торонто), что «в один прекрасный день кто-нибудь обнаружит ненадписанный экземпляр романа Уильяма Голдинга, и он будет стоить целое состояние». Ими движет то же самое любопытство, которое побуждает детей заглядывать за кулисы кукольного театра или разбирать часы. Они мечтают поцеловать руку, написавшую «Улисса», даже несмотря на то, что, как заметил Джойс, «эта же рука делала еще и множество других вещей»[576]. Испанский писатель Дамасо Алонсо вовсе не был восхищен. Он считал публичные чтения «порождением снобистского лицемерия и неизлечимой поверхностности нашего времени». Разницу между постепенным познанием книги, которую мы читаем про себя, в одиночестве, и быстрым знакомством с автором в переполненном амфитеатре он описывал позже как «плод нашей неосознанной спешки. В конечном счете так проявляется наше варварство. Ибо культура медлительна»[577].

Во время авторских чтений на фестивалях в Торонто, Эдинбурге, Мельбурне или в Саламанке читатели надеются стать частью творческого процесса. Они надеются, что на их глазах может произойти нечто неожиданное – непредвиденное, незабываемое событие, которое позволит им стать свидетелями момента творения, – радость, в которой было отказано даже Адаму, так что, если кто-нибудь спросит их в старости, как когда-то иронически спрашивал Роберт Браунинг: «Так, значит, с Шелли вы встретились раз?» – ответ будет «Да».

В эссе о пандах биолог Стефан Джей Гоулд писал, что «зоопарки из тюрем превратились в зоны сохранения и размножения диких животных»[578]. Лучшие литературные фестивали и наиболее успешные публичные чтения способствуют сохранению и размножению писателей. Сохранению, потому что писатели чувствуют (как признавался Плиний), что у них есть аудитория, для которой важна их работа; и потому, что за работу им платят (а Плинию не платили); и размножению, поскольку писатели создают читателей, а те, в свою очередь, производят на свет новых писателей. Слушатели, которые покупают книги, прослушав чтение, вынуждают авторов больше читать вслух; автор, который понимает, что, хотя он и пишет на чистой странице, ему, по крайней мере, не приходится разговаривать с глухой стеной, может воодушевиться этим опытом и написать что-нибудь еще.

Переводчик как читатель

Сидя в кафе неподалеку от Музея Родена в Париже, я прилежно изучаю маленькое карманное издание сонетов Луизы Лабе, поэтессы XVI века из Лиона, переведенных на немецкий Райнером Мария Рильке. Рильке несколько лет работал секретарем Родена, а позднее стал другом скульптора и даже написал восторженное эссе о его творчестве. Некоторое время он жил в доме, которому суждено было стать Музеем Родена, в залитой солнцем комнате с покрытыми узорами плесени стенами, смотрел в окно на заросший французский сад, бормотал себе под нос что-то, что, как ему казалось, вечно будет ускользать от него, – некую поэтическую истину, которую впоследствии тысячи читателей будут находить в стихах самого Рильке. Эта комната была одним из его многочисленных временных пристанищ на пути из отеля в отель, из замка в еще более роскошный замок. «Никогда не забывай, что жребий мой – одиночество», – писал он из дома Родена одной из своих любовниц, такой же временной, как и комната. «И я умоляю тех, кто любит меня, полюбить и мое одиночество»[579]. Сидя за столиком в кафе, я вижу одинокое окно Рильке; если бы он сегодня был там, то увидел бы, как я, далеко внизу, читаю книгу, которую он когда-то написал. И под бдительным взором его духа я повторяю заключительные строки Сонета XIII:

Er küßte mich, es mundete mein Geist

auf seine Lippen; und der Tod war sicher

noch süßer als das dasein, seliglicher.

[Он поцеловал меня, и моя душа

Возликовала на его губах; и смерть в этот момент

Была слаще жизни, блаженнее. ][580]

Я надолго задержался на этом последнем слове, seliglicher. Sede – это «душа»; selig означает «благословенный», а еще «блаженный», «счастливый». Увеличительный суффикс – icher добавляет задушевному слову еще четыре звука. Кажется, оно таким образом продлевает блаженство, подаренное поцелуем возлюбленного; как и поцелуй, оно остается во рту, пока с – er не умирает на губах. Все остальные слова в этом трехстишии звучат односложно; и только seliglicher удерживает голос, отказываясь уходить.

Я заглядываю в оригинал сонета в другом томике в бумажной обложке, на этот раз «Œuvres poétiques of Louise Labe»[581], который, благодаря чуду книгоиздания, стал на моем столике в кафе современником Рильке. Луиза Лабе писала:

Lors que souefplus il me baiserait,

Et mon esprit sur ses lèvres fuirait,

Bien je mourrais, plus que vivante, heureuse.

[И когда он снова поцелует меня,

И выпьет губами мою душу,

Я точно умру счастливее, чем жила. ][582]

Если забыть на время о современном значении слова baiserait (во времена Лабе оно означало только поцелуи, но с тех пор приобрело значение полноценного сексуального контакта), французский оригинал кажется мне вполне обычным, однако мило-непосредственным. Быть счастливее в смертельной агонии любви, чем в горестях жизни, – один из древнейших поэтических образов; душа, уходящая с поцелуем, – столь же древний и столь же избитый. Что же такое почувствовал Рильке в стихотворении Лабе, что позволило ему превратить ординарное heureuse в достопамятное seliglicher? Что побудило его снабдить меня, человека, который в противном случае, скорее всего, лишь рассеянно пролистал бы стихи Лабе, этим сложным и тревожащим чтением? Насколько сильно такой одаренный переводчик, как Рильке, влияет на наше представление об оригинале? И что в таком случае происходит с доверием читателя к автору? Думаю, в какой-то степени ответ на эти вопросы возник в голове Рильке однажды зимой в Париже.

Карл Якоб Буркхард, еще не знаменитый автор «Цивилизации Возрождения в Италии», но молодой, почти никому не известный коллега-историк уехал из родного Базеля учиться во Францию и в начале 1920-х работал в Национальной библиотеке в Париже. Однажды утром он зашел в парикмахерскую у площади Мадлен и попросил вымыть ему голову. И, сидя перед зеркалом с закрытыми глазами, он услышал, как у него за спиной разгорается скандал.

Кто-то кричал басом: «Все так говорят, господин хороший!» Женский голос пискнул: «С ума сойти! А еще лосьон „Хумигант“ попросил!» – «Слушайте, мы вас не знаем. Впервые в жизни видим. Так дела не делаются!»

Третий голос, слабый, хнычущий, как будто из другого измерения – голос деревенского жителя с легким славянским акцентом, – пытался объяснить: «Ну пожалуйста, простите, я забыл бумажник, надо только сходить за ним в гостиницу…»

Рискуя, что мыло попадет в глаза, Буркхард обернулся. Три парикмахера яростно жестикулировали. За столом в праведном негодовании поджала сиреневые губы кассирша. А маленький скромный человечек, с высоким лбом и длинными усами, умолял: «Клянусь вам, можете позвонить в гостиницу и проверить. Я… Я… поэт, Райнер Мария Рильке». «Ну конечно. Так все говорят, – проворчал парикмахер. – Только вы уж точно не из наших постоянных клиентов».

С волос Буркхарда капала вода, когда он вскочил со стула, сунул руку в карман и громогласно вмешался: «Я заплачу!»[583]

Буркхард встречался с Рильке раньше, но не знал, что поэт уже вернулся в Париж. Несколько мгновений Рильке не узнавал своего спасителя; а узнав, с облегчением рассмеялся и предложил подождать, пока он освободится, и потом вместе прогуляться по набережной. Буркхард согласился. Через некоторое время Рильке пожаловался на усталость, и, поскольку обедать было еще рано, они решили зайти в букинистический магазин неподалеку от площади Одеон. Старый букинист приветствовал их, встав со стула и помахав книгой в кожаной обложке, которую читал. «Это, господа, – сообщил он, – Ронсар, издание Бланшмана 1867 года».

Рильке с восторгом ответил, что очень любит стихи Ронсара. Одно имя тянуло за собой другое, и наконец торговец упомянул стихотворение Расина, которое, по его мнению, было точным переводом 36-го псалма. «Да, – согласился Рильке. – Те же человеческие слова, те же мысли, тот же опыт и интуиция». А потом добавил, словно внезапно совершил открытие: «Перевод – это идеальная процедура, которая дает возможность оценить мастерство поэта».

Это был последний приезд Рильке в Париж. Два года спустя, 29 декабря 1926 года, он умрет от редкой формы лейкемии, о которой не считал нужным рассказывать даже ближайшим друзьям. Он прожил всего 41 год. (В духе поэтической вольности в свои последние дни он просил друзей думать, что умирает от укола розового шипа.) Когда Рильке впервые приехал в Париж в 1902-м, он был беден, молод и совершенно неизвестен; ныне он стал одним из знаменитейших поэтов Европы, всеми восхваляемым и очень популярным (хотя, очевидно, и не среди парикмахеров). За это время он возвращался в Париж несколько раз, постоянно делая попытки «начать заново» поиски «невыразимой истины». «Начинать здесь – это всегда приговор»[584], – писал он о Париже другу, вскоре после того как закончил роман «Записки Мальте Лауридса Бригге». Он был тогда совершенно опустошен творчески. Чтобы снова вернуться к писательству, он решил перевести несколько книг: романтическую новеллу Мориса де Герена, анонимную проповедь XVII века «Любовь Магдалины» и сонеты Луизы Лабе – их он обнаружил в своих скитаниях по городу.

Сонеты были написаны в Лионе, городе, в XVI веке боровшемся с Парижем за звание центра французской культуры. Луиза Лабе – Рильке предпочитал старомодное написание Louize – «славилась в Лионе и за его пределами не только своей красотой, но и многочисленными талантами. Она была не менее искусна в военных играх, чем ее братья, и так отважно скакала верхом, что друзья с восторгом и восхищением называли ее Капитан Лоиз. Она прекрасно пела и играла на таком сложном инструменте, как лютня. И она была писательницей. В 1555 году Жан де Турне опубликовал сборник ее произведений, куда вошли „Нравоучительное послание“, пьеса, три элегии, двадцать четыре сонета и стихи, которые посвящали ей самые выдающиеся люди того времени. В ее библиотеке были книги не только на французском, но также и на испанском, итальянском и латыни»[585].

В шестнадцать лет она влюбилась в солдата и убежала из дома, чтобы сражаться рядом с ним в армии Дофина, во время осады Перпиньяна. Говорят, именно эта любовь (хотя всем известно, что искать источники вдохновения поэтов весьма неблагодарное занятие) породила два десятка сонетов, благодаря которым ее помнят до сих пор. На сборнике, подаренном другой писательнице из Лиона, мадемуазель Клемане де Бурж, есть посвящение: «Прошлое, – написала Лабе, – радует нас и приносит нам пользу больше, чем настоящее, тогда как чувственные наслаждения утрачиваются тут же и не возвращаются никогда, а воспоминания о них становятся порой столь же досадными, сколь эти радости были усладительны. Более того, все прочие наслаждения таковы, что какое бы воспоминание о них ни сохранилось, оно не может вернуть нас в то состояние, в коем мы тогда пребывали и каким бы ярким ни было представление о них, запечатлевшееся в нашем сознании, все же мы хорошо понимаем, что это всего лишь тень прошлого, которая вводит нас в заблуждение и обманывает. Но когда нам случается изложить наши мысли письменно, то, хотя потом наш ум устремляется и двигается беспрерывно во след множеству событий, мы спустя долгое время, перечитывая наши писания, все же возвращаемся к тому моменту и к тому состоянию, в коем тогда находились»[586]. Итак, с точки зрения Луизы Лабе, читатель обладает способностью воссоздавать прошлое.

Но чье прошлое? Рильке был одним из тех поэтов, кто, читая, постоянно припоминает собственную биографию: грустное детство, властного отца, который насильно отдал его в военное училище, мать-снобку, которая мечтала о дочери и потому одевала его как девочку; то, что он не умел строить отношения с женщинами, разрываясь между соблазнами высшего света и жизнью отшельника. Он начал читать Лабе за три года до начала Первой мировой войны, совершенно запутавшись в собственной работе, в которой, кажется, предугадал ужасы и опустошение грядущего.

Мой горек взгляд, я в нем себя теряю

И чудится мне, будто смертен я[587].

В письме он написал: «Я даже не помышляю о работе – надеюсь лишь постепенно восстановить свое здоровье, читая, перечитывая, размышляя»[588]. Да, это была многообразная деятельность.

Переводя сонеты Лабе на немецкий, Рильке читал их одновременно несколькими способами. Он воссоздавал прошлое, как и предлагала Лабе, но только не ее, – о нем он ничего не знал, – а свое собственное. В «тех же человеческих словах, тех же мыслях, в том же опыте и той же интуиции» ему удавалось прочесть то, о чем и не помышляла Лабе.

Он читал в поисках смысла, расшифровывая текст на языке, который не был для него родным, но которым тем не менее он владел достаточно свободно, чтобы писать на нем стихи. Смысл часто определяется самим используемым языком. Иногда что-то говорится даже не по воле автора, а потому, что язык требует определенного порядка слов, определенной гармонии, так что некоторых конструкций приходится избегать как дисгармоничных, двусмысленных или вышедших из употребления. Так все языковые атрибуты побуждают автора предпочесть один набор слов другому.

Он читал в поисках значения. Перевод – акт высшего понимания. Рильке полагал, что, когда мы читаем, чтобы перевести, нам приходится пройти через «идеальную процедуру» вопросов и ответов, с помощью которой постепенно приоткрывалось это самое неуловимое из понятий – литературное значение. Приоткрывалось, но никогда не обнажалось полностью, потому что в алхимической реторте этого способа чтения немедленно трансформировалось в другой, равноценный текст. И поэтическая мысль переходила от слов к словам, совершая метаморфозу от одного языка к другому.

Он читал длинную родословную книги, поскольку книги, которые мы читаем, – это в то же время книги, которые уже читали другие. И сейчас я говорю не о том неизъяснимом удовольствии, которое мы получаем, когда у нас в руках оказывается книга, некогда принадлежавшая другому читателю, – тогда он возникает, словно призрак, из шепота карандашных заметок на полях, из подписи на титульном листе, из засохшего листка, служившего ему закладкой, из поблекшего винного пятна. Я имею в виду, что каждой книжке предшествовала долгая череда других книг – вы никогда не видели их обложек, вы никогда не слышали об их авторах, но они эхом отражаются в той, что вы сейчас держите в руках. Что же за книги с такой заботой хранились в великолепной библиотеке Лабе? Мы не знаем точно, но можем предположить. Например, она определенно была знакома с испанскими изданиями Гарсиласо де ла Вега, поэта, познакомившего Европу с итальянским сонетом, потому что его книги переводили в Лионе. А ее издатель Жан де Турне выпускал Эзопа и Гесиода на французском, Данте и Петрарку на итальянском и публиковал произведения некоторых других лионских поэтов[589] – скорее всего, он дарил ей эти книги. И потому в сонетах Лабе Рильке читал то, что она прочла у Петрарки, у Гарсиласо и у своего великого современника Ронсара, которого Рильке обсуждал с букинистом зимним вечером в Париже.

А еще, как всякий читатель, Рильке находил в стихах Лабе собственный опыт. Помимо буквального и литературного значения, в тексте, который мы читаем, отражается и наша жизнь; тень того, кто мы такие. Солдат Луизы Лабе, который, возможно, вдохновил ее на чудесные строки, как и она сама для Рильке, был только литературным персонажем, когда четыре века спустя он читал у себя в комнате ее книгу. Он ничего не знал о ее страсти: ее бессонные ночи, бесплодные ожидания у дверей, то, как она притворялась счастливой, то, как у нее перехватывало дыхание от случайного упоминания имени солдата, потрясение, когда он проехал у нее под окном и когда она почти сразу поняла, что это не он, а только кто-то похожий на него, ничего этого не было в книге, которую Рильке держал на тумбочке возле кровати. Все, что он мог вложить в напечатанные слова, которые были записаны пером Лабе позже, когда она уже состояла в счастливом браке с канатчиком средних лет Эннемоном Перреном, а ее солдат превратился в немного неловкое воспоминание, – это его собственное одиночество. И этого, конечно же, было вполне достаточно, потому что нам, читателям, как и Нарциссу, нравится находить в тексте, на который мы смотрим, наше отражение. И еще до того, как Рильке пришла в голову мысль завладеть ее стихами посредством перевода, он читал их так, словно первое лицо единственного числа относилось именно к нему.

Говоря о том, как Рильке перевел Лабе, Георг Штайнер упрекает его в том, что стихи получились слишком хорошие, в полном согласии с Сэмюэлем Джонсоном. «Переводчик должен соответствовать автору, – писал Джонсон, – не следует превосходить его». А Штайнер добавлял: «Если такое происходит, оригинал слегка страдает. Читатель обворован, лишен правдивой картины»[590]. Ключевое слово тут «правдивой». Когда мы читаем Лабе сегодня на родном французском вне ее времени и пространства, текст неизбежно преломляется в глазах читателя. Этимология, социология, изучение мод и истории искусства – все это обогащает наши представления о тексте, но, по сути, это не более чем археология. В XII сонете Луизы Лабе, который начинается словами «Luth, compagnon de ma calamite» («О лютня, в скорби верный спутник мой»), во втором катрене она так обращается к лютне:

Ft tant le pleur piteux t’a moleste

Que, commencant quelque son delectable,

Tu le rendais tout soudain lamentable,

Feignant le ton que plein avais chante.

Дословный перевод:

И эти жалкие стенания так оскорбили тебя

Что, когда я извлекла приятный звук,

Ты сделала его жалким,

Сыграв в миноре то, что я спела в мажоре.

Здесь Лабе использует тайный музыкальный язык, которым она, как искусная лютнистка, владела в совершенстве и который непонятен нам без исторического словаря музыкальных терминов. Plein ton в XII веке обозначал мажорную тональность, в противоположность ton feint – минорной тональности. Feint в буквальном переводе означает «притворный, ложный»; таким образом в стихах говорится, что лютня играет в минорном ключе то, что поэтесса пропела в «полном» (то есть мажорном). Чтобы понять это, современный читатель должен обладать сведениями, которые во времена Лабе были общеизвестны, то есть обязан приложить определенные усилия только для того, чтобы оказаться с ней в одном времени. Тщетные попытки, если мы хотим попробовать занять место аудитории Лабе: мы просто не в состоянии стать теми читателями, для которых предназначались ее стихи. Но вот что прочел Рильке:

<. > Ich riss

dich so hinein in diesen Gang der Klagen,

drin ich befangen bin, dass, wo ich je

seligen Ton versuchend angeschlagen,

da unterschlugst du ihn und tontest weg.

<…> Я увожу

Тебя так глубоко по пути скорби,

Где суждено мне оставаться, что всякий раз

Когда я пытаюсь издать сладостный звук,

Ты сразу же заглушаешь его и заставляешь затихнуть.

Здесь не требуется никаких особых познаний в немецком, и в то же время музыкальная метафора из сонета Луизы Лабе заботливо сохранена. Но немецкий язык позволяет продвинуться еще дальше, и Рильке привносит в катрен значение, которого не было у Лабе, писавшей на французском. Омофония между anschlagen («ударять») и unterschlagen («подбивать, утаивать, присваивать») дает ему возможность сравнить два любовных томления: томление Лабе, отчаявшейся любящей женщины, пытающейся «извлечь сладостный звук», и томление лютни, ее преданной спутницы, свидетельницы ее истинных чувств, которая не позволяет ей взять «нечестную», «фальшивую» ноту и которая, как это ни парадоксально, «присваивает» и «скрывает» ее, предпочитая заставить ее замолчать. Рильке (именно здесь текст соприкасается с опытом читателя) нашел в сонетах Лабе образы странствия, одинокой скорби, молчания, которые все же лучше ложного проявления чувств, несомненного превосходства поэтического инструмента над любыми социальными благами вроде фальшивого счастья, – все это приметы его собственной жизни. Окружение Лабе ограниченно, как у ее далеких сестер из Японии эпохи Хэйан; она одинокая женщина, оплакивающая свою любовь; во времена Рильке образ, который был общим местом в эпоху Возрождения, уже требует объяснения: как она оказалась «пойманной» в этом унылом месте? Некая часть простоты Луизы Лабе (осмелюсь ли сказать «банальности»?) в переводах утрачена, но зато прибавилось глубины и трагизма. И нельзя сказать, что прочтение Рильке исказило поэзию Лабе больше, чем могло бы исказить прочтение любого другого несовременника; нет, оно лучше того, на что способны большинство из нас, поскольку дает нам возможность прочесть ее стихи. В противном случае сегодня мы могли бы оценивать их лишь в меру собственного слабого интеллекта.

На вопрос, почему из всех поэтов XX века именно Рильке обрел такую популярность на Западе, критик Поль де Май предположил, что, возможно, «многим читателям он как будто открыл самые потаенные уголки их индивидуальности, такие глубины, о существовании которых они и не подозревали, или допустил их к тяжким переживаниям, а затем помог понять их и пройти сквозь них»[591]. То, как Рильке прочел Лабе, ничего не «решает», если говорить о том, чтобы сделать ее простоту еще более явной; вместо этого он, кажется, хотел углубить ее поэтическую мысль, увести ее дальше, чем это было в оригинале, увидеть в словах Лабе больше, чем видела она сама.

Во времена Лабе уважение к авторитету текста уже не было безграничным. В XII веке Абеляр осуждал манеру приписывать свое мнение Аристотелю или арабским ученым, чтобы избежать критики[592]; этот «аргумент авторитета», который Абеляр сравнивал с цепью, на какой водят быков, возникал, скорее всего, потому, что в сознании читателя классические тексты и их знаменитые авторы были непогрешимыми. А если общепринятое прочтение непогрешимо, где же тогда место для интерпретаций?

И даже самый непогрешимый текст из всех – Божье Слово, Библия – претерпел множество изменений от своих читателей. От древнееврейского Ветхого Завета, канонический вариант которого был установлен намного позже времени создания самого текста, во II веке н. э. рабби Акибой бен Иосифом, до английского перевода Джона Виклиффа, сделанного в XIV веке, книга, которую мы называем Библией, была греческой Септуагинтой III века до н. э. (и основой более поздних латинских переводов), так называемой Вульгатой (латинская версия святого Иеронима конца IV века) и многочисленными Библиями Средних веков: готской, славянской, армянской, древнеанглийской, западно-саксонской, англо-нормандской, французской, фризской, германской, ирландской, голландской, среднеитальянской, прованской, испанской, каталонской, польской, валлийской, чешской, венгерской. Каждая из этих книг была Библией для своих читателей, и в то же время каждая допускала свое, уникальное прочтение. Некоторые видели в этой множественности Библий исполнение мечты гуманистов. Эразм писал: «Я желал бы, чтобы даже самая слабая из женщин могла прочесть Евангелие – и Послания Павла. И желал бы еще, чтобы тексты эти были переведены на все языки, и каждый смог бы прочесть и понять их, не только шотландцы и ирландцы, но также турки и сарацины. …Я мечтаю о том, чтобы землепашец напевал эти строки, идя за плугом, чтобы ткачиха в такт им работала челноком»[593]. И вот им представился шанс.

Перед лицом этого взрыва всевозможных прочтений власти начали искать способ сохранить контроль над текстом – нужна была одна-единственная книга, в которой Слово Божье читалось бы именно так, как Он назначил. 15 января 1604 года в Хэмптон-Корте в присутствии короля Иакова I пуританин Джон Рейнолдс «обратился к Его Величеству с просьбой сделать новый перевод Библии, ибо те, что были в ходу во время правления Генриха VIII и Эдуарда VI, были извращены и не соответствовали оригиналу», на что епископ Лондонский заметил: «Коли следовать склонностям каждого человека, то и переводам не будет конца».

Но, несмотря на мудрое предупреждение епископа, король согласился и приказал настоятелю Вестминстера и профессорам иврита из Кембриджа и Оксфорда составить список ученых, способных выполнить эту грандиозную задачу. Первый вариант списка Иакова не удовлетворил, поскольку некоторые из этих людей «либо вообще не занимали церковных должностей, либо занимали очень незначительные», и он обратился к архиепископу Кентерберийскому с просьбой поискать другие кандидатуры среди епископов. Было имя, которому не нашлось места ни в одном списке: имя Хью Бротона, знаменитого ученого-иудаиста, который уже завершил перевод Библии, но отличался вспыльчивым нравом и потому не снискал себе друзей. Правда, Бротону приглашение не требовалось, он по собственному почину прислал королю список своих предложений.

Бротон считал, что буквальной точности можно добиться, используя словарь, который бы уточнил и обновил термины, употреблявшиеся в далеком прошлом теми, кто записывал Божье Слово. Он полагал, что, для того чтобы точно передать практические аспекты текста, нужно привлекать ремесленников, способных помочь с терминологией, «вышивальщиц, если речь идет об ефоде Аарона, геометров, плотников, каменотесов, когда говорится о Храме Соломона и Иезекииле; и садовников для каждой ветки древа Иезекиилевого»[594]. (Полтора века спустя Дидро и Д’Аламбер действовали точно так же при работе над энциклопедией.)

Бротон (который, как упоминалось выше, уже и перевел Библию) согласился, что потребуется много голов, чтобы справиться с бесконечными проблемами значения и смысла и в то же время сохранить некое единство. Чтобы добиться этого, он предложил королю «использовать многих для перевода части, когда же они изложат все на добром английском, другим следует добиться единообразия, чтобы в переводе не использовались разные слова для одного и того же слова в оригинале»[595]. Возможно, именно с этого началась англосаксонская традиция редактуры – или просмотра текста перед публикацией – суперчитателем.

Один из епископов, входивших в научный комитет, епископ Банкрофт составил список из пятнадцати правил для переводчиков. Они должны были как можно более точно придерживаться текста ранней Епископской Библии 1568 года (это была переработка так называемой Большой Библии, которая, в свою очередь, основывалась на Библии Мэтью, которая сама была составлена из незаконченной Библии Уильяма Тиндейла и первого печатного издания полной английской Библии, выпущенного Майлсом Ковердейлом).

Переводчики, которые работали над Епископской Библией, постоянно сверялись с более ранними переводами на английский и другие языки, объединяя весь предыдущий опыт в собственном труде.

Библия Тиндейла, переработанная в последующих изданиях, предоставила переводчикам короля Иакова значительный объем материалов, которыми они с благодарностью воспользовались. Уильям Тиндейл, ученый и издатель, которого Генрих VIII осудил как еретика (ранее он оскорбил короля, осудив его развод с Екатериной Арагонской), в 1536 году был повешен, а затем сожжен у столба за перевод Библии с греческого и иврита. Перед тем как взяться за перевод, Тиндейл написал: «Ибо я и сам столкнулся с тем, что присяжных невозможно убедить в какой бы то ни было истине, ежели только не лежит у них перед глазами Писание на родном для них языке, чтобы внятны им были происхождение, порядок и значение текста»[596]. Чтобы достичь этого, он переложил древние слова языком одновременно простым и изящным. Он ввел в английский язык такие слова, как Passover (пасхальная жертва), peacemaker (миротворец), long-suffering (многострадальный) и (это я нахожу особенно трогательным) прилагательное beautiful (красивый, прекрасный). Он первым использовал в английской Библии имя Яхве.

Майлс Ковердейл дополнил и завершил работу Тиндейла, издав первую полную Библию на английском в 1535-м. Ученый из Кембриджа и монах-августинец, который, как говорят, помогал в работе Тиндейлу, Ковердейл, при содействии Томаса Кромвеля, лорд-канцлера Англии, создал вариант перевода, базировавшийся не на оригинальных древнегреческих и древнееврейских текстах, а на уже существовавших английских переводах. Его Библию иногда называют «Библия патоки» поскольку строка из Иеремии (8, 22) была переведена как «Разве нет патоки в Галааде?» вместо «бальзама»; или «Библией жуков», поскольку в пятом стихе Псалма 91 появилась фраза «Не убоишься ты жуков в ночи» вместо «Не убоишься ужасов в ночи». Ковердейлу новые переводчики обязаны выражением «долина смертной тени» (23-й псалом).

Но переводчики короля Иакова сделали нечто гораздо большее, чем просто скопировали старые тексты. Епископ Банкрофт требовал сохранения имен из Вульгаты и церковной лексики; даже если для оригинала существовал более точный перевод, традиция была важнее точности. Другими словами, Банкрофт признавал, что устоявшееся значение важнее того, что задумывалось автором. У него хватило мудрости понять, что восстановление оригинальных имен даст эффект сбивающей с толку новизны, которая оригиналом не предусматривалась. По той же причине он отказался от заметок на полях, порекомендовав «коротко и подобающим образом» включать их в текст.

Переводчики короля Иакова работали в шести группах: две в Вестминстере, две в Кембридже и две в Оксфорде. Эти сорок девять человек благодаря персональным интерпретациям и общим усилиям достигли невероятного соотношения точности, уважения к традициям и общего стиля, который не казался чем-то новым, а выглядел давно существующим. И настолько совершенным был результат их трудов, что спустя несколько столетий, когда Библия короля Иакова была признана шедевром англоязычной прозы, Киплинг написал рассказ, в котором Шекспир и Бен Джонсон вместе переводят несколько строф из Исаии для этого великого проекта[597]. В Библии короля Иакова, безусловно, есть поэтическая глубина, которая расширяет границы текста и выходит далеко за пределы его буквального значения. Разницу между точным, но сухим и точным, но звучным прочтением можно прочувствовать, сравнив, к примеру, знаменитый 23-й псалом Епископской Библии с переводом из Библии короля Иакова:

God is my shepherd, therefore I can lose nothing;

he will cause me to repose myself in pastures full of grass,

and he will lead me unto calm waters[598].

А вот что написали переводчики короля Иакова:

The Lord is my shepherd;

I shall not want.

He maketh me to lie down in green pastures:

he leadeth me beside the still waters[599].

Официально новый перевод должен был сделать текст яснее и восстановить первоначальное значение. Но любой успешный перевод неизбежно будет отличаться от оригинала, поскольку первоначальный текст в нем переваривается, очищается от хрупких двусмысленностей, интерпретируется. Именно благодаря переводу невинность, утерянная после первого прочтения, возникает в новом обличье, поскольку читатель сталкивается с обновленным текстом, вернувшим себе загадку. В этом неминуемый парадокс перевода и его богатство.

Для короля Иакова и его переводчиков цель их грандиозного предприятия была откровенно политической: они хотели создать Библию, которую люди смогут читать поодиночке и сообща. Печатный пресс создал у них иллюзию, что они смогут воспроизводить одну и ту же книгу до бесконечности; акт перевода еще более укреплял эту иллюзию, но при этом заменял многочисленные версии текста одной, официально одобренной, повсеместно рекомендованной, религиозно приемлемой. Библия короля Иакова, опубликованная после четырех лет тяжкого труда в 1611 году, стала «авторизованной версией», англоязычной «Библией обывателя», которую сегодня мы находим на тумбочках возле кроватей в отелях англоговорящих стран, – результат старой попытки создать сообщество читателей единого текста.

В «Обращении к читателю» переводчики короля Иакова писали: «Перевод – это то, что открывает окно, дабы впустить свет; то, что разбивает скорлупу, дабы мы могли съесть ядро; то, что отодвигает занавес, дабы мы могли заглянуть в поистине священное место; то, что снимает крышку с колодца, дабы мы могли утолить жажду». Это означает, что не следует бояться «света Писания» и доверять толкование читателю; не нужно заниматься археологией, пытаясь вернуть тексту иллюзорную первоначальность, а, напротив, попытаться освободить его от оков времени и места; не упрощать в поисках плоских объяснений, но делать явной всю глубину смыслов; не снабжать текст комментариями в манере схоластов, а создавать новый, равный по значению оригинальному. «Ибо разве Царство Божие в словах или в рифмах? – вопрошали переводчики. – Зачем нам оковы, если мы можем быть свободными?..» Вопрос, который продолжают задавать и сегодня, много столетий спустя.

Покуда Рильке на глазах у молчаливого Буркхарда все больше втягивался в литературную болтовню с книготорговцем у площади Одеон, в магазин вошел старик, судя по всему, постоянный клиент и, как всегда делают читатели, если речь идет о книгах, без приглашения вмешался в беседу. Вскоре зашел разговор о поэтических добродетелях Жана де Лафонтена, баснями которого так восхищался Рильке, и об эльзасском писателе Иоганне Петере Хебеле, которого продавец считал «чем-то вроде младшего брата Лафонтена».

«А разве Хебеля можно читать во французском переводе?» – лицемерно спросил Рильке. Старик вырвал книгу из рук поэта. «Перевод Хебеля! – закричал он. – Перевод на французский! А вы когда-нибудь читали такой перевод с немецкого, который можно было бы назвать хотя бы сносным? Эти два языка диаметрально противоположны. Единственным французом, который мог бы перевести Хебеля, если бы знал немецкий, а тогда бы он уже не был самим собой, был Лафонтен». «В раю, – перебил его молчавший до той поры продавец, – они, без сомнения, говорят друг с другом на языке, который мы давным-давно позабыли».

На это старик раздраженно буркнул: «Ох, к черту рай!»

Но Рильке был согласен с торговцем. В главе 11-й Книги Бытия переводчики короля Иакова написали, что, прежде чем Господь смешал все языки, чтобы предотвратить строительство Вавилонской башни, «на всей земле был один язык и одно наречие». Многие на протяжении истории человечества искали этот первоначальный язык, который каббалисты считают также языком рая, – и всегда безуспешно.

В 1836 году Вильгельм фон Гумбольдт[600] предположил, что каждый язык обладает «внутренней лингвистической формой», которая выражает вселенную народа, говорящего на этом языке. Это подразумевает, что ни одно слово в каждом конкретном языке не может быть полностью идентично слову в любом другом языке, – таким образом, перевод становится невыполнимой задачей вроде того, чтобы выдумать лицо ветра или свить веревку из песка. Перевод возникает только в качестве живого, не подчиняющегося никаким правилам процесса постижения сути текста, скрытой в оригинале, через парадигму языка переводчика.

Когда мы читаем текст на родном языке, он сам по себе становится барьером. Мы можем углубиться в него, насколько нам позволяют слова, приняв все их возможные значения; мы можем привлекать другие тексты, которые будут отражать его, словно система зеркал; мы можем создать другой, критический текст, который расширит и украсит тот, что мы читали; но мы не можем скрыться от того факта, что язык определяет границы нашей вселенной. Перевод же предполагает создание параллельного мира, иного пространства и времени, в котором в тексте открываются новые, невероятные значения. И для этих значений слов нет, поскольку они существуют в стране интуиции, где нет жителей, между языками оригинала и переводчика.

Согласно Полю де Ману, стихи Рильке обещают истину, но в конце концов поэт вынужден признаться во лжи. «Рильке, – говорил Ман, – можно понять, только осознав неотложность этого обещания вместе с равно неотложной и равно поэтичной потребностью отказаться от него в тот самый миг, когда оно нам дается»[601]. В том неустойчивом месте, куда Рильке переносит строки Лабе, слова (Лабе или Рильке, авторство уже не имеет значения) становятся такими изумительно богатыми, что дальнейшие переводы невозможны. Читатель (я этот читатель, я сижу за столиком в кафе, а передо мной лежат раскрытые томики стихов на немецком и французском языках) должен воспринимать эти слова как глубоко личные и не через какой бы то ни было язык, а как всепоглощающий бессловесный опыт, который одновременно воссоздает и заново определяет мир на странице и далеко за ее пределами, – то, что Ницше называл «движением стиля» в тексте. Перевод может быть чем-то невероятным, предательством, мошенничеством, изобретением, обнадеживающей ложью – но в любом случае он делает читателя более мудрым, лучшим слушателем: менее безапелляционным, гораздо более чувствующим, seliglicher.

Запретное чтение

В 1660 году Карл II Английский, которого подданные называли «Веселым монархом» за любовь к развлечениям и отвращение к делам, сын короля, так неудачно советовавшегося с Вергилием, издал указ о том, что Совет по заморским колониям обязан наставлять студентов, слуг и рабов в христианских заповедях. Доктор Джонсон, который восхищался королем спустя век после его смерти, говорил, что «был он полон решимости делать то, что, как он считал, необходимо было для спасения душ его подданных, хотя и потерял великую империю»[602]. Историк Маколей[603], находившийся от Карла на расстоянии двух веков и королем не восхищавшийся, возражал, утверждая, что для Карла «любовь к Господу, любовь к стране, любовь к семье, любовь к друзьям – понятия одного сорта, изящные и удобные синонимы любви к себе»[604].

Не вполне понятно, почему Карл выпустил этот указ в первый же год своего правления, если только не думал, что таким образом ему удастся заложить основы религиозной толерантности, чему противился парламент. Карл, который, несмотря на явные прокатолические тенденции, объявлял себя лояльным к протестантской вере, полагал (насколько он вообще мог полагать), что, как учил Лютер, спасение души для каждого человека зависит от того, есть ли у этого человека возможность читать Божье Слово[605]. Но британские рабовладельцы не были в этом убеждены. Их пугала сама мысль о «грамотных черных», которые будет черпать в книгах опасные революционные идеи. Они не верили тем, кто говорил, что образование, ограниченное Библией, только укрепит основы общества; они понимали, что, если их рабы научатся читать Библию, они с тем же успехом могут прочесть воззвания аболиционистов и что даже в Писании есть опасные строки, говорящие о восстании и свободе[606]. Сильнее всего указу Карла противились в американских колониях, и самым жестким было противостояние в Южной Каролине, где столетие спустя был принят закон, строго запрещавший всем черным, рабам или свободным, учиться читать. Эти законы никто не отменял до середины XIX века.

Много лет афроамериканские рабы учились читать в тяжелейших условиях, часто рискуя жизнью в процессе обучения, который из-за многочисленных преград обычно растягивался на несколько лет. Существует множество свидетельств этих поистине героических усилий. Девяностолетняя Белль Майерс Каротерс рассказала комиссии Федерального проекта писателей, созданной в 1930-х, в частности и для того, чтобы записывать истории бывших рабов, – что она научилась читать, присматривая за ребенком плантатора, который играл в кубики с буквами. Ее хозяин, увидев, что́ она делает, избил ее сапогами. Но Майерс упорствовала и продолжала тайком учить буквы и слова из найденного ею орфографического словаря. И вот однажды она «нашла сборник гимнов… и прочла: „Пусть враг не пощадит меня, я все стерпеть готов!“ Я была так счастлива, что умею читать, что бросилась рассказывать об этом всем рабам»[607]. Хозяин Леонарда Блэка однажды застал его с книжкой и выпорол так жестоко, «что победил [его] тягу к знаниям, и [он] сдался и вернулся к чтению только после того, как сбежал»[608]. Док Дэниэл Доуди вспоминал: «…в первый раз, когда вас ловили за чтением и письмом, вас секли плетью из воловьей шкуры, за второй раз полагалась плетка-девятихвостка, а на третий раз вам отрубали фалангу указательного пальца»[609]. По всему Югу обычным делом было повесить раба, который учил читать своих товарищей[610].

При таких обстоятельствах рабы, желавшие научиться грамоте, были вынуждены искать окольные пути, прибегать к помощи других рабов или сочувствующих белых или изобретать устройства, позволявшие им читать, оставаясь незамеченными. Американский писатель Фредерик Дуглас, рожденный в рабстве и ставший впоследствии одним из самых ярких аболиционистов своего времени и основателем нескольких политических журналов, в своей автобиографии вспоминал: «Я часто слышал, как хозяйка вслух читает Библию… и это пробудило во мне любопытство к тайне чтения и породило желание учиться. К тому времени я совершенно ничего не знал об этом изумительном искусстве, и вот, благодаря своему невежеству и непониманию того, что это может означать для меня, а также благодаря доверию к хозяйке, я набрался храбрости попросить ее научить меня читать. В невероятно короткое время, с ее великодушной помощью, я овладел алфавитом и научился читать слова из трех-четырех букв… [Мой хозяин] запретил ей учить меня чему-либо еще… [но] решительность, с которой он настаивал на том, что мне следует пребывать в невежестве, только подстегнула мою тягу к знаниям. Таким образом, я даже не знаю, чему больше обязан в отношении обучения чтению помощи моей милой хозяйки или возмущению хозяина»[611]. Томас Джонсон, раб, который стал знаменитым миссионером-проповедником в Англии, объяснял, что научился читать, рассматривая буквы в украденной Библии. Поскольку его хозяин каждый вечер читал вслух главу из Нового Завета, Джонсон упрашивал его читать одну и ту же главу снова и снова, пока не выучил ее наизусть и не смог находить слова на странице книги. Кроме того, когда сын хозяина делал уроки, Джонсон уговаривал мальчика прочитать задание вслух. «Ах ты, Господи Боже мой, – говорил Джонсон, чтобы подстегнуть его, – прочитайте-ка еще раз!» Мальчик так и делал, поскольку искренне полагал, что Джонсон восхищается его искусством. Благодаря этим повторениям, к тому моменту, когда разразилась Гражданская война, Джонсон уже мог читать газеты, а позже основал собственную школу, чтобы учить читать других[612].

Умение читать не давало рабам пропуск к свободе, но оно делало для них доступным мощный инструмент угнетателей: книгу. Рабовладельцы (как и диктаторы, тираны, абсолютные монархи и прочие обладатели неограниченной власти) верили в силу печатного слова. Они знали гораздо лучше, чем некоторые читатели: чтение – это сила, которой требуется всего несколько первых слов, чтобы стать непреодолимой. Тот, кто способен прочесть одну фразу, может прочесть и все остальные; еще более важно, что читатель обретает возможность обдумывать прочитанное, действовать в соответствии с этим, придавать словам значение. «Можно играть с каким-нибудь предложением, прикидываясь дурачком. – написал австрийский драматург Петер Хандке. – Отстаивайте себя с помощью этого предложения против других предложений. Именуйте всё, что становится у вас на пути, и таким образом убирайте это с вашего пути. Знакомьтесь со всеми объектами. Превращайте все объекты в (некое) предложение с помощью этого предложения. Вы можете вместить все объекты в ваше предложение, в это предложение; все объекты принадлежат вам. С этим предложением все объекты ваши»[613]. И по всем вышеназванным причинам чтение должно быть запрещено.

Поколения диктаторов знали, что неграмотными подданными управлять проще всего; поскольку нельзя разучиться читать, после того как вы читать научились, следует также ограничивать круг чтения. Именно поэтому книги, как ничто другое из человеческих творений, подвергались гонениям со стороны диктаторов. Абсолютная власть требует, чтобы вся доступная литература была официально одобренной; вместо целых библиотек достаточно сло́ва правителя. Вот что писал Вольтер о книгах в сатирическом памфлете под названием «Относительно ужасной опасности чтения»: «Столь легкий способ передавать свои мысли, очевидно, имеет целью рассеять невежество, кое составляет охрану и спасение всякого благоустроенного государства»[614]. А потому цензура в той или иной форме является логическим следствием любой власти, и история чтения освещена кажущейся бесконечной чередой цензорских костров, в которых сгорали древние папирусные свитки и книги нашего времени. В Афинах в 411 году до н. э. были сожжены труды Протагора. В 213 году до н. э. китайский император Шихуанди попытался покончить с чтением, приказав сжечь все книги в его государстве. В 168 году до н. э. во время восстания Маккавеев была полностью уничтожена библиотека в Иерусалиме. В I веке Август изгнал поэтов Корнелия Галла и Овидия и запретил их произведения. Император Калигула приказал сжечь книги Гомера, Вергилия и Тита Ливия (правда, его приказ не был выполнен). В 303 году Диоклетиан приговорил к сожжению все христианские книги. И это было только начало. Молодой Гете, присутствовавший при сожжении книг во Франкфурте, чувствовал себя так, словно попал на казнь. «Видеть, как наказывают неодушевленный предмет, – писал он, – совершенно ужасно»[615].

Те, кто сжигает книги, пытаются создать иллюзию, что, поступая так, они могут отменить историю и упразднить прошлое. 10 мая 1933 года в Берлине под стрекотание камер министр пропаганды Пауль Йозеф Геббельс обращался к веселой стотысячной толпе, собравшейся посмотреть на сожжение двенадцати тысяч книг: «Хорошо, что сегодня вы бросаете в огонь эти пережитки прошлого. Это прекрасная, великая и символическая акция, которая покажет всему миру, что дух прошлого мертв. Из этого пепла возродится феникс нового духа». Двенадцатилетний мальчик Ханс Паукер, который впоследствии возглавил Институт Лео Бека для еврейских студентов в Лондоне, присутствовал при сожжении и вспоминал, что, когда книги бросали в огонь, произносились речи, которые должны были добавить торжественности происходящему. «Против разрушающей душу переоценки жизненных инстинктов! За благородство человеческой души! Я предаю пламени писания Зигмунда Фрейда», – объявил один из цензоров перед тем как бросить в огонь его книги. Стейнбек, Маркс, Золя, Хемингуэй, Эйнштейн, Пруст, Герберт Уэллс, Генрих и Томас Манны, Джек Лондон, Бертольд Брехт и сотни других авторов удостоились похожих эпитафий.

В 1872 году, чуть меньше чем через двести лет после оптимистического указа Карла II, Энтони Комсток – потомок тех колонистов, которые когда-то возражали против образовательных проектов своего монарха, основал в Нью-Норке Общество искоренения порока, первую цензорскую организацию в Соединенных Штатах Америки. По зрелом размышлении Комсток пришел к выводу, что было бы гораздо лучше, если бы чтение вообще не изобрели («Наш праотец Адам в раю не читал», – заявил он однажды), но раз уж это произошло, его следует регламентировать. Комсток считал себя читателем читателей, который точно знает, где хорошая литература, а где плохая, и делает все, что в его силах, чтобы навязать свои взгляды другим. «Что же до меня, – написал он в своем дневнике за год до основания общества, – то я уверен, что, с Божьей помощью, не стану соглашаться с мнением других людей и сумею твердо стоять на своем, коли буду убежден в собственной правоте. Иисус никогда не сходил с пути истинного из-за общественного мнения, как бы трудно ему ни было. Почему же я должен?»[616]

Энтони Комсток родился в Новом Ханаане, в Коннектикуте, 7 марта 1844 года. Он был крупным мужчиной и много раз на протяжении карьеры цензора использовал свои размеры, чтобы подавлять оппонентов физически. Один из современников описывал его так: «Будучи ростом приблизительно пять футов вместе с башмаками, он при своих двухстах десяти фунтах мускулов и костей выглядит так хорошо, что на вид вы не дали бы ему и ста восьмидесяти. На его могучих, как у Атласа, стальных плечах громоздится бычья шея. Ноги у него короткие и напоминают древесные стволы»[617].

Комстоку было около двадцати лет, когда он приехал в Нью-Йорк с тремя долларами и сорока пятью центами в кармане. Он пошел работать продавцом в галантерейный магазин и вскоре скопил пятьсот долларов, необходимых, чтобы купить домик в Бруклине. Через несколько лет он познакомился с дочерью пресвитерианского священника, на десять лет старше его, и женился на ней. В Нью-Йорке Комсток часто сталкивался с тем, что считал неприемлемым. В 1868 году, когда кто-то из друзей рассказал ему, как был «сбит с пути истинного, испорчен и развращен» некоей книгой (к сожалению, мы не знаем, как называлось это могучее произведение), Комсток купил в магазине один экземпляр, а потом явился вместе с полисменом, чтобы арестовать продавца и конфисковать весь товар. Успех этого первого рейда только подогрел его решимость продолжать в том же духе, и он регулярно принимал участие в арестах издателей фривольностей.

С помощью друзей из молодежной христианской организации, которые собрали для него восемь с половиной тысяч долларов, Комсток основал общество, сделавшее его знаменитым. За два года до смерти он сказал интервьюеру: «За сорок один год, что я провел здесь, я добился осуждения стольких людей, что хватило бы на поезд из шестидесяти вагонов, по шестьдесят пассажиров в каждом, а шестьдесят первый вагон почти заполнен. Я уничтожил сто шестьдесят тонн непристойной литературы»[618].

Рвение Комстока стало причиной как минимум пятнадцати самоубийств. Ирландский хирург Уильям Хейнс, которого посадили в тюрьму «за публикацию 165 видов непристойных книг», покончил с собой. Вскоре после этого Комсток собирался сесть на паром до Бруклина (как он потом вспоминал), как вдруг «голос» велел ему зайти в дом Хейнса. Он прибыл как раз в тот момент, когда вдова выгружала из фургона печатные формы запрещенных книг. С удивительной живостью Комсток запрыгнул на козлы и отвез фургон в молодежную христианскую организацию, где формы были уничтожены[619].

Какие книги читал Комсток? Сам того не зная, он следовал шутливому совету Оскара Уайльда: «Я никогда не читаю книги, на которые пишу рецензии; боюсь показаться предвзятым». Иногда, впрочем, он заглядывал в книги, перед тем как уничтожить их, и приходил в ужас от прочитанного. Он считал, что французская и итальянская литература «не многим лучше, чем принятые у этих похотливых народов истории о борделях и проститутках. Как часто в этих отвратительных произведениях действуют красивые, изысканные, богатые и очаровательные героини, которые развратничают с женатыми мужчинами; или, уже после заключения брака, любовники, которые увиваются вокруг очаровательной юной жены, наслаждаясь привилегиями, которые по праву должны принадлежать только супругу!» Даже классики не избежали его упреков. «Возьмем, к примеру, всем известную книгу Боккаччо», – писал он в своей книге «Ловушки для юных». – Это такая грязная книга, что он сделал бы все, что угодно, «чтобы не дать ей, словно дикому зверю, вырваться на волю и развратить нашу молодежь»[620]. Среди его жертв были Бальзак, Рабле, Уолт Уитмен, Бернард Шоу и Толстой. Комсток говорил, что лучшее чтение на каждый день – Библия.

Комсток действовал грубо, но поверхностно. Ему недоставало проницательности и терпения более изощренных цензоров, которые мучительно перекапывали тексты в поисках зарытых там тайных посланий. В 1981 году, к примеру, военная хунта генерала Пиночета в Чили запретила «Дон Кихота», поскольку генерал считал (и был совершенно прав), что в книге содержатся призывы к свободе личности и нападки на существующую власть.

Комсток ограничивался тем, что, пылая праведным гневом, помещал подозрительные тексты в список проклятых. Его доступ к книгам был ограничен; он мог преследовать их только после того, как они выходили в свет и многие успевали уже попасть в руки жадных читателей. До Католической церкви ему было далеко. В 1559 году был опубликован Index Librorum Prohibitorum, первый индекс запрещенных книг римской инквизиции – список книг, которые Церковь считала опасными для веры и морали римских католиков. Индекс, куда входили как книги, подвергнутые цензуре еще до публикации, так и уже вышедшие произведения, считавшиеся аморальными, никогда нельзя было рассматривать как полный список отлученных от церкви книг. Когда в июне 1966 года Римский собор принял решение прекратить переиздания индекса, в него входили – помимо сотен теологических текстов – сотни книг писателей-мирян, от Вольтера и Дидро до Колетт и Грэма Грина. Без сомнения, Комсток счел бы этот список крайне полезным.

«Искусство не выше морали. Мораль важнее всего, – писал Комсток. – И на страже общественной морали стоит закон. Искусство вступает в конфликт с законом лишь тогда, когда его цели грязны, непристойны или непотребны». В колонке редактора журнала «Нью-Йорк Уорлд» спрашивали: «А правда, уже решено, что в искусстве не может быть ничего здорового, если на нем нет одежды?»[621] Комстоковское определение аморального искусства, как всегда у цензоров, было как бы само собой разумеющимся. Комсток умер в 1915 году. Два года спустя американский эссеист Генри Менкен назвал крестовый поход Комстока «новым пуританством… не аскетичным, но воинствующим. Его цель не восхвалять святых, а низвергать грешников»[622].

С точки зрения Комстока, то, что он называл «аморальной литературой», развращает умы молодых, которым следовало бы посвящать все свое время изучению высоких материй. Это древний страх, и распространен он не только на Западе. В Китае XV века сборник сказок династии Мин под названием «Удивительные истории древности и современности» пользовался таким успехом, что его пришлось внести в китайский аналог католического индекса, чтобы юные школяры не отвлекались от изучения Конфуция[623]. В западном мире эта идея проявлялась в более мягкой форме – как общий страх пред художественной литературой – по меньшей мере со времен Платона, который изгнал поэтов из своей идеальной республики. Мать английского писателя Эдмунда Госсе требовала, чтобы в ее доме не было никаких романов, ни религиозных, ни светских, будучи еще очень маленькой девочкой, в начале XVII века, она развлекала себя и братьев чтением и сочинением разных историй, но однажды это обнаружила гувернантка-кальвинистка, которая сурово отчитала девочку, сказав, что эти развлечения глубоко порочны. «И с того времени, – писала миссис Госсе в своем дневнике, – я считала грехом сочинение любого сорта». Но «страсть к сочинительству росла с невероятной силой; все, что я слышала или читала, давало пищу моему душевному расстройству. Простой истины было мне недостаточно; мне хотелось украсить ее с помощью воображения; глупость, тщеславие и греховность запятнали мое сердце сильнее, чем я могу выразить. И даже теперь, сколько бы ни предостерегали меня, сколько бы за меня ни молились, все же в этот грех я впадаю проще всего. Он мешает моим молитвам, не позволяет мне стать лучше, и это унижает меня»[624]. Все это она написала в двадцать девять лет.

В таком же духе она воспитывала и своего сына. «Ни разу за годы моего детства я не слышал восхитительной фразы: когда-то, давным-давно… Мне рассказывали о миссионерах, но ни слова о пиратах; я был знаком с колибри, но никогда не слышал о феях, – вспоминал Госсе. – Они хотели сделать меня правдивым; их цель была вырастить реалиста и скептика. Если бы они укутали меня в пелену сверхъестественных фантазий, возможно, я бы гораздо дольше не подвергал сомнению их традиционализм»[625]. Родители, которые подали в суд на среднюю школу графства Хокинс в 1980 году, точно не читали Госсе. Они утверждали, что программа начальной школы, в которую вошли «Золушка», «Златовласка» и «Волшебник страны Оз», наносит урон религиозному воспитанию их детей[626].

Авторитарные читатели, которые не давали учиться читать другим, фанатичные читатели, которые решали, что можно читать, а что не следует, стоические читатели, которые отказывались читать ради удовольствия и требовали пересказывать только те факты, которые они сами считали истинными, – все это попытки ограничить обширные и разнообразные читательские возможности. Но цензоры действуют по-разному, и не всегда они призывают на помощь огонь или власть закона. Иногда они интерпретируют книги в своих целях, подгоняя их под собственные идеи.

В 1976 году, когда я учился в пятом классе старшей школы, в Аргентине произошел военный переворот, во главе которого стоял Хорхе Рафаэль Видела. За этим последовала волна нарушения прав человека, какой никогда не видела страна. Армия оправдывалась борьбой с террористами; как объяснял генерал Видела, террорист это не только человек с ружьем или с бомбой, это еще и тот, кто распространяет идеи, противоречащие сути западной христианской цивилизации. Среди тысяч тех, кого бросали в тюрьмы и пытали, был отец Орландо Виргилио Йорио. Однажды следователь сказал отцу Йорио, что он неправильно читал Евангелие. «Вы интерпретировали учение Христа слишком буквально, – сказал тот человек. – Христос говорил о нищих, но при этом он имел в виду нищих духом, вы же поняли это неправильно и обратились к нищим. А в Аргентине нищие духом – это богатые, и в будущем вы должны помогать именно богатым, поскольку они больше других нуждаются в духовной помощи»[627].

Но не все, что находится во власти читателя, столь благотворно. То же действие, которое способно пробудить текст к жизни, раскрыть его, умножить его значения, отразить его в прошлом, настоящем и возможном будущем, может также уничтожить или попытаться уничтожить живую страницу. Каждый читатель ищет свои прочтения, и это не значит, что он лжет; но каждый читатель может и солгать, подчинив текст доктрине, дурацким законам, личной выгоде, правам рабовладельцев или власти тиранов.

Книжный червь

Какие знакомые движения: достать очки из футляра, протереть их платком, краем одежды или концом галстука, водрузить на нос и поправить дужки, прежде чем взглянуть на ставшую четкой страницу. Потом приподнять или, наоборот, опустить на кончик носа, чтобы добиться нужной резкости, а через некоторое время снять и потереть лоб между бровями, крепко зажмурившись, чтобы отогнать манящий текст. И наконец, последнее: снять их, сложить и пристроить между страницами книги, чтобы отметить то место, где вы прекратили чтение, собираясь идти спать. В христианской иконографии святая Люсия чаще всего изображается с подносом, на котором лежат ее глаза; так и очки – это те же глаза, которые читатели с плохим зрением могут снимать и надевать по желанию. Это съемная функция тела, маска, через которую мы видим мир, ваше личное насекомое, вроде ручного богомола. Они скромно усаживаются, скрестив дужки, на стопке книг или терпеливо стоят на замусоренном столе, они стали эмблемой читателя, знаком его присутствия, символом его искусства[628].

Страшно даже вообразить, сколько столетий читатели, сощурившись, вглядывались в туманные контуры текста, и можно представить себе, какое облегчение они испытали после появления очков, когда внезапно получили возможность почти без усилий видеть печатную страницу. Шестая часть человечества страдает близорукостью; среди читателей доля близоруких гораздо выше и приближается к 24 процентам. Аристотель, Лютер, Сэмюэл Пипс, Шопенгауэр, Гете, Шиллер, Китс, Теннисон, доктор Джонсон, Александр Поуп, Кеведо, Вордсворт, Данте Габриэль Россетти, Элизабет Барретт Браунинг, Киплинг, Эдвард Лир, Дороти Ли Сейерес, Йейтс, Унамуно, Рабиндранат Тагор, Джеймс Джойс – у всех было плохое зрение. Состояние многих из них постоянно ухудшалось, и существенное количество знаменитых читателей, начиная с Гомера и Мильтона и заканчивая Джеймсом Тербером и Хорхе Луисом Борхесом, полностью ослепли к старости. Борхес, который начал терять зрение после тридцати и был назначен директором Национальной библиотеки Буэнос-Айреса в 1955 году, когда уже полностью ослеп, писал о горькой судьбе читателя, которому в один прекрасный день было даровано царство книг:

Укором и слезой не опорочу

Тот высший смысл и тот сарказм глубокий,

С каким неподражаемые боги

Доверили мне книги вместе с ночью,

Отдав библиотеку во владенье

Глазам, что в силах выхватить порою

Из всех книгохранилищ сновиденья

Лишь бред строки, уступленной зарею

Труду и пылу[629].

Борхес сравнивал судьбу этого читателя в расплывчатом мире, «полускраденном золою, похожею на сон и на забвенье», с судьбой царя Мидаса, обреченного умереть от голода и жажды в окружении еды и питья. В одном из фильмов телесериала «Сумеречная зона»[630] описан такой Мидас, ненасытный читатель, единственный из всего человечества переживший ядерную катастрофу. Все книги мира в его распоряжении, но случайно он разбивает очки.

До изобретения очков примерно четверти всех читателей приходилось читать только тексты, написанные огромными буквами. На глаза средневековых читателей падала почти непереносимая нагрузка: летом комнаты, где они пытались читать, специально затемняли, чтобы спастись от жары; зимой там царил естественный полумрак, потому что окна, которые специально делали маленькими, чтобы они защищали от ледяного ветра, почти не пропускали света. Средневековые писцы постоянно жаловались на условия, в которых им приходилось работать, и часто записывали свои жалобы на полях книг. Вот, например, одна из них, оставленная в середине XIII века неким Флоренцио, о котором мы не знаем почти ничего, если не считать имени и этого скорбного описания: «Это тяжкий труд. Он гасит свет очей, сгибает спину, сдавливает ребра и внутренности, порождает боль в почках и тягость во всем теле». А читателям с плохим зрением приходилось еще хуже; Патрик Тревор-Ропер предполагал, что они, возможно, лучше чувствовали себя по ночам, «потому что темнота уравнивает всех»[631].

В Вавилоне, Риме и Греции у читателей с плохим зрением фактически не было другого выхода, кроме как просить других, обычно рабов, читать им книги вслух. Некоторые обнаруживали, что видят лучше, когда смотрят на текст сквозь прозрачный камень. Рассказывая о свойствах изумрудов, Плиний Старший отмечал, что близорукий император Нерон любил наблюдать за боями гладиаторов через изумруд[632]. Мы не знаем, помогал ли камень разглядеть подробности или просто придавал всему зеленоватый оттенок, точно известно лишь, что и в Средние века такие ученые, как Роджер Бэкон и его учитель Роберт Гроссетест, упоминали о ценных свойствах драгоценных камней.

Впрочем, не многие читатели обладали драгоценными камнями. Большинство из них были обречены всю жизнь полагаться на чтецов или медленно и мучительно напрягать мышцы собственных глаз, чтобы устранить дефект. И наконец в конце XIII века жизнь читателей с плохим зрением переменилась.

Мы не знаем точно, когда именно произошла эта перемена, но 23 февраля 1306 года с кафедры церкви Санта Мария Новелла во Флоренции Джордано да Ривалто Пизанский обратился к своей пастве с проповедью, в которой напомнил прихожанам, что очки – «одно из полезнейших приспособлений в этом мире» – были изобретены уже около двадцати лет назад. Он добавил: «Я видел человека, который ранее прочих изобрел и смастерил очки, и я говорил с ним»[633].

Нам ничего не известно об этом замечательном изобретателе. Возможно, им был современник Джордано, монах по имени Спина, о котором говорили, что «он делает очки и бесплатно обучает этому искусству других»[634]. Возможно, он был членом Гильдии венецианских стекольщиков, где искусство изготовления очков было известно уже в 1301 году, поскольку в одном из правил гильдии этого года была описана процедура для всякого, «кто захочет сделать очки для чтения»[635]. А может быть, это сделал некий Сальвино Дельи Армати, на надгробии которого в церкви Санта-Мария Маджоре во Флоренции все еще видны слова «изобретатель очков» и «да простит ему Господь грехи его… 1317». Еще один кандидат – Роджер Бэкон, которого мы уже упоминали как составителя каталогов и которого Киплинг в своем рассказе сделал свидетелем использования арабского микроскопа, тайком привезенного в Англию художником[636]. В 1268 году Бэкон написал: «Если посмотреть на буквы или иные мелкие объекты через стеклянную или хрустальную линзу в форме меньшего сегмента сферы, обратив ее выпуклой стороной к глазу, буквы будут казаться больше и видны четче. Такой инструмент полезен каждому»[637]. Четыре века спустя Декарт все еще славил изобретение очков: «Все в нашей жизни зависит от чувств, а поскольку зрение, безусловно, самое всеобъемлющее и самое благородное из них, нет никаких сомнений в том, что изобретение, служащее его улучшению, есть одно из полезнейших изобретений»[638].

Одно из самых ранних изображений очков встречается на портрете кардинала Гуго де Сен-Шера Прованского, написанном в 1352 году художником Томмазо да Модена. На портрете кардинал в полном облачении сидит за столом, переписывая что-то из книги, которая стоит на полке справа от него. Очки, так называемые «зрительные стекла», состояли из двух круглых линз в толстой оправе, соединенных шарниром над переносицей, чтобы их можно было регулировать.

И все же до XV века очки для чтения оставались роскошью; они стоили дорого, и сравнительно немногие нуждались в них, поскольку и книги были мало у кого. После изобретения печатного пресса, когда популярность книг относительно возросла, вырос и спрос на очки; в Англии, например, бродячие торговцы ездили из города в город, предлагая «дешевые континентальные очки». Изготовители оправ и линз появились в Страсбурге в 1466 году, через одиннадцать лет после публикации первой Библии Гутенберга; до Нюрнберга они добрались в 1478-м, а до Франкфурта в 1540 году[639]. Вполне возможно, что распространение очков и улучшение их качества привело к увеличению количества читателей, которые стали покупать больше книг, – и в результате очки стали ассоциироваться с интеллектуалами, библиотекарями, учеными.

Начиная с XIV века очки использовались в живописи, чтобы подчеркнуть ученость и мудрость персонажа. На многих картинах, посвященных успению Девы Марии, лекари и мудрецы, окружающие ее смертное ложе, изображаются в разнообразных очках; на картине «Успение» неизвестного художника XI века, хранящейся в монастыре Нойбург в Вене, пару очков пририсовали несколько столетий спустя, снабдив ими белобородого старца, которому более молодой человек показывает какой-то толстый фолиант. Подразумевалось, очевидно, что даже мудрейшие из ученых не обладали такой мудростью, чтобы исцелить Деву Марию и изменить ее судьбу.

В Греции, Риме и Византии ученый-поэт – doctus poeta, изображавшийся с табличкой или со свитком, – считался идеалом, причем роль эта предназначалась только для смертных. Боги никогда не утруждали себя литературой; греческие и латинские боги с книгами не изображались. Христианство было первой религией, представлявшей своего Бога с книгой, а начиная с середины XIV символическая христианская книга сопровождалась еще одним образом – очками. Христос и Бог Отец слишком совершенны, чтобы допустить, что они близоруки, но отцы Церкви святой Фома Аквинский, Блаженный Августин и древние авторы, принятые католическим каноном, Цицерон, Аристотель иногда изображаются с ученой книгой и в очках, свидетельствующих о премудрости.

К концу XV века очки превратились в обыденный предмет и стали символизировать не только престижность чтения, но и последствия злоупотребления им. Большинству читателей и тогда и теперь приходилось смириться с унижением, когда об их занятии отзывались как о чем-то предосудительном. Я помню, как смеялись надо мной не то в шестом, не то в седьмом классе за то, что я сидел за партой и читал. В конце концов я оказался на полу, очки в одном углу, книга в другом. «Тебе бы все равно не понравилось», – говорили мои двоюродные братья: они видели мою заваленную книгами спальню и были уверены, что я не захочу пойти с ними в кино на очередной вестерн. Моя бабушка, заставая меня за чтением воскресным вечером, только вздыхала: «Только и знаешь, что фантазировать», потому что моя пассивность казалась ей бессмысленным ничегонеделанием и преступлением против жизнелюбия. Вялый, хилый, надменный, педантичный, элитарный – вот некоторые из эпитетов, которые в конце концов стали ассоциироваться с рассеянным ученым, близоруким читателем, книжным червем, «ботаником». Закопавшегося в книгах, изолировавшегося от мира фактов и плоти, высокомерного по отношению к тем, кто незнаком с миром слов, хранящихся в пыльных обложках, читателя-очкарика, который притворяется, что ему известно то, что Господь скрыл в своей мудрости от других, считали дураком, а его очки стали символом интеллектуальной заносчивости.

В феврале 1494 года, во время знаменитого карнавала в Базеле, молодой доктор юриспруденции Себастьян Брант опубликовал маленький сборник аллегорических стихов на немецком под названием «Das Narrenschiff», «Корабль дураков». Его ожидал сокрушительный успех: за первый год книга переиздавалась трижды, а в Страсбурге, на родине Бранта, предприимчивый издатель, торопясь получить свою долю прибыли, заказал никому доселе не известному поэту еще четыре тысячи строк, чтобы вставить их в книгу. Брант пробовал жаловаться на плагиат, но все напрасно. Два года спустя Брант попросил своего друга Жака Лоше, профессора поэтики в университете Фрайбурга, перевести книгу на латынь[640]. Лоше так и сделал, но изменил порядок глав и добавил кое-что от себя. Но как бы ни меняли исходный текст Бранта, книгу продолжали читать даже в XVII веке. Своим успехом книга в большой степени была обязана гравюрам, многие из которых создал двадцатидвухлетний Альбрехт Дюрер. И все же главную роль в триумфе книги сыграл сам Брант. Он методично описал все глупости или грехи современного ему общества, от адюльтера и азартных игр до безверия и неблагодарности, используя самые свежие примеры: так, открытие Нового Света, имевшее место всего за два года до этого, упоминается в середине книги как образец глупости любопытства. Дюрер и другие художники предлагали читателям Бранта вполне узнаваемые образы новых грешников, но ведь сам Брант описал иллюстрации, которые должны были сопровождать его текст.

Одна из иллюстраций, первая после фронтисписа, изображала глупость ученого. Читатель, открывавший книгу Бранта, видел портрет его самого – человека, сидящего в кабинете в окружении книг. Книги повсюду: на полках за его спиной, на письменном столе и во всех ящиках стола. Человек нахлобучил ночной колпак (чтобы скрыть ослиные уши), но колпак шута с бубенцами висит у него за спиной, а в правой руке у него метелка для пыли, которой он машет на мух, пытающихся сесть на его книги. Он и есть «Büchernarr», «книжный дурак», человек, глупость которого состоит в том, что он зарывается в книги. На носу у него пара очков.

Очки обвиняют его: вот тот, кто не видит мир напрямую, а полагается на мертвые слова на печатной странице. «На корабле, как посужу, – говорит глупый читатель Бранта, – недаром первым я сижу. Скажите: Ганс-дурак, и вмиг вам скажут: А! Любитель книг! Хоть в них не смыслю ни аза, пускаю людям пыль в глаза». Он признается, что в компании ученых мужей, цитирующих умные книги, обычно говорит: «Пороюсь в книгах дома»; он сравнивает себя с Птолемеем II Александрийским, который собирал книги, но не знания[641]. Благодаря книге Бранта образ глупого очкастого ученого быстро стал общим местом; уже в 1505 году на иллюстрации к «Defide concubinarum» Олеария за таким же столом сидит осел, на носу у него очки, в копыте мухобойка. Из большой книги он читает рассевшимся перед ним ученикам-животным.

Книга Бранта была так популярна, что в 1509 году ученый-гуманист Гейлер фон Кайзерсберг начал серию проповедей, базирующуюся на списке дураков Бранта, по одной на каждое воскресенье[642]. Первая проповедь, относящаяся соответственно к первой главе книги Бранта, была, разумеется, посвящена книжному дураку. Брант использовал слова дурака, чтобы описать самого себя; Гейлер воспользовался описанием, чтобы разделить книжную глупость на семь типов, причем каждый тип сопровождался позвякиванием одного из бубенцов шутовского колпака. По Гейлеру, первый бубенец возвещает о дураке, который собирает книги из тщеславия, как если бы речь шла о дорогой мебели. Уже в I веке н. э. латинский философ Сенека (которого Гейлер любил цитировать) осуждал показное собирательство книг: «Многие люди, не получившие образования, используют книги не как инструменты познания, но как украшение для гостиной залы»[643].

Гейлер настаивает: «…тот, кто хочет, чтобы книги принесли ему славу, должен чему-то от них научиться; ему следует хранить их не в библиотеке, но в голове. Но этот первый дурак заковал книги в цепи и сделал их пленницами; если бы сумели они освободиться и заговорить, то обратились бы к судье, требуя, чтобы дурака, а не их посадили под замок». Второй бубенец звенит для дурака, который надеется стать мудрым, поглотив чрезмерное количество книг. Гейлер сравнивает его с желудком, страдающим от переизбытка пищи, или с боевым генералом, который не может вести осаду из-за переизбытка солдат. «Что же мне делать? – спросите вы. – Неужто нужно выбросить все книги вон?» – Можно вообразить, как Гейлер указывал в этот момент на какого-то прихожанина из своих воскресных слушателей: «Нет, этого делать не следует. Но следует выбрать те книги, что будут полезны для вас, и использовать их в подходящий момент». Третий бубенец звенит для дурака, который собирает книги, но не читает их, а только пролистывает, чтобы удовлетворить праздное любопытство. Гейлер сравнивает его с безумцем, который бежит по городу, пытаясь в то же время подробно рассмотреть вывески и гербы на домах. Это, говорит он, невозможно, а стало быть, лишь прискорбная пустая трата времени.

Четвертый бубенец относится к дураку, который любит только богато иллюстрированные книги. «Разве это не греховная глупость, – вопрошает Гейлер, – упиваться видом золота и серебра, когда столько Божьих чад голодает? Разве глазам вашим недостаточно солнца, луны, звезд, цветов и прочих вещей?» Зачем в таком случае нужны нам цветы и человеческие фигуры в книгах? Неужели недостаточно тех, что уже дал нам Бог? И Гейлер заключает, что любовь к рисованным образам – «оскорбление мудрости». Пятый бубенец возвещает о дураке, который делает книгам обложки из дорогой ткани. (Здесь Гейлер снова повторяет мысль Сенеки, возмущавшегося собирателем, «который получает удовольствие только от переплетов и названий» и в чьем невежественном доме «вы увидите полное собрание трудов ораторов и историков на полках до потолка, ибо библиотека, как и ванная, считается важнейшим украшением богатого дома». Шестой бубенец звенит в память о дураке, который пишет и издает дурно написанные книги, хотя не читал классиков и не имеет ни малейшего представления об орфографии, грамматике и риторике. Он читатель, притворяющийся писателем, ибо страстно желает, чтобы его писанина стояла на одной полке с великими. Наконец – парадоксальный поворот, который антиинтеллектуалы будущего проигнорируют, седьмой и последний книжный дурак, тот, кто вообще отрицает книги и отказывается от мудрости, которую можно приобрести благодаря им.

Через интеллектуальные образы Бранта интеллектуал Гейлер снабжал аргументами своих современников-антиинтеллектуалов – они чувствовали себя неуверенно, ведь им довелось жить в эпоху, когда общественные и религиозные структуры Европы раскололись. Династические войны изменили их представления об истории, географические открытия расширили пространство и вывели торговлю на новый уровень, новые религиозные течения заставили иначе посмотреть на то, что́, как и почему они делают на земле. Гейлер вооружил их целым арсеналом обвинений, позволявших обществу рассматривать как проступки не действия, а мысли о действиях – в воображении, в мечтах, в чтении.

Многие из тех, кто воскресенье за воскресеньем сидел в Страсбургском соборе и слушал рассуждения Гейлера о глупостях заблудшего читателя, вероятно, полагали, что он выражает общее раздражение книжниками. Могу представить, как неловко чувствовали себя те, кто, как и я, носил очки, возможно, они даже тайком снимали их, чувствуя, что эти покорные помощники внезапно стали знаком бесчестья. Но на самом деле Гейлер нападал не на читателя с его очками. Ничуть не бывало; он приводил аргументы церковника-гуманиста, критически настроенного против бессодержательных или непрофессиональных интеллектуальных споров, но в равной степени убежденного в необходимости образования и ценности книг. Он не разделял негодование значительной части общества, считавшей, что ученые пользуются незаслуженными привилегиями, страдают от того, что Джон Донн называл «следом разобщенья»[644], прячутся от реального мира в том, что несколько столетий спустя Сен-Бёв назовет «башней из слоновой кости», гаванью, «в которую читатель-интеллектуал прячется, чтобы отстраниться от толпы»[645], и далеки от дел простого народа. Тремя веками позже Гейлера Томас Карлейль, защищая читателя-книжника, приписывал ему героические черты: «Этот человек, со своими авторскими правами и авторским бесправием, на своем грязном чердаке, в своем покрытом плесенью платье, человек, управляющий после смерти из своей могилы целыми нациями и поколениями, безразлично, хотели или не хотели они дать ему кусок хлеба при жизни»[646]. Но читателей продолжали считать рассеянными яйцеголовыми, беглецами от реальности, мечтателями в очках, устроившимися в уютном уголке с книгой в руках.

Испанский писатель Хорхе Манрике, современник Гейлера, поделил человечество на тех, «кто все имеет», и тех, кто «занимается дурными делами, чтобы кормиться»[647]. Скоро это разделение сменилось на тех, кто «занимается дурными делами, чтобы кормиться», и «книжных дураков», читателей в очках. Любопытно, что ассоциация очков с духовностью не исчезла. Даже в наше время те, кто хочет казаться умным (или хотя бы начитанным), пользуются этим символом; очки, есть в них нужда или нет, подчеркивают чувственность лица и предполагают интеллектуальность. В фильме «Некоторые любят погорячее[648] Тони Кертис надевает украденные очки, когда пытается убедить Мэрилин Монро в том, что он не кто иной, как наивный миллионер. Стоит вспомнить и знаменитые строки Дороти Паркер: «Мужчина редкий скажет „Ах!“ / При виде девушки в очках»[649]. Противопоставление силы физической силе разума, отделение homme moyen sensuel[650] от ученого требует доскональной аргументации. С одной стороны оказались рабочие, рабы, не имеющие доступа к книгам, существа из плоти и крови, бо́льшая часть человечества; с другой – меньшинство, мыслители, элита, интеллектуалы, предположительно связанные с власть имущими. Обсуждая значение счастья, Сенека признал мудрость за меньшинством и высмеял мнение большинства. «Вопреки здравому смыслу, – писал он, – народ всегда встает на защиту того, что несет ему беды… Нет на свете вещи, навлекающей на нас больше зол и бед, чем привычка сообразовываться с общественным мнением, почитая за лучшее то, что принимается большинством и чему мы больше видим примеров; мы живем не разумением, а подражанием»[651]. Английский ученый Джон Кэри, анализируя связь между интеллектуалами и массами на переломе веков, нашел отражение взглядов Сенеки у большинства знаменитых британских писателей поздней Викторианской и Эдвардианской эпох. «Учитывая, какими толпами окружена личность, – заключает Кэри, – практически невозможно принять тот факт, что некая другая личность может быть равной ей. Большинство, как понятие упрощенное и освобождающее, словно специально придумано для того, чтобы облегчить этот момент»[652].

Идея о противопоставлении тех, кто имеет право читать, поскольку читает «хорошо» (как свидетельствуют вселяющие ужас очки), и тех, кому в чтении должно быть отказано, поскольку они «все равно не поймут», очень древняя и совершенно ошибочная. «Всякое сочинение, однажды записанное, – говорил Сократ, – находится в обращении везде – и у людей понимающих, и равным образом у тех, кому вовсе не подобает его читать; и оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет. Если им пренебрегают или несправедливо его ругают, оно нуждается в помощи своего отца, само же не способно ни защититься, ни помочь себе»[653]. Для Сократа, таким образом, существовала «верная» интерпретация текста, доступная лишь немногим специалистам, – это и есть понимающие читатели. В викторианской Англии Мэтью Арнольд, великолепный в своей заносчивости, вторил ему: «Мы… ответственны за то, чтобы не отдавать наше наследие ни варварам, ни филистимлянам, ни черни»[654]. Пытаясь понять, о каком именно наследии шла речь, Олдос Хаксли определил его как знания, накопленные каждой семьей, общая собственность всех ее членов. «Когда наша большая семья Культуры собирается вместе, – писал Хаксли, – мы предаемся воспоминаниям о дедушке Гомере, об этом ужасном старом докторе Джонсоне, о тетушке Сапфо и бедном Джонни Китсе. „А помните, как тогда сказал дядюшка Вергилий? Наверняка помните. Timeo Danaos… Великолепно! Я никогда это не забуду“. Нет, мы никогда не забудем; и более того, мы позаботимся о том, чтобы все эти ужасные люди, которые имели наглость обращаться к нам, эти ужасные чужаки, которые никогда не были знакомы с милым, добрым, старым дядюшкой В., тоже не забыли. Мы будем постоянно напоминать им о том, что они чужие нам»[655].

Что же появилось раньше? Массы, которые Томас Харди описывал как «толпы людей… немногие из которых имеют чувствительные души; только они да их взаимоотношения стоят изучения»[656], или очкастый книжный дурак, который считает себя лучше всего остального мира и над которым этот мир смеется?

Хронология не имеет значения. Оба стереотипа вымышлены и оба опасны, потому что под прикрытием морали и социального критицизма применяются для того, чтобы присвоить искусство, которое по своей сути не может ограничивать или быть ограниченным. Реальность чтения находится где-то в другом месте. Пытаясь найти занятие простых смертных, которое было бы сродни писательству, Зигмунд Фрейд предположил, что можно провести параллель между писателями и мечтателями, поскольку во время чтения «подлинное наслаждение от художественного произведения возникает из снятия напряженностей в нашей душе. <…> …Художник приводит нас в состояние наслаждения нашими собственными фантазиями, на этот раз без всяких упреков и без стыда». Но, разумеется, к большинству читателей это не относится. В зависимости от времени и места, от нашего настроения и наших воспоминаний, от нашего опыта и наших желаний, наслаждение чтением скорее усиливает, чем ослабляет напряжение нашего разума, словно невидимые нити натягиваются в мозгу, звеня, обращая на себя наше внимание. Действительно, иногда мир со страницы переходит в наш подсознательный imaginaire[657] – повседневный словарь образов, – а потом мы бесцельно блуждаем в этих выдуманных ландшафтах, теряясь в чудесах, как Дон Кихот[658]. Но бо́льшую часть времени мы шагаем твердо. Мы знаем, что́ читаем, даже когда подавляем недоверие; мы знаем, почему читаем, даже если не понимаем как, одновременно удерживая в сознании и воображаемый нами текст, и процесс чтения. Мы читаем ради сюжета, чтобы узнать, чем дело кончилось. Мы читаем ради самого чтения. Читая, мы готовы к поиску, как охотники-следопыты, мы забываем обо всем, что нас окружает. Мы читаем отвлеченно, пролистывая страницы. Мы читаем с презрением, с восхищением, пренебрежительно, сердито, страстно, завидуя, тоскуя. Мы испытываем внезапный восторг и не понимаем, что́ его вызывало. «Да откуда же берутся эти эмоции? – спрашивает Ребекка Уэст, прочитав „Короля Лира“. – Что делают с моей жизнью эти величайшие произведения искусства и почему мне от этого так хорошо?»[659] Мы не знаем – но читаем все равно. Читая, мы двигаемся медленно, словно парим в невесомости. Мы читаем придирчиво, с предубеждением. Читаем великодушно, прощая ошибки, заполняя пробелы, заделывая прорехи. А иногда, когда звезды к нам благосклонны, мы читаем, затаив дыхание, дрожа, словно кто-то или что-то «бродит по моей могиле», как если бы воспоминания внезапно бежали из какого-то места внутри нас, – тогда мы узнаем что-то, о существовании чего и не догадывались раньше или принимали за тень или вспышку – призрак, который, сделав нас старше и мудрее, поднимается и исчезает внутри нас, прежде чем мы успеваем его разглядеть.

И у такого чтения есть образ. На фотографии, сделанной в 1940 году, когда бомбили Лондон, видны руины библиотеки. Сквозь пробоину в крыше видны призраки стоящих вокруг домов, центр зала завален досками и обломками мебели. Но полки были сделаны на совесть, и книги, кажется, совсем не пострадали. Три человека стоят среди этого безумия: один, словно не зная, какую книгу выбрать, читает заглавия на переплетах; другой, в очках, тянется за нужным томом; третий читает, держа открытую книгу в руках. Нельзя сказать, что они повернулись спиной к войне или игнорируют разрушения. И они не считают, что выбор книги важнее жизни снаружи. Они пытаются бороться в заведомо проигрышной ситуации; они отстаивают общее право задавать вопросы; они снова пытаются найти – среди руин, в безумном прозрении, какое дает иногда чтение, – понимание.

Пустые страницы

Словно терпеливейший из алхимиков, я всегда воображал и мечтал попробовать нечто иное, и охотно пожертвовал бы ради этого всем радостным и суетным, как в прежние годы люди сжигали мебель и стропила крыши ради своего magnum opus[660]. Что это? Сложно сказать: просто книга, книга в нескольких томах, книга, которая и на самом деле книга, продуманная и надежная, будто дом, а не просто сборник мыслей, какими бы чудесными они ни были… Вот, друг мой, признание во грехе, от которого я тысячи раз отрекался… Но грех этот не отпускает меня, и ныне я уже близок к успеху. Разумеется, речь не идет о полном завершении моего труда (Бог знает, кому такое под силу!), но фрагмент его готов… И это доказывает, что книга существует и что я заранее знал о том, чего все равно не смогу осуществить.

Стефан Малларме.

Письмо к Полю Верлену. 16 ноября 1869[661]

В знаменитой повести Хемингуэя «Снега Килиманджаро» главный герой, умирая, вспоминает рассказы, которые он уже никогда не напишет. «У него хватило бы материала по крайней мере на двадцать рассказов о тех местах, а он не написал ни одного. Почему?»[662] Он упоминает всего несколько рассказов, но список, конечно же, должен был быть бесконечным. Полки не написанных нами книг, как и те, на которых стоят книги, нами не прочитанные, уходят во тьму самых дальних закоулков вселенской библиотеки. А мы остаемся у того места, где только начинаются книги на букву А.

Среди книг, которые я не написал, – среди книг, которые я не читал, но хотел бы прочесть, – есть и «История чтения». Я вижу ее вон там, в том месте, где кончается освещенная секция библиотеки и начинается следующая, темная. Я могу описать ее обложку и вообразить, каковы на ощупь ее кремовые страницы. С похотливой точностью я представляю себе темную ткань переплета, тисненые золотые буквы. Я вижу скромный титульный лист, остроумный эпиграф и трогательное посвящение. Я знаю, что там будет обширный и увлекательный алфавитный указатель, который доставит мне немало радости, а в нем такие названия, как (возьмем для примера букву Т): Табу авторские, Тавро (см. Экслибрис), Танталовы муки читателя, Тарзана библиотека, Татуировки литературные, Терзания цитатами, Техники чтения проверка, Тирания героев (по отношению к авторам), Титульный лист, Толстого канон, Трансформация персонажей…

Я знаю, что в книге, как прожилки в мраморе, будут подписи к иллюстрациям, которых я никогда раньше не видел: фреска VII века с изображением Александрийской библиотеки глазами художника-современника, фотография поэтессы Сильвии Плат, которая читает вслух в саду под дождем; набросок комнаты Паскаля в Порт-Рояле, где видно, какие книги лежат у него на столе; фотографии покоробленных морем книг, спасенных одной из пассажирок «Титаника», которая отказалась покидать корабль без них; список рождественских подарков Греты Гарбо, написанный ею собственноручно в 1933 году, где среди прочих книг, которые она собирается покупать, есть и «Мисс Одинокое Сердце» Натанаэла Уэста[663]; Эмили Дикинсон лежит в постели в чепчике с рюшами, а вокруг нее разложены шесть или семь книг, названия которых я не могу разобрать.

Я представляю себе книгу открытой у меня на столе. Она написана в дружеском тоне (я чувствую, каким он должен быть), доступно, информативно – и в то же время заставляет задуматься. Автор, чей портрет я вижу на изящном фронтисписе, приятно улыбается (не могу сказать, мужчина это или женщина; бороды и усов нет, инициалы могут принадлежать кому угодно) – я в хороших руках. Я знаю, что, продвигаясь от главы к главе, я буду представлен древней семье читателей, к которой принадлежу и сам; некоторые из членов этой семьи знамениты, многие – неизвестны. Я познакомлюсь с их обычаями и узнаю, как эти обычаи изменялись и как изменялись сами читатели, познавая, словно древнюю магию, способность превращать мертвые значки в живую память. Я прочту о триумфах, гонениях и чуть ли не тайных открытиях. И в конце концов я стану лучше понимать, кто же такой я – читатель.

То, что книга не существует (или не существовала), – не повод игнорировать ее, ведь не стали бы мы игнорировать книгу, посвященную воображаемому предмету. Много томов написано о единорогах, об Атлантиде, о равенстве полов, о загадочной Смуглой леди сонетов и не менее загадочном юноше. Но сюжет, которому посвящена эта книга, охватить особенно трудно; можно сказать, что он целиком состоит из отступлений. Одна тема тянет за собой другую, анекдот вызывает в памяти другой, как будто и не связанный с предыдущим, и автор двигается вперед, словно ему ничего не известно о причинно-следственной связи или о диалектике истории, на практике демонстрируя, как свободен читатель, даже когда он пишет о чтении.

Вот в этой-то очевидной случайности и есть метод: в книге, которую я вижу перед собой, рассказана не только история чтения, но и история простых читателей, людей, которые на протяжении столетий предпочитали одни книги другим – иногда по совету старших, иногда спасая от забвения запыленные тома, иногда выбирая несколько имен среди тысяч своих современников. Это история маленьких триумфов и тайных страданий читателей и того, как это все произошло. Вот что поминутно захронометрировано в этой книге, в историях из повседневной жизни нескольких обычных людей, сохранившихся в памяти семьи, в охотничьих рассказах, в событиях, произошедших давным-давно где-то далеко. Но говорится в ней всегда об отдельных личностях и никогда о нациях или поколениях – их выбор это не вопрос истории чтения, а вопрос статистики. Рильке спросил однажды: «Возможно ли, что вся история человечества ложно истолкована? Что все прошедшее искажено, ибо нам вечно толкуют о массах, тогда как дело совсем не в толпе, а в том единственном, вкруг кого она теснилась, потому что он был ей чужд и он умирал? Да, возможно»[664]. Вот об этом ложном истолковании автор «Истории чтения» точно знал.

Вот, к примеру, в четырнадцатой главе говорится о Ричарде де Бери, епископе Даремском, казначее и канцлере при короле Эдуарде II. Он родился 24 января 1287 года в маленькой деревушке близ Бери-Сент-Эдмунда, в Саффолке, а когда ему исполнилось пятьдесят восемь – завершил книгу, о которой писал так: «И поскольку говорится здесь по большей части о любви к книгам, решили мы взять пример с древних римлян и наречь ее греческим словом „Филобиблон“». Четыре месяца спустя он умер. Де Бери был страстным собирателем книг; как говорили, книг у него было больше, чем у всех прочих европейских епископов вместе взятых, а вокруг его кровати разложено их было столько, что трудно было пройти по комнате, не наступив на книгу. По милости звезд де Бери не был ученым и попросту читал все, что ему нравилось. Он считал «Гермеса Трисмегиста» (неоплатоническая книга по египетской алхимии III века) интереснейшим «допотопным» научным трудом, приписывал Аристотелю трактаты, которых тот не писал, и цитировал какие-то ужасные стихи, полагая, что их сочинил Овидий. Но это неважно. «В книгах, – писал он, – встречаю я мертвых живыми, в книгах вижу я грядущие времена. Со временем все портится и проходит; Сатурн не перестает пожирать чад своих, все славное было бы предано забвению, когда бы Господь не дал в помощь смертным книги»[665]. (Наш автор об этом не упомянул, но Вирджиния Вулф вторила де Бери: «Иногда я мечтаю, – писала она, – что, когда займется заря Судного дня и великие завоеватели, юристы и политики придут, чтобы получить свою награду – их короны, их лавры, их имена, выгравированные на вечном мраморе, Всемогущий повернется к Петру и скажет, не без некоторой зависти, глядя, как подходим мы, с книгами под мышкой: „Смотри, им не нужны награды. Мы ничего не можем дать им. Они любили читать“»[666].

Глава восьмая посвящена еще одной всеми забытой читательнице, которую как опытного писца превозносил Блаженный Августин в одном из своих писем и которой он посвятил одну из своих книг. Ее звали Мелания Младшая (чтобы не путать с бабушкой, Меланией Старшей), и жила она в Риме, в Египте и в Северной Африке. Она родилась около 385-го и умерла в Вифлееме в 439 году. Она страстно любила книги и собственноручно переписывала все, какие ей попадались, таким образом собрав неплохую библиотеку. Ученый Геронтий, живший в V веке, писал, что она «одарена от природы» и так любит читать, что «словно на сладкое, читала жития отцов». «А жития святых она читала так прилежно, что ни одна книга, которая ей попадалась, мимо нее не проходила. Одни книги она покупала, другие брала на время и столь тщательно исследовала, что знала всё, вплоть до выражений и оборотов. И от такой любви к наукам, когда она читала по-латыни, всем казалось, что по-гречески она и не умеет, а когда читала по-гречески, все думали, что она не знает латыни»[667]. Блистательная Мелания Младшая промелькнула в истории чтения как одна из многих, кто искал утешения в книгах.

Примерно на столетие ближе к нам (впрочем, автор «Истории чтения» не заботится о хронологии и приглашает его в шестую главу) появляется еще один эклектичный читатель, гениальный Оскар Уайльд. Мы следим за тем, как много он впитал из кельтских волшебных сказок, которые рассказывала ему мать; из ученых книг, которые он читал в колледже Святой Магдалины в Оксфорде. Именно там, в Оксфорде, на одном из экзаменов его просят перевести с греческого отрывок из рассказа о Страстях Господних в Новом Завете – он справляется с заданием с такой легкостью и точностью, что его останавливают. Но Уайльд продолжает, и экзаменатор снова прерывает его. «Ну, пожалуйста, можно я дочитаю до конца? – говорит Уайльд. – Хочу узнать, чем дело кончилось».

Для Уайльда было одинаково важно знать, что ему нравится и чего лучше избегать. Подписчикам «Пэлл Мэлл Газетт» 8 января 1886 года он так посоветовал решить вопрос «читать или не читать?»:

Книги, которые читать не стоит: «Времена года» Томпсона, «Италию» Роджерса, «Свидетельство» Пейли, всех отцов Церкви, за исключением Блаженного Августина, все труды Джона Стюарта Милля, за исключением его эссе «О свободе», все пьесы Вольтера без исключения, «Аналогию» Батлера, «Аристотеля» Гранта, «Англию» Юма, «Историю философии» Льюиса, все полемические сочинения и все сочинения, в которых что-либо доказывается… Советовать людям, что им читать, как правило, либо бесполезно, либо вредно; восприятие литературы зависит от темперамента, а не от школы; по учебнику не взобраться на Парнас, и никакие знания тут не помогут. Но вот сообщить людям, чего читать не стоит, – совсем другое дело. И я охотно предложил бы включить эту тему в факультативный университетский курс[668].

Вопросы публичных и частных чтений обсуждаются в книге довольно рано, в главе четвертой. Упоминается о роли читателя как составителя антологий для себя (в качестве примера приведена всем известная книга Жан-Жака Руссо) или для других («Золотая сокровищница» Пэлгрейва[669]), и наш автор весьма изящно показывает, как представление составителя об аудитории влияет на выбор текстов. Чтобы дополнить эту «микроисторию» антологий, он цитирует профессора Джонатана Роуза, определившего «Пять распространенных заблуждений о читательском отклике»:

Во-первых, всю литературу можно считать политической в том смысле, что она всегда влияет на политические убеждения читателя.

Во-вторых, влияние, которое текст оказывает на читателей, прямо пропорционально его распространенности.

В-третьих, у поп-культуры гораздо больше поклонников, чем у «элитарной», и потому она более точно отражает настроение масс.

В-четвертых, «элитарная» культура имеет тенденцию к поддержке существующего общественного и политического устройства (идея, широко распространенная в равной степени среди левых и правых).

В-пятых, критерии «величия книг» определяются исключительно общественной элитой. Простые читатели либо не признают эти критерии, либо принимают только из уважения к мнению элиты[670].

Как вполне убедительно показывает автор, все мы, читатели, виновны в том, что поддерживаем некоторые, если не все эти заблуждения. В четвертой главе, кроме того, упоминаются «готовые» антологии, составленные случайным образом, такие как десять тысяч текстов, собранных в Иудейском архиве в Старом Каире. Эта коллекция, или гениза, была найдена в 1890 году на замурованном чердаке средневековой синагоги. По еврейским законам, нельзя уничтожать документы, на которых упоминается имя Божье, – только благодаря этому все, что оказалось в генизе, от брачных контрактов до накладных, от любовных стихов до каталогов книготорговцев (кстати, в одном из этих каталогов обнаружилось первое из известных упоминаний сказок «Тысячи и одной ночи»), было заботливо сохранено для будущих читателей[671].

Не одна, а целых три главы (тридцать первая, тридцать вторая и тридцать третья) посвящены тому, что наш автор называет «Изобретением читателя». Каждый текст предполагает читателя. Когда Сервантес предваряет предисловие к первой части «Дон Кихота» обращением «Досужий читатель», это я с первых же слов становлюсь персонажем романа, человеком, у которого достаточно времени, чтобы ввязаться в историю, которая вот-вот начнется. Мне адресует свою книгу Сервантес, мне объясняет, как она составлена, передо мной извиняется за недостатки. По совету одного друга он написал несколько хвалебных стихотворений, рекомендующих книгу (сегодня распространен куда менее симпатичный обычай просить восхищенные отзывы у знаменитостей и потом размещать эти панегирики на обложке). Сервантес рубит сук, на котором сидит, доверяясь мне. Я, читатель, предупрежден и, значит, обезоружен. Как я могу возражать против того, что мне так явно объяснили? Я соглашаюсь с правилами игры. Я принимаю условия. Я не закрываю книгу.

И меня продолжают открыто водить за нос. В восьмой главе первой части «Дон Кихота» мне говорят, что повествование Сервантеса на этом и заканчивается, а оставшаяся часть книги переведена с арабского историком Сидом Ахметом бен-Инхали. Зачем это нужно? Да потому, что меня, читателя, не так легко убедить, и, хотя я не попался в множество расставленных ловушек, я с наслаждением втягиваюсь в игру, где регистры чтения постоянно меняются. Я читаю роман, я читаю правдивый рассказ о приключениях, я читаю перевод правдивого рассказа, я читаю слегка исправленную версию.

История чтения эклектична. За изобретением читателя идет глава об изобретении писателя, еще одного литературного персонажа. «…Книга, – писал Пруст, – это порождение иного „я“, нежели то, которое проявляется в наших повседневных привычках, общении, пороках»[672]. Это побуждает нашего автора обсудить использование первого лица единственного числа и то, как это литературное «я» вовлекает читателя в подобие диалога, из которого его в то же время исключает физическая реальность страницы. «Диалог имеет место лишь в том случае, если читатель оказывается за пределами власти писателя», – утверждает автор и приводит в пример романы-нуво, и в первую очередь «Изменение» Мишеля Бютора, полностью написанный во втором лице. «Здесь, – говорит автор, – все карты раскрыты, писатель не ждет, что мы поверим в его „я“, и не предлагает нам унизиться до роли „дорогого читателя“».

Неожиданно отвлекаясь (глава сороковая «Истории чтения»), наш автор делает допущение, что форма обращения к читателю и привела к появлению основных литературных жанров или, во всяком случае, к их категоризации. В 1948 году в своей работе «Das Sprachliche Kunstwerk»[673] немецкий критик Вольфганг Кайзер предложил концепцию деления на жанры по схеме трех грамматических лиц, существующей во всех известных языках: «я», «ты» и «он, она, оно». В поэзии «я» выражает себя через эмоции; в драме «я» становится вторым лицом, «ты», и сходится с еще одним «ты» в страстном диалоге. Наконец, в прозе главный герой является третьим лицом, «он, она, оно», объективно ведущим повествование. Более того, каждый жанр требует от читателя определенного отношения: лирического (как в песне), драматического (которое Кайзер называет «апострофой») и эпического, или изложения[674]. Автору эта идея очень нравится, и он иллюстрирует ее с помощью трех читателей: французской школьницы XIX века Элоизы Бертран, которая прилежно записывала, как читала Нерваля, и чей дневник чудом уцелел во время Франко-прусской войны 1870 года; Дугласа Хайда, который был суфлером на спектакле «Векфильдский священник» в Королевском театре Лондона, где роль Оливии исполняла Эллен Терри; а также домоправительницы Пруста Селесты, которая прочла (частично) толстенный роман своего работодателя.

В главе шестьдесят восьмой (том «Истории чтения» изрядно толстый) наш автор поднимает вопрос о том, как (и почему) некоторые читатели продолжают читать определенные книги, когда все прочие уже давным-давно забросили их. В пример он приводит заметку из лондонского журнала 1855 года, когда большинство английских газет были полны новостями о Крымской войне:

Джон Челлис, пожилой мужчина, 60 лет, одетый в пасторальный костюм пастушки «золотого века», и Джордж Кэмпбелл, 35 лет, называющий себя адвокатом и также вырядившийся в старинный женский костюм, предстали перед судьей сэром Р. В. Корденом по обвинению в том, что они, переодевшись в женское платье, проникли в «Друидс-холл», нелицензированный танцзал, с целью вовлечения посетителей в противоестественную связь[675].

Костюм «пастушки „золотого века“»: к 1855 году идеалы литературной пасторали практически отошли в прошлое. Возникнув в «Идиллиях» Феокрита в III веке до н. э, она в той или иной форме использовалась вплоть до XVII века, искушая таких разных писателей, как Мильтон, Гарсиласо де ла Вега, Джамбаттиста Марино, Сервантес, Сидней и Флетчер. В своих романах этой темы касались Джордж Элиот и Элизабет Гаскелл, Эмиль Золя и Рамон дель Валье Инклан, которые рисовали иные, куда менее светлые картины сельской жизни в таких книгах, как «Адам Беде» (1859), «Кранфорд» (1853), «Земля» (1887), «Тиран Бандерас» (1926).

Таким образом, в новом подходе к теме не было ничего нового. Уже в XIV веке испанский писатель Хуан Руис, протопресвитер Итский, в своей «Libio de buen amor» («Книга благой любви») отказался от традиции, согласно которой поэт или одинокий рыцарь встречается с прекрасной пастушкой и соблазняет ее, столкнув главного героя в холмах Гвадаррамы с четырьмя дикими, дородными и упрямыми пастушками. Первые две изнасиловали его, от третьей он улизнул, пообещав на ней жениться, а четвертая предложила ему кров в обмен на одежду, драгоценности, венчание или солидную сумму денег. Два века спустя оставалось уже не много таких, как престарелый мистер Челлис, кто все еще верил в символическую притягательность нежного пастушка и его пастушки или в очаровательного джентльмена и невинную селянку. Автор «Истории чтения» считает, что таков один из способов (без сомнения, необычный), с помощью которых читатели пытаются сохранять и воссоздавать прошлое.

Несколько глав в разных частях книги посвящены использованию в литературе вымысла и того, что читатели воспринимают как факт. Главы, посвященные чтению фактов, немного суховаты и охватывают огромную область от теорий Платона до критицизма Гегеля и Бергсона; и даже, несмотря на упоминания об английском писателе XIV века сэре Джоне Мандевиле, они содержат слишком большой объем информации, чтобы прийти к какому-нибудь выводу. Главы же, посвященные чтению рассказов о вымышленных событиях, более лаконичны. Приведены два мнения по этому вопросу, и то и другое, возникли очень давно и противоположны друг другу. Согласно первому, читатель должен верить в описываемые события и действовать, как персонаж романа. Согласно другому, персонажей не следует принимать всерьез, поскольку они являются вымыслом и их поведение не имеет никакого отношения к «реальности». Генри Тилни из «Нортенгерского аббатства» Джейн Остин озвучивает первое мнение, когда расспрашивает Катерину после внезапного прекращения ее дружбы с Изабеллой; он полагает, что она должна чувствовать себя, как героиня романа:

Вам, наверно, кажется, что, потеряв Изабеллу, вы потеряли половину своего собственного «я». В вашем сердце возникла пустота, которую невозможно заполнить. А что касается удовольствий, услаждавших вас с нею в Бате, то теперь самая мысль о них вызывает у вас отвращение. Теперь вы, например, ни за что на свете не согласились бы явиться на бал. Вы чувствуете, что у вас нет больше друзей, с которыми вам хотелось бы свободно делиться мыслями, на чье участие вы могли бы положиться, чьему совету по поводу любого затруднения – последовать. Не правда ли, вы испытываете все это?

– Нет, – ответила Кэтрин, немного подумав, – не испытываю. С моей стороны это нехорошо?[676]

Тон читателя и то, как он влияет на текст, обсуждается в главе пятьдесят первой на примере Роберта Льюиса Стивенсона, читавшего своим соседям в Самоа. Стивенсон считал, что драматизмом и музыкальностью своей прозы он обязан няне, Элисон Каннингем, или Камми. Она читала ему сказки о привидениях, религиозные гимны, кальвинистские брошюры и шотландские романы, и все это в результате нашло отражение в его творчестве. «Это ты привила мне вкус к драме, Камми», – признался он ей однажды, будучи уже взрослым. – «Я, мастер Лу? Да я сроду в театре не была». – «Может и так, матушка, – ответил он, – зато как театрально ты декламировала гимны!»[677] Стивенсон не умел читать до семи лет, не из-за лени, а потому, что ему хотелось по возможности продлить очарование нянюшкиных рассказов. И наш автор называет это «синдромом Шахерезады»[678].

Но в «Истории чтения» речь идет не только о художественной литературе. Не следует забывать о чтении научных статей, словарей, таких частей книги, как оглавление, примечания и посвящения, карт, газет – каждому из этих занятий посвящена отдельная глава. Автор, например, приводит короткое, но емкое описание Габриэля Гарсиа Маркеса, который каждое утро читал несколько страниц словаря (любого словаря за исключением знаменитого Diccionario de la Real Academia Española), и сравнивает его привычку с манерой Стендаля, который читал наполеоновский кодекс, чтобы научиться писать так же сжато и точно.

В главе пятидесятой поднимается тема чтения взятых на время книг. С помощью Джейн Карлейль (жены Томаса Карлейля, признанного авторитета эпистолярного жанра) мы узнаем, что чтение не принадлежащих нам книг – «как будто любовная афера на стороне» и о том, как могут повлиять на нашу репутацию книги, взятые в библиотеке. Однажды январским вечером 1843 года, выбрав в респектабельной лондонской библиотеке несколько сомнительных сочинений французского писателя Поля де Кока, она, к удивлению библиотекарей, отважно записала в формуляр имя Эразма Дарвина, иссохшего инвалида и дедушки несколько более известного Чарльза[679].

В книге описано и то, какими церемониями сопровождалось чтение в древние времена и в наши дни (главы сорок третья и сорок пятая). Здесь и марафонские чтения Улисса в Блумсдей[680], и ностальгические вечерние радиопередачи, чтения в битком набитых залах библиотек и в далеких, заметенных снегом деревнях, чтение у постели больного и чтение рассказов о привидениях зимой у камина. Здесь странная наука «библиотерапия» (глава двадцать первая), которую Вебстер определяет как «использование определенных материалов для чтения в терапевтических целях в медицине и психиатрии»: некоторые доктора утверждают, что могут исцелять болезни тела и духа с помощью «Ветра в ивах» или «Бувара и Пекюше» Флобера.

Не забыты и книжные саквояжи, без которых немыслимо было представить себе путешествие в Викторианскую эпоху. Ни один путешественник ни выходил из дома, не запасшись подходящим чтением в дорогу, ехал ли он на Лазурный Берег или в Антарктику. (Бедняга Амундсен: автор рассказывает, что по пути к Южному полюсу принадлежавший исследователю саквояж с книгами утонул и ему пришлось много месяцев провести в компании единственного тома, который удалось спасти, «Eicon Basilice» доктора Джона Годена[681].)

В одной из заключительных глав (но не в последней) идет речь об открытом признании писателями власти читателей. Здесь упомянуты книги, которые читатель может конструировать, как набор «Лего»: это, конечно же, «Тристрам Шенди» Лоренса Стерна, который можно читать как угодно, и «Игра в классики» Хулио Кортасара, роман, где главы можно читать в разной последовательности. Стерн и Кортасар уже подводят нас к романам Нового времени, к гипертекстам. Этот термин был предложен в 1970-х компьютерщиком Тедом Нельсоном для описания непоследовательного повествовательного пространства, существование которого стало возможным благодаря компьютерам. «В этих безбашенных (и бездонных) сетевых трудах нет иерархии, – цитирует автор романиста Роберта Кувера, описывавшего гипертекст в статье в «Нью-Йорк Таймс», – поскольку параграфы, главы и прочие традиционные способы разделения текста заменены равноправными и одинаково эфемерными блоками текста и графиками размером с экран»[682]. Читатель гипертекста может войти в текст практически с любого места; изменить направление рассказа, потребовать что-то вставить, исправить, дополнить или стереть. У этих текстов не бывает конца, потому что читатель (или писатель) всегда могут их продолжить или переиначить: «Если любая часть текста – его середина, откуда вам знать, что он закончен, читатель вы или писатель? – спрашивает Кувер. – Если автор волен в любой момент повернуть историю куда ему заблагорассудится, не становится ли это его обязательством?» Попутно наш автор задается вопросом, действительно ли подобное обязательство предполагает свободу.

У истории чтения, к счастью, нет конца. И после заключительной главы и перед внушительным Индексом наш автор оставил несколько пустых страниц, куда читатель может записать собственные мысли о чтении, вспомнить темы, которые не были упомянуты, привести интересные цитаты, рассказать о событиях и персонажах, которые на момент выхода книги еще не существовали. И в этом есть нечто утешительное. Я воображаю, как откладываю книгу на тумбочку у кровати, воображаю, как снова открываю ее вечером, или вечером следующего дня, или еще через день, и говорю себе: «Она еще не закончена».

Иллюстрации

«Цзягувэнь» («Письмена на черепашьих панцирях и костях»).

Около 1200 г. до н. э. Китай

Словарь с колофоном, описывающим место хранения в библиотеке.

Неовавилонский период, середина I тысячелетия до н. э. Варка, бывший Урук, Нижняя Месопотамия

Елизаветинский роговой букварь. 1630.

The Folger Shakespeare Library

Альбрехт Дюрер. Иоанн глотает книгу.

Серия «Откровение Иоанна Богослова, или Апокалипсис». 1498. Ксилография

Симоне Мартини. Благовещение. 1333

Альбрехт Дюрер. Библиофил-ученый.

Иллюстрация к «Кораблю Дураков» Себастьяна Бранта. 1494

Изображение функций мозга в манускрипте «De anima» («О душе») Аристотеля.

1472–1474. Wellcome Institute Library

Школьная тетрадь юного Беатуса Ренануса. 1498–1499.

Humanist Library, Sélestat

Рембрандт ван Рейн.

Мать Рембрандта за чтением. 1629

Эммануэль Беннер.

Мария Магдалина в пустыне. 1886

Хитроумная машина для чтения из книги «Diverse et Artificiose Machine». 1588

Литературная лаборатория.

Гравюра неизвестного мастера. 1837

Запретный плод.

Гравюра по картине Огюста Тульмуша. 1865

Карл Шпицвег. Книжный червь. 1850

Читатели в полуразрушенной библиотеке «Холланд Хаус» в Лондоне, пострадавшей во время бомбардировки 22 октября 1940

Примечания

1

Перевод Б. Хлебникова.

2

The Dictionary of Imaginary Places (1980). Ред.

3

Исаак Уолтон (1593–1683) – автор книги «Искусный рыболов, или Медитация для мужчин» (1653) – причудливого сочетания практических советов по рыбалке, проповеди во славу мирной жизни на лоне природы, которую автор противопоставляет кровавым революциям и гражданским войнам, терзавшим Англию XVII века. Ред.

4

В «Печальных тропиках» Клод Леви-Стросс называет общества, не имеющие письменности, «холодными», потому что их космология не учитывает последовательности событий, которая является основой наших представлений об истории.

5

Descola Ph. Les Lances du crépuscule: relations Jivaros. Haute-Ama-zonie. Paris, 1993.

6

Мигель де Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Т. 1, гл. 9. Здесь и далее перевод Н. Любимова. Примеч. пер.

7

См.: Scholem G. Kabbalah. Jerusalem, 1974; а также: Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. Мосты культуры / Гешарим, 2017. Примеч. пер.

8

«Медный город» – сказка из «1001-й ночи»

9

Перевод мой. Примеч. пер.

10

Жан Поль Сартр. Слова. Перевод Ю. Яхниной и Л. Зониной. Примеч. пер.

11

Hillman J. A Note on Story // Children’s Literature: The Great Excluded. Vol. 3 / ed. Francelia Butler k Bennett Brockman. Philadelphia, 1974.

12

Перевод А. Козлова. Примеч. пер.

13

Цит. по: Montaigne М. de. On die Education of Children / Montaigne М. de. Les Essais / ed. J. Plattard. Paris, 1947.

14

Цит. по: Павлов Е. Шок памяти. М., 2914. С. 205. Примеч. пер.

15

Персонаж популярной серии детских книг английской писательницы Э. М. Блайтон (E. M. Blyton). Примеч. пер.

16

Речь идет о книге: Butler J. The Analogy of Religion, Natural and Revealed, to the Constitution and Course of Nature (1736).

17

См.: Butler S. The Notebooks of Samuel Butler. London, 1912.

18

Перевод Е. Лысенко. Примеч. пер.

19

Перевод М. Лопаткина (с изменениями). Примеч. пер.

20

Kincaid J. A Small Place. New York, 1988.

21

Полуавтобиографический невероятно успешный роман Бетти Смит (Betty Smith), 1943. Оригинальное название «A Tree Grows In Brooklyn». Примеч. пер.

22

Основным изданием (лат.). Примеч. пер.

23

«Битва при Мэлдоне» – яркая с точки зрения художественных достоинств историческая песня поздней англосаксонской литературы. Реальные события, которые послужили основой для песни, относятся к 991 г., когда в правление короля Этельреда Нерешительного Англия подверглась скандинавским нашествиям. Примеч. пер.

24

Перевод Т. Литвиновой. Примеч. пер.

25

В то время ни я, ни Борхес не знали, что послания Киплинга не были его изобретением. Если верить Игнейс Джей Гелб (см.: Gelb I. J. A Story of Writing [Chicago, 1952]), в Восточном Туркестане молодая женщина послала своему возлюбленному горсточку чая, травинку, красный плод – сушеный абрикос, уголек, цветок, кусочек сахара, камешек, перо сокола и орех. Послание гласило: «Я не могу больше пить чай, я пожелтела без тебя, как травинка, я краснею, когда думаю о тебе, мое сердце жжет, как уголь, ты прекрасен, словно цветок, и сладок, словно сахар, неужели твое сердце из камня? Я бы прилетела к тебе, если бы у меня были крылья, я принадлежу тебе, как орешек в твоей руке».

26

Борхес анализирует язык Уилкинса в новелле «Аналитический язык Джона Уилкинса» (1952).

27

Джон Китс. Канун святой Агнесы. Перевод С. Сухарева. Примеч. пер.

28

Действие I, явление 2. Перевод М. Лозинского. Примеч. пер.

29

Джон Уэбстер. Герцогиня Мальфи. Акт V, сцена 3. Перевод С. Ильина. Примеч. пер.

30

Перевод С. Александровского. Примеч. пер.

31

См: Ивлин Во. Пригоршня праха. Перевод Л. Беспаловой. Примеч. пер.

32

Цит. по: Estrada E. M. Leery escrihir. Mexico: D.F., 1969.

33

Перевод М. Лозинского. Примеч. пер.

34

См.: Semprun J. L’Écriture ou la vie. Paris, 1994.

35

Borges J. L. Review of «Men of Mathematics» by E. T. Bell // El Hogar (Buenos Aires). July 8. 1938.

36

См.: Schmoger P. K. E. Das Leben der Gottseligen Anna Katharina Emmerich. Freiburg, 1867.

37

См.: Платон. Федр. Примеч. пер.

38

Enzensberger H. M. In Praise of Illiteracy // Die Zeit (Hamburg). Nov. 29. 1985.

39

См.: Bloom A. The Closing of the American Mind. New York, 1987.

40

Lamb Ch. Detached Thoughts on Books and Reading // Lamb Ch. Essays of Elia. London, 1833.

41

Перевод В. Феоновой.

42

Нельзя сказать, что письменность началась с тех шумерских табличек. Принято считать, что письменность в Китае и Центральной Америке появилась независимо, см.: Gaur A. A History of Writing. London, 1984.

43

См.: Boltz W. G. Early Chinese Writing // World Archeology. Vol. 17. Issue 3. Feb. 1986. Письменность в Месопотамии, возможно, оказала влияние на письменность других народов: египтян (приблизительно в 3000 г. до н. э.) и индийцев (в 2500 г. до н. э.).

44

Уильям Вордсворт описывал те же чувства в 1819 г.: «Кто изучал, забыв про сон, / Прах геркуланумских письмён – / Он славу вам сулит! / Кто знает, может, в свитках сих / Фрагмент фивейский, или стих, / Что создал Симонид». (Переводчик неизвестен. Примеч. пер.)

45

Cicero. De oratore. Vol. I / ed. E.W. Sutton & H. Rackham. Cambridge (Mass.) & London, 1967.

46

См.: Блаженный Августин. Исповедь. X, 34. Перевод М. Сергеенко, М. Грацианского, П. Кузенкова. Здесь и далее «Исповедь» цитируется в этом переводе. Примеч. пер.

47

Chenu M.-D. La théologie au XIIe siècle. Paris: Vrin. 1957.

48

Эмпедокл. О природе. Перевод Г. И. Якубаниса в переработке М. Л. Гаспарова. Примеч. пер.

49

См.: Эпикур. Письмо к Геродоту. Перевод и комментарии М. Л. Гаспарова. Цит. по: Тит Лукреций Кар. О природе вещей. М., 1983. С. 292–306.

50

См. там же.

51

Полное объяснение этого термина см.: Padel R. In and Out of the Mind: Greek Images of the Tragic Self. Princeton University Press,1994.

52

См.: Аристотель. О душе. Перевод В. Снегирева // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 1. С. 371–448. М.: Мысль, 1976.

53

Цит. по: Siraisi N. G. Medieval and Early Renaissance Medicine: an introduction to knowledge and practice. Chicago & London, 1990.

54

Блаженный Августин. Исповедь. X, 8–11.

55

Siraisi N. G. Medieval and Early Renaissance Medicine.

56

См.: Leonardo da Vinci: Corpus of the Anatomical Studies in the Collection of Her Majesty the Queen at Windsor Castle. 3 vols. London, 1978–1980.

57

См.: Hourani A. A History of the Arab Peoples. Cambridge (Mass.), 1991.

58

Pedersen J. The Arabic Book / trans. by Geoffrey French. Princeton, 1984.

59

См.: Assaad S.A. The Reign of al-Hakim bi Amr Allah. London, 1974.

60

Эти объяснения приведены в работе: Omar S. B. Ibn al-Haytham’s Optics: A Study of the Origins of Experimental Science. Minneapolis & Chicago, 1977.

61

См.: Lindberg D. C. Theories of Vision from al-Kindi to Kepler. Oxford, 1976.

62

См.: Charles E. Roger Bacon, sa vie, ses ouvrages, ses doctrines d’apres des textes inedits. Paris, 1861.

63

См.: Dax M. Lésions de la moitié gauche de l’encéphale coincidant avec l’oubli des signes de la pensée // Gazette hebdomadaire de médicine et de chirurgie. № 2. 1865; Broca P. Sur le siege de la faculté du langage articulé // Bulletin de la Société d’anthropologie. № 6. 1865. P. 337–393, а также: Lecours A. R. et al. Illiteracy and Brain Damage (3): A Contribution to the Study of Speech and Language Disorders in Illiterates with Unilateral Brain Damage (Initial Testing) // Neuropsychologia. № 26 (4). London, 1988. P. 575–589

64

См.: Lecours A. R., Peña—Casanova J. & Ardila A. Origins and evolution of writing // Lecours A.R., Peña-Casanova J. & Diéguez-Vide F. (eds.). Dislexias y disgrafias: Teoría, formas clínicas y exploración. Barcelona: Masson. 1998.

65

См.: Stern D. N. The Interpersonal World of the Infant: A View from Psychoanalysis and Developmental Psychology. New York, 1985.

66

Lecours A. R. et al. Illiteracy and Brain Damage (3).

67

Перевод под ред. А. А. Франковского. Примеч. пер.

68

Из личной беседы с Андре Лекуром. Монреаль, ноябрь 1992.

69

Восемь статей Э. Жаваля (Javal E.) в «Annales d’oculistique» (1878–1879) обсуждаются в лекции П. А. Колера (Kolers P. A.) «Reading», прочитанной на семинаре Канадской психологической ассоциации в Торонто в 1971 г.

70

Сакс О. Человек, который принял жену за шляпу, и другие истории из врачебной практики. М., 2011. С. 118. Перевод Г. Хасина и Ю. Численко. Примеч. пер.

71

Wittrock M. C. Reading Comprehension // Neuropsychological and Cognitive Processes in Reading. Oxford, 1981.

72

См.: LaBerge D. & Samuels S. J. Toward a Theory of Automatic Information Processing in Reading // Cognitive Psychology. № 6. London, 1974. P. 293–323.

73

Linden M. & Wittrock M. C. The Teaching of Reading Comprehension according to the Model of Generative Learning // Reading Research Quarterly. № 17 (1). P. 44–57.

74

Huey E. B. The Psychology and Pedagogy of Reading. New York, 1908.

75

Цит. по: Lindberg D. C. Theories of Vision from al-Kindi to Kepler.

76

См.: Блаженный Августин. Исповедь. V, 12.

77

См.: Attwater D. Ambrose // A Dictionary of Saints. London, 1965.

78

Post W. E. Saints, Signs and Symbols. Harrisburg: Penn, 1962.

79

Блаженный Августин. Исповедь. VI, 3.

80

В 1927 г., в статье, озаглавленной «Voces Paginarum» («Philologus». № 82), венгерский ученый Йозеф Балох (Josef Balogh) пытался доказать, что чтение про себя в Древнем мире было практически неизвестно. Сорок один год спустя, в 1968-м, Бернард М. Нокс (Bernard M. W. Knox) в статье «Silent Reading in Antiquity» в журнале «Greek, Roman and Byzantine Studies» (№ 9/4 [Зима 1968]) возражает Балоху, утверждая, что «обычно древние книги читали вслух, но нет никаких доказательств того, что чтение про себя было чем-то экстраординарным». И все же примеры, приведенные Ноксом (некоторые из них цитирую и я), выглядят недостаточно убедительными – вероятнее всего, чтение про себя было исключением, а не правилом.

81

См.: Knox B. M. W. Silent Reading in Antiquity // Greek, Roman, and Byzantine Studies. № 9.1968.

82

Ср.: «Только однажды, когда Гефестион хотел, по обыкновению, вместе с ним прочесть распечатанное письмо, Александр не воспрепятствовал ему, но, сняв с пальца кольцо, приложил печать к губам Гефестиона» (Plutarch. On the Fortune of Alexander. Fragment 340a //Moralia. Vol. IV / ed. Frank Cole Babbitt. Cambridge (Mass) & London, 1972).

83

См.: Ptolemaeus C. On the Criterion // The Criterion of Truth / ed. Pamela Huby & Gordon Neal. Oxford, 1952.

84

См.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. М.: Наука, 1994. Изд. 2-е, испр. и доп. Т. 2. Примеч. пер. Нет ничего странного в том, что Цезарю пришлось прочесь письмо про себя. Во-первых, он не хотел, чтобы окружающие слышали любовное письмо; во-вторых, он, возможно, пытался сбить с толку своего врага Катона и заставить его подозревать какой-то заговор – собственно, если верить Плутарху, этого он и добился. Цезаря заставили показать письмо, и Катона высмеяли.

85

Saint Cyril of Jerusalem. The Works of Saint Cyril of Jerusalem. Vol. I / trans. L. P. McCauley & A. A. Stephenson. Washington, 1968.

86

См.: Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию. М.: Наука, 1977. Примеч. пер.

87

Мы не знаем ни одной детской игры времен античности, в которой фигурировал бы этот припев. Пьер Кусель полагает, что эта формула использовалась при попытках прорицания будущего, и цитирует «Жизнь Порфирия» Марка ле Диакра (Marc le Diacre), где ее произносит персонаж сна, предлагая спросить совета в Библии, см. об этом: Courcelle V. P. L'Enfant et les «sortes bibliques» // Vigiliae Christianae. Vol. 7. 1953.

88

Блаженный Августин. Исповедь. VIII, 28. Примеч. пер.

89

Блаженный Августин. О Троице. XV, 10, 19. Примеч. пер.

90

Марциал. Эпиграммы. Кн. I, 38. Перевод Ф. Петровского. Примеч. пер.

91

См.: Martin H. J. Pour une histoire de la lecture // Revue française d’histoire du livre. № 46. Paris, 1977. По Мартэну, в шумерском (не в арамейском) и в иврите отсутствовало слово, означающее «читать».

92

Lichtenstadter U. Introduction to Classical Arabic Literature. New York, 1974.

93

См.: Bruns G. L. Hermeneutics Ancient and Modern. New Haven & London, 1992.

94

Jaynes J. The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind. Princeton, 1976.

95

Марк Туллий Цицерон. Тускланские беседы. V, XL. Перевод М. Л. Гаспарова. Примеч. пер.

96

См.: Gaur А. A History of Writing. London, 1984.

97

См.: Walsh W. A. S. A Handy-Book of Literary Curiosities.Philadelphia, 1892.

98

См. об этом: Parkes M. B. Pause and Effect: An Introduction to the History of Punctuation in the West. Berkeley & Los Angeles, 1993.

99

Речь идет о книге Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Примеч. пер.

100

См.: Birt T. Aus dem Leben der Antike. Leipzig, 1922.

101

См.: Gaur A. A History of Writing.

102

См.: Riché P. Les Écoles et l’enseignement dans l’occident chretien de la fin du Ve siecle au milieu du Xle siècle. Paris, 1979.

103

Parkes M. B. Pause and Effect.

104

Saint Isaac of Syria. Directions of Spiritual Training // Early Fathers from the Philokalia / ed. & trans. E. Kadloubovsky and G. E. H. Palmer. London & Boston, 1954.

105

Isidoro de Sevilla. Libri sententiae. III, 13: 9; цит. по: Isidoro de Sevilla. Etimologias / ed. Manuel C. Diaz y Diaz. Madrid, 1982–1983.

106

Isidoro de Sevilla. Etimologias. I, 3:1.

107

См.: Diringer D. The Hand-Produced Book. London, 1953.

108

См.: Parkes M. B. Pause and Effect.

109

См.: Cipolla C. M. Literacy and Development in the West. London, 1969.

110

Цит. по: Wattenbach W. Das Schriftwesen im Mittelalter. Leipzig, 1896.

111

См.: Thomas A.G. Great Books and Book Collectors. London, 1975.

112

Блаженный Августин. Исповедь. VI, 3.

113

Блаженный Августин. Исповедь. VI, 3.

114

См.: Christie-Murray D. A History of Heresy. Oxford & New York, 1976.

115

Moore R. I. The Birth of Popular Heresy. London, 1975.

116

См.: Oberman H. A. Luther: Mensch zwischen Gott und Teufel. Berlin, 1982.

117

См.: Leonard E. G. Histoire générale du protestantisme. 3 t. T. l: La Reformation. Paris, 1961.

118

Brooks V. W. The Flowering of New England, 1815–1865. New York, 1936.

119

Emerson R. W. Society and Solitude. Cambridge (Mass.), 1870.

120

«Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру» (1342–1343) – три диалога между святым Августином и Петраркой перед судом Истины. Ред.

121

Saint Augustine. Of the Origin and Nature of the Soul. IV, 7, 9 // Basic Writings of Saint Augustine / ed. Whitney J. Oates. London, 1948.

122

Cicero. De oratore. Vol. I / ed. E. W. Sutton & H. Rackham. Cambridge (Mass.) & London, 1957; II, 86, 354.

123

Racine L. Mémoires contenant quelques particularités sur la vie et les ouvrages de Jean Racine // Racine J. œuvres complètes. Vol. I / ed. Raymond Picard. Paris,1950.

124

Платон. Федр. Перевод. А. Н. Егунова. Примеч. пер.

125

Ришар де Фурниваль. Бестиарий любви. Перевод М. Собуцкого. Примеч. пер.

126

Там же.

127

Turner E. G. I Libri nell’Atene del V e IV secolo A. C. // Cavallo G. Libri, editori e pubblico nel mondo antico. Rome & Bari, 1992.

128

Ин 8, 8.

129

Carruthers M. J. The Book of Memory. Cambridge, 1990.

130

См.: Carruthers M. J. The Book of Memory. Cambridge, 1990.

131

Rousselle A. Porneia. Paris, 1983.

132

Yates F. A. The Art of Memory. London, 1966.

133

Франческо Петрарка. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Перевод М. Гершензона. Примеч. пер.

134

Kahn V. The Figure of the Reader in Petrarch’s Secretum // Petrarch: Modern Critical Views / ed. Harold Bloom. New York & Philadelphia, 1989.

135

Petrarch’s Familiares. 2.8.822.

136

См. его книгу «Печальные тропики».

137

Dorian A. Casier descriptif et historique des rues et maisons de Sélestat (1926) // Annuaire de la Société des Amis de la Bibliothèque de Sélestat. Sélestat, 1951.

138

Цит. по: Adam P. Histoire de l’enseignement secondaire à Sélestat. Sélestat, 1969.

139

См.: Grundmann H. Vom Ursprung der Universität im Mittelalter. Frankfurt-am-Main, 1957.

140

Ibid.

141

См.: Fick E. Introduction to: Platter T. La Vie de Thomas Platter écrite par lui-même. Genéva, 1862.

142

См.: Adam P. L’Humanisme à Sélestat: l’ecole, les humanistes, la bibliotheque. Sélestat, 1962.

143

Platter T. La Vie de Thomas Platter écrite par lui-même.

144

См.: Abrahams I. Jewish Life in the Middle Âges. London, 1896.

145

Я благодарен профессору Рою Портеру за это замечание.

146

См.: Palmieri M. Delia vita civile. Bologna, 1944.

147

Alberti L. B. I Libri della famiglia / ed. R. Romano & A. Tenenti. Turin, 1969.

148

Quintilian. The Institutio Oratoria of Quintilian / trans. H.E. Butler. Oxford, 1920–1922. 1 i 12.

149

Цит. по: Riché P. & Alexandre-Bidon D. L’Enfance au Moyen âge. Catalogue of exhibition at the Bibliothèque Nationale. Paris, 1995.

150

Ibid.

151

Chenu M. D. La Théologie comme science au XIIe siècle. 3rd ed. Paris, 1969.

152

См.: Sourdel D. & Sourdel-Thomine J. (eds.) Medieval Education in Islam and the West. Cambridge (Mass.) 1977.

153

Alfonso el Sabio. Las Siete Partidas / ed. Ramón Menéndez Pidal. Madrid, 1955. 2 vols. Vol. 2, 31, 1v.

154

Существует письмо приблизительно того времени, в котором студент просит купить для него несколько книг, сколько бы они ни стоили: «Также прошу, чтобы Поль купил Orationes Demosthenis Olynthiacae, отдал книгу в переплет и прислал мне» (Ozment S. Three Behaim Boys: Growing Up in Early Modern Germany; New Haven & London, 1990).

155

См.: Adam P. Histoire de l’enseignement secondaire à Sélestat.

156

Wimpfeling J. Isidoneus, XXI // Freudgen J. Jakob Wimphelings pädagogische Schriften. Paderborn, 1892.

157

См.: Suzeau I. Un Ecolier de la fin du XVIle siècle: à propos d’un cahier inedit de l’ecole latine de Sélestat sous Crato Hofman // Annuaire de la Société des Amis de la Bibliothèque de Sélestat. Sélestat, 1991.

158

См.: Le Goff J. Les Intellectuels au Moyen âge. Paris, 1985.

159

Письмо от Л. Гвидетти к Б. Массари, датируемое 25 октября 1465 г. см.: La critica del Landino / ed. R. Cardini (Florence, 1973).

160

Wimpfeling J. lsidoneus, XXI.

161

См.: Adam P. L’Humanisme à Sélestat.

162

Ibid.

163

В конце концов позиция Дрингенберга победила: в начале XVI в., в результате реакции на Реформацию, учителя латинской школы удалили из программы труды всех языческих писателей, казавшихся им «подозрительными», т. е. не канонизированных властями, как, в частности, Блаженный Августин, и перешли к системе католического образования.

164

Spiegel J. Scholia in Reuchlin Scaenica progymnasmata // Knod G. Jakob Spiegel aus Schlettstadt; Ein Beitrag zur Geschichte des deutschen Humanismus. Strasbourg, 1884.

165

Wimpfeling J. Diatriba. IV; цит. по: Knod G. Aus der Bibliothek des Beatus Rhenanus: Ein Beitrag zur Geschichte des Humanismus. Sélestat, 1889.

166

Цит. по: Schlettstadter Chronik des Schulmeisters Hieronymus Gebwiler / ed. J. Geny. Sélestat, 1890.

167

Adam N. Vraie maniere d’apprendre une langue quelconque // Dictionnaire pédagogique. Paris, 1787.

168

Helen K. The Story of My Life. 3rd ed. London, 1903.

169

Цит по: Goldschmidt E. P. Medieval Texts and Their First Appearance in Print, suppl. to: Biographical Society Transactions. 16. Oxford, 1943.

170

Католическая церковь не снимала запрета на труды Коперника до 1758 г.

171

Франц Кафка. О притчах. Перевод С. Апта. Примеч. пер.

172

Ср. у И. В. Гете (цитируются в работе Умберто Эко «Искусство и красота в средневековой эстетике»; СПб., 2003. Примеч. пер.): «Символ превращает явление в идею и идею в образ, но так, что идея, запечатленная в образе, навсегда остается бесконечно действенной и недостижимой, и, даже будучи выражена на всех языках, она все же останется невыразимой. Аллегория превращает явление в понятие и понятие в образ, но так, что понятие, очерченное и полностью охваченное этим образом, выделяется им и выражается через него».

173

Man P. de. Allegories of Reading: Rgural Language in Rousseau, Nietzsche. Rilke, and Proust. New Haven, 1979 (см. русское издание: Ман П. де. Аллегории чтения. Фигуральный язык Руссо, Ницше, Рильке и Пруста / Пер. с англ. С. Никитина. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та. 1999. Ред.)

174

Псалтырь 113, 1–2. Примеч. пер.

175

Данте. Письмо к Кангранде делла Скала. Перевод И. Н. Голени-щева-Кутузова и Е. М. Солоновича. Примеч. пер.

176

См.: Pawel E. The Nightmare of Reason: A Life of Franz Kafka. New York, 1984.

177

Франц Кафка. Письмо к отцу. Перевод Е. Кацевой. Примеч. пер.

178

Цит. по: Pawel E. The Nightmare of Reason.

179

См.: Janouch G. Conversations with Kafka / trans. Goronwy Rees. 2nd ed., revised and enlarged. New York, 1971.

180

Buber M. Tales of the Hasidim. 2 vols. / trans. Olga Marx. New York, 1947.

181

Цит. по: Ouaknin M.-A. Le Livre brûlé: Philosophie du Talmud. Paris, 1986.

182

См.: Pawel E. The Nightmare of Reason.

183

Janouch G. Conversations with Kafka.

184

Цит по: Benjamin W. Illumination / trans. Harry Zohn. New York, 1968.

185

Ibid.

186

Федор Достоевский. Братья Карамазовы. Примеч. пер.

187

См.: Janouch G. Conversations with Kafka.

188

Христианская аллегория, написанная Джоном Буньяном (John Bunyan) в 1678 г. Считается одним из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы, переведено на более чем 200 языков.

189

Eco U. The Limits of Interpretation.

190

Pawel E. The Nightmare of Reason.

191

См.: Janouch G. Conversations with Kafka.

192

Цит. по: Sholem G. Walter Benjamin: The Story of a Friendship / trans. Harry Zohn. New York, 1981.

193

См.: Robert M. La Tyrannie de Timprime. Paris, 1984.

194

См.: Borges J. L. Kafka y sus precursors // Borges J. L. Otras Inquisiciones. Buenos Aires, 1952.

195

См.: Robert M. Op. cit.

196

См.: В. Набоков. Лекции по зарубежной литературе («Превращение» Франца Кафки). Примеч. пер.

197

Цит. по: Pawel E. The Nightmare of Reason.

198

См.: Serafini L. Codex Seraphinianus / intr. by Italo Calvino. Milan, 1981.

199

См.: Atwatter J. The Penguin Book of Saints. London, 1965.

200

См.: Heussi K. Untersuchungen zu Nilus dem Asketem // Texte und Untersuchungen. Vol. XLII. Fasc. 2. Leipzig, 1917.

201

См.: Le Nain de Tillemont L.-S. Mémoires pour servir à l’histoire ecclésiastique des six premiers siècles. Vol. XIV. Paris, 1693–1712.

202

См.: Dictionnaire de theologie catholique. Paris, 1903–1950.

203

См.: Saint Nilus. Epistula LXl: Ad Olympidoro Eparcho // Patrologia Graeca. LXXIX. 1857–1866.

204

Цит. по: Piper F. Über den chrstlichen Bilderkreis. Berlin, 1852.

205

Цит. по: Dagens C. Saint Gregoire le Grand: Culture et experience chretienne. Paris, 1977.

206

Synod of Arras. Chapter 14 // Sacrorum Nova et Amplissima Collectio / ed. J. D Mansi. Paris & Leipzig, 1901–1927; цит. по: Eco U. II problema estetico di Tommaso d’Aquino. Milan, 1970.

207

Исх 20, 4–6.

208

См.: 3 Цар 6, 1–22.

209

Grabar A. Christian Iconography: A Study of Its Origins. Princeton, 1968.

210

Мф 1, 22.

211

Лк 24, 44.

212

См.: A Cyclopedic Bible Concordance. Oxford, 1952.

213

Ин 3, 8.

214

Saint Augustine. In Exodum 73 // Quaestiones in Heptateuchum, II. Patrologia latina. Vol. XXXIV. Chapter 625. 1844–1855.

215

Eusebius of Caesare. Demostratio evangelium. IV, 15 // Patrologia Graeca. Vol. XXII. Chapter 296. 1857–1866.

216

Ср.: «И все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос» (1 Кор I, 4).

217

См.: Grabar А. Christian Iconography.

218

Цит. по: Piper F. Über den christlichen Bilderkreis.

219

См.: Stevenson A. The Problem of the Missale Speciale. London, 1967.

220

См.: Berve M. Die Armenbibel. Beuron, 1989; The Biblia Pauperum is catalogued as Ms. 148 at the Heidelberg University Library.

221

Schmidt G. Die Armenbibeln des XIV Jahrhunderts. Frankfurt-am-Main, 1959.

222

Lessing K. G. G. E. Lessings Leben. Frankfurt-am-Main, 1793–1795.

223

См.: Lessing G. E. Ehemalige Fenstergemälde im Kloster Hirschau // Zur Geschichte und Literatur aus der Herzoglichen Bibliothek zu Wolfenbüttel. Braunschweig, 1773.

224

Бенедиктинский монастырь Хирзау (также Хирсау, Хиршау) во второй половине XI и в XII веке – один из наиболее влиятельных монастырей Германии. Примеч. пер.

225

См.: Heider G. Beiträge zur christlichen Typologie // Jahrbuch der K. K. Central-Commission zur Erforschung der Baudenkmale. Vol. V. Vienna, 1861.

226

McLuhan M. Understanding Media: The Extensions of Man. New York, 1964.

227

Франсуа Вийон. Большое завещание. Перевод Ю. Б. Корнеева. Примеч. пер.

228

Berve M. Die Armenbibel.

229

См.: Schmidt G. Die Armenbibeln des XIV. Jahrhunderts; также: Einsenstein E. L. The Printing Revolution in Early Modern Europe. Cambridge, 1983.

230

См.: Foner S. A History of Cuba and Its Relations with the United States. Vol. II. New York, 1963.

231

Portuondo J. A. «La Aurora» y los comienzos de la prensa y de la organi-zacion en Cuba. Havana, 1961.

232

Ibid.

233

См.: Foner S. A History of Cuba.

234

Foner S. A History of Cuba.

235

См.: Thomas H. Cuba: The Pursuit of Freedom. London, 1971.

236

См.: Deulofeu y Lleonart M. Marti, Cayo Hueso y Tampa: La emigracion. Cienfuegos, 1905.

237

Цит. по: Proby K. H. Mario Sanchez: Painter of Key West Memories. Key West, 1981.

238

Lindsay T. F. St Benedict, His Life and Work. London, 1949.

239

В рассказе Борхеса «Алеф», откуда взято это описание (перевод Е. Лысенко. – Пер.), идет речь о схожем видении.

240

См.: Colombas G. & Aranguren I. La regla de San Benito. Madrid, 1979.

241

Ср.: «И таковы две книги, в коих черпаю я Божественное; одна из них написана Богом, а другая его служанкой, Природою, этот величайший мансукрипт, открытый для всех глаз» (Sir Thomas Browne. Religio Medici. London, 1642).

242

The Rule of St Benedict // Documents of the Christian Church / ed. Henry Bettenson. Oxford, 1963.

243

John of Ford в своей «Life of Wulfric of Haselbury» сравнивает эту «молчаливую любовь» с призывом к тишине в Песне песней (2,7); см.: Matarasso P. (ed.). The Cistercian World: Monastic Writings of the Twelfth Century. London, 1993.

244

«Говорю вам, братия, никакое несчастье не сможет коснуться нас, покуда с нами Священное Писание, не случится никакой беды, которая не прошла бы бесследно или которую мы не могли бы перенести» (Aelred of Rievaulx. The Mirror of Charity; цит. по: Matarasso P. Op. cit).

245

См.: Pickford C. E. Fiction and the Reading Public in the Fifteenth Century // Bulletin of the John Rylands University Library of Manchester. Vol. 45 II. Manchester, Mar. 1963.

246

См.: Paris G. La Littérature française au moyen âge (XIe—XIVe siècles). Paris, 1890.

247

Цит. по: Holmes U. T. Jr. Dally Living in the Twelfth Century. Madison, Wise, 1952.

248

См.: Письма Плиния Младшего. Книга IX, письмо 36.

249

См.: Richard J. M. Mahaut, comtesse d’Artois et de Bourgogne. Paris, 1887.

250

Цит. по: Origo I. The Merchant of Prato: Francesco di Marco Datini. New York, 1957.

251

См.: Le Roy Ladurie E. Montaillou: Village occitan de 1294 à 1324. Paris, 1978 (русский перевод: Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня. 1294–1324. Екатеринбург, 2001. Примеч. пер.).

252

Jeay M. (ed.). Les Evangiles des quenouilles. Montreal, 1985. Прялка символизирует женский пол.

253

Мигель де Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Здесь и далее перевод Н. Любимова. Примеч. пер.

254

Мигель де Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский.

255

Ранее Дон Кихот пеняет Санчо за то, что тот отвлекается и «повторяет по два раза каждое слово», вместо того чтобы рассказывать все по порядку, как привык начитанный рыцарь. Санчо отвечает на это, что «в нашем краю все так рассказывают сказки; а иначе я не умею, и пусть ваша милость не требует, чтобы я вводил новые правила».

256

Chambers W. Memoir of Robert Chambers with Autobiographic Reminiscences, 10th ed. Edinburgh, 1880. С этой чудесной историей меня познакомил Лари Пфафф, библиотекарь Галереи искусств в Онтарио.

257

Ibid.

258

Piniès J. P. Du choc culturel à L’ethnocide: La Pénétration du livre dans les campagnes languedociennes du XVIIe au XIXe siècles // Folklore. № 44/3. 1981; цит. по: Lyons M. Le Triomphe du livre. Paris, 1987.

259

Цит. по: Cruse A. The Englishman and His Books in the Early Nineteenth Century. London, 1930.

260

Diderot D. Lettre à sa fille Angelique. July 28, 1781 // Correspondance litteráire, philosophique et critique / ed. Maurice Tourneux. Paris, 1877–1882. T. XV. P. 253–254.

261

Galdós B. P. O’Donnell // Episodios Nacionales. Madrid, 1952.

262

Austen J. Letters / ed. R. W. Chapman. London, 1952.

263

Diderot D. Essais sur la peinture / ed. Gita May. Paris, 1984.

264

См.: Diringer D. The Hand-Produced Book. London, 1953.

265

См.: Плиний Старший. Естественная история. Книга XIII, глава 11.

266

Первой из известных греческих книг, записанной в III в. н. э. на веллуме, была «Илиада» (Biblioteca Ambrosiana, Milan).

267

Марциал. Эпиграммы. Кн. XIV, 184. Перевод А. Богословского.

268

См.: François I. Leltres de François Ier au Pape. Paris, 1527.

269

См.: Power J. A Handy-book about Books. London, 1870.

270

См.: Backhouse J. Books of Hours. London, 1985.

271

См.: Harthan J. Books of Hours and Their Owners. London, 1977.

272

Ныне хранится в муниципальной библиотеке города Семюр-ан-Осуа, Франция.

273

См.: Duft J. Stiftsbibliothek Sankt Gallen: Geschichte, Barocksaal, Manuskripte (St. Gall, 1990). Антифонарий занесен в каталог как манускрипт 541: Antiphonarium officii (parchment, 618 p.). Abbey Library, St. Gall, Switzerland.

274

Gillies D. J. Engineering Manuals of Coffee-Table Books: The Machine Books of the Renaissance // Descant. № 13. Toronto, 1975.

275

Франклин Б. Время – деньги. М.: АСТ, 2013. Переводчик не указан. Примеч. пер.

276

См.: Eisenstein E. L. The Printing Revolution in Early Modern Europe. Cambridge, 1983.

277

См.: Scholderer V. Johann Gutenberg. Frankfurt-am-Main, 1963.

278

Цит. по: Bechtel G. Gutenberg et l’invention de l’imprimerie. Paris, 1992.

279

См.: Dahl S. Historia del libro / trans. Albert Adell; rev. Fernando Huarte Morton. Madrid, 1972.

280

См.: Haebler K. The Study of Incunabula. London, 1953.

281

См.: Chappell W. A Short History of the Printed Word. New York, 1970.

282

Birkerts S. The Gutenberg Elegies: The Fate of Reading in an Electronic Age. Boston & London, 1994.

283

См.: II Libro della Bibbia: Esposizione di manoscritti e di edizioni a stampa della Biblioteca Apostolica Vaticana dal Secolo ill al Secolo XV–I. Vatican City, 1972.

284

См.: Thomas A. G. Great Books and Book Collectors. London, 1975.

285

См.: Febvre L. & Martin H. J. L’Apparition du livre. Paris, 1958.

286

См.: Zorzi M., предисловие к книге: Aldo Manuzio e l’ambiente veneziano 1494–1515 / ed. Susy Marcon & Marino Zorzi. Venice, 1994; also: Lowry M. The World of Aldus Manutius. Oxford, 1979.

287

Grafton A. The Strange Deaths of Hermes and the Sibyls // Defenders of the Text: The Traditions of Scholarship in an Age of Science, 1450–1800. Cambridge (Mass.) & London, 1991.

288

Цит. по: Thomas A. G. Fine Books. London, 1967.

289

Цит. по: Eisenstein E. L. The Printing Revolution in Early Modern Europe.

290

Febvre & Martin. Apparition du livre.

291

Shenstone W. The Schoolmistress. Перевод мой. Примеч. пер.

292

Экспонировались на выставке «В сердце Африки» в Королевском музее Онтарио в Торонто в 1992 г.

293

Перевод В. Левика. Примеч. пер.

294

Дешевое издание народных сказок, преданий, баллад. Скорее всего это слово происходит от названия странствующего торговца «chapmen», который продавал эти книги; chapel – собирательное название всех торговцев, работавших на определенное издательство; см.: John Feather, ed. A Dictionary of Book History. New York, 1986.

295

См.: Ashton J. Chap-books of the Eighteenth Century. London, 1882.

296

Philip Dormer Stanhope, 4th earl of Chesterfield. Letter of Feb. 22. 1748 // Letters to His Son, Philip Stanhope, Together with Several Other Pieces on Various Subjects. London, 1774.

297

См.: Sutherland J. Modes of Production // The Times Literary Supplement. London. Nov. 19. 1993.

298

См.: Schmoller H. The Paperback Revolution // Essays in the History of Publishing in Celebration of the 250th Anniversary of the House of Longman 1724–1974 / ed. Asa Briggs. London, 1974.

299

Ibid.

300

См.: Morpurgo J. E. Allen Lane, King Penguin. London, 1979.

301

Цит. по: Schmoller H. The Paperback Revolution.

302

Mills A. J. A Penguin in die Sahara //Archaeological Newsletter of the Royal Ontario Museum. Ser. II № 37. Toronto, March 1990.

303

См.: Claude & Vincenette Pichois (with Alain Brunet). Album Colette. Paris, 1984.

304

Колетт. Дом Клодины. Перевод Т. Чугуновой. Примеч. пер.

305

То же.

306

Auden W. H. Letter to Lord Bvron // Collected Longer Poems. London, 1968.

307

См.: Gide A. Voyage au Congo. Paris, 1927.

308

Colette. Claudine à l’École. Paris, 1900.

309

Цит. по: Donaldson G. Books: Their History, Art, Power, Glory, Infamy and Suffering According to Their Creators, Friends and Enemies. New York, 1981.

310

Bookmarks /ed. and introduced by Frederic Raphael. London, 1975.

311

Цит. по: Holmes U. T. Jr. Daily Living in the Twelfth Century. Madison: Wise, 1952.

312

Miller H. The Books in My Life. New York, 1952.

313

Пруст М. По направлению к Свану. Пер. Н. Любимова. Примеч. пер.

314

Sainte-Beuve Ch. A. Critiques et portraits littéraires. Paris, 1836–1839.

315

Цит. по: White N.I. Life of Percy Bysshe Shelley. 2 vols. London, 1947.

316

Duras M., interview // Le Magazine littéraire. № 158. Paris. March 1980.

317

Пруст М. О чтении (1919). Цит. по: Корабли мысли. М.: Книга, 1980. С. 231–243. Перевод Н. Новосельской. Примеч. пер.

318

Пруст М. Обретенное время. Перевод А. Година. Примеч. пер.

319

Перевод С. Александровского. Последняя строка в оригинале звучит «Then playe[n] either at chesse or tables» и переводится так: «Ибо это занятие, по-моему, лучше, чем шахматы или триктрак». Примеч. пер.

320

Skvorecky J. The Pleasures of the Freedom to Read // Anteus. № 59. Tangier, London & New York. Autumn 1987.

321

Dillard A. An American Childhood. New York, 1987.

322

См.: Barker H. S. Furniture in the Ancient World. London, 1966.

323

Корпеть; здесь: работать по ночам (англ.). Примеч. пер.

324

См.: Byzantine Books and Bookmen. Washington, 1975.

325

См.: Dibie P. Ethnologie de la chambre à coucher. Paris, 1987.

326

См.: Gray C. & Gray M. The Bed. Philadelphia, 1946.

327

«Книгу романов с десятью заповедями». (Лат.). Примеч. пер.

328

См.: Keen M. English Society in the Later Middle Âges.

329

См.: Labarge M.W. A Small Sound of the Trumpet: Women in Medieval Life. London, 1986.

330

См.: Harris E. Going to Bed. London, 1981.

331

Ecke G. Chinese Domestic Furniture. London, 1963.

332

De la Salle J-B. Les Réglies de la bienséance de la civilité chrétienne.Paris, 1703.

333

Джонатан Свифт. Наставления слугам. Перевод Е. Лопыревой. Примеч. пер.

334

Brooks V. W. The Flowering of New England, 1815–1865. New York, 1936.

335

Courtin A. de. Nouveau traité de la civilité qui se pratique en France parmi les honnestes gens. Paris, 1672.

336

Утренний выход короля (фр.). Примеч. пер.

337

Haweis M.E. The Art of Housekeeping. London, 1889; Цит. по: Briggs А. Victorian Things. Chicago, 1988.

338

Hunt L. Men, Women and Books: A Selection of Sketches, Essays, and Critical Memoirs. London, 1891.

339

Ozick C. Justice (Again) to Edith Wharton //Art & Ardor. New York, 1983.

340

Lewis R. W. B. Edith Wharton: A Biography. New York, 1975.

341

Colette. Lettres à Marguerite Moreno. Paris, 1959.

342

См.: Pichois C.& Vincenette P. Album Colette.

343

Beaumont G.& Parinaud A. Colette par elle-même. Paris, 1960.

344

Уолт Уитмен. Песня о себе. Перевод К. Чуковского. Примеч. пер.

345

Уолт Уитмен. Песня о себе. Перевод К. Чуковского. Примеч. пер.

346

J. W. Goethe. Sendscreiben. Перевод А. Богословского. Примеч. пер.

347

W. Whitman. Shakespeare-Bacon’s Cipher. Перевод мой и А. Богословского.

348

Эзра Паунд. Договор. Перевод М. Зенкевича. Примеч. пер.

349

Уолт Уитмен. Тебе, читатель. Перевод К. Чуковского. Примеч. пер.

350

Цит. по: Callow Ph. Walt Whitman: From Noon to Starry Night. London, 1992.

351

Whitman W. A Backward Glance O’er Travel’d Roads, introduction to «November Boughs», 1888 // Whitman W. The Complete Poems.

352

Уолт Уитмен. Песня о себе. Перевод К. Чуковского. Примеч. пер.

353

То же.

354

Цит. по: Brasher T. L. Whitman As Editor of the Brooklyn «Daily Eagle». Detroit, 1970.

355

Цит. по: Hale W. H. Horace Greeley, Voice of the People. Boston, 1942.

356

Цит. по: Stewart R. Nathaniel Hawthorne. New York, 1948.

357

Цит. по: Brown A. W. Margaret Fuller. New York, 1951.

358

Уолт Уитмен. Моя канарейка. Перевод мой и А. Богословского. Примеч. пер.

359

Blumenberg H. Schiffbruch mit Zuschauer. Frankfurt-am-Main, 1979.

360

Granada F. L. de. Introduccion al simbolo de la fe. Salamanca, 1583.

361

Browne Т. Religio Medici / ed. Sir Keynes. London, 1928–1931. I,16.

362

Santayana G. Realms of Being. Vol. II. New York, 1940.

363

Цит. по: Lubac H. de. Augustinisme et theologie moderne. Paris, 1965. Пьер Берсюир в работе «Repertorium morale» расширяет этот образ до Сына: «Ибо Христос суть книга, написанная на коже девы… Эта книга была задумана в присутствии Отца, записана в мыслях матери, издана в очищении Рождества, исправлена Страстями Господними, стерта во время бичевания, запечатлена в ранах Христовых, проявлена в Распятии, проиллюстрирована кровавыми отпечатками, переплетена Воскресением и прочитана Вознесением»; цит. по: Gellrich J. M.The Idea of the Book in the Middle Âges: Language Theory, Mythology, and Fiction. Ithaca & London, 1985.

364

Уильям Шекспир. Макбет. Перевод Б. Пастернака. Примеч. пер.

365

Генри Кинг. Траурная элегия. Перевод В. Лунина. Примеч. пер.

366

Bacon F. O Studies // Bacon F. The Essayes or Counsels. London, 1625.

367

Иез 2,10.

368

Откр 10, 9–11.

369

Elizabeth I. A Book of Devotions: Composed by Her Majesty Elizabeth R. / ed. Adam Fox. London, 1970.

370

Уильям Конгрив. Любовь за любовь. Перевод В. Померанцевой. Примеч. пер.

371

Boswell J. The Life of Samuel Johnson / ed. John Wain. London, 1973.

372

Уолт Уитмен. Не закрывайте дверей. Перевод К. Чуковского. Примеч. пер.

373

См.: Oates J. Babylon. London, 1986.

374

См.: Roux G. Ancient Iraq. London, 1964.

375

Roux G. Ancient Iraq.

376

Цит. по: Jones M. (ed.) Fake: The Art of Deception. Berkeley & Los Angeles, 1990.

377

См.: Thomas A.G. Great Books and Book Collectors. London, 1975.

378

См.: Parrot A. Mission archéologique de Mari. Paris, 1958–1959.

379

См.: Gadd C. J. Teachers and Students in the Oldest Schools. London, 1956.

380

См.: Walker C. B. F. Cuneiform. London, 1987.

381

Ibid.

382

См.: Hallo W. W. & van Dijk J. J. A. The Exaltation of lnanna. New Haven, 1968.

383

Catalogue of the exhibition «Naissance de l’écriture» Bibliotheque Nationale. Paris, 1982.

384

Восхваление писцу. Перевод Анны Ахматовой. Примеч. пер.

385

Перевод В. Мароши. Цит. по: Деррида Ж. Подпись – событие – контекст // Дискурс. 1996. № 1. С. 39–55. Примеч. пер.

386

См.: Barthes R. Écrivains et écrivants // Barthes R. Essais critiques. Paris, 1971.

387

Блаженный Августин. Исповедь. XIII, 44.

388

Перевод мой и А. Богословского. Примеч. пер.

389

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. IV. 8. 6. Перевод В. С. Соколова и А. Ч. Козаржевского. Примеч. пер.

390

См.: Menander. Sententiae 657 // Menander. Works / ed. W. G. Arnott. Cambridge (Mass.) & London, 1969.

391

См.: Rostovtzeff M. I. A Large Estate in Egypt in the Third Century B. C. Madison, 1922; цит. по: Harris W. V. Ancient Literacy. Cambridge (Mass.), 1989.

392

См.: P. Col. Zen. 3.4, а также: P. Cair. Zen. 4.59687; цит. по: Harris W. V. Ancient Literacy.

393

Plutarch. Life of Alexander // Plutarch. The Parallel Lives / ed. B. Perrin. Cambridge (Mass.) & London, 1970.

394

Plutarch. Life of Alexander.

395

Athenaeus. Deipnosophistai. Vol. I; цит. по: Canfora L. La biblioteca scomparsa. Palermo, 1987.

396

Canfora L. Op. cit.

397

См.: Hobson A. Great Libraries. London, 1970. Хобсон отмечает, что в 1968 г. в библиотеку Британского музея поступило 128 706 томов.

398

См.: Parsons H. A. The Alexandrian Library: Glory of the Hellenic World. New York, 1967.

399

Ausonius. Opuscules. 113; цит. по: Cavallo G. Libro e pubblico alia fine del mondo antico // Libri, editorie pubblico nel mondo antico. Rome & Bari, 1992.

400

См.: Thompson J. W. Ancient Libraries. Hamden, Conn., 1940.

401

См.: Fraser P. M. Ptolemaic Alexandria. Oxford, 1972.

402

См.: Diringer D. The Alphabet: A Key to the History of Mankind. 2 vols. London, 1968.

403

Jacob Ch. Les leçons d’Alexandrie //Autrement. № 121. Paris. Apr. 1993.

404

См.: Alfaric P. L’évolution intellectuelle de Saint Augustin. Tours, 1918.

405

См.: Sidonius. Epistolae. II, 9.4; цит. по: Cavallo G. Libro e pubblico alia fine del mondo antico.

406

См.: Browne E. G. A Literary History of Persia. 4 vols. London, 1902–1924.

407

См.: Besson A. Medieval Classification and Cataloguing: Classification Practices and Cataloguing Methods in France from the 12th to 15th Centuries. Biggleswade, Beds., 1980.

408

Besson A. Medieval Classification and Cataloguing…

409

Почти пятнадцать веков спустя американский библиотекарь Мелвилл Деуэй расширил количество категорий еще на три пункта, поделив все области знаний на десять групп и разделив каждую группу на сотни подвидов – с помощью этой системы можно было квалифицировать практически любую книгу.

410

См.: Burckhardt T. Die maurische Kultur in Spanien. Munich, 1970.

411

См.: Pedersen J. The Arabic Book / trans. Geoffrey French. Princeton, 1984. Педерсон отмечает, что аль-Мамун не первым основал библиотеку переводов; его опередил сын калифа Умайяда, Халид ибн Язид ибн Муавия.

412

См.: Berkey J. The Transmission of Knowledge in Medieval Cairo: A Social History of Islamic Education. Princeton, 1992.

413

См.: Burckhardt T. Die maurische Kultur in Spanien.

414

См.: Hobson A. Great Libraries.

415

Colette. Mes apprentissages. Paris, 1936.

416

Перевод В. Кулагиной-Ярцевой. Примеч. пер.

417

См.: Lemoine M. L’Œuvre encyclopédique de Vincent de Beauvais // Maurice de Gandillac et al. La Pensée encyclopédique au Moyen Âge. Paris, 1966.

418

См.: Voluspa / ed. Sigurdur Nordal, trans. Ommo Wilts. Oxford, 1980.

419

Вергилий. Энеида. VI, 48–49. Перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского. Примеч. пер.

420

См.: Петроний. Арбитр. Сатирикон. Перевод Б. Ярхо. Примеч. пер.

421

См.: Авл Геллий. Аттические ночи.

422

См.: Pausanias. Description of Greece. X. 12.1 / ed. W. H. S. Jones. Cambridge (Mass.) & London, 1948; Euripides. Prologue to «Lamia» /ed. A.S. Way. Cambridge (Mass.) & London, 1965.

423

В «Греческих мифах» (II. 132.5; London, 1955) Роберт Грейвс отмечает, что «местонахождение Эрифеи, также называемой Эритрея, или Эритрия, до сих пор вопрос спорный». По мнению Грейвса, это мог быть остров за океаном или возле побережья Луизитании, а возможно, так называли остров Леон, на котором был первоначально построен город Гадес. (См.: Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Екатеринбург: У-Фактория, 2005. Ред.).

424

Pausanias. Description of Greece. X. 12.4–8.

425

См.: Eusebius Pamphilis. Ecclesiastical History: The Life of the Blessed Emperor Constan-tine, in Four Books. Ch. XVIII. London, 1845.

426

См.: Ferguson. Op. cit.

427

Botte B. Les Origines de la Noёl et de l’epiphanie. Paris, 1932. Несмотря на то что в «Liber pontificalis» упоминается, что папа Телесфор начал праздновать Рождество в Риме между 127 и 136 годом, 25 декабря как день рождения Христа впервые фигурирует в «Deposito martyrum» Филокалианского календаря 354 г.

428

Цит. по: Поснов М. Э. История христианской Церкви. М., 2005. Примеч. пер.

429

Английский писатель Чарльз Кингсли сделал Иипатию героиней своего романа («Hypatia, or New Foes with an Old Face»). London, 1853.

430

Lacarrière J. Les Hommes ivres de Dieu. Paris, 1975.

431

См.: Baur C. Der heilige Johannes Chrysostomus und seine Zeit. 2 vols. Frankfurt, 1929–1930.

432

См.: Fowden G. Empire to Commonwealth: Consequences of Monotheism in Late Antiquity. Princeton, 1993. Также см. выдающуюся книгу: Gies J. & Cohen M. Serinde, Terre de Bouddha. Dix siecles d’art sur la Route de la Soie: Catalogue of die exhibition at the Grand Palais. Paris, 1996.

433

Danielou J. & Marrou H.I. The Christian Centuries. Vol. I. London, 1964.

434

См.: Евсевий Кесарийский. Жизнь Блаженного Василевса Константина. Паревод А. А. Калинина. Примеч. пер.

435

См.: Cicero. De Divinatione. II. 54 / ed. W.A. Falconer. Cambridge (Mass.) & London, 1972.

436

См.: Блаженный Августин. О Граде Божьем. Кн VI.

437

См.: Broche L. La Cathedrale de Laon. Paris, 1926.

438

Вергилий. Буколики. Эклога IV. Перевод С. Шервинского. Примеч. пер.

439

См.: Rushdie S. The Wizard of Oz. London, 1992.

440

Desai A. A Reading Rat on the Moors / / Soho Square III / ed. Alberto Manguel. London, 1990.

441

См.: Aelius Lampridius. Vita Severi Alexandri. 4.6, 14.5; цит. по: Wilkinson L. P. The Roman Experience. London, 1975.

442

См.: Loane H. A. The Sortes Vergilianae // The Classical Weekly. № 21/24. New York. Apr. 30. 1928. Лоан цитирует де Квинси, по словам которого эта традиция возникла из-за того, что дедушку Вергилия по материнской линии звали Маг. Жители Неаполя, утверждает Квинси, приняли имя за профессию и сочли, что Вергилий «унаследовал сверхъестественные способности своего деда на радость верующим» (De Quincey T. Collected Writings. III. P. 251–269. London, 1896).

443

См.: Aelius Spartianus. Vita Hadriani. 2.8 // Scriptores Historiae Augustae; цит. по: Loane H.A. Op. cit. Таким образом советовались не только с Вергилием. Цицерон, творивший в I в. до н. э. («De Natura Deorum». II. 2), рассказывает об авгуре Тиберии Семпронии Гракхе, который в 162 г. до н. э. «признал незаконными выборы консулов, которые он проводил в прошедшем году, ибо совершил погрешность в аспициях, о которой узнал «читая книги».

444

См.: Harris W. V. Ancient Literacy. Cambridge, 1989.

445

«Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего» (Втор 18, 10–12)

446

Peucer G. Les Devins ou Commentaire des principales sortes de devinations / trans. Simon Goulard (?) (Sens [?], 1434).

447

См.: Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. Гл. 10–12.

448

Lainez M. M. Bomarzo. Ch. II. Buenos Aires, 1979.

449

Macray W. D. Annals of the Bodleian Library, A. D. 1598 to A. D. 1867. London, 1868.

450

Даниэль Дефо. Жизнь и удивительные приключения Робинзона, моряка из Йорка, написанные им самим. Пересказал К. Чуковский. Примеч. пер.

451

Hardy Th. Far from the Madding Crowd. London, 1874.

452

Р. Л. Стивенсон, Л. Осборн. Отлив. Перевод А. Энквист. Примеч. пер.

453

См.: Kertesz A. On Reading. New York, 1971.

454

См.: Olmert M. The Smithsonian Book of Books. Washington, 1992.

455

См.: Smith B. Homes of the 1990s to stress substance // The Globe and Mail (Toronto). Jan. 13. 1990.

456

См.: Martindale A. Gothic Art from the Twelfth to Fifteenth Centuries. London, 1967.

457

Цит. по: Reau L. L’Iconographie de l’art chretien. Vol. II. Paris, 1957.

458

См.: Marienbild in Rheinland und Westfale: catalogue of an exhibition at Villa Hugel. Essen, 1968.

459

См.: Ferguson G. Signs and Symbols in Christian Art. Oxford, 1954.

460

См.: De Madonna in de Kunst: catalogue of an exhibition. Antwerp, 1954.

461

См.: The Lost Books of the Bible and the Forgotten Books of Eden / intr. by Frank Crane. New York, 1974.

462

Цит. по: ibid. IX, 1–9.

463

Образы Марии за прялкой и Марии у колодца чаще всего использовались в изображениях Благовещения, особенно в византийских картинах начиная с V в. До этого изображения Благовещения встречались редко и были весьма схематичными. Самое раннее из известных изображений Марии и ангела было создано на десять веков раньше Благовещения Мартини. На этой фреске, написанной на стене катакомб Святой Присциллы в окрестностях Рима, изображена Дева, внимающая словам стоящего перед ней человека – у ангела нет ни нимба, ни крыльев.

464

См.: Fox R. L. Pagans and Christians. New York, 1986.

465

The Letters of Peter Abelard / ed. Betty Radice. London, 1974.

466

См.: Hildegard of Bingen. Opera omnia // Patrologia Latino. Vol. LXXII. Paris, 1844–1855.

467

Цит. по: Ochs C. Behind the Sex of God: Toward a New Consciousness – Transcending Matriarchy and Patriarchy. Boston, 1977.

468

San Bernardino. Prediche volgari // Gilbert C. E. Italian Art, 1400–1500: Sources and Documents. Evanston, 1980.

469

Petri Abaelardi Operа // ed. by V. Cousin. 2 vols. London, 1849–1859.

470

Спустя пятьсот лет ситуация ненамного изменилась – свидетельством этому может служить проповедь (отповедь), которую произнес в 1884 г. преподобный Дж. Баргон о прозвучавшем в Оксфорде предложении разрешить женщинам доступ в университет: «Неужели ни у одного из вас не хватит благородства честно заявить <женщинам>, какими неприятными созданиями станут они неминуемо в глазах мужчины? Чтобы она могла на равных соперничать с мужчиной, вам придется предоставить ей книги классических авторов – другими словами, познакомить женщину с непристойными сочинениями греческих и римских писателей. Неужели вы всерьез можете предлагать такое?…Я закончу следующим коротким обращением к противоположному полу: Господь сотворил женщин ниже мужчины, так оно и должно оставаться»; цит. по: The 0ford Book of Oxford /ed. by J. Morris. Oxford, 1978.

471

См.: Harksen S. Women in the Middle Âges. New York, 1976.

472

См.: Labarge M. V. A Small Sound of the Trumpet: Women in Medieval Life. London, 1986.

473

См.: Backhouse J. Booh of Hours. London, 1985.

474

См.: Harper’s Bible Dictionary / ed. by Paul J. Achtemeier. San Francisco, 1985.

475

Ис 7, 14.

476

См.: Jameson A. Legends of the Madonna. Boston & New York, 1898.

477

Притчи 9, 1–6 и далее: 3, 19; 8, 23

478

Buber M. Erzahlungen der Chassidim. Berlin, 1947.

479

См.: Spencer E. P. L’Horloge de Sapience (Brussels, Bibliotheque Royale, Ms. IV 111) //Scriptorium. 1963. XVII.

480

Jung C.G. Answer to Job // Psychology and Religion, West and East. New York, 1960.

481

См.: Stone M. The Paradise Papers: The Suppression of Women’s Rites. New York, 1976.

482

См.: Bynum C.W. Jesus As Mother: Studies in the Spirituality of the High Middle Âges. Berkeley & London, 1982.

483

См.: St. Grégoire de Tours. L’Histoire des Rois Francs / ed. J. J. E. Roy, pref. by Erich Aurebach. Paris, 1990.

484

Kahlen H. & Mango C. Hagia Sophia. Berlin, 1967.

485

В неопубликованном докладе «Читатель XIV века», прозвучавшем на конференции в Каламазу в 1992 г., где рассматривался образ читающей Марии в часословах XIV в., Дэниэл Уиллиман предположил, что «без сомнений, часословы воплощали для женщин opus Dei и грамотность вообще».

486

См.: Bologna F. Gli affreschi di Stmone Martini ad Assisi. Milan, 1965.

487

См.: Paccagnini G. Simone Martini. Milan, 1957.

488

См. Virgin and Child Crowned by Angels (1490–1510) Корнина де Котера (Colyn de Coter) в Чикагском институте искусств, анонимную Madonna auf der Rasen bank (1470–1480) в Музее августинцев (Augustinermuseum, Freiburg) и многие другие.

489

См.: Plutarch. On the Fortune of Alexander. 327, 4 // Plutarch. Moralia. Vol. IV / ed. Frank Cole Babbitt. Cambridge (Mass.) & London, 1972; русский перевод: Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Жизнь Александра. VII, XXVI. Примеч. пер.).

490

См.: Акт I, сцена II. Джордж Штайнер предположил, что это книга эссе Монтеня в переводе Флорио (в докладе «Le trope du livre-monde dans Shakespeare» на конференции в Национальной библиотеке; Париж, 23 марта 1995).

491

См.: Мигель де Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. 1, 6.

492

См.: Hagg Th. The Novel in Antiquity. Berkeley & Los Angeles, 1983.

493

См.: Платон. Законы. Книга VII, 804 B~e. Примеч. пер.

494

См.: Harris W. V. Ancient Literacy. Cambridge (Mass.) 1989.

495

Ibid.

496

См.: Reardon B. P. Collected Ancient Greek Novels.

497

См.: Montero С. R. Una observación para la cronologia de Caritón de Afrodisias // Estudios Clasicos. 24. Madrid, 1980.

498

Santa Teresa de Jesus. Libra de la Vida. II, 1 // Santa Teresa de Jesus. Obras Completas (Biblioteca de Autores Cristianos). Madrid, 1967.

499

Flint K. The Woman Reader, 1837–1914.Oxford, 1993.

500

См.: Morris I. The World of the Shining Prince: Court Life in Ancient Japan.Oxford, 1964.

501

Ср.: «Основной массе женщин во времена Мурасаки приходилось заниматься тяжелой работой на полях, мужчины жестоко обращались с ними, они рожали часто и начиная с самого раннего возраста, а умирали молодыми, так что материальная независимость, культурное развитие и полет на Луну были для них явлениями примерно одного порядка». (Morris I. The World of the Shining Prince)

502

Мурасаки Сикибу. Гэндзи-моногатари. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной. Примеч. пер.

503

Benjamin W. Unpacking My Library // Benjamin W. Illuminations / trans. Harry Zohn. New York, 1968.

504

См.: Morris I. Introduction to: Sei Shonagon. The Pillow Book of Sei Shonagon. Oxford and London, 1967.

505

Цит. по: Morris I. The World of the Shining Prince.

506

Дочь Сугавара-но-Такасуэ. Сарасина никки. Одинокая луна в Сарасина. Перевод И. В. Мельниковой. СПб., 1997. Примеч. пер.

507

Перевод мой. Примеч. пер.

508

Цит. по: Morris I. The World of the Shining Prince.

509

Eliot G. Silly Novels by Lady Novelists // Eliot G. Selected Critical Writings / ed. Rosemary Ashton. Oxford, 1992.

510

Дневник летучей паутинки. Перевод В. Н. Марковой. Цит. по: Тысяча журавлей. Антология японской классической литературы. СПб.: Азбука, 2005. Примеч. пер.

511

Heilbrun C. G. Writing a Woman’s Life. New York, 1989.

512

White E. Foreword to: The Faher Book of Gay Short Stories. London, 1991.

513

Оскар Уайльд. Как важно быть серьезным. Перевод И. Кашкина. Примеч. пер.

514

Вальтер Беньямин. Париж, столица девятнадцатого столетия. Перевод С. А. Ромашко. Примеч. пер.

515

Chateaubriand F.-R. Mémoires d’Outre-Tombe. Paris, 1849–1850.

516

См.: Viardot J. Livres rares et pratiques bibliophiliques // Histoire de l’édition française. Vol. II. Paris, 1984.

517

См.: Olmert M. The Smithsonian Book of Books. Washington, 1992.

518

См.: Putnam G.H. Books and Their Makers during the Middle Âges.Vol. I. New York, 1896–1897.

519

Ibid.

520

См.: Riberette P. Les Bibliothèques françaises pendant la Révolution. Paris, 1970.

521

См.: Le Livre dans la vie quotidienne. Paris, 1975.

522

См.: Balayé S. La Bibliothèque nationale des origines à 1800 Geneva, 1988.

523

Stern M. B. & Rostenberg L. A Study in «Bibliokleptomania» // Bookman’s Weekly. №. 67. New York. June 22. 1981.

524

Цит. по: Munby A. N. L. The Earl and the Thief: Lord Ashburnham and Count Libri // Harvard Literary Bulletin. Vol. XVII. Cambridge (Mass.), 1969.

525

Tallemant des Réaux G. Historiettes. Paris, 1834 (Таллеман де Рео Ж. Занимательные истории /Изд. подгот. A. Андрее, Э. Л. Линецкая, Т. Г. Хатисова, А. А. Энгельке. Л.: Наука, 1974. Примеч. пер.).

526

Ibid.

527

Delisle L. Les Manuscrits des Fonds Libri et Barrois. Paris, 1888.

528

Proust M. Les Plaisirs et les jours. Paris, 1896.

529

См.: Munby A. N. L. The Earl and the Thief.

530

См.: Vigier Ph. Paris pendant la monarchie de juillet 1830–1848 // Nouvelle Histoire de Paris. Paris, 1991.

531

См.: Freustié J. Prosper Mérimée: 1803–1870. Paris, 1982.

532

Mérimée P. Correspondance / etablie et annotee par Maurice Parturier. Vol. V: 1847–1849. Paris, 1946.

533

См.: Mérimée P. Le Proces de M. Libri // Revue des Deux Mondes. Apr. 15. 1852.

534

См.: Delisle L. Les Manuscrits des Fonds Libri et Barrois.

535

См.: Cim A. Amateurs et voleurs de livres.

536

Thompson L. S. Notes on Bibliokleptomania // The Bulletin of the New York Public Library. New York. Sept. 1944.

537

См.: Buchner R. Becher und Menschen. Berlin, 1976.

538

Thompson L. S. Notes on Bibliokleptomania. Перевод мой и А. Богословского. Примеч. пер.

539

Cim A. Amateurs et voleurs de livres.

540

Lamb Ch. Essays of Elia. Second series. London, 1833.

541

Письма Плиния Младшего. Кн. VI, 17. Перевод М. Е. Сергеенко, А. И. Доватура и В. С. Соколова. Примеч. пер.

542

Даже император Август присутствовал на этих чтениях и «внимательно и благосклонно слушал» (Светоний. Божественный Август. 89, 3; цит. по: Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М.,1993. Перевод М. Л. Гаспарова. Примеч. пер.).

543

См.: Письма Плиния Младшего. Кн. V, 12; VII,17.

544

Там же. Кн. I, 13

545

Там же. Кн. VII, 12

546

См.: Juvenal. VII, 39–47 // Juvenal and Persius. Works / ed. G.G. Ramsay. Cambridge (Mass.) & London, 1952.

547

Письма Плиния Младшего. Кн. II,19.

548

Там же. Кн. V, 17.

549

Письма Плиния Младшего. Кн. IX, 34.

550

Там же. Кн. IV, 27.

551

Гораций. Послания. Кн. II, 1. Перевод Н. С. Гринцбурга. Примеч. пер.

552

Марциал. Эпиграммы. Кн. III, 44. Перевод Н. И. Шатерникова. Примеч. пер.

553

Письма Плиния Младшего. Кн. I, 13

554

Письма Плиния Младшего. Книга IX, 11.

555

Там же. Книга VI, 21.

556

По словам поэта Льюиса Макниса, после одного из выступлений Томаса «актер, томившийся за кулисами в ожидании своего выхода, с изумлением воскликнул: „Мистер Томас, одну из пауз вы выдержали пятьдесят секунд!“ Уязвленный Дилан выпрямился во весь рост (а это он умел): „Читал быстро как мог“, – надменно процедил он» (Berryman J. After Many A Summer: Memories of Dylan Thomas // The Times Literary Supplement. London. Sept. 3. 1993).

557

Auerbach E. Literatursprache und Publikum in der lateinischen Spätantike und im Mittelalter. Berne, 1958.

558

См.: Dante. De vulgare eloquentia / trans. & ed. Vittorio Coletti. Milan, 1991.

559

Joinville J. de. La vie de saint Louis / ed. Noёl Corbett. Paris, 1977.

560

Rojas F. de. La Celestina: Tragicomedia de Calistoy Melihea / ed. Dorothy S. Severin. Madrid, 1969.

561

См.: Malkiel M. R. L. de. La originalidad artlstica de La Celestina. Buenos Aires, 1967.

562

Ariosto L. Tutte le opere / ed. Cesare Segre. Milan, 1964.; цит. в: Nelson W. From «Listen Lordings» to «Dear Reader» // UTQ. Vol. 46, Jan. 1977.

563

См.: Crosby R. Chaucer and the Custom of Oral Delivery // Speculum: A Journal of Medieval Studies. № 13. Cambridge (Mass.), 1938.

564

Цит. по: Parkes M.B. Pause and Effect: An Introduction to the History of Punctuation in the West / Berkeley & Los Angeles, 1993.

565

Томас Лав Пикок. Аббатство Кошмаров. Перевод Е. Суриц. Примеч. пер.

566

Butler S. The Notebooks of Samuel Butler / ed. Henry Festing Jones. London, 1921.

567

См.: Furbank P.N. Diderot. London, 1992.

568

Ackroyd P. Dickens. London, 1991.

569

См.: Turner P. Tennyson. London, 1976.

570

Saunders Ch. R. Carlyle and Tennyson // TMIA. № 76. March 1961. London.

571

См.: Rader R.W. Tennyson’s Maud: The Biographical Genesis. Berkeley & Los Angeles, 1963.

572

Tennyson Ch. Alfred Tennyson. London, 1950.

573

Emerson R.W. The Topical Notebooks / ed. Ronald A. Bosco. New York & London, 1993.

574

Jackson K. Review of Peter Ackroyd’s lecture «London Luminaries and Cockney Visionaries» at the Victoria and Albert Museum // The Independent. London. Dec. 9. 1993.

575

Ackroyd P. Dickens.

576

Ellman R. James Joyce. London, 1982.

577

Alonso D. Las conferencias // Insula. № 75. Mar. 15. 1952.

578

Gould S. J. The Panda’s Thumb. New York, 1989.

579

Rilke R. M. Letter to Mimi Romanelli. May 11. 1911 // Rilke R. M. Briefe 1907–1914. Frankfurt-am-Main, 1933.

580

В квадратных скобках приведен дословный перевод. Примеч. пер.

581

Labe L. Œuvres poétiques /ed. Françoise Charpentier. Paris, 1983.

582

В переводе Э. Шапиро: «Пока еще его объятий жажду, / Пока к нему стремлюсь я жилкой каждой, / Я встречу смерть счастливей, чем жила». Примеч. пер.

583

См.: Burckhardt C. J. Ein Vormittag beim Buchhandler. Basel, 1944.

584

Цит. по: Prater D. A Ringing Glass: The Life of Rainer Maria Rilke. Oxford, 1986.

585

Cook A. L. Sonnets of Louise Labe. Toronto, 1950.

586

Перевод М. Гордона. Примеч. пер.

587

Райнер Мария Рильке. Нарцисс. Перевод мой. Примеч. пер.

588

Цит. по: Prater D. A Ringing Glass.

589

См.: Davis N. Z. Le Monde de l’imprimerie humaniste: Lyon // Histoire de l’édition française. I. Paris, 1982.

590

Steiner G. After Babel. Oxford, 1973.

591

Man P de. Allegories of Reading: Figural Language in Rousseau, Nietzsche, Rilke, and Proust. New Haven & London, 1979.

592

См.: Luscombe D. E. The School of Peter Abelard: The Influence of Abelard’s Thought in the Early Scholastic Period. Cambridge, 1969.

593

Цит. по: Opfell O.S. The King James Bible Translators. Jefferson, N. C.: McFarland 1982.

594

Opfell O.S. The King James Bible Translators.

595

Opfell O. S. Op. cit.

596

Opfell O.S. The King James Bible Translators.

597

См.: Kipling R. Proofs of Holy Writ // The Complete Works of Rudyard Kipling. Vol. xxx. London, 1939.

598

Дословный перевод: Бог пастырь мой, и ни в чем у меня не будет недостатка; / Отведет меня Он на пастбище трав полное; / Заведет меня в спокойные воды. Примеч. пер.

599

Господь – Пастырь мой; / я ни в чем не буду нуждаться, / Он покоит меня на злачных пажитях / И водит меня к водам тихим. Примеч. пер.

600

См.: Humboldt A. von. Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einflufi auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts; цит. по: Eco U. La Ricerca della Lingua Perfetta. Rome & Bari, 1993.

601

Man P de. Allegories of Reading: Figural Language in Rousseau, Nietzsche, Rilke and Proust. New Heaven: Yale University Press, 1982.

602

Boswell J. The Life of Samuel Johnson / ed. John Wain. London, 1973.

603

См.: Macaulay T. B. The History of England. 5 vols. London, 1849–1861.

604

Несмотря ни на что, бо́льшая часть подданных Карла считала его вполне достойным королем, полагая, что его малые недостатки меркнут в свете великих добродетелей. Джон Обри рассказывает, что некий Эрайз Эванс, у которого «был угреватый нос, говорил всем, что ему было откровение, и что излечить его может только король Карл: и вот, когда король Карл II прогуливался в Сент-Джеймс парке, он поцеловал королю руку и потер ею свой нос; это рассердило короля, но исцелило Эванса» (Aubrey J. Miscellanies // Aubrey J. Three Prose Works / ed. John Buchanan-Brown. Oxford, 1972).

605

См.: Fraser A. Royal Charles: Charles II and the Restoration. London, 1979.

606

Cornelius J. D. When I Can Read My Title Clear: Literacy, Slavery, and Religion in the Antebellum South. Columbia, S.C., 1991.

607

Ibid.

608

Ibid.

609

Ibid.

610

Ibid.

611

Douglass F. The Life and Times of Frederick Douglass. Hartford, 1881.

612

Цит. по: Cornelius D. When I Can Read My Title Clear.

613

Перевод Т. Баскаковой. Примеч. пер.

614

Перевод М. Н. Тимофеевой. Примеч. пер.

615

Goethe J. W. von. Dichtung und Wahrheit. IV, I. Stuttgart, 1986.

616

Цит. по: Broun H. & Leech M. Anthony Comstock: Roundsman of the Lord. New York, 1927.

617

Trumbull Ch. J. Anthony Comstock, Fighter. New York, 1913.

618

Цит. по: Broun & Leech. Anthony Comstock.

619

Ibid.

620

Broun & Leech. Anthony Comstock.

621

Ibid.

622

Mencken H. L. Puritanism as a Literary Force // A Book of Prefaces. New York, 1917.

623

См.: Dars J. Introduction to: En Mouchant la chandelle. Paris, 1986.

624

Gosse E. Father and Son. London, 1907.

625

Ibid.

626

См.: Del Fattore J. What Johnny Shouldn’t Read: Textbook Censorship in America. New Haven & London, 1992.

627

Del Fattore J. What Johnny Shouldn’t Read…

628

См.: Trevor-Roper P. The World through Blunted Sight. London, 1988.

629

Перевод Б. Дубина. Примеч. пер.

630

Ставший классическим телесериал по мотивам произведений Стивена Кинга снят знаменитыми режиссерами Джо Данте, Джоном Лэндисом и Стивеном Спилбергом (1984). Примеч. пер.

631

Trevor-Roper P. The World through Blunted Sight.

632

См.: Плиний Старший. Естественная история. Книга XXXII, глава 16. Примеч. пер.

633

Bourgeois A. Les Bésides de nos ancêtres. Paris, 1923. (Буржуа не называет дня и месяца и дает неправильный год). См. также: Rosen E. The Invention of Eve-glasses // The Journal of the History of Medicine and Allied Sciences № 11.1956.

634

Redi. Lettera sopra l invenzione degli occhiali di nazo. Florence, 1648.

635

Rosen. The Invention of Eyeglasses.

636

См.: Редьярд Киплинг. Око Аллаха. Перевод Е. Лихтенштейна. Примеч. пер.

637

Bacon R. Opus maius / ed. S. Jebb. London, 1750.

638

Descartes R. Traité des passions. Paris, 1649.

639

Orr H. An Illustrated History of Early Antique Spectacles. Kent, 1985.

640

См.: Schmidt Ch. Histoire littéraire de L’Alsace. Strasbourg, 1879.

641

См.: Брант C. Корабль дураков. М., 1989. Примеч. пер.

642

Kaisersberg G. von. Navicula siue speculum fatuorum. Strasbourg, 1510.

643

Seneca. De tranquillitate // Seneca. Moral Essays / ed. R.M. Gummere. Cambridge (Mass.) & London, 1955.

644

Джон Донн. Экстаз. Перевод И. Курбского. Примеч. пер.

645

Nerval G. de. Angelique // Les Filles du feu / ed. Beatrice Didier. Paris, 1972.

646

Томас Карлейль. Герои, почитание героев и героическое в истории. Перевод В. И. Яковенко. Примеч. пер.

647

Хорхе Манрике. Строфы, которые сложил дон Хорхе Манрике на смерть магистра ордена Сант-Яго дона Родриго Манрике, своего отца. Перевод О. Савича. Примеч. пер.

648

В российском прокате фильм называется «В джазе только девушки» (1959, режиссер У. Уайлдер). Примеч. пер.

649

Перевод мой. Примеч. пер.

650

Человек чувствующий (франц.). Примеч. пер.

651

Луций Анней Сенека. О блаженной жизни // Цит. по: Историко-философский ежегодник – 96. М.: Наука, 1997. С. 40–64. Перевод Т. Бородай. Примеч. пер.

652

Carey J. The Intellectuals and the Masses: Pride and Prejudice among the Literary Intelligentsia, 1880–1939. London, 1992.

653

Платон. Федр. Перевод А. Н. Егунова. Примеч. пер.

654

Arnold M. Culture and Anarchy. London, 1932. Надо отдать должное Арнольду, у этой фразы есть и продолжение: «но мы должны изменить всех и каждого из них во имя совершенства».

655

Huxley A. On the Charms of History // Huxley A. Music at Night. London, 1931.

656

Цит. по: Carey J. The Intellectuals and the Masses.

657

См.: Зигмунд Фрейд. Художник и фантазирование. Перевод Д. Ф. Додельцева. Примеч. пер.

658

И даже про Дон Кихота нельзя сказать, что он заблудился в литературе. Когда они с Санчо оседлали деревянного коня, уверенные, что это летающий жеребец Клавильедо, и недоверчивый Санчо попытался сдвинуть с глаз повязку, чтобы посмотреть, действительно ли они поднялись в воздух и уже приближаются к солнцу, Дон Кихот приказал ему не делать этого. Выдумка была бы разрушена прозаическим доказательством. Как совершенно справедливо отмечает Колридж, удержаться от недоверия можно только намеренно, и дальше этого намерения – только безумие.

659

West R. The Strange Necessity // Rebecca West: A Celebration. New York, 1978.

660

Magnum opus – здесь: главная цель, мечта (лат.). Ред.

661

Перевод мой. Примеч. пер.

662

Эрнест Хемингуэй. Снега Килиманджаро. Перевод Н. Волжиной. Примеч. пер.

663

В русском переводе «Подруга скорбящих». Ред.

664

Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге. Перевод Е. Суриц. Примеч. пер.

665

Ричард де Бери. Филобиблон. Перевод Я. Боровского. Примеч. пер.

666

Woolf V. How Should One Read a Book? // The Common Reader, second series. London, 1932.

667

Геронтий. Житие преподобной Мелании. Перевод Т. Л. Александровой. См.: Вестник ПСТГУ III: Филология 2015. Вып. 3 (43). С. 71–107.

668

Перевод Б. Ерхова. Примеч. пер.

669

«Золотая сокровищница» – антология английской поэзии, составленная критиком и поэтом Фрэнсисом Тернером Пэлгрейвом (издана в 1861). Примеч. пер.

670

Rose J. Rereading the English Common Reader: A preface to a History of Audiences // The Journal of the History of Ideas. 1992.

671

См.: Irwin R. The Arabian Nights: A Companion. London, 1994.

672

Марсель Пруст. Против Сент-Бёва. Перевод Т. Чугуновой. Примеч. пер.

673

«Произведение словесного искусства» (нем.). Примеч. пер.

674

См.: Kayser W. Das Sprachliche Kunstwerk. Leipzig, 1948.

675

Цит. по: Boyle T. Black Swine in the Sewers of Hampstead: Beneath the Surface of Victorian Sensationalism. New York, 1989.

676

Перевод И. Маршака. Примеч. пер.

677

Balfour G. The Life of Robert Louis Stevenson. 2 vols. London, 1901.

678

Ср.: «Возможно, и напрасно, – замечает профессор Симон Вотье из университета Страсбурга в рецензии на книгу. – Скорее, можно было бы ожидать Синдрома царя Шахрияра, или, если по совету американского писателя Джона Барта присмотреться к младшей сестре Шахерезады, синдром Дуньязады (1991).

679

См.: Wells J. Rude Words: A Discursive History of the London Library.

680

16 июня в Ирландии и в других странах отмечается праздник Джеймса Джойса и его романа «Улисс» – Bloomsday. Праздник приобрел официальный статус в 1982 г., в год столетия со дня рождения великого писателя. Именно 16 июня состоялось первое свидание Джойса и Норы Барнакл, которая работала горничной в «Отеле Финна». В 1904 Джойс покинул пределы Ирландии. 16 июня многие поклонники «Улисса» приезжают в Ирландию, чтобы пройти по маршруту героев романа – Блума и Стивена, совершив свое путешествие по Дублину.

681

Духовная автобиография, приписываемая английскому королю Карлу I. Ред.

682

Coover R. The End of Books // The New York Times. June 21. 1992.

Content

Альберто Мангель
История чтения

Благодарности

К читателю

Последняя страница

Процессы чтения

Чтение теней

Молчаливые читатели

Книга памяти

Обучение чтению

Отсутствующая первая страница

Чтение картинок

Слушая чтение

Форма книги

Чтение наедине с собой

Метафоры чтения

Власть читателя

Начала

Упорядочивание вселенной

Чтение будущего

Символический читатель

Чтение за стенами

Кража книг

Автор как читатель

Переводчик как читатель

Запретное чтение

Книжный червь

Пустые страницы

Иллюстрации

Примечания