Анна Сергеевна Зимова

Институт благородных убийц

Глава 1

Свое первое убийство я совершил еще в утробе матери. Моя сестричка не дотянула до встречи с этим миром всего ничего. Врачи, принимавшие роды, констатировали — ни они, ни сама роженица к ее смерти никоим образом причастны не были. Вся вина целиком и полностью лежала на мне. Никто так и не понял, что нашло вдруг на здоровый (это подтверждали все ультразвуковые исследования) эмбрион, но я исхитрился обернуть свою пуповину вокруг сестриной шеи за считаные минуты до родов и затянул ее в тот момент, когда она, повинуясь требованию природы, устремилась навстречу белому свету.

Мама однажды предположила, что, возможно, я просто расценил попытку сестрички (мы называли ее так, и только так — сестричка) родиться раньше меня как бегство. Я понял — сестра хочет меня бросить, и решил задержать ее во что бы то ни стало. Я просто не понял ее намерений.

Но я не верю в рассудочность поступков рождающихся на свет младенцев и не ищу лирических мотивов у преступлений. У меня медицинское образование, и я трезво мыслящий человек. Но это не умаляет ужаса ситуации. Я погубил существо, ближе которого у меня не было и которое я обнимал крепко в тесноте материнского чрева (снимки до сих пор хранятся где-то у матери).

Своей вины я не отрицал. Появившись вскоре вслед за сестрой, я продемонстрировал докторам орудие убийства — пуповину, которую сжимал в кулаке, и еще долго меня не могли заставить разжать мои преступные красные пальцы. Я рассказываю это без трепета, а с одной лишь грустью, которая с годами стала совершенно расплывчатой. Это очень старая и неприлично заезженная история. Мать никогда не делала из нее тайны. Я узнал о своем преступлении очень рано, еще до того, как отправился в первый класс. «Вот и профессор сказал тогда — такое положение плода бывает один раз на миллион», — говорила мама при мне, малыше, каждому встречному и поперечному. Она пугала своей историей матерей моих одноклассников, участкового врача, дальних родственников, соседей по дому. Рассказав ее, она обычно устремляла взгляд куда-то за горизонт, а слушатели ахали, но не слишком громко — все-таки не страшилкой из новостей с ними поделились, а семейной трагедией, нужно соблюдать деликатность. На меня же наваливалась всегда от этих ее откровений тоска, бежать от которой было некуда, но я стеснялся просить маму, чтобы она прекратила. Что руководило ею, когда прилюдно (и с виду довольно спокойно) она обнажала перед малознакомыми людьми свою боль, я не знаю, но вероятно, ей просто нужно было время от времени кому-нибудь об этом рассказывать. Благодаря тому, что она сделала свое несчастье таким рядовым и заезженным, она не тронулась умом.

Я с самого начала твердо усвоил — мама ни в чем меня не обвиняет. Ситуацию она представила мне так: «Ты убил свою сестру, но не нарочно; мама на тебя не сердится». Я тоже не тронулся умом. Психиатр не констатировал у меня отклонений в психическом развитии на почве вины. В школе надо мной не смеялись, никто от меня не шарахался. Не исключено, что этим я тоже был обязан мамочкиным неустанным паблисити. Родительница, щебеча о нашей беде на каждом углу, своим постоянным стрекотаньем добилась того, что меня, хоть и знали широко как убийцу, но не презирали. Мои одноклассники были многократно обработаны, поэтому относились к такой моей особенности равнодушно. Все утратили интерес к этому преступлению еще задолго до того, как я перешел во второй класс. Дети смотрели на меня без страха и даже относились ко мне с долей боязливого уважения — «это мальчик, который задушил свою сестру».

Но если техническую, если уместно так выразиться, сторону вопроса я знал вдоль и поперек, я никогда не осмеливался и уже не осмелюсь спросить мать вот о чем. Что чувствовала она в тот момент, когда узнала, что из двух ее детей один — убийца? Разве не возникло, хотя бы на долю секунды, в ней ненависти ко мне? Каково ей было брать меня — двух с половиной килограммового душителя — на руки, прижимать к груди? Неужели ее не передергивало от отвращения и страха? Если верить свидетельствам очевидцев, с самой первой минуты рождения она носилась со мной как с писаной торбой, не каждая мать могла бы продемонстрировать такую горячую, звериную любовь к своему отпрыску. Возможно, та половинка любви, что предназначалась моей сестричке, автоматически перешла ко мне. Взрослея, я продолжал возвращаться мыслями к тому, что произошло в роддоме, но все реже и реже. Сестренка, мертвая девочка, являлась в моем воображении в разные годы по-разному — сначала в образе нежнейшего молочного поросенка, умерщвленного мясником, после — в виде пластикового голенького пупса.

Я очень рано почувствовал союзность наготы и смерти и боялся переодевать свои игрушки, чтобы не увидеть, каковы они в обнаженном виде.

Сейчас, когда в проеме ванной комнаты виднелась голая спина Зинаиды Андреевны — лоснящаяся, цвета постного карбонада, я думал о том, что старухе вскоре суждено будет стать второй моей жертвой. Сразу же хочу заявить — я не извращенец и тому, что я сижу на стуле возле приоткрытой двери в ванную и наблюдаю, как Зинаида Андреевна моется, есть веские основания. Дама она тучная, склонная к головокружениям, которые может спровоцировать что угодно — резкий поворот головы, падение атмосферного давления, горячий пар, как сейчас. По крайней мере, она так утверждает. Поэтому помывки являют для нее серьезную опасность, и она никогда не отваживается на них в одиночестве, требуя, чтобы при омовениях ей ассистировал кто-нибудь из нас — мама, я или Лера.

Она делает вид, что соглашается мыться прилюдно скрепя сердце, но мне кажется, Зинаида Андреевна наготы своей не стесняется. Оставив дверь ванной приоткрытой на деликатную треть, раз в неделю она плещется передо мной в воде по часу. При этом каждые пять минут она встревоженно справляется: «Сева, ты здесь? Сева!» — «Я здесь», — отвечаю я. «А что ты ко мне не заглядываешь? Мало ли что со мной случилось».

Я предполагаю у Зинаиды Андреевны зачатки старческой шизофрении, и этот ее эксгибиционизм, который она пытается скрыть, — еще одно подтверждение моей теории. Иная старушка скорее позволит себе умереть, чем показаться голой перед посторонним мужчиной, но у Зинаиды Андреевны уже размыта грань между дозволенным и недозволенным. Она не просто приглашает меня присутствовать при ее мытье, но и, кажется, получает от моего присутствия некоторое удовольствие. Ей нужно, чтобы я не только сидел рядом, но и по мере возможности наблюдал. Она ловко заставила меня практически целиком и полностью взять этот присмотр на себя, заявив нам, что если (не дай бог, конечно), она упадет в обморок во время мытья, хрупкой маме и не менее хрупкой Лере будет трудно ее поднять и дотащить до кровати. «Мне в ванной нужен мужчина», — безапелляционно заявила она, и я скрепя сердце с ней согласился. Но отстоял за собой право не тереть ей спину. В том, что касается моих банных обязанностей, мы пришли к компромиссу: вымывшись, она будет вставать в ванне в полный рост — ко мне спиной, — а я, подойдя сзади, наброшу на нее большую махровую простыню, ну, может, лишь чуток случайно коснусь шеи, когда буду протягивать концы простыни вперед.

Она заворачивалась в нее всегда с этакими деликатными (и омерзительными) покашливаниями, которые были призваны продемонстрировать мне, что она — изысканная гранд-дама и даже в «интересных обстоятельствах» выше всякой пошлости. Но меня ее экивоки ввести в заблуждение не могли — Зинаида Андреевна забавляется моим смущением. Показаться мне нагишом — одна из ее маленьких радостей, которую ей не может омрачить даже то, что мыться Зинаида Андреевна в общем-то не любит.

— Сева, ты здесь? — вопрос вывел меня из забытья. Последние полчаса я тупо смотрел в стену, борясь со сном, пока она, плескаясь, что-то заунывно напевала.

— Здесь, Зинаида Андреевна. У вас все в порядке?

— Полотенце приготовил?

— У меня.

— Хорошо, — ухватившись рукой за борт ванны, она стала медленно подтягиваться. Я отвернулся, но и так знаю, что бы я увидел: распаренный неохватный валик бока в радужных пузырьках мыльной пены, унылый продавленный колокол груди (только не смотреть, только не смотреть), и ядреную, удивительно крепкую для такой старухи задницу.

— Я встаю, — голосом королевы, подзывающей свою свиту, возвестила она. Я вытянулся у нее за спиной с полотенцем на изготовку и деликатно подал ей руку, но она поднялась сама, опираясь на край ванны.

«Да, старыми-то любоваться — радости мало», — приговаривала мама, когда я жаловался, как противна Зинаида Андреевна, и произносила это так смачно и плотоядно, что делала мне только хуже.

Она завернула волосы в тюрбан из полотенца, оставив на свободе мясистые крупные уши, из которых не вынула серьги, и отерла ладонью мокрое лицо. Потом она долго вылавливала свои волосы в воде, приговаривая — вот еще волосик, держи, а то в сток уйдет. Я еле оторвал ее от ванны, убедив, что выловить волосы можно и потом, а простыть ей сейчас — это запросто. Медленно-медленно мы дошли до спальни (по дороге она пару раз сказала «что-то голова кружится»), и я помог ей опуститься на кровать. Она натянула на плечи, прямо поверх махровой простыни, халат и склонила голову на подушку. Натягивая толстые носки ей на ноги, я в который раз поразился, какой хитрой сетью красных прожилок и прожилочек покрыты ее ступни.

— Может, ты бы хотел выпить чаю… — сказала она. Зинаида Андреевна часто начинает просьбу с предположения. Данную фразу следовало понимать не в том смысле, что она жаждет напоить меня чаем, а так, что она хочет выпить его сама. Почему бы сразу не попросить — все равно ведь отказа не будет, — было выше моего понимания.

— Сейчас поставлю воду.

Не успел я наполнить жестяной чайник (бог знает по какой причине она наотрез отказывалась пить воду, подогретую в электрическом), как из комнаты раздалось:

— Сева!

— Что, Зинаида Андреевна?

— Подойди, пожалуйста.

— Я вас хорошо слышу. Говорите.

— Нет, подойди, не хочу кричать.

Я припечатал чайник к плите более энергично, чем требовалось для того, чтобы утвердить его на конфорке, и прошел в комнату.

— У меня, — интимно, почти шепотом, произнесла Зинаида Андреевна, — в шкафчике, в правой створке, лежат карамельки. «Медовые».

Сказала так, как будто у нее там сокровища несметные припрятаны.

— Принести?

— Если можно.

«Конечно, можно, Зинаида Андреевна, старая ты карга. Ни в чем тебе не будет отказу, и ты это прекрасно знаешь, но выкобениваешься тут со своими карамельками. Попросить меня, пока я был на кухне, ты, конечно же, не могла. Тебе до зарезу надо было, чтобы я вприпрыжку бежал к тебе и почтительно стоял во фрунт перед твоей старой задницей». Вслух же я сказал:

— Конечно, можно.

— Обожди, — окликнула она меня задумчиво, когда я стал удаляться.

— Да?

— И вот что еще, — она поманила меня пальцем и дождалась, пока я не склонился над ней, — гулять так гулять. Доставай и прянички. Угощу тебя.

«Неслыханная щедрость, Зинаида Андреевна. Особенно если учесть, что прянички эти — мои, в том смысле, что куплены мною. Угостит она меня, смотрите-ка».

Я достал и карамельки и прянички, вытряхнул и те и другие на блюдце и, лишь когда собрался разливать чай, обнаружил, что забыл включить под чайником газ.

Чертыхнувшись, я чиркнул спичкой и принялся ждать, когда закипит вода. Я сам уже закипал. Щека стала немного подергиваться, со стороны это наверняка не было заметно, но я уже чувствовал. «Успокойся, наплюй, не обращай внимания, — приказал я себе, — или опять придется есть таблетки».

Голубой кафель над плитой весь усеян мелкими, даже на вид твердыми каплями жира и исчиркан подтеками. Как она исхитряется изгваздать кухню буквально за считаные часы? Не прошло и трех дней с тех пор, как мать намыла тут все и вся, и вот пожалуйста — пятна повсюду. Ведь старуха, кроме чая, кажется, ничего себе не готовит. Что она делает тут такого, что даже на стенах появляется грязь? Я заглянул в холодильник, тихо исследовал его внутренности и извлек оттуда осклизлый уже кусок колбасы и еще какую-то мерзость, завернутую в кусок туалетной бумаги (заплесневелый бутерброд с сыром). Стараясь не греметь, поднял крышку ведра и выбросил все это. Нам нечего было противопоставить желанию Зинаиды Андреевны ни в коем случае ничего не выкидывать. Борьба, которую мы вели с ее испорченными продуктами, была подпольной.

— Сева?

— Сейчас-сейчас, не закипел еще.

— Как не закипел?

— Ну вот так. Газ я не зажег.

— А, ну я подожду, ничего (театральный вздох, который слышно и на кухне).

Наконец, когда я, нагруженный чашками, карамельками и пряничками, явился пред очи Зинаиды Андреевны, меня ждал сюрприз — она пожелала пить чай на кухне. Угроза подхватить простуду не испугала ее, и мы начали переход на кухню. Я вернул туда прянички и карамельки, чашки, чайник, а потом помог дойти и самой Зинаиде Андреевне. Из кухни она сгоняла меня в комнату всего-то один раз — чтобы я поменял ей тапочки, эти-де слишком скользкие. Когда я вернулся, она стояла у плиты и рассматривала что-то, что держала в руке. Казалось, из глаз ее вот-вот прольются слезы.

— Сева!

— Что вы вскочили, Зинаида Андреевна?

— Сева! Разве я сделала тебе что-то плохое? Обидела тебя? Ты скажи.

В руке она держала тот самый бутерброд, дрянь в салфеточке, который я пять минут назад выбросил. Я поразился тому, как быстро она догадалась, что я затеваю какую-то подлость на кухне. Прямо звериное чутье. Нужно же было ей полезть в ведро именно сейчас.

— О боже, Зинаида Андреевна! Это испортилось. Испортилось, вы понимаете? Давно и бесповоротно.

— Я положила в холодильник хлебушек с сыром, чтобы доесть потом. Не успела отвернуться — а он уже в ведре.

— Он был несвежий.

— Нормальный он был, Сева! Нормальный!

— На нем была плесень. — Я понимал, что она жаждет битвы, но не хотел доставить ей такого удовольствия, поэтому старался говорить спокойно.

— Где? То крошечное пятнышко? Я бы поскоблила, эка невидаль. Обычный сыр.

— У вас постоянные, вы простите меня, конечно, проблемы с пищеварением. Если бы я его не выбросил, вы бы потом маялись животом всю ночь.

Она прикрыла глаза рукой, демонстрируя, что против такого хамства она бессильна и сдается. Тихо всхлипывая, прошептала:

— Ты меня доводишь специально. Ты нарочно это делаешь. У меня давление. Я целыми днями мучаюсь. Вы все только и ждете…

Уже понимая, что мирного исхода не будет, я позволил себе повысить голос:

— Спасать от отравления, по-вашему, значит — «доводить»?

«Брось с ней пререкаться, не позволяй старой ведьме выбить тебя из колеи. Она ведь только и ждет, чтобы ты вышел из себя, заорал. Крови твоей ей захотелось».

Теперь она смотрела сквозь меня и, пожевывая сморщенными губами, грустно улыбалась, как будто видела что-то такое, чего не вижу я. «Все я про тебя знаю, голубчик, да просто молчу», — говорил ее вид.

У меня зазвонил телефон. Я вышел в коридор.

— Ну как там Зинаида, сыночек? — преувеличенно жизнерадостно спросила мама. — Все у вас хорошо?

— А то сама не знаешь — как.

— А ты с ней подипломатичнее, похитрее. Так, мол, и так, скажи, Зинаидочка Андреевна, мы к вам со всей душой. Она и растает.

— Когда будет твоя очередь с ней сидеть, ты ей все это и скажешь. Если ты забыла, то сейчас как раз твоя очередь. Но кто-то опять решил прогулять дежурство.

— Сыночек, ну что делать. Не могла вырваться с работы. Там все опять кувырком. Люди требуют свои заказы, а те еще не готовы!

— Я смотрю, на работе у тебя все кувырком, только когда нужно побыть с Зинаидой.

— Я и так уже на части разрываюсь. Ради вас с Лерой стараюсь. Ты знаешь. Доктор говорит, я себя не берегу. У вас, говорит, глаза даже хуже видеть стали.

— Хорошо, потом об этом поговорим. Пока.

Но мама умела вставлять фразы в диалог, который собеседник хочет закончить, как подставляют ногу в закрывающуюся дверь.

— А вы все только берете, — голос ее стал угрожающе звонким, — я ведь если что-то и сделаю, где-то если и оступлюсь, то это все только ради вас. Тебя и Леры твоей. Живете на всем готовеньком. И ты! И она! А она вообще!..

Повторное упоминание Леры заставило меня насторожиться.

— А что это ты заладила «ради вас» да «ради вас»? Что там у вас случилось? Ты опять что-то натворила?

— Почему сразу — я?! Почему, если у нас что-то происходит, то я сразу крайняя? А что ж ты ни разу не спросил: «Лера что-то, что ли, натворила?» У меня глаза уже болят! А ты!..

Значит, я был прав, мать опять набедокурила. Чувствуя за собой вину, она неизменно занимала оборонную позицию — принималась кричать и через слово жаловаться на здоровье. Другой бы на моем месте давно уже сорвался с места и, проклиная себя за черствость, помчался к маме с извинениями и валидолом. Но не я. Я не черствый. Просто я хорошо знаю свою мать и прекрасно различаю оттенки в палитре ее настроения. Этот рвущийся нерв, эта ее горячность и бессвязная речь — симптомы, которые перепутать невозможно: мать пытается обелить себя в моих глазах. Наверняка она опять поругалась с Лерой на работе.

— Ничего я вам больше делать не буду! — проорала она напоследок и бросила трубку, поставив тем самым жирный росчерк под моим умозаключением — рыльце у нее, мягко говоря, в пушку.

Когда я вернулся, Зинаида Андреевна постаралась незаметно засунуть что-то в выдвижной ящик стола. Нужно будет заглянуть туда потом.

— Ну что, — бодро начал я, — может быть, переместимся в комнату?

Глаза ее забегали по сторонам, она явно не все еще припрятала и думала, как ей половчее провернуть махинацию с очередным объедком. Полоумная белка. Зинаида Андреевна смертельно боялась выбросить хоть что-нибудь из дому, будь то предмет гардероба, интерьера или кусок пищи. Если кто-то посягал на ее трухлявую собственность, она устраивала истерику, как будто хотели оттяпать часть ее самой. Шкафы ее ломились от старья различной степени древности. Первый, почетный дивизион, выставленный на стеклянных полках сервантов, составляли траченные временем статуэточки: кошечки, собачки, Чайковский, Венера Милосская, сестрица Алёнушка, плачущая над козлом-братом, тонкошеяя Нефертити и прочий стеклянный сброд, а также салфеточки, вязаные крючком, шкатулки с огрызками бижутерии, зеркал и расчесок, вазы, где дремали уже много лет оголенные ниточные катушки, половинки ножниц и калеки-линейки, разломанные по экватору. В выдвижных ящиках обитало барахло поплоше — стаканчики, полные разнокалиберных пуговиц и булавок, треснувшие чашки, беззубые вилки, салфетки с пятнами. И наконец, на нижних ярусах шкафов обосновался и вовсе плебс — лоскутки тканей шириной с палец, обрывки поролона, ампутированные с мебели, которой давно уже не было в живых, пыльные стопки газет, перетянутые вросшей в них бечевой.

«У нее нет ни одной целой вещи, — констатировала мама, впервые побывав в квартире у Зинаиды Андреевны, — это ж сколько денег нам придется в нее вбухивать».

Все, что мы «вбухивали» в Зинаиду Андреевну, составляло ужасающий мезальянс с уже имевшимся скарбом; новые блестящие вещицы не в силах были даже разбавить ветошь, не говоря уже о том, чтобы вытеснить ее из дому. С вещами у Зинаиды была телепатическая связь, каким-то образом она чувствовала, что беда нависла именно над этой чашкой без ручки, и стоило мне приговорить калечную к выносу на помойку, как чашку немедленно перепрятывали. Именно ту, на которую я хотел покуситься! Способности на грани экстрасенсорных. Со временем мы махнули на старуху рукой и стали приобретать для нее только предметы первой необходимости.

Зинаида Андреевна молчала уже пять минут как. Ах да, она же на меня дуется. Благословен будь этот бутерброд, который я засунул в ведро, благодаря ему в квартире хоть на несколько минут воцарилась тишина. Я критически оглядел кухню. Стену за мойкой пусть в другой раз оттирает мать, раз сегодня не пришла. Я лишь для вида проведу пару раз тряпкой. Стол, так и быть, протру. Еще нужно полить цветы. Пересчитать лекарства (желудочные припрятать, а то слишком уж налегает). Постараться унести из дому стопку телепрограммок за позапрошлый год, что пылится в прихожей. И, самое неприятное, — протереть унитаз, который уже опоясывали недвусмысленные желтые подтеки.

Зинаида Андреевна сидела с печальным кислым лицом, опершись головой на руку, — грузное изваяние скорби. Она вздыхала довольно долго, пока не поняла, что я реагировать не собираюсь. Тогда она заговорила сама:

— Сева, почему ты так себя ведешь?

— Как я себя веду, Зинаида Андреевна?

— Неблагодарно, Сева, вот как.

«Ах вот ты о чем, старая. А я-то уж думал, что хоть сегодня ты оставишь меня в покое со своей благодарностью и не попросишь поклониться в ножки».

— Ну что вы, зачем же так.

— Я столько для вас сделала. Но благодарности не получила. Простой человеческой отзывчивости.

— Вы ко мне несправедливы, мне кажется.

— Творите, что хотите, с моими вещами. Выбрасываете. Как будто меня уже нет, и можно делать здесь что угодно. Со мной вообще не считаетесь. Ты, значит, Зинаида Андреевна, свое дело сделала. Ты нам больше не нужна. Мы тебя теперь в гроб загоним.

— Что-то вас совсем не туда занесло, Зинаида Андреевна. Никто вам смерти не желает. Все, что вам требуется, все, о чем попросите, у вас есть. А то, что старье ваше выбрасывают, — так мы о вашем здоровье заботимся. Чтобы вам же лучше было.

— Не надо мешать мне жить.

— Никто вам жить не мешает. Вам условия создают. Вот зачем вам, скажите, ручка от штопора, — я продемонстрировал ей предмет разговора, — если самого штопора давно уже нет? Что вы с ней делать собираетесь? Пробка от разбитого графина зачем? Перчатка дырявая резиновая? Обгоревшие спички? Рука от куклы?

— Положи на место. Неблагодарные вы люди.

Она замолчала, скребя пальцем клеенку на столе. Единственный свой козырь она уже разыграла. Однако, по мере того, как работа моя подходила к концу, настроение у Зинаиды Андреевны менялось, и фокус тут был вот в чем — сообразив, что со мной, хоть и неблагодарным, ей будет куда как веселее, чем без меня, она решила сменить гнев на милость.

— Давай-ка попьем еще чайку, — предложила она, стрельнув глазами в сторону часов.

— Вы бы сильно не увлекались, а то вам же потом бегать придется.

— Не могу понять, что это со мной. То ли озноб, то ли давление подскочило и сосуды шалят. Доведете меня, а мне потом отдувайся, болей. Померь-ка мне давление.

— Сто сорок на сто. Для вас вполне нормально, — констатировал я через две минуты, убирая аппарат в коробку.

— Значит, что-то другое, не сосуды. Дай-ка аптечку.

Выпив (исключительно с воспитательными целями, пусть мне будет стыдно) какой-то безобидный шипучий аспирин и сунув под язык таблетку валидола, она запросилась на тахту, чтобы болеть более убедительно. Я сидел над ней и, разглядывая ее скорбный профиль (прикидываешься, чертовка, что тебе плохо, знаю я, как ты себя ведешь, когда действительно припечет), ждал, когда Зинаида Андреевна наконец прекратит придуриваться. Время шло, откладывать и дальше мой уход было нельзя. Наконец, она была вынуждена признать, что я, видимо, действительно должен идти. Перед уходом я обошел обе комнаты, чтобы убедиться, что с квартирой все в порядке. Проверил почву в цветах, поправил коврики, прикрыл створки шкафов.

В гостиной у серванта в стеклянной рамке висела карточка юного парня, неистовую золотистость волос которого не могла утаить даже сильно выцветшая фотография. Саша.

Трогать фотографию мне запрещалось, Зинаида говорила: «Со своего племянника я протру пыль сама». Этот Саша эмигрировал в Канаду двадцать лет назад. Так нам сказала старуха. Мы не могли составить сколько-нибудь приличный портрет Саши из тех недомолвок и туманностей, что окружали его личность. Все, что мы знали о нем, — он единственный из здравствующих родственников бабушки. Мама не выведала о нем ничего. «Мои близкие — не ваша печаль», — гордо заявила Зинаида, когда ее спросили, где именно живет Саша, сколько ему сейчас лет и не собирается ли он вернуться в Петербург.

«Как же — не наша? — Там, где я выразился бы более фигурально, мать перла напролом. — Нам конкуренты, вы уж пардон и извините, не нужны!»

«Он вам не конкурент, — сказала Зинаида, — и документы это подтверждают. А больше вам знать и не следует».

Впрочем, называть Сашу «близким Зинаиды» я не торопился бы. Если учесть, что мы проводили с ней много времени, мы просто обязаны были застать хоть один из Сашиных звонков. Но их не было. Не было ни открыток, ни писем, никаких вообще свидетельств Сашиного присутствия в жизни Зинаиды, кроме этой фотографии. Но Зинаида упорно стояла на своем — Саша жив, и он пишет ей. И звонит. Просто всегда в то время, когда нас нет рядом. Я сказал матери: «Оставь ты ее в покое. Пусть тешится тем, что у нее есть племянник. Заскоки бывают разные. Ну, хочется ей показать, что она не одинока».

Зинаида Андреевна сделала последнюю попытку меня задержать — ей-де показалось, что под тахтой скребется мышь, но я проигнорировал ее слова и даже не заглянул под тахту. Я был обыскан на выходе, и у меня изъяли пачку телепрограммок, которую я надеялся вынести из квартиры контрабандой. Последовала небольшая битва, меня заставили положить газеты туда, откуда я их взял, и извиниться.

— Неблагодарные люди, — буркнула она, захлопывая дверь.

Щека опять задергалась, но, слава богу, быстро перестала. Я чувствовал ярость, усталость и отчаяние одновременно, когда бежал на встречу к Лере, и знал, что опаздываю на час. Мы договорились встретиться у метро и вместе пойти домой. Она стояла у тополя, на пересечении взглядов нескольких кавказцев, что перекрикивались, высунувшись по пояс из своих будок с шавермой и беляшами; ее светлый плащ трепало усилившимся к вечеру ветром. Ветер и мужские взоры она не замечала, взгляд у нее был печальный и смиренный, казалось, она может простоять так еще долго. Я подбежал, обнял ее. С укоризненным вздохом она отдала мне сумку и принялась завязывать шнурки на ботинках, чтобы скрыть от меня расстроенное лицо. Наконец, вполне овладев собой, почти весело спросила:

— Что опаздываешь?

— Что-что… Будто сама не знаешь.

— Устал? — ее голос смягчился.

— Сегодня еще ничего. Всего на час задержала.

— У тебя лицо только что дернулось. Напсиховался?

— Не особенно, — соврал я.

Она потрепала меня по рукаву, ободряя и давая понять, что на сегодня все закончилось. Взявшись за руки, мы быстро пошли в сторону остановки. Время от времени мы оказывались захваченными пыльными буранчиками — ветер, усиливавшийся с каждой минутой, взметал целые столбы мусора и песка, приводил в смятение ворохи листьев, которые дворники сгребли аккуратными кучами вдоль тротуара. Лера хваталась за волосы, как будто могла защитить их от напасти.

— Что у вас там случилось? — спросил я, когда мы вырвались из очередного грязного смерча.

— Опять расстройство. Алла сегодня возьми да пересчитай квитанции — семь штук не хватает.

— Это плохо? — уточнил я. Я никогда не смогу постигнуть бумажной суеты, которую Алла, начальница мамы и Леры, развела в своем ателье. Какие-то бланки, ведомости, тетради, журналы.

— Да уж нехорошо. Значит, семь заказов сделано «налево». Алла не получила за них деньги и бесится.

— Я правильно догадываюсь, кто это сделал?

— Правильно.

Значит, мать нервничала не просто так. О маминых финансовых интрижках я давно уже узнавал с чувством обреченности и почти смирения, они случались регулярно. Плохо то, что переживает из-за них и набивает себе шишки в основном Лера, которая трудится в ателье приемщицей. Но вечно что-то мешает Лере уволиться с беспокойной должности — то сотрудников мало и ей жалко бросить Аллу в тяжелые времена, то она боится, что не найдет себе приличной работы, то принимает за чистую монету уверения матери в том, что та исправилась и больше не жульничает. На самом деле Леру страшат перемены. На мои замечания о том, что до тех пор, пока она будет сидеть в болоте под названием «ателье», она вообще не найдет ничего подходящего, она жалобно отговаривается: «Но у меня даже нет регистрации в Петербурге». Но, видимо, некоторые женщины таковы, что не так уж легко подбить их даже на самые пустячные поступки.

Мать же, по всей видимости, считает, что ее никогда не уволят за то, что она приворовывает — она высококлассная швея, и Алла это признает. Каждый раз, когда над ней нависает опасность быть разоблаченной, мама начинает кричать, что ей все остобрыдло, а потом сказывается больной и уходит с работы на денек-другой, пока скандальчик не поутихнет.

— Лерок, не обижайся, но вы меня достали обе. Ты маму не изменишь. Найди все-таки другую работу. Это не единственное ателье в городе, и вообще, всегда найдется чем заняться.

— Просто если бы все работали честно… — начала Лера, но, махнув рукой, остановилась и замолчала. Потом вынула кленовый лист, что запутался у нее в волосах, и, не выпуская его из рук, пошла дальше.

Вдруг, взглянув мне в лицо, она испуганно сказала:

— Милый, у тебя щека опять дернулась! Успокойся, не бери в голову!

Преградив мне дорогу, она схватила меня за плечи и быстро-быстро расцеловала. Потом повисла на моей руке, обещая, что больше не будет меня расстраивать, и бормоча что-то утешительное. Я же корил себя за свою вспышку. Мне было ее жаль. Бедная девочка. На работе бедлам, дома не лучше. И перспективы наши ой как туманны. А я, вместо того чтобы поддержать ее, лишь наорал. Дурацкий день.

Матери дома не было. Или она одумалась и решила вернуться в ателье, или отсиживалась у подружки, ожидая, пока Лера успокоится. Расчет был верный, она знала, что Лера сразу же побежит ко мне с этой проблемой и мы сначала раскипятимся, а после, поговорив по душам, успокоимся и махнем на нее рукой. Обычно так оно и бывало.

Глава 2

Утро я встречал в одиночестве на кухне. Шесть часов, холодно, неуютно, темно. Едва занимающийся бледный свет не оставлял сомнений — румянец у этой зари не появится. На березе за окном, доведенные до истерики сыростью и холодом, надсадно каркали две вороны. На минуту затих ветер, и стало слышно — накрапывает дождь, такой мелкий, что не разглядишь, даже прижав нос к стеклу. Утро в день стройки — у него свое настроение. Зевая, наскоро пьешь скверно пахнущий растворимый кофе (нет времени на заварной). Обманчивая ясность в голове из-за того, что не выспался. Из-за этого же, наверное, острее чувствуются звуки и запахи. Мама и Лера спят. Радио играет так тихо, что не слышно, что в нем говорят, зачем включил, сам не знаешь. Надо всем этим тотальная, как макрокосм, мысль — не опоздать бы на автобус.

Мало кто работает на двух работах, которые отличаются друг от друга так же сильно, как мои. Три дня в неделю я фармацевт, и еще два — чернорабочий на стройке. Причем то, что я называю заработком, приносит мне стройка, а работа в аптеке — лишь попытка оправдать хотя бы в маминых глазах медицинское образование. Последняя ниточка, связывающая меня с миром медицины.

Половина седьмого. Я стал одеваться и, разыскивая ботинки, ударился ногой о мамину старую швейную машинку, которая, надеясь, что ее, наконец, свезут в ремонт, обосновалась поближе к выходу. Ухватился рукой за вешалку для одежды на колесиках, которую мама притащила из своего ателье; она покатилась, врезалась в мамину дверь, потом отъехала было, да вернулась и стукнулась еще раз. На шум вышла мама — лицо бледно-розовое, блестит от каких-то ночных снадобий. Волосы, тонкие и всклокоченные, стоят дыбом. Там, где днем появятся брови, пока лишь лоснящиеся бесцветные припухлости. Ночная рубашка, присборенная у горловины, ей велика и сидит на ней, как колокол.

— Сыночек, ты покушал? У меня рыбка красная в холодильнике…

Знает, что Лера нажаловалась, и теперь старается быть со мной поприветливее. Игнорируя то, как трогательно она переступала босыми ногами по холодному полу, в воспитательных целях я решил проявить суровость.

— Не хочу.

— Ботинки теплые надень, наверное.

— Да еще вроде не зима. — Я потянулся за курткой.

— Лерочка сильно вчера переживала? Она неправильно поняла насчет этих квитанций. Наверное, они просто затерялись где-то.

— Ирена Викторовна, вы допрыгаетесь.

— Я же для вас стараюсь! Чтобы лишняя копейка! Глаза порчу за машинкой!

Поняв, что опаздываю, я заметался по квартире, пытаясь все-таки отыскать ботинок.

— Вам то купила, это купила, — следовала она за мной, находясь все время где-то в полушаге от меня.

— И прибралась бы ты, что ли. — Я оглядел ее комнату, куда решил все-таки заглянуть в поисках ботинка, который исчез бесследно. — Кругом мусор, смотреть страшно.

— Это не мусор, сыночка, это обрезки. Ну как пригодятся? Я же шью. — Она схватила какие-то лоскутки и принялась демонстрировать мне их зачем-то.

— Свила себе гнездо из этих обрезков. У меня на стройке и то чище. Пошила — и можно прибраться.

Ботинок нашелся в коридоре, лежал практически на виду.

— Ну не сердись, сыночек. — Она смотрела на меня умильно, как нашкодившая девочка. Вечно она так — проштрафится, а потом начинает сюсюкать.

— Отстань, ма. Уволят тебя, будешь знать. Хватит с меня и так уголовников.

— Меня — уволят? Ты знаешь, сколько я за день отшить успеваю? Если и присвою когда лишнюю копейку…

— Да ну тебя.

На лестничной клетке было слышно, как она продолжает жаловаться. Потом в двери ее комнаты повернулся ключ — она всегда запирала свою комнату, демонстрировала нам что-то. Леру это обижало. До метро я добежал в рекордно быстрые сроки и готов был растерзать водителя электрички, который подал свой состав с опозданием на восемь минут. Мне нужно было доехать от «Академической» аж до «Купчино». Но на автобус я успел. Шофер Костя — весельчак в лихо заломленной на затылок кепочке, у которого мешки под глазами по утрам иногда бывали просто устрашающих размеров (почки, каждый раз автоматически отмечал я про себя) — зевал, высунувшись в окно маршрутки, и критически оглядывал окрестности.

— Не беги, народ еще не весь собрался! — крикнул он, когда увидел меня, несущегося от метро со свертком под мышкой.

Я пошел медленнее, и оттого, что успел, настроение у меня улучшилось. В автобусе я пожал руки немногим уже собравшимся и уселся на свое любимое место в правом ряду. На работу мы должны были отъезжать в семь тридцать ровно, но Костя жалел опоздавших и отчаливал обычно в семь сорок. Мысли мои вернулись к вчерашнему скандалу.

Мать моя, как сравнительно недавно выяснилось, была авантюристкой от Бога. Просто до работы в ателье у нее не было подходящей возможности проявить свои таланты. Мама всегда хорошо портняжничала и, когда отец перестал давать ей деньги, стала этим зарабатывать: принялась шить на заказ какие-то юбки, пиджаки, сорочки. Уже через три месяца она купила себе новую промышленную «Бернину». Возле машинки копились грудами обрезки тканей, серпантины ниток, — заказы поступали исправно. И вот пришел день, когда мама «вылезла из берлоги» — устроилась в ателье.

О том, что она имеет на своей работе, скажем так, дополнительный доход, выяснилось лишь, когда в ателье появилась Лера. Мать устроила ее туда приемщицей.

Первый конфликт между моими дамами произошел, когда мама, подмигнув заговорщически Лере в отсутствие Аллы, попросила ту не выписывать клиенту, который принес куртку со сломанной молнией, квитанцию. Деньги, которые в результате никак не были учтены, она спокойно положила себе в кошелек, назвав их «стабилизационным фондом нашей семьи». Лера не проявила твердость и постеснялась сказать, что ей это не нравится, спустила ситуацию на тормозах. А случаи воровства, между тем, стали повторяться, причем чем дальше, тем смелее и изобретательнее становились мамины махинации. Поняв, что можно не только уговаривать клиентов обойтись без квитанции, мама стала изыскивать варианты. На той половинке бланка, что предназначалась для Аллы, ставилась одна сумма, на половинке клиента — другая, более солидная. Разница шла в наш «стабилизационный фонд», а попросту — в мамин карман. Вкус к легким заработкам появился у нее очень быстро. Все чаще она поговаривала, что «еще чуть-чуть» — и можно будет приступать к ремонту у Зинаиды («хотя бы ванную для начала сделаем»).

Чтобы замести следы, мама применяла проверенный способ — учиняла путаницу и хаос в работе, в котором тонули ее финансовые грехи и грешки. Если ситуация подходила к критической отметке, то близкая к уличению мама уводила обвинителей от цели, учиняя шум — жаловалась на жизнь, на условия работы, на работу коллег по цеху, на подорванное здоровье. Ее оставляли в покое, тем более что прямых улик против нее не было. Постоянная опасность быть изобличенной и в самом деле отразилась на ее здоровье. Щитовидка, которая у нее и так всегда барахлила, взбунтовалась и превратила мать в вечно нервничающее существо. Лечилась же она абы как, спустя рукава, чуть полегчает, сразу переставала пить лекарства.

В Токсово мы крушили оборудование старого механического завода — кирпичного здания с абсолютно крепкими еще стенами, но трухлявого в плане внутренностей. В его помещении планировали построить какой-то новомодный пивной цех. В этом деле — ломать все и вся — была даже своя прелесть. Представляющие интерес куски арматуры, части конструкций складывались в кучу здесь же, чтобы впоследствии пойти в дело, остальная металлическая труха вывозилась в тачках во двор. Отходов было огромное количество, поэтому в день я делал до ста ходок со своей тачкой к грузовикам и уставал, конечно, неслабо.

Если бы десять лет назад маме сказали, что я буду поднимать по сто килограммов зараз, да еще и взбираться с таким грузом по лестнице, она бы, недолго думая, набросилась на этого человека, отхлестала его по щекам и расцарапала ему в кровь лицо. Я был крайне болезненным ребенком. На общей фотографии, сделанной в пятом классе, хорошо видно, что мое лицо слегка скособочено влево, а сам я значительно ниже самого невысокого из своих одноклассников. Моя болезнь (точнее, многие и многие болезни) сопровождали меня с шести лет до самого выпускного вечера. Сделанная в недобрый час прививка от полиомиелита превратила меня из розовощекого упитанного мальчика с ямочками на щеках в больное существо с нервным тиком и подволакивающейся ногой. Мама рассказывала мне потом, что после укола я едва не умер — пришел домой с виду нормальный, сел на диван, а когда меня пришли звать пить чай, уже полулежал на подушках, запрокинув голову, и задыхался из-за того, что мой язык завалился в горло. Вызвали скорую. Тогда мама еще не знала, что эта волокита с врачами растянется на годы.

Я нес свою неожиданно приобретенную болезнь очень долго. Я был изнурен лекарствами и процедурами. Меня накачивали самыми разными препаратами, не было дня, когда я съедал бы менее горсти таблеток. Многие годы в мою честь собирали врачебные консилиумы. Занятия живописью в кружке, где я подавал надежды, пришлось бросить — дрожали руки, да и не до кисточек было мне — меня водили по врачам. Я не знал, что такое физкультура, от нее я был освобожден навеки одним росчерком пера районного терапевта, и заняться ею когда-нибудь и не помышлял. Я воспринимал то, что другие дети играют в пионербол и прыгают через «козла», без зависти — трудно завидовать тому, что сам еще не познал. Сам я упражнялся в поедании лекарств. Но, несмотря на советы врачей, мама отстояла мое право ходить в школу для нормальных детей, за что я всегда буду ей благодарен.

«Это ее Бог детьми наказывает», — сказала, посмотрев, как мама запихивает в меня послеобеденные таблетки, бабушка моей одноклассницы. Произнесено это было тихо, но мать услышала. Я до сих пор помню взгляд, который мать бросила на бабку, — пристальный, загадочный. На улице я собрался было спросить маму, что имела эта бабушка в виду, но мама сказала «подожди-ка», быстрым шагом настигла старуху с внучкой, которые не успели уйти далеко, и с тихим шипением вцепилась бабке в волосы. Та взвыла в полный голос и, изогнувшись от боли, постаралась освободить из маминых рук свой жидкий пучок, прикрытый газовой косынкой, да не тут-то было. Мама крутила ее голову, как разминочный шар, приговаривая: «Поговори у меня, ведьма, поговори!» Я стоял ни жив ни мертв и слушал, как голосит старуха и как пыхтит моя мать. Рядом с ними рыдала девочка, которую я уже даже не помню, как звали. Потрепав старуху изрядно, мать оправила плащ и зашагала ко мне. «Больная! Припадочная! В милицию тебя!» — срывающимся голосом кричала старуха ей вслед. Я спросил, зачем мама побила бабушку, но она лишь рявкнула: «Закрой лучше рот», и я замолчал.

Мама сражалась за меня с неистовостью женщины, раненной болезнью своего ребенка. И она справилась с этой напастью. Спустя годы я понял, что моя болезнь в каком-то смысле была нужна маме. В лице моей хвори она сокрушала все свои несчастья. Для того чтобы чувствовать себя живой, ей необходимо было преодолевать в жизни препятствия, и чем серьезнее они были, тем больше у нее появлялось сил. Все ее и мнимые и настоящие хвори (а она очень любила ими кичиться) мгновенно были забыты, стоило лишь мне заболеть. Мобилизовав все силы своего организма, она приучила его существовать в ритме боя, схватки. Всю себя она бросила на алтарь моего выздоровления. Казалось, отними у мамы мою болезнь — и она заболеет сама.

Нога, усилиями мамы и докторов, пришла в норму уже годам к десяти, а к пятнадцати почти перестала дергаться щека. Вы не узнали бы болезненного малыша из пятого «А» на моем выпускном снимке. Я вырос — даже не вырос, а скакнул в высоту — и набрал вес, достаточный для того, чтобы можно было считать меня сравнительно крупным мальчиком. Помню, что я все никак не мог приноровиться к росту своего тела в последнем классе. Я рос быстрее, чем мог себе вообразить. Меня это радовало, но вместе с тем смущало, обескураживало. Я стал здоров, но еще какое-то время не мог перестать думать о себе, как о больном. Слишком уж я привык быть ущербным. Мне казалось, что особенно быстро у меня выросли кисти рук и ступни, которые еще долго казались мне как будто взятыми от другой, более крупной человеческой особи. Я вымахал на пятнадцать сантиметров за год. Это был безоговорочный мамин успех. Лицо выровнялось совершенно (тьфу-тьфу, прибавляет мама до сих пор, когда говорит об этом). Даже волосы как будто окрепли, завились, потемнели — их питали свежие соки тела. Сейчас опорно-двигательный аппарат работает у меня исправно, и поражение центральной нервной системы дает о себе знать лишь редким и кратковременным тиком, который, я знаю, пугает мать и Леру, и потому стараюсь его от них скрывать. Но физически я крепок, и на своей работе поднимаю тяжести.

Работу на стройке сосватал мне сосед по парте и не слишком близкий мне друг в школьные годы, Толик, и я стараюсь его не подводить.

Я наделал немало ошибок, в свое время примеряя на одноклассников то одну профессию, то другую. Кажется, после школы все сразу поспешили построить свою жизнь вразрез с моими чаяниями на их счет. Упорный и благородный отличник, гордость школы, безвозвратно занимал деньги и презрел любую работу. Плюгавый хорошист, которому примкнуть к двоечникам-хулиганам не хватало духу, а получать пятерки недоставало ума, уже дослужился до кого-то в поднебесной организации. Девчонка, что с пеленок намекала всей своей наружностью на раннее замужество, достигала успехов в бизнесе в гордом одиночестве. Увы, глядя на лица своих школьных друзей, я, как оказалось, почти никогда не различал дыхания Судьбы. То, что я принимал за деловитость, оказалось несостоятельной активностью и полным пшиком, веселость и легкость нрава достигли со временем таких масштабов, что их обладателя сейчас лечили от пагубных пристрастий, а туполобая медлительность, напротив, уже несла некоторых балбесов к высотам карьеры, так улитка, бывает, ни с того ни с сего начнет карабкаться на столб.

Одним из немногих одноклассников, что жил в соответствии с моими ожиданиями, был Толик. Глядя в его глаза практически без ресниц, на огромные лепехи веснушек, слыша его далеко не серебристый смех, несложно было вообразить Толика лет через десять на какой-нибудь стройке, где он будет разгуливать, облаченный в каску и материться на чем свет стоит. Но и Толик пошел дальше моих упований и не остался разнорабочим, а сделал карьеру — стал прорабом и собрал команду из таких же, как он, обалдуев. И начал исправно получать заказы — там требовалось что-то снести, здесь, наоборот, построить. Теперь он мог обеспечить работой еще сотню таких, как я, кому требовалось, не хватая звезд с неба, экстренно заработать на кусок хлеба.

Согласившись на предложение Толика скрепя сердце, от безысходности, я очень скоро с удивлением обнаружил, что мне, оказывается, даже приятно быть рабочим и грузчиком и ездить на все эти погромы. В защитной одежде, я, действительно, чувствовал себя как будто защищенным. Я вдруг оценил, как это приятно — делать что-то не думая. Не концентрируясь на конечном результате, выполнять простые механические действия. То, что я, измазанный и потный, копошусь среди таких же тружеников, дарило чувство покоя — я незаметен, безымянен, среднестатистичен. Я винтик, вращающийся по чужому велению и удовлетворенный своей скромной ролью. Не скрою, поначалу эта моя приязнь к новой работе меня несколько смущала. Я, человек, не лишенный амбиций в медицине, вдруг стал ощущать умиротворение, граничащее с удовольствием, на стройке — в этом было что-то постыдное. Но со временем любовь к новой работе будто отвердела, стала прочнее. Я перестал бояться, что кто-то из моих бывших одноклассников увидит меня, запачканного, с куском ржавой трубы в руках. А денег эта работа приносила если не в достатке, то, как минимум, на неунизительное существование.

К десяти вечера я с напарником загрузил металлоломом два грузовика под завязку, и, получив свои кровные, вернулся домой за полночь. Дверь в материну комнату была закрыта. Лера спала, а телевизор продолжал работать с выключенным звуком. На кухне меня ждали две кастрюльки — на маминой конфорке плов из баранины, на Лериной какая-то каша, тоже на основе риса — и две записки. Лерина: «Покушай каши». Мамина: «Очень вкусный плов». Кулинарная схватка, учиненная ради меня. Я попробовал из обеих кастрюлек (в маминой все было более благополучно, она зарабатывала больше нас с Лерой и жила сытнее), но есть стал из Лериной, чтобы не дать матери повода сказать Лере, что мы питаемся за ее счет. Не спорю, лучше бы я съел мамин плов. Лера, в общем-то, готовила неплохо и относилась к этому делу очень ответственно, но за годы болезни, когда мне нужно было есть то «протертое», то «вареное», то «на пару», я свыкся с маминой стряпней, и после того, как покинул дом, еще долго не мог привыкнуть к другой, не маминой пище. Мамина кухня, если можно так выразиться, была заточена под меня, а я под мамину кухню. Сейчас я сжевал кашу, хоть мысли мои были заняты пловом, и запил ее чаем, который, слава богу, у нас был общий.

День, проведенный на стройке, выматывает совершенно, не оставляя сил для каких-либо дел, и даже для раздумий. Я поплелся в комнату, и, бухнувшись на кровать возле Леры, самую малость прибавил звук в телевизоре. Но и этого хватило, чтобы она проснулась. «Я тебя разбудил? Извини», — сказал я и выключил телевизор. «Нет, смотри, если хочешь, мне не мешает». Я понял, что не хочу ничего смотреть, а в телевизор уставился по привычке, о чем и сообщил Лере. «Тогда ложись спать», — зевнула она. Но я, поцеловав Леру в щеку, сказал, что мне еще нужно подготовиться документально к завтрашней работе в аптеке, и, сев за стол, при свете дурацкой маминой лампы — кукла в пышном кринолине, подъюбники которой таили в себе стоваттную лампочку, излучавшую мирный розовый свет, — сделал короткую запись в дневник.

Дневник меня приучил вести мой психиатр, в паре с которым мама боролась с последствиями моей прививки. Вовсе не мой литературный талант интересовал доктора. Расчет у него был другой — он планировал, просматривая мои признания, изучать изменения, происходящие с моим мозгом. Сравнивая записи меня восьмилетнего и меня девятилетнего, он думал выяснить, насколько гармонично формируется мое мышление, не произошли ли ухудшения в памяти, не заторможена ли какая-то часть сознания, нет ли еще каких патологий в развитии. Каждый вечер перед сном, снабженный мамой таблеткой и стаканом молока, я садился писать.

Сначала я повествовал в основном о вещах, имевших мало отношения к моей личности (которая и была предметом изучения), все больше налегая на рассказы о том, каких врачей я посетил и что видел на улице. Но уже через полгода работы к записям «сходили к остеопату, на ужин была курица» стали добавляться «показал язык физруку, когда он сказал мне, что я сачок, а я и не знаю, что такое сачок» и «почему-то покраснел, когда Петрова увидела, как я массирую колено». Индивидуальность моя мало-помалу проступала за бытовыми рутинными делами, и все чаще, на радость психиатру, я писал в дневник не о том, что я делаю, а о том, что я чувствую. Постепенно я избавился от чувства неловкости оттого, что обнажаю душу перед доктором, подобно тому, как перестаешь стыдиться перед ним своей телесной наготы. Я стал излагать свои мысли довольно связно и совершенно не стеснялся демонстрировать ему записи. Ведение дневника, помимо какой-никакой дисциплины, выработало во мне привычку записывать на бумагу все подряд. Я стал лучше справляться с сочинениями. В школе я про этот дневник никому не рассказывал, потому что, по моему разумению, он наравне с таблетками и массажами подчеркивал то, что я отличаюсь не в лучшую сторону от своих одноклассников. Психиатр больше не читает мои мемуары, но привычка вести дневник осталась. Только теперь я пишу на планшете. Не каждый, конечно, день, но довольно часто. Мне нравится, что моя биография, распиханная по файлам, всегда к моим услугам.

Сегодня я написал перед тем, как завалился спать:

Подсчитали с матерью сумму, которую потратили на Зинаиду за год. Квартплата, лекарства, кое-какая одежда. Продукты. Минимальный ремонт.

Хоть и солидная для нас цифра, но не катастрофическая. При таких темпах мы останемся в минусе лишь через семь лет. Но семь лет для нас — недосягаемая величина. Для меня, по крайней мере, точно. Я сойду с ума раньше. Чувства сейчас: только безысходность и страх. Еще усталость. Дергалась вчера щека, надо бы поесть таблетки.

Глава 3

Утро в день аптеки всегда другое, чем в день стройки. На работу нужно к десяти, поэтому в квартире перед выходом вовсю уже кипит жизнь. Мать, если ей не нужно в этот день в ателье, кашеварит, подвязав халат одним из шнурков, что валяются в изобилии вокруг ее машинки. Волосы лохматые (она приводит их в порядок, только если выходит из дому), лицо, еще не намазанное, выглядит молодо. Она исхитряется так краситься, что с макияжем выглядит хуже, чем без. Лера с подвернутыми в пучке на три раза волосами, ассистирует ей — режет лук или взбивает яйца для омлета. В моем присутствии они не решаются готовить порознь, и потому на завтрак в день аптеки я получаю плод их совместных усилий — горячие бутерброды или какую-нибудь сложносоставную яичницу. Радио работает на полную громкость, голос диктора сливается вместе с музыкой из телевизора, что урчит в маминой комнате, в докучливую какофонию. Я прошу маму выключить или радио или телевизор, а лучше и то и другое — она в ответ всегда удивляется. Поражают меня люди, которым шум не мешает. Я одеваюсь более аккуратно, чем на стройку, но не намного — все равно сверху придется накинуть халат.

Аптека встречает режущим глаз электрическим светом и ощутимым холодом. Под халатом у меня всегда поддет лишний теплый свитер. Вместе со мной работают посменно две женщины-аптекарши, мне больше нравится Людмила (вытянутое лицо с лошадиной челюстью, жалостливые глаза, говорит в нос). Клиенты тоже к ней тянутся, когда с ней общаешься, кажется, что она тебе сочувствует. Но сегодня работает неприветливая Света, с прокуренным голосом и неистребимым запахом изо рта, который, как я понимаю, следствие плохой работы ее желудка. В помещении для персонала, тесной комнатке, где стоят грязные чашки из-под кофе, а пол усыпан скомканными бумагами, что выпадают из мусорного ведра, которое никто не хочет выносить, я лениво надеваю свой халат. Работа в аптеке — работа на зевке, работа через не хочу. Денег платят анекдотически мало. Мог ли я подумать раньше, что с боPльшим энтузиазмом буду ездить на стройку?

С десяти до десяти я разъясняю клиентам, что есть влажный кашель, а что сухой. Это составляет львиную часть моих служебных обязанностей. Еще спрашивают — какие витамины взять. Или можно ли смешивать лекарство с алкоголем. Иногда приходится померить посетителю давление и посоветовать ему половинку таблетки «Андипала». И каждый второй, конечно, норовит купить лекарство из рекламы. Подавляя раздражение, разъясняю, что телевизор — не доктор и что прежде, чем есть что попало, неплохо бы нанести визит к врачу. «Фармацевт-консультант» — лучшее предложение по работе, которое я получил, несмотря на свой врачебный диплом рентгенолога и три месяца ординатуры в Нижнем Новгороде.

После того как моя ординатура внезапно оборвалась, в Петербурге я не пришелся по вкусу ни одной клинике, ни частной, ни государственной. Все, что мне оставалось, — или менять специальность, или довольствоваться работой торговым представителем, разъезжая по городу. Через несколько месяцев поисков я готов был уже на что угодно, и тут подвернулось сразу два предложения — стройка (спасибо Толику) и аптека. Аптеку подогнала мать, ее знакомой срочно требовался специалист. Не важно какой, лишь бы продавал препараты и имел на руках хоть какой-нибудь медицинский диплом. То, что я рентгенолог, а не фармацевт, ее не смутило. В результате я уже скоро год как стою за стойкой и читаю нотации покупателям, чтобы умерить их аппетит в лекарствах.

В детстве я всегда знал, что буду врачом. Мне не трудно было выбрать эту специальность — у ребенка, который живет от капельницы до укола, в промежутках терпя осмотры и принимая таблетки, не много вариантов для выбора будущей профессии. К восьми годам я уже неплохо понимал, о чем говорят доктора, когда шепчутся с мамой. У меня была коллекция подаренных мне терапевтом шприцев — я умел с ними обращаться. Доходчиво и внятно я мог изложить симптомы, которые запрашивал врач, маме не приходилось краснеть за меня на осмотрах. Померить самому себе давление — пожалуйста. Сто сорок на восемьдесят многовато для меня, а сто двадцать на семьдесят — в самый раз, это я тоже знал. Я жил медициной и никогда не помышлял о другом ремесле. Я смотрел на будущую профессию широко, в детстве мне было не важно, что лечить. Кардиолог — прекрасная профессия. Хирург — тоже неплохая.

Мама же подходила к вопросу более практично. Несмотря на то что к шестнадцати годам я был уже вполне крепкий мальчик, болезнь в котором лишь изредка пульсировала нервным тиком, страх за мою жизнь в ней остался. На 2-й мед она согласилась скрепя сердце. Когда же, будучи уже двадцатидвухлетним едва ли не крепышом с дипломом об окончании медицинского вуза по специальности «Лечебное дело» на руках, я задумался, кем быть, она в волнении закусила удила. Районным терапевтом — не дай бог! Никогда ее сын не станет ходить по вызовам в дождь и слякоть, терпя невыносимые физические нагрузки, промокшие ноги и нищенскую зарплату. Скорая еще хуже участка, потому что там придется дежурить и ночью. При слове «реанимация» она вообще закатывала глаза — реанимация не для таких психически хрупких молодых людей, как я. А работа рентгенолога виделась ей в ореоле почета, финансовой стабильности и относительного спокойствия. По-видимому, ей грезилось, как я, сидя в белоснежном халате и потягивая кофе, созерцаю не спеша черно-белые снимки, а больные и их родственники исправно снабжают меня деньгами в конвертах сверх зарплаты. А облучение — так оно не так опасно, как стресс, который испытывает, например, хирург. Известно, что рентгенологи живут дольше других докторов. После недолгих, но жарких споров я отправился получать сертификат специалиста по лучевой диагностике в Нижний Новгород. Главная причина, по которой мы (точнее — мама) выбрали Новгород, — наличие бюджетных мест в ординатуре при их академии. В Петербурге с этим делом было абсолютно глухо. Мама расстаралась, реанимировала все мало-мальски важные связи и выбила для меня бесплатное обучение, смешав в равных долях подкуп и жалобы на тяжелую жизнь. Мне дали комнату в общежитии и обязались обучить всем премудростям ремесла за два года на кафедре самого С-кина. Теория не давалась мне тяжело. Что касается практики, то, собственно, в местном противотуберкулезном диспансере, где я по большей части стажировался, к снимкам меня поначалу почти совсем не допускали, ограничив сферу моих служебных дел поручениями на подхвате. Никто особого внимания на меня не обращал, и повышение квалификации зачастую сводилось для меня к пребыванию на рабочем месте.

Первые два месяца обучения были отмечены для меня лишь латентным конфликтом с С-киным, который, мельком взглянув на снимок тридцатисемилетней женщины, буркнул: «Верхнедолевая пневмония», в то время как я, желающий выслужиться, решительно заявил: «Очаговый туберкулез» — и обратил его внимание на следующий факт из заключения рентгенологического исследования: «В верхушечном и заднем сегментах верхней доли правого легкого на фоне усиленного и деформированного рисунка различных размеров присутствуют очажки уплотнения с нечеткими контурами; в то время как увеличенных лимфатических узлов в корневой зоне и средостении не определяется». Тогда мне казалось, что я молодец и что мой верный диагноз добавит мне очков, но С-кин с того дня стал здороваться со мной сквозь зубы.

Беда, что приключилась со мной на исходе месяца нелюбви ко мне С-кина, грянула свыше, с самых заоблачных вершин власти. Поначалу, правда, казалось, что меня она коснуться никак не может. У нас должна была случиться проверка, к нам ехала комиссия во главе с министром — от Самого. Высший персонал насупился и стал все чаще обсуждать что-то, закрывшись ото всех в кабинетах. Уже шептались сестрички в коридорах о том, что главврача могут снять, да и поделом ему. Говорили, что нас будет снимать ни больше ни меньше — Первый канал. Изрядно осунувшийся, с испортившимся цветом лица главврач созвал на собрание всех, включая даже интернов и ординаторов. Во время присутствия комиссии от нас требуется следующее, сказал он, прожигая нас, замерших перед ним в оцепенении, взглядом. Персонал диспансера должен усвоить — в их больнице всё хорошо. Абсолютно всё. Это касается и оборудования, и вопросов чистоты, и экономики. Каждый сотрудник вне себя от радости, что работает здесь. А чтобы в случае чего эту радость можно было подтвердить, нам выдадут справки о зарплате (ясно, что интересует эти правительственные комиссии), цифры в которых, само собой, будут несколько отличаться от реальных зарплат в лучшую сторону. А что касается интернов и ординаторов, от нас требуется одно: по возможности вообще не открывать рот, если не хотим потом пожалеть, что появились на свет. А теперь мы можем идти и начинать драить все подряд. Больница должна сверкать.

На следующий день меня настиг грипп, который милосердно лишил меня сил и, как следствие, необходимости прибираться. Три дня я валялся в своей комнате в общежитии, натянув на себя, кроме одеяла, все теплые вещи, что взял с собой; у меня был бред. Видения, что посещали меня, были едва ли не праздничными. Из темноты выскакивали поочередно яркие фигуры, беспрестанно меняющие форму и цвет, как хаотично движущиеся картинки в калейдоскопе. Некоторые имели строгие геометрические контуры, некоторые больше смахивали на людей и животных. Среди последних я хорошо запомнил маленькое упитанное тельце странного младенчика. Несмотря на явное несоответствие фигуры канонам человеческого тела, я прекрасно осознавал, что эта мерзость — моя сестричка, и очень боялся, что тельце, выписывающее в воздухе замысловатые пируэты, ненароком прикоснется ко мне.

Фигуры, что роились вокруг меня, казались мне исполненными глубокого смысла, но по пробуждении от болезненного сна я вспомнил их, разумеется, как какую-то пеструю чепуху. Отчетливо запомнилась лишь сестричка, появление которой, как обычно, оставило в душе чувство смутного беспокойства. К тому моменту я уже очень хорошо усвоил, что появление сестрички — во сне ли, в бреду — дурной знак. Стоило ей появиться в моих видениях, как наяву меня ожидала серьезная неприятность — травма, ссора. Так уж вышло, что и после смерти сестричка решила сохранить со мной связь. Она никогда не появлялась просто так.

Я пришел в себя в день приезда чиновников. Я чувствовал себя гораздо лучше. Ночью с меня сошло семь потов, и я больше не бился в лихорадке. Болезнь оставила о себе на память лишь бледность и некоторую слабость и волнение, и бездельничать я больше не хотел. Я встал и, сбрив трехдневную щетину и тщательно вымывшись, поплелся в диспансер поглазеть на комиссию. Глаза мои отвыкли от яркого света, и, зайдя туда, я еле удержался, чтобы не зажмуриться. Десятки новых ламп, в спешке развешанных по стенам, заставляли сиять помещение, которое теперь совсем не напоминало ту больницу, что я оставил каких-то три дня назад. Все лоснилось свежим глянцем, тут недавно красили. Люди двигались в ускоренном темпе. Напряжение чувствовалось буквально на ощупь. Возбуждение, царившее вокруг, заставило и меня мобилизоваться, и я рысью поспешил к рентгенологии, может, буду чем-то полезен. Я увидел главного врача, он был сумрачен и смотрел сквозь людей, интерны же, закатывая глаза в раздражении оттого, что их дергали все кому не лень, поспешно наводили последний лоск на помещение. Буквально пахнуло чем-то страшным, нездешним, и я понял — приехали. От слабости и островолнующей атмосферы закружилась голова. По коридору, опережая идущую неторопливо от входа группу людей, пробежали длинноволосые операторы с камерами и гигантским пушистым микрофоном и принялись устанавливать треноги.

Один досадливо махнул рукой стоявшей слишком близко сестре, чтобы отошла и не мешала работать, она трусливо отскочила. Группа приближалась, и уже можно было определить в ней ядро. Походку облеченного властью узнаешь безошибочно, в ней — размеренность, упорядоченность, едва ли не тягучесть, даже если она энергична. Люди свиты гораздо более гибки и егозливы и при наличии ядра являются лишь сателлитами. Министр был мощным, средних лет мужчиной, еще сохранившим свою медвежью красоту. Вопреки тому, что нам о нем говорили, он казался веселым и добродушным. Прекрасно владея лицом, он смотрел приветливо в камеру, жал руки притулившимся к нему и сразу же ставшим маленькими главврачу со свитой и, казалось, каждому заглянул в глаза. Он осмотрел больницу, то и дело останавливаясь и делая репризы на камеру, что неслышно перемещалась за ним, пару раз плоско пошутил, сорвав овации, и улыбался заученно всему увиденному.

«Как работается», «хватает ли оборудования», «какие проблемы» спрашивал он по ходу следования, и главврач, кивая головой, как голубь, и тыкая пальцем то в томограф, то в компьютер, торопливо разъяснял. «А вот мы расспросим персонал», — весело спросил министр. «Условия подходящие? Жалобы, может?» — воззрился он на нас, и камера, приблизившись, смогла засвидетельствовать, как единодушно мы закивали, показывая, что все у нас хорошо. «А сколько получают доктора?» — задал вопрос министр. Главврач открыл уже было рот, чтобы дать комментарии, как министр, явно решив пошалить, ткнул пальцем в наш подобострастный табунок и, работая на камеру, спросил почти игриво, вот вы, молодой человек, сколько зарабатываете? Взгляды наши на мгновение пересеклись, и вот уже его перст указывал не абстрактно в толпу, а целился в меня. Не зная, куда девать глаза и руки, я промямлил: «А я не врач, я из ординатуры». «Так какая зарплата?» — не расслышав меня, терпеливо продолжал выяснять он. Не чувствуя сил противиться этому напору и чувствуя, что творю что-то страшное помимо своей воли, под взглядом камеры и полусотни человек я назвал цифру. До сих пор не знаю, почему я озвучил в тот момент сумму своей стипендии. Во-первых, я растерялся. Во-вторых, я не знал, какие зарплаты «в случае чего» следует озвучивать. Ведомость, где значились фиктивные заработки, я в глаза не видел. Поэтому я не придумал ничего лучшего, как ляпнуть правду. У меня просто не было времени сориентироваться, подумать. Нелегкая заставила меня выздороветь до срока и прийти сюда. Я стоял перед ними, как школьник, не выучивший урок. «М-даа?..» — потянул министр, и я не понял, чего было больше в этом возгласе — недоумения или раздражения. Но его уже вели куда-то под локоток, и главврач что-то трещал ему про то, что это недоразумение.

Первый канал, разумеется, вырезал меня из кадра, но в Интернет информация просочилась и даже недолго там цвела. «Врач больницы такой-то пожаловался министру здравоохранения на свою зарплату», — написало одно крупное информагентство, и сайты помельче сразу же размножили новость. Это был первый и последний раз, когда меня официально признали врачом. Впрочем, меня выставили из академии еще до того, как появились первые публикации, сразу же после отъезда министра. Выпроводили без лишнего шума, деловито и сухо, и посоветовали напоследок сменить профессию.

Я покинул больницу растерянный, еще толком не разобравшись, что к чему, документы, которые мне отдали, как бы говорили мне, что привычный порядок жизни закончился. По дороге в общежитие я позвонил маме и рассказал ей все, как есть, не пытаясь искать себе оправданий. «Хорошо, — неожиданно покладисто отозвалась она (а я-то уже ждал от нее как минимум получасовой выволочки), — езжай домой. Ничего нам от них не надо». Я не понял, кого она подразумевает под «ними». Врачей? Правительство?

«Домой, езжай домой», — тараторила она, распаляя сама себя, и уже не слушала меня. Ей сильно-то никогда и не нравилась эта идея моего отъезда в Нижний Новгород, но, раз уж мне хотелось учиться, она пошла на поводу. Главврач — хам и преступник. Вся эта их академия — клоака. В Петербурге я найду работу, она поможет. С матерью мне будет жить куда как лучше, чем в этом тараканнике. Когда она заводилась, ее было не остановить. «Тпру, ма. Тебя понесло. А армия? — вяло постарался урезонить я ее. — Теперь призовут быстро». — «Неужели ты думаешь, что я не подсуетилась, — она обрадовалась, как будто ей представился повод сделать мне сюрприз, — инвалидность мы тебе уже выправили. Возвращайся домой и ни о чем не думай». — «Кто — мы?». — «Я и доктор твой, Алексей Аркадьевич. Не так уж дорого и обошлось». Она продолжала весело щебетать, не уловив того, как изменилась моя интонация.

И вот тогда до меня дошло, наконец, что произошло со мной сегодня. Эта инвалидность, сделанная задним числом, как будто открыла шлюз, куда рухнуло все сразу — усталость от болезни, обида на бывшее начальство, страх перед будущим и, самое главное — ярость от маминого поступка. Меня словно отбросило на десять лет назад, и вот уже я снова — больной мальчик с калечной ножкой и невпопад дергающимся лицом иду в школу, ведомый мамой за ручку. Это слово «инвалидность» было как удар. Мать так весело и непринужденно об этом рассказывает?

Я наговорил ей тогда много гадостей. «Я давно уже нормальный, дура ты набитая, — кричал я, — меня ты спросила, когда это делала? Зачем ты меня вообще лечила, если тебе нужен инвалид? Приятно тебе, что у тебя ребенок — калека?

Приятно? Хрен я тебе приеду, поняла? Ты меня больше не увидишь». К концу тирады меня ощутимо потряхивало. Сунув дрожащие руки в карманы куртки, я зашагал, не видя дороги, в общежитие. И вот когда, душевно растрепанный, вздрагивающий от ярости, я пришел в свою комнату, грипп, который, как оказалось, лишь дал мне передышку, свалил меня по-настоящему.

То, что я принимал за нервную дрожь, было начинающимся ознобом. Сосед по общаге сказал, что, когда он зашел ко мне, я бормотал неразборчивые слова, пытаясь поймать руками что-то в воздухе, — у меня снова был бред.

Несмотря на мамины заверения, работу в Петербурге я, конечно же, не нашел — всех отпугивал скандал со мной (несмотря на то что, позевав над статьями в Интернете, все давно уже переключились на другие новости, а главврача вскоре сняли). Все, что мне оставалось, — выжидать, пока про меня, наконец, не позабудут на кафедрах и в больницах. А там авось и примут меня обратно в ряды учащихся, а потом и профессионалов.

Света позвала меня в зал, она не любит, когда, придя на работу, я сразу начинаю пить кофе. Даже если посетителей нет, я должен быть в зале, а не рассиживаться в помещении для персонала. В аптеку, пока я переодевался и наспех глотал кипяток с бурым порошком, действительно набилось народу, к Свете стояла очередь. Она взглянула на меня недобро, была недовольна, что я так надолго оставил ее одну. Я быстро встал в соседнюю кассу, и часть посетителей оттекла ко мне. Я обслужил гастарбайтера, выходца из Средней Азии, который просил средство от гриппа, и подешевле. Каждый раз, когда я предлагал ему что-нибудь, он заискивающе улыбался и виновато качал головой, все ему казалось слишком дорого. Сначала он вызвал у меня жалость, потом раздражение. Наконец, всучив ему пакетики травяного чая за пятнадцать рублей и объяснив, что помощи от них ждать не приходится, я обратил свой взор на следующего покупателя. Девица сногсшибательной, но сильно потускневшей наружности (прическа придавлена, тушь осыпалась, явно провела веселую ночку) хрипло и независимо попросила: «Алкозельцер» и «Постинор». Получив желаемое, она удалилась, смерив меня напоследок на всякий случай презрительным взглядом, ну как я буду смеяться над ней. «С кем не бывало» — говорил ее вид.

К полудню, как это обычно бывает, поток посетителей стал жиже, а в обед жизнь и вовсе замерла. Я перезвонил Зинаиде Андреевне, которая в мое отсутствие набрала меня несколько раз, чтобы узнать, что ей нужно. Ей нужно было много чего: и новые лекарства, и узнать, кто достал из шкафа какие-то ее салфетки, и чтобы я купил зубную пасту, — но в основном ей хотелось пообщаться. Я заявил ей, что поскольку сегодня мамино дежурство, то пусть к маме она и обращается. «А разве не ты сегодня придешь?» — невинно поинтересовалась она. «Нет, не я». — «Вечно я что-то путаю» — хмыкнула она. Разумеется, она все прекрасно помнила, но решила на всякий случай попытать удачу, ну как я передумаю и начну ходить к ней каждый день. Как всегда, после разговора с ней у меня испортилось настроение. До конца рабочего дня мы со Светой обслужили еще в лучшем случае два десятка покупателей, которым продали какие-то мелочи (день, хоть с утра нам так и не казалось, случился неторговый).

Вечером, придя домой, я застал следующую картину: мама сидит на кухонном диванчике, всем своим видом изображая усталость, и исподлобья наблюдает за тем, как Лера (которая, наоборот, была оживленна) что-то готовит.

— Я решила попробовать сделать сегодня голубцы, — придушив крышкой струю пара, валившую из кастрюльки, Лера повернула ко мне лицо. — Скоро будем есть.

— Круто. Ты прогрессируешь как повар, — подбодрил я ее и надкусил очищенную морковку.

— А пахнут они как-то странно, — вставила мать.

Лера поджала губы.

— Зинаида сегодня все кишки мне вытянула, — вздохнула мама, — сил моих больше нет.

Я заглянул в кастрюлю. Там булькало зеленоватое месиво — Лера все мелко порубила и перемешала. А я-то уж понадеялся, что это будут настоящие голубцы, спеленутые в капустные листья.

— Мы столько для нее делаем! Она что, не понимает? Совесть нужно иметь!

— Когда ты подписываешь договор, то слова «совесть» и «понимание» там обычно не значатся, — заметил я. — Ты выполняешь работу. За это получаешь вознаграждение. Если выполняешь плохо — не получаешь.

— И что, надо мной можно теперь, как угодно, издеваться?

— Что ты теперь хочешь? Отказаться от договора? — предложил я. Разговор стал меня утомлять.

— А ты что за нее вступаешься? Мать довели, а он ерничает. Кормишь их, кормишь…

Пришлось слегка осадить ее:

— Погоди-ка. Насколько я понимаю, вчера Лера на полученные от меня деньги приобрела фарш и капусту. А теперь готовит из них…

— Ленивые голубцы, — подсказала Лера.

— Вот-вот. Счет за электроэнергию, без которой готовка невозможна, мы оплачиваем с тобой поровну. За Зинаидой присматриваем тоже на равных. Почему это ты — кормилец?

— Ой, голубцы они сделали, деловые какие. Была бы у Леры работа, не будь меня? А с квартирой Зинаидиной кто все придумал?

— Была бы у Леры работа, только другая. Она взрослый человек. За Зинаидой тоже не только ты одна бегаешь. И командиры нам не нужны.

— Да не смеши меня — «взрослый человек». Вы только рассказываете, что сейчас вот пойдете и чего-то сделаете. А сами сидите на попе ровно и ждете, пока мама все придумает. Морду воротите, а живете-то у меня.

— Тебя не туда занесло. Ты прекрасно знаешь, почему мы у тебя живем. Что ты хочешь от нас? Грамоту? Памятник? Тебя послушать, никто, кроме тебя, ничего не делает. Прекращай этот разговор. Слушать тебя противно.

Я ушел в комнату от греха подальше, а когда позже зашел в ванную, чтобы вымыть руки, увидел там плачущую Леру. Она сидела, ссутулившись на краешке ванны и запустив пальцы в волосы, лицо было мокрое и пламенно-гневное. У Леры очень нежная белая кожа, которая подвергается удивительным метаморфозам во время плача, мгновенно краснеет.

— Я не могу так больше, — всхлипнула она. — Почему она постоянно меня оскорбляет?

Я пожалел, что решил посетить ванную, но не стал показывать ей, что раздосадован, ей и так достается.

— Лер, — сказал я, поглаживая ее черные спутанные волосы, в то время как она елозила носом по моему плечу, как слепой кутенок. — Сколько можно принимать все близко к сердцу? Каждый раз у тебя, как первый. Неужели нельзя с этим как-то жить?

— Не могу я так больше.

Я чуть встряхнул ее и заглянул ей в лицо. В своей красноте и сморщенности оно напоминало личико младенца, только что появившегося на свет. Куда только девалась ее красота во время истерик? Одной слезинки было достаточно для того, чтобы напрочь испортить лилейность этого лица.

— Лера, а почему я — могу? В конце концов, я тоже человек, и мне так же, как и тебе, нелегко. Мы же с тобой договорились, что нужно потерпеть.

— Я и так терплю!

— Квартира нам нужна? — строго поинтересовался я и, поскольку она продолжала тихо скулить, сам за нее ответил: — Нужна.

— Ну хорошо, извини, извини.

— Мне, думаешь, не надоело метаться от тебя к матери и всех успокаивать? Никто не хочет договориться в этой семье, чтобы жить мирно, — все хотят, чтобы было по-ихнему. А я, чуть что, сразу должен выступать буфером.

— Все-все, успокоилась уже.

— Вот и хорошо. Немного еще осталось. Мы сами согласились на эту квартиру. Надо уже довести дело до конца. Ну не можем мы сейчас от мамы съехать.

— Я знаю.

Она склонилась над раковиной, чтобы умыть лицо, и красиво колыхались при этом груди в чуть тесном лифчике. Я стал ее пощипывать. Дверь в ванную, в отличие от материной, не запиралась, и неизбежное в нашем случае исступленное совокупление было отмечено для меня еще одним, новым удовольствием — боязнью быть застигнутым. Наконец-то это были наслаждение и нега, а не вороватые объятия со стиснутыми, чтобы не услышали, зубами. Мы наплевали на мать, которая наверняка что-то слышала, а потом вернулись на кухню, тихомолком перемигиваясь.

Мать уже сама помешивала в кастрюле. Лицо озабоченное. Всем своим видом она давала понять, что пошла на попятный, что понимает, что перегнула. Бегая суетливо от мойки к столу с тарелками, специями и хлебом, она называла меня сыночкой и сама предложила распить ее дорогое вино. И Леру встретила чуть ли не с восторгом и окружила неуклюжей заботой, как больную. Та уже тоже улыбалась, и, попивая вино, мы выглядели как дружная семья.

Но вечером это искусственно нагнанное веселье рассеялось, и настроение испортилось. Мать, нацепив очки, чинила замшевую куртку, часто поднося ее рукав к лицу и что-то критически в нем разглядывая. Ругалась тихо, уколов палец иголкой. Потом ушла к себе — «застрочить». Лера, оживленная от вина, подпиливала ногти и то и дело сочувственно спрашивала, почему я такой грустный, пока я не разозлился и не ответил ей резко. После этого стало совсем паршиво. Она не сказала ничего обидного, а я вышел из себя. Ее сочувствие в последнее время почему-то превратилось из поддержки в бремя. Мерное «хрясь» пилки, стук машинки в соседней комнате были в сговоре против меня. Каждый скрип достигал внутренностей. Уйти прогуляться? Но уж лучше терпеть то, что творится дома, чем объяснять Лере, что я должен на какое-то время от всего сбежать. Что я просто не могу здесь больше находиться. Она начнет набиваться со мной, а если я откажусь, последует обвинение в равнодушии, и Лера снова расплачется. Звуки, проникавшие в меня, шумно отсчитывали время, торопили, взвинчивали. Тихо, еще только решая, бить тревогу или нет, шевельнулся на щеке мускул.

Уйти бы куда-нибудь, от них подальше, спрятаться, — писал я, пользуясь тем, что надувшаяся Лера не отвлекает меня, не стоит за спиной. Подхлестнутый вином, сегодня я был более вдохновенным и многословным, чем вчера, — хоть в ванной запирайся. Опять сорвался на Лере. Но если мы поссоримся, я могу уйти к кому-нибудь, отсидеться. А она не сможет. Ей некуда идти, и я заложник ее беспомощности. Сколько раз зарекался хамить ей, и вот опять сорвался. Зинаиде восемьдесят три. Сколько это еще будет длиться? Пять лет? Семь? Десять? Дома с каждым днем все хуже. Мать тоже шпыняет Леру. Грызутся постоянно, и каждая норовит вовлечь меня в конфликт. Я постоянно на линии огня. У всех уже не хватает терпения. Как странно и дико, что только смерть Зинаиды сможет нам помочь, сможет расставить все по своим местам.

Я посмотрел на Леру. В ней было что-то от милого бурундучка или белочки. Кажется, щеки ее немного округлились за время жизни у нас. Поймав мой взгляд, она отвела глаза. Включила телевизор и принялась тереть ногти бархоткой.

Зинаида становится все отвратительнее, — продолжал я. — Кажется, она воплощение всего, что я ненавижу: подлая, трусливая, — она, кажется, находит настоящее и единственное удовольствие в том, чтобы мучить людей, помыкать, наслаждаться их зависимостью от нее.

Глава 4

Первая моя запись, что появилась в дневнике после того страшного гриппа, была лаконичная и вялая (давали себя знать слабость и нежелание делать что бы то ни было):

Чувствую себя тошнотно. Кажется, что кости размякли и могут больше не затвердеть. Еще до кучи схлопотал осложнение — дергается, хоть и не часто, не только щека, но и веко. Надо к неврологу, но, может, пройдет само. Первое чувство после того, как очнулся, было — зол на маму.

За мной, оказывается, ухаживали. Девушка из диспансера, черненькая, симпатичная. Сидит в регистратуре. Кажется, влюблена. Говорит, что все время, пока я бредил, колола лекарства, следила. Мне перед ней неудобно, работали в одной больнице, а я даже не знал, как ее зовут. Принесла покушать. Стеснялся, но ел. Денег нет даже на еду. Стипендию не дали, скоты.

Черненькую девушку звали Лера. Когда грипп ослабил, наконец, хватку, и я увидел вместо колеблющихся зловещих фигур, что толпились вокруг меня, вполне четкие очертания стен, мебели, потолка с лампочкой, я понял, что это не моя общажная комната, но очень на нее похожая. Я лежал и смотрел, как в углу в своей паутине разминает лапки паук-дистрофик с длиннющими ногами.

Вошла девушка, которая показалась мне знакомой, да и замерла на полпути ко мне, наверное, не ожидала, что я буду в сознании.

«Э-э-э… здравствуйте», — сказал я.

Она смотрела на меня во все глаза. Я застеснялся своего неприглядного, как я понимал, вида, запаха изо рта, который я чувствовал, — видимо, мое напряжение передалось ей. Скромно примостившись в моих ногах на кровати, она сказала, наконец:

«Это моя комната. Мы с подругой вас сюда перетащили. Вы спокойно болейте здесь, я у нее пока поживу. Вы меня не стесняете».

«А вы знаете, что меня отчислили? Что я теперь в академии персона нон грата?»

Она махнула рукой:

«Мы не могли вас бросить в таком состоянии. Вас тут никто не увидит».

Я жарко поблагодарил. Мы помолчали. Было неловко.

«К вам доктор приходил. Сказал колоть вам антибиотики. Мы кололи».

«Не стоило».

«Еще как стоило». — Она обаятельно рассмеялась, слегка запрокинув голову назад. Она была самую капельку полновата, с тугими щеками, мраморно-бледной чистейшей кожей, которая красиво контрастировала с черными волосами. Глаза с едва заметной раскосинкой. Если бы не белейшая кожа, с первого взгляда можно было бы заподозрить в ней восточную кровь.

Она сказала: «Меня Лера зовут», и я, наконец, вспомнил ее. Она из регистратуры. Мы живем с ней в одном общежитии, но знакомы только шапочно, если не сказать больше, когда-то перебросились парой-другой фраз. И тут нате вам — она за мной ухаживала.

«Я принесу вам попить». Когда она вышла, я судорожно пригладил волосы и проверил, что на мне в наличии из одежды. Кажется, все в порядке. Она вошла, протянула мне стакан с водой. Я обмирал от стыда, беспомощности, все это казалось мне недоразумением. «Я сейчас уйду». Я попробовал пошевелиться.

«Об этом не может быть и речи!»

Я, поломавшись для виду, позволил себя уговорить и снова откинулся на подушку — сил во мне действительно было всего ничего.

«Мне пора на дежурство, — сказала она, — но обещайте, что будете здесь лежать, пока не выздоровеете. Подруга все равно уехала домой».

После ее ухода вдруг пришла какая-то шальная радость — вот я лежу в этой комнате, и никто об этом не знает. Я упрятан от всего мира, и миру нет дела до меня. Не нужно делать ничего. Прошлого уже нет, а будущего еще нет. Безвременье.

Лера давно ушла, а я все думал о ней. Не то чтобы я не верил, что могу понравиться ей, но как-то смутило меня все это, тем более что девушка мне нравилась. Вечером она принесла мне поесть. Я, поскольку успел за это время почистить зубы, наспех обмыться и переодеться, стал увереннее и смелее. «Можно поцеловать вашу руку? — расхрабрился я. — За все, что вы для меня сделали». Она разрешила. Вышло немного неуклюже, но вполне уместно. Она снова засмеялась. Она была крупная, с плавными движениями, что называется, уютная. Посмотрит прямо в глаза, а потом отведет взгляд. Теперь я вполне мог поверить, что нравлюсь ей. Когда она прикоснулась к моему лбу, чтобы померить температуру, рука у нее подрагивала.

Лера мгновенно вышла на передний фланг моей жизни. Три дня она обеспечивала мне уход. Три дня она была для меня единственной связью с окружающим миром, да что там, самим этим миром была. Носила пюре с гуляшом из столовой, какие-то соки. Поскольку я подозревал (теперь уже был почти уверен), что нравлюсь ей, то не мог спросить: «Зачем вам это все нужно, Лера? Почему вы со мной возитесь?» — потому что боялся смутить ее. Единственное, о чем я решился ей сказать, — это то, что у меня нет денег, на что она испуганно замахала руками, о чем вы, мол.

Я не торопился сбегаPть из комнаты. Чувствуя сожаление оттого, что поправляюсь так быстро, лукавил, говоря, что чувствую себя еще очень плохо. Сокрушался, что доставляю ей столько хлопот. Она горячо возражала, просила не вставать, поболеть еще, поскольку я слишком слаб. Я был спокоен и счастлив, как никогда в жизни. Меня украли, упрятали подальше от посторонних глаз и ухаживают за мной. Я снова был ребенком. Я не хотел никаких серьезных разговоров. Болеть бы так вечно.

Бешенство оттого, что мать задним числом выправила мне инвалидность, уже прошло, но я получал мстительное удовольствие оттого, что вот я лежу здесь, а она даже не знает. Телефон я выключил, специально оттягивал момент, когда мне нужно будет выйти в реальный мир. В мире, где я жил сейчас, меня все устраивало. Мне нравилось, расслабленно выложив руки поверх одеяла, вяло думать ни о чем конкретном. Читать книжки, ожидая, пока Лера вернется с дежурства и зайдет ко мне. И сама Лера мне нравилась. Даже больше чем нравилась. Я думал о ней постоянно, пока ее не было, и мысли мои были далеко не безгрешны. Я откровенно желал ее. Желания были сильнее меня, как будто я снова был подросток, а не двадцатитрехлетний мужчина. Болезнь каким-то образом усиливала похоть. Двусмысленность моего положения делала ее почти невыносимой. Лера присаживалась на кровать, клала мне руку на лоб, участливо заглядывала в глаза, протягивала таблетки, а я думал лишь о том, что хочу ее.

Она пришла ко мне сама в последний день перед моим выздоровлением — очевидно было, что я уже почти в порядке и завтра мне предстоит встать. Думая о том, что же делать дальше, я лежал без сна. Общежитие издавало вечерние звуки — ходили по коридору туда-сюда люди, хлопали дверями, кто-то громко смеялся. Я узнал ее шаги, догадался, что она идет ко мне, еще до того, как стала поворачиваться дверная ручка. Обмер от радости и страха. Она вошла — стремительно, как человек, который наконец-то отважился на что-то, и, замерев на пару секунд на пороге, быстро направилась — буквально побежала ко мне и с каким-то ожесточением поцеловала в губы. Я — тоже молча — обнял ее, в темноте получилось неуклюже. Мы ощупывали друг друга, пыхтели, производили больше движений, чем требовалось, и не произнесли ни слова. Я стягивал с нее одежду, она, изгибаясь, чтобы мне, лежащему, было удобно, билась с пуговицами на моей рубахе. Наши пальцы, сталкиваясь, больше мешали, чем помогали друг другу. Под моей рукой уже скользило голое гладкое тело, струились ее волосы — она сняла заколку, которая обычно стягивала их. Она дрожала. Наверное, я тоже дрожал. Я попытался перевернуться, подмять ее под себя — она увернулась. Я сделал еще одну нежную и решительную попытку, но она испуганно зашептала: «Нет-нет. Тебе пока надо лежать». Наконец, после продолжительной борьбы, мы обрели положение: тихо протяжно постанывая, она двигалась на мне в ритме стаккато, порой откидываясь назад — в такие моменты мои ступни оказывались полностью погребенными под ее волосами. Я же, распластанный и счастливый сибарит, лишь мял подрагивающие надо мной наливные груди и поглаживал ее живот, да время от времени приподнимал голову, показывая, что хочу поцелуя.

Когда наши тела, чуть влажные, отлепились друг от друга с бесподобным чмокающим звуком, она, подарив мне уже неспешный, исполненный уверенности поцелуй, призналась мне в любви. Спокойно, без ужимок и дрожи в голосе. Я был ошеломлен, признателен, почти плакал от счастья. Это было так естественно и правильно, что я не чувствовал неловкости оттого, что ничего не произнес в ответ. Я принял ее любовь взволнованно и с чувством глубокого почтения. Она стала говорить. Рассказывала, что давно уже обратила на меня внимание и не уволилась из постылой больницы, только чтобы видеть меня. Рассказывала о каких-то наших мимолетных встречах, которые я не помнил, припоминала мои слова, вскользь оброненные мною во время наших столкновений в кабинете рентгенографии. Что-то говорила о моей улыбке, волосах. Я не слушал. Важно было не это. Внутри меня нарождалось что-то значительное. Я будто стал взрослее.

Утром, когда я помогал ей собираться в больницу, мы много смеялись. Я шутил и по-хозяйски шлепал ее по заду. Требовал, чтобы она вернулась ко мне как можно скорее. Когда она ушла, лежал, счастливый, заложив руки за голову, и напевал вполголоса. Включил телефон. Сразу же позвонила мать. Узнала, что я уволен, да еще и болею, и, по-видимому, обезумела от страха. Мама тараторила, что немедленно приедет и что убьет главврача и заберет меня домой. Она не верила, что я чувствую себя хорошо. Я еле ее успокоил. Она кричала, что мне нечего делать в этом клоповнике и что она даже рада, что меня уволили. В Петербурге мне будет лучше, твердила она, да и ей со мной жить веселее. Я найду работу.

Наконец, проворковав с матерью довольно долго, я согласился вернуться домой.

«Только я приеду не один», — сказал я.

«А с кем, сыночка?» — находясь в состоянии радостного аффекта, она еще не поняла, к чему я клоню.

«С Лерой».

Она помолчала. Я отмечал, что у меня нет сильного сердцебиения, что я почти спокоен. Я ждал сопротивления, но последовала капитуляция. От радости, что я больше на нее не сержусь, она и Леру приняла практически с восторгом. Главная цель была ею достигнута — сын вернется домой, а все остальное было мелочью.

«Конечно, пусть приезжает», — сказала она с энтузиазмом.

«Но мы поживем у тебя недолго. Сразу, как встанем на ноги, снимем отдельную квартиру».

«Как раз о квартире я хотела с тобой поговорить. Не надо ничего снимать. Есть у меня один… вариант. Приедешь — расскажу».

Тогда-то я впервые услышал о Зинаиде Андреевне.

Лера согласилась ехать со мной в Петербург не раздумывая. Ей было все равно куда. В Нижний она приехала аж из Мурома, в академию, в отличие от меня, не поступила, а домой ей не хотелось совершенно. Она сказала, что родители до сих пор не знают, что она завалила экзамены и работает в регистратуре. Отец пьет по-черному. Ей мнение родителей и неважно, ей главное было — уехать из Мурома.

Нас весело лихорадило, мы то и дело принимались беспричинно смеяться и между поцелуями давали друг другу какие-то шутливые обеты. Были уверены, что найдем в Петербурге работу. Мы были так счастливы, что есть друг у друга. В общежитии, наверное, думали, что мы вечно пьяны. Лерины подруги даже приносили нам время от времени какую-то еду, как блаженным. Не знаю, что бы мы ели, если бы не они. Мать прислала денег, и мы купили билеты на поезд.

Встреча Леры с мамой получилась довольно чопорной. Прежде я еще никого домой не приводил и жить вместе с девушкой не собирался, и мама, видимо, не знала, как себя вести.

Мать от Леры не в восторге, — написал я в дневнике в день возвращения, — но, надо отдать ей должное, старается не показывать виду. Держится веселей, чем раньше. Подлечила щитовидку, так что нервничает меньше. Говорит, что в своем ателье она на хорошем счету. Вообще, она производит гораздо менее удручающее впечатление, чем во время моего последнего приезда. А прошло-то всего три месяца.

Рассказала о своей бабке. Одинокая старуха, живет неподалеку. Квартира двухкомнатная. Старуха уже оформила на маму завещание, а мы за это будем за ней ухаживать до самой ее смерти. И оплачивать ее «коммуналку».

Надо знать мою мать. Она развесила по району объявления: «Порядочная русская семья гарантирует вам заботу. Если вы нуждаетесь в помощи добрых и честных людей, пожалуйста, звоните». Она провела кастинг, кажется, всех заинтересованных стариков в городе. Но остановилась на этой бабке потому, что та является единственной собственницей квартиры. Потому, что бабка совершенно одинока. Потому, что ей уже восемьдесят три. Мама говорит: «Это ненадолго». В общем, скоро иду знакомиться со старушкой. Но вся эта история все равно меня смущает.

Глава 5

Зинаида Андреевна сегодня чувствовала себя бодрее, чем обычно, а это означало, что и проблем с ней будет больше. Энергию, которую она аккумулировала в мое отсутствие, она решила потратить с пользой — изъявила желание пройтись со мной в сберкассу и в магазин. Значит, этот день для себя я могу считать убитым. Около часу мы одевались, ходили в туалет «на дорожку», пили чай, потом снова одевались — так долго, что ей снова потребовалось посетить туалет. Наконец, укутанная в достаточное количество кофт и с головой, повязанной теплой косынкой, она была готова покинуть квартиру. Соседке, встреченной нами на лестничной клетке, она постаралась дать понять, что я не более чем ее слуга, для чего сказала: «Поди-ка принеси мне цитрамон, я его забыла…» Цитрамон ей был, конечно, не нужен. Наконец, она натешила свое самолюбие, и мы убийственно медленным шагом двинулись навстречу приключениям.

В банке у нас одновременно подошла очередь в обе нужные нам кассы — для оплаты коммунальных платежей и для работы со сберегательными книжками. Игнорируя проклятия окружающих, она решила не упустить ни одной из них и, еле шевеля ногами, то и дело переходила от первого ко второму окошку, чтобы расписаться здесь и там, получить деньги, протянуть квитанцию, забрать чек. Пропускать кого-либо вперед она отказалась наотрез. На ее лице застыла улыбка, которую сама она, вероятно, считала любезной, но мне она казалась омерзительной. Люди в очередях готовы были ее растерзать, но она продолжала эти свои черепашьи марш-броски от кабинки к кабинке, опираясь на мою руку. Я старался не смотреть по сторонам, но брызги критики достигали и меня в достаточном количестве. «Парень, или ты сейчас заберешь свою бабку, или я вам обоим наваляю», — наконец не выдержал один мужик, и после этого Зинаида Андреевна, которая, как любой вампир, чутко реагировала на чужое настроение, наконец сдалась и подпустила к одному из окошек стоящую за ней женщину. Отойдя на безопасное расстояние, она вылила на мужчину ушат упреков, после чего, завалившись на зеленый диванчик, принялась демонстративно есть таблетки, причитая на публику, что ей плохо. Я, чувствуя себя полным ослом, сидел рядом с Зинаидой Андреевной и обмахивал ее рекламными проспектами «Сбербанка».

Потом мы долго ходили по магазину, набирая продукты в корзинку (половину из них, я знал, она потом попросит заменить — в тот момент, когда подойдет очередь в кассе). Она попросила меня купить ей томатный сок, курицу, много шоколадок, порошковое картофельное пюре из новой рекламы и какие-то жгучие специи. На обратном пути силы оставили ее, и она буквально повисла на моей руке, невидящими глазами уставившись вперед. В лице появилась отрешенность.

Но я ошибался насчет ее самочувствия. Придя домой и повалявшись буквально полчаса на тахте, она снова стала активна, и заявила, что будет печь пирог. Я отвел ее на кухню и оставил там в компании баночек с дрожжами, миски и десятка яиц. Лицо ее было энергичным и одновременно пустым, как у бездумного младенца, который взял лопатку и собирается лепить куличики из песка. Ее отсутствие дало мне шанс прибраться в комнате спокойно, без ежесекундных понуканий. Может быть, удастся даже незаметно что-нибудь выкинуть. Только я стал прикидывать, как бы половчее избавиться от растрескавшегося гипсового слона, который пылился на антресолях, как из кухни раздался крик. Я слез с табуретки и рысью побежал туда. Зинаида Андреевна сидела за столом, где я ее оставил, и с ненавистью смотрела на миску, что стояла перед ней.

— Что случилось?

— Попробуй-ка. — Она протянула мне ложку, в которой белело тесто.

— Зачем?

— Попробуй.

Я потянул ложку ко рту и отшатнулся — из нее разило чем-то едким с примесью, как мне казалось, ацетона.

— Господи, Зинаида Андреевна, что это? Дихлофос?

— Значит, мне не показалось, — мрачно констатировала она и с ожесточением сунула ложку в месиво в миске.

— Что вы туда насыпали?

— «Насыпали, насыпали»! — передразнила она меня. — Пакеты надо ставить дальше друг от друга, вот что. Испортил мне пирог. Радуйся теперь.

Я догадался, что произошло, и стал смеяться.

— Стиральный порошок, — констатировал я. Она перепутала кули и зачем-то взяла тот, который был с порошком, хоть он и стоял под мойкой, а мешок с мукой — на полке. Ее мое веселье не обрадовало.

— Ты уверен, что порошок?

— Еще бы.

— Попробуй еще раз. — Она все еще надеялась, что свершится чудо и порошок обратится в муку. Ложка снова потянулась ко мне. — Может, ты все-таки ошибся.

— Нет, спасибо. — Я еле увернулся от подношения.

— А там три яйца. Маргарин. Молоко, — мрачно констатировала она убытки.

Она долго еще вздыхала, глядя вдаль. Я достал ей свежую порцию яиц и вернулся к уборке. Увлекшись тем, что приговаривал мысленно к снесению на помойку то один предмет обстановки, то другой, я не сразу понял — что-то происходит на другой половине квартиры. Я заглянул в ванную.

— Что вы делаете, Зинаида Андреевна, стираете? Не стоит, я могу и сам.

Она буркнула что-то и посмотрела на меня странно. В руке она держала свою ночную рубашку, барабан машины был уже заполнен одеждой практически под завязку. Я уже собрался было уйти, как заметил миску с месивом, что стояла здесь же на табуретке. Содержимого в ней явно поубавилось.

— А зачем вы принесли сюда кашу-малашу? — поинтересовался я.

Она опять пробубнила что-то невразумительное. И тут меня осенило. Я протянул руку, чтобы заглянуть в отделение, куда засыпался стиральный порошок, но получил удар по пальцам.

— Зинаида Андреевна, — вкрадчиво начал я, — вы что же, решили постирать белье этим, мм, тестом?

Она взглянула на меня с откровенной злобой.

— Дайте мне посмотреть, что вы засыпали в машинку.

— Нет.

Значит, я был прав.

— Откройте машинку, или она сломается!

Она не испугалась и еще крепче вцепилась в приборную панель.

— Вы вообще не в себе? Вы не отдаете себе отчета в том, что делаете? Доктору, может, позвонить?

— Иди отсюда и не мешай мне.

— Зинаида Андреевна, насколько я знаю, вы не стали свидетелем ленинградской блокады. Вы не голодали. Откуда такое крохоборничество, объясните, — меня явно несло не туда, но я не мог уже остановиться.

— Там порошок, — не сказала — выплюнула она, — в самый раз для стирки.

— Да. И еще яйца, мука и маргарин!

— Яйца даже полезно для белья.

— Выньте это немедленно.

— Не выну.

— Засыпьте нормальный порошок. Я куплю вам еще. Не надо дурить.

— Меня устраивает и этот.

— Перестаньте сходить с ума! Выкиньте эту гадость!

Она смотрела на меня, как, вероятно, смотрит крыса, которая не может сбежать и вынуждена обороняться.

— Вынимайте.

Она неожиданно ловко захлопнула крышку барабана и потянулась к стартовой кнопке. Я перехватил ее руку.

— Послушайте меня, — сказал я медленно, чуть ли не задушевно. — Или вы это сейчас выбрасываете, или я вас заставлю это съесть. Я не шучу. Ну?

Прошло несколько томительных секунд. Наши взгляды встретились. Если бы она отступила тогда, я бы, возможно, еще ее пожалел. Не посмел бы. Не решился. Но она снова потянулась к кнопке. Я перехватил ее кисть. Легко, чтобы не делать ей больно. В мои планы не входило убивать ее так прямолинейно, грубо, рискованно.

Но она вдруг закричала истошно:

— Караул! Помогите!

Дотащив ее до комнаты, я усадил ее рывком в кресло и встал над ней, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня снизу вверх, бормоча что-то, вероятно, то были проклятия, — но совершенно уже спокойная. Видимо, насытив свою вампирскую душу ионами ярости, что летали вокруг нас, она почувствовала себя лучше. Попила моей крови и радовалась.

Раздался звонок в дверь.

— Я слышала крик. Все ли у вас хорошо? — испуганно спросила соседка Зинаиды, старушка с носиком-хоботком. И уставилась с тревогой на Зинаиду. Та только вздохнула, и закрыла лицо рукой.

— Все хорошо, — отрезал я, — мы с Зинаидой Андреевной не сошлись во взглядах на стирку. Она считает, что лучше стирать тестом, а я — что средством для стирки.

Я услышал всхлип Зинаиды. Тихий, пробный. Захлопнул дверь.

— Растерзать меня решили, да? — прошептала Зинаида. В интонации слышалась уже капитуляция.

Я продолжал молча убираться.

— Подлые вы люди, — тихо причитала она. И, как будто приноровившись, затараторила уже громче: — Подлые, подлые. Уууууу.

Согнувшись в три погибели, я водил тряпкой по плинтусу, стараясь не прислушиваться. «Терпи. Это всего лишь дряхлая бабка, — говорил я себе, — старое мерзкое полубезумное существо. Скоро она умрет. Она уже одной ногой в могиле. Не поддавайся на ее провокации. Не поддавайся. Не поддавайся. Если ты сейчас вступишь с ней в полемику, ты дашь дракону пищу. Ее может извести только невнимание».

Глаза Зинаиды следили за каждым моим движением. Я открыл дверцу секретера, где притаились бумажные обрывки и обрезки.

— Не вздумай устроить мне там раскардак, — предупредила она. — Знаю тебя. Слона зачем переставил?

Проигнорировав ее замечание, я погрузил руки в пыльные внутренности шкафа и стал извлекать на свет божий этот хлам. Что заставляет человека жить в такой убогости? По собственной воле она окружила себя всем этим рваньем. Когда-то Зинаида Андреевна была молодой и наверняка не представляла себе, что встретит старость лишь в обществе меня и рухляди. Во сколько лет, интересно, началась у нее эта любовь к накопительству? Вероятно, это проявилось не сразу. Но как это бывает? Было же что-то, с чего все началось. Может, в один прекрасный день она вдруг не выбросила в ведро использованный чайный пакетик, решила — уберу потом. И в результате решила вовсе не выбрасывать. Потом подумала, что эту поломанную фоторамку, возможно, удастся починить. Как одна больная раком клетка, отравляющая все вокруг себя, присоединяет к себе соседние клетки, так и эти вещи стали первоосновой накопленного впоследствии барахла. Наверное, страсть к скопидомству овладела ею вкрадчиво и развивалась постепенно, так что безумие было поначалу незаметно, а когда окрепло окончательно, то Зинаида Андреевна уже привыкла жить с ним. Давно уже нет людей, которые помнят ее кудрявой круглолицей стройной девушкой (на фотографии, что она мне показала, она была во вполне симпатичном платье, которое было ей чуть-чуть маловато). Не осталось никого, кто мог бы рассказать мне, как случился этот роковой разлом в ее жизни. Разве что ее племянник Саша, да где он теперь.

* * *

Первая встреча с Зинаидой Андреевной не насторожила меня, даже оставила довольно приятное впечатление. Мать предупредила старуху, что будет ухаживать за ней не одна, и та пожелала как можно скорее познакомиться со мной. «Ты приглядись к ней», — попросила мама. «В каком смысле?» — «Ты же врач. Оцени на глазок, сколько ей еще скрипеть осталось». — «Я рентгенолог, вообще-то».

«Я, наверное, с вами не пойду. Тяжело это все…» — это сказала Лера. Но мама посмотрела на нее, как на умалишенную: «Ты, милая, это, подумала бы, прежде чем говорить. Если сидеть на заднице ровно, квартира у вас не появится. У меня всю жизнь прожить хочешь?» — «Если и я и Сева устроимся на работу, мы сможем снимать жилье», — робко сказала Лера. Но мать, которая держала в тот момент в руках чайник, замерла с полуоткрытым ртом и выпучила глаза. «Твоя работа теперь — ухаживать за бабкой. Ты понимаешь ли, во что будет влетать забота о ней? Я, значит, буду тратить на нее все свои силы и деньги, а вы, как короли, начнете снимать жилье, так, что ли?» Лера скисла.

Мать закатила глаза и театрально смеялась. «Работу они найдут, рассмешили тоже. Дай бог, Севу устроят в аптеку — это еще нужно будет Кате в ноги поклониться, чтобы взяли. А ты, Лера, — мамино лицо стало ироничным, — не в обиду тебе будет сказано, девочка тихая, робкая. Тебе работу найти будет сложно. Как ты в регистратуре-то трудилась, непонятно».

«Ма, помолчи», — начал я. «Пойду проверю суп», — дрогнувшим голосом сказала Лера и вышла стремительно из комнаты, а когда вернулась, сказала уже спокойнее: «Я только имела в виду, что это неэтично — ждать смерти человека. Вообще, даже говорить о таком».

«Ой, этичная нашлась. Это нормальные мысли. Практические. Что плохого в том, что мы обеспечим бабке нормальную старость? Что не дадим ей умереть по уши в дерьме?»

Я промолчал. Но внутренне я был уже почти согласен с мамой. И скрупулезно перебирал все риски. Квартира обременена другими собственниками? (Но мама видела документы. Старуха — единственная владелица.) Оплошности в договоре, которые сыграют против нас? (Но мать заключила сделку у нотариуса. Тот заверил завещание, составленное старухой.) А вдруг бабке предстоит прожить еще пятнадцать лет? Тогда по договору нам придется обеспечивать ее все это время. Неизвестно, как долго мы должны будем скидывать наши запредельные заработки в горнило бабкиного благополучия. Ох, как же это страшно.

Старушка оказалась суетлива, но любезна. Сама налила нам чаю и улыбалась застенчиво. «Я просто хочу дожить свои дни спокойно. Чтобы рядом был кто-то, кто и в квартире уберется, и давление измерит, и в поликлинику проводит», — сказала она мне и потупилась.

«Что это вы, Зинаида Андреевна, удумали? — преувеличенно жизнерадостным голосом отчитала ее мать. — Какие еще последние дни? Вам еще жить и жить».

Но та лишь грустно покивала головой. Меня коробило, что мать лебезит перед старухой, старается предупредить каждое ее движение и нарочито веселится.

«Видишь, как она уже плохо ходит, — громко прошептала мать, когда Зинаида Андреевна вышла, — ей, наверное, уже недолго…» На мое шиканье, которое она истолковала неправильно, мама лишь махнула рукой: «Да она и слышит не ахти, так что не стесняйся».

Зинаида Андреевна принесла фотоальбом и стала не спеша листать перед нами страницы, с которых на нас смотрели испуганно и напряженно ее родственники.

«Все уже мертвы, — сказала старуха. — Последней я потеряла сестру, двадцать лет назад».

Мы вежливо помолчали. В сереньком прошлом старухи не обнаружилось ничего яркого. Почти всю войну, которая настигла ее девочкой, она провела относительно спокойно под Челябинском, с тридцати до пятидесяти работала бухгалтером на одном и том же хлебном заводе в Петербурге и по-настоящему серьезных потрясений в жизни, судя по всему, не знала. Ее единственный племянник Саша в Канаде, другой родни у нее нет.

Мне понравился снимок молодой Зинаиды; судя по всему, шестьдесят лет назад наша старушка была вполне себе ничего. Но сегодня никто не смог бы распознать в этой тучной бабке смеющуюся тростиночку с карточки.

Мы расстались почти друзьями. «Милый, надеюсь, я не доставлю тебе много хлопот», — сказала Зинаида. Когда мы выходили, лицо у меня аж свело судорогой из-за того, что на нем так долго держалась вымученная улыбка. Мама свою улыбочку тоже сняла, как сдернула, и вдохнула глубоко.

Хоть Зинаида и грозилась меня не обременять, уже через несколько дней визиты к ней стали мне, мягко говоря, в тягость. Возможно, матери словосочетание «уход за больным» рисовало в воображении картинки наподобие той, где улыбающаяся сиделка читает на солнечной террасе книжку доброй маленькой старушке в платочке, но на проверку старость оказалась омерзительна. Зинаиду как подменили, и она стала шумной, несговорчивой и коварной. Искусством издевательства она владела в полной мере. Стоило мне появиться у нее, как она принялась орать на меня по поводу и без, и уже через полчаса моей вахты звучала сакраментальная фраза, что мы хотим ее уморить. Я варил кашу под аккомпанемент ее причитаний — из принесенных мною покупок ни одна не устраивала ее в полной мере — и молчал, понимая, что на меня надвигается что-то тяжелое и необъятное, чему я еще не знаю названия. Безнадежность — самое подходящее определение для ситуации, в которую мы попали.

Зинаида звонила мне по нескольку раз на дню, выдумывала себе сердечные атаки и приступы мочекаменной болезни, чтобы заставить меня приехать во внеурочное время. После того как ее невинную шалость раскрывали, она обычно смущенно улыбалась: «Показалось, Севочка, бывает». Не сразу я сообразил после одного из таких ее звонков вызвать скорую, которая, смотавшись к Зинаиде вхолостую, открыто обвинила ее в плутовстве и пригрозила, что больше не приедет. Это на какое-то время приструнило мою подопечную, но вскоре она нашла выход, и вместо мнимых хворей у нее появились другие приемы. Отныне она звонила мне, чтобы заказать очередную безделицу, без которой, по ее словам, ей было не выжить. Вот тут-то и стал краеугольным камнем в нашем договоре пункт о том, что мы обязаны обеспечивать нашу подопечную всеми необходимыми благами для «поддержания ее жизнедеятельности на достойном уровне». Что есть «достойный уровень», трудно было определить наверняка, и закон в данном случае, хоть и был довольно туманный, клонился тем не менее на сторону Зинаиды. Меня удивила, конечно, метаморфоза, произошедшая с нашей милой старушкой, но поскольку я изначально с опаской смотрел на нашу затею, то решил относиться к трудностям философски. Получалось плохо.

Зинаида Андреевна была тучной и дряблой, как оплывшая опара, и в случае, если у нее кружилась голова, требовалась большая физическая сила, чтобы обеспечить ей поддержку. Старость несла в себе еще немало гадких сюрпризов. Косточку на большом пальце ноги, где за неделю вызревал массивный сухой шишак, следовало вымачивать в соляном горячем растворе и соскабливать жесткой щеткой, после чего мазать жирным кремом. Краешки врастающих ногтей отстригать со всеми предосторожностями, предварительно чуть отогнув ножницами. Ярко-розовые язвочки на щиколотках требовали, чтобы их прижигали смесью, приготовленной по специальному рецепту. Над воротом халата красовался исполинский, как шляпка подосиновика, жировик и требовал специального массажа.

Зинаида Андреевна частенько портила воздух с непосредственностью младенца и иногда не успевала справить малую нужду в отведенное для этого место. У старости был свой душок, который многие ошибочно принимают за запах больного, не слишком свежего тела. С ответственностью заявляю: это не так, запах старости — кисловатый, аммиачно-прелый — это ее, старости, собственный запах. Он сложносоставной, и каждый его ингредиент тяжел. Несмотря на все наши усилия, старость продолжала пахнуть прелым потом, сладковатым духом плохо переваренной пищи из желудка и гингивитным смрадом. У мамы терпение закончилось раньше, чем у меня. Уже через неделю походов к старухе она устроила дома слезливый скандал и, проклиная Зинаиду, пила успокоительное. Наконец, вздохнув напоследок: «Ради квартиры можно и потерпеть», успокоилась. Но это был лишь маневр. Надо знать мою мать. Ее голыми руками не возьмешь. Она приняла вызов и хотела атаковать в ответ.

Однажды я взглянул на монитор ее компьютера, который она оставила включенным, и то, что я увидел, заставило меня совершить поступок, который прежде я никогда себе не позволял — проверить историю маминых запросов в Сети. Результат заставил меня крякнуть. За последнюю неделю мама интересовалась в Интернете самыми разными вещами, но все они касались стариков. Как упечь старушку в хоспис? (Она так и написала — «упечь»!) Как доказать, что старик, с которым ты заключил договор опеки, — ненормальный, и отсудить квартиру? После она читала статью о том, как женщина, опекающая какую-то старуху ради квартиры, сразу по заключении договора отвезла свою подопечную в лес, да и бросила там.

«Мамуля, — сказал я, когда она вышла из своей комнаты с кофейной чашкой в руках, — объяснись-ка. Я, конечно, знаю, что ты мышка-воришка, но чтобы „упечь кого-то в хоспис“? Прежде за тобой такого не водилось». — «Ай, да брось ты, — отмахнулась она, — я просто хочу рассмотреть разные варианты». «Не надо рассматривать такие варианты. Даже думать о них не надо». — «Я это несерьезно».

Самое интересное, я действительно знал, что мать не на полном серьезе хочет так поступить с Зинаидой. Запросы в полной мере демонстрировали как мамину ненависть к Зинаиде, так и мамину беспомощность. Детский сад. Скорее всего, она ищет повод, чтобы при случае просто поставить старуху на место. Но это надо пресечь в самом начале, а то маму опять не туда занесет.

«То, чем ты занимаешься, вообще-то — подсудное дело». — Я скрестил руки на груди. «Да я просто почитала кое-что в Интернете! Чтобы быть в вопросе. Хватит наезжать!» — Мать захотела укрыться в комнате, но я заслонил дверь.

И прежде, чем дать ей уйти, припечатал ее: «Ты, дорогая моя, сама захотела эту старушку. Мы с Лерой пошли у тебя на поводу. Будь любезна, доведи это дело до конца, сохранив достоинство». — «Ой, не начинай. Для вас вообще-то стараюсь». — «Скажи, что ты все поняла, и я могу хотя бы на эту тему не волноваться». — «Да поняла я!»

Глава 6

Я хорошо помню момент, когда я решил, что убью Зинаиду. Я стоял над ней, распаренной, закутанной в полотенца, со стаканом воды и битых пятнадцать минут ждал, изнывая от тоски, когда она примет лекарство. Ванна с морской солью и чередой, которую ей приспичило, придала ей сил, и она капризничала, все не могла угнездиться на тахте и утверждала, что халат, который она носила уже полгода, колется по швам. Я безропотно молчал и готов был простоять так еще долго, у меня не было другого выхода. В кухне меня ждала грязная посуда, ванну облепила зеленая пленка от череды, которую предстояло отмыть.

Нет, я не решил вдруг, что убью ее. Просто я подумал — как хорошо было бы, если бы она умерла прямо сейчас. Мысль была вихревая, яркая. То, что Зинаида в один прекрасный день все-таки умрет, всегда подразумевалось. Я жил мыслью о ее смерти, как живут от лета до зимы, от зимы до весны. Покорно. Зная, что все идет своим чередом и твоего участия не требует. Но в тот момент я вдруг вообразил это. Я понял, прочувствовал, наконец, что она должна умереть. Осознал, что это когда-нибудь случится. Ее смерть перестала быть чем-то абстрактным, приобрела материальность. Постигнув, уяснив ее гибель, я почувствовал внезапное облегчение. В ту секунду я понял: я приобрел власть над старухой. Кощунственная, сладостная, праздничная мысль. Если такое возможно, мне она показалась окрашенной в сочный оранжевый цвет.

С этого момента оранжевый всполох поселился во мне. Я удивился, как Зинаида ничего не заметила, не заподозрила тогда, — мне казалось, я стал совершенно другим за эти мгновения. Я не принялся строить конкретные планы, а просто стал жить с мыслью о ее смерти.

Утром мать долго глядела отсутствующим взглядом в окно, поглаживая пальцем щупальца традесканции, бессильно свисавшие с подоконника. Веснушки на лице блестели от крема, ненакрашенные глаза глядели наивно, ни дать ни взять чуть состарившаяся девочка.

— Изморозь, — сказала она.

— Ага, — охотно согласилась Лера.

Мама вернулась к столу и, запахнув поплотнее халат, с натужным весельем попросила Леру:

— Ну-ка, что ты там за оладушки испекла? Дай один.

Лера, чуть припухшая со сна, в коротковатой для нее футболке неопределенного цвета, захлопотала, пододвигая варенье:

— Почему один, Ирена Викторовна? Берите несколько.

Мать хмыкнула что-то отрицательное и стала жевать оладью, чуть выпучив глаза. Когда она сглатывала, бугор на шее был более заметен.

Я опустошил чашку с остывшим чаем одним глотком и встал. Мама встрепенулась.

— А сметана есть? — спросила она.

— Нет, но я куплю, — откликнулась Лера, — мне все равно в магазин нужно.

Когда она вышла, мама достала какую-то тетрадь и протянула мне:

— На. Почитай.

— Что это?

— Карта Зинаиды.

— А что она у тебя делает?

— В поликлинике взяла. Можешь сделать прогноз?

— Ма, какой еще прогноз?

— Известно, какой. А то врачи темнят и ничего путного сказать не могут.

— Верни ее! Причем как можно скорей. Никто, надеюсь, не знает, что ты ее взяла?

— Да хоть бы и знали. Мы закон не нарушили.

— Верни ее!

Но мать сунула карту мне в руки. Помолчав, глядя на стену, где висел засиженный мухами натюрморт — ядовито-желтый лимон во все полотно, сказала тихо:

— У нас у швеи-надомницы мать лежит уже шесть лет. И никаких изменений. Неужели и наша… так же? Я не против, пусть еще долго живет. Но только чтобы не так. Я не переживу. Ты врач, ты должен знать. Посмотри.

Мне стало жаль ее, и я покорно открыл этот талмуд, откуда выпирали шуршащие кальки флюорографий с черно-белыми абрисами Зинаидиных костей.

— В общем-то, мало что изменилось за последние месяцы, — принялся объяснять я, — общий анализ крови не показывает серьезных воспалительных процессов, гастроскопия тоже ничего криминального не выявила.

— А что есть?

— Простые несварения, дело житейское. Вот еще рентген, — я потянул из папки снимок с симметричными легкими-привидениями, — здесь мне все понятно. Паталогий грудной клетки нет. Легкие в норме, это я могу сказать точно. Здесь облом.

— Ты смотри, смотри.

— С сердцем, правда, паршиво, — продолжал я, — один желудочек сношен совершенно, вялость, шумы — полный набор.

Мама прервала меня:

— Что ты как врач из поликлиники? Толком говори — будет у нее паралич или нет?

— Вероятность паралича, конечно, есть, — сказал я важно и уклончиво, как практикующий врач.

— И какая? — упорствовала мама.

— Этого, мамочка, я не могу тебе точно сказать. И никто не может.

Мы помолчали. Ее мои объяснения, конечно же, не удовлетворили, несмотря на уверенный тон, которым они были произнесены. Мой маленький спектакль мало кого мог бы ввести в заблуждение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что с Зинаидиной тучной апоплексической комплекцией да при ее высокой выносливости мгновенная смерть ей вряд ли светит, а вот паралич — вполне. Достаточно на нее посмотреть. Такие редко сразу падают замертво.

— Я еще вот о чем хочу попросить, пока Лера не пришла. Отца надо бы навестить, — вздохнула мама.

— Ма, Лера все прекрасно знает про папу, к чему эта конспирация?

— Ну, может, это наше семейное дело. Лерочка же еще не наша семья? — ввернула она ловко и беспощадно.

— Хочешь, чтобы я женился? — спокойно поинтересовался я. Выпад попал в десятку.

— Только не сейчас! — завопила она. — Деньги нельзя пока тратить, ты же знаешь.

— Тогда не начинай.

— Ой, напугал. — Она положила недоеденную оладью на блюдце. — Так себе оладушек. Я бы соду еще в тесто положила.

— Дареному коню…

— Это чем вы меня одарили-то? Взяли мои продукты и оладьи испекли? Благодетели вы мои.

— Замок повесь. Комнату-то закрываешь, а про холодильник позабыла?

— Прекрати. — Она шутливо стукнула меня по лбу ложкой. — Так я про отца говорила-то. Полгода осталось. Ему передачку нужно бы собрать.

— Я и сам знаю, — интонацией я постарался вежливо дать ей понять, что разговор мне неприятен. Но в полутонах мама не разбиралась.

— Это хорошо, — покивала она. — Это надо бы сейчас.

— Я навещаю его не потому, что так надо. Он отец все-таки мой, не забыла еще?

— Да-да, я не то имела в виду.

Лера зашла с сумкой и протянула маме сметану.

Та посмотрела на нее растерянно и испуганно, не понимая, чего от нее хотят, но потом, спохватившись, стала открывать. Я поспешил в прихожую, влез в куртку, зашнуровал ботинки. Вспомнил, что не почистил зубы. Но для аптечной Светы, у которой все время пахло изо рта, возможно, я и так буду хорош. Мать торопливо выплыла ко мне в коридор и плотно прикрыла за собой дверь на кухню.

— Ты про квартиру-то у него спроси.

— Сколько можно спрашивать?

— Ну, все равно. Руку на пульсе нужно держать. Квартира что, только мне нужна? Поинтересуйся, какие у него планы. И вообще… Напомни, что он обещал нам.

— Обещал — выполнит.

— Так теперь многое изменилось. С тетенькой своей он собирается снова жить? Или бросила она его?

Я буквально вырвался от нее и поспешил за дверь. Я сильно уже опаздывал.

Говоря матери, что хватит с меня уже уголовников, я не шутил. Отец у меня сидит в тюрьме. При посторонних мать говорит о его местоположении конфузливо и с ужимками, чтобы дурно пахнувшее дело заблагоухало более приятно. Мол, вот такой у нас казус произошел. В ее исполнении это пикантная, едва ли не веселая история — папа у нас немножечко проштрафился на своей работе, хотя в целом он человек порядочный, любой это подтвердит, и т. д. и т. п.

Мрачный дуализм ее статуса — брошенная жена заключенного — маму нервирует. Она говорит направо и налево, что развелась с мужем из-за того, что его посадили, хотя на самом деле эти события никак не связаны. Отец расстался с ней еще до того, как сел в тюрьму. Но матери спокойнее, если все будут думать, что это она бросила мужа.

В детстве отец всегда был для меня фигурой второстепенной, чему причиной являлась моя болезнь. Мать, воюя ежедневно и еженощно за мое спасение, заслонила от меня всех других людей. Почти до пятнадцати лет я жил в симбиозе с мамой, дышал благодаря ей, думал благодаря ей. Она будила меня по утрам, делала массаж, кормила завтраком, вела к врачу. Я был беспомощным птенцом, которому требовалась неустанная опека. Папа же был лишь кем-то вроде донора. «Надо бы, чтобы папа заплатил за трансфузию», — говорила мама, или: «Хорошо бы папе дали премию, мы тогда сунем на лапу за путевку тебе в реабилитационный центр», «Папа, слава богу, получил зарплату вовремя — не придется занимать на….». Кроме как дать денег, папа помочь мне ничем, по мнению мамы, не мог. Он и давал, давал исправно. Только став взрослым, я узнал, что как бухгалтер он не всегда бывал честен, потому что вечно маме требовались более чем солидные суммы на мое лечение, и если бы он ей отказал, то его ждала бы участь похуже тюрьмы. Родители у меня оба жулики, мама от Бога, а папа от безысходности.

Папа был со мной лишь в промежутках между процедурами и операциями, составлявшими мою жизнь. Не то чтобы он не интересовался мной, но мать — на тот момент — обезумевшая самка, сражающаяся за жизнь своего детеныша, — не допускала таких глупостей, как игры с самцом-производителем. Это было, по ее мнению, непозволительной роскошью. Минуты, проведенные с папой, были редкими, но оттого они были особенно сладки. Складывая с папой плиточки домино с червоточинками-глазкаPми или собирая конструктор, я понимал, что сейчас я живу какой-то другой — праздничной, а не обычной своей жизнью, и старался всячески праздник этот продлить. Но мать неумолимо тянула меня к врачам. Я немного обижался на нее.

Я очень рано понял — не стоит жаловаться, когда мама тащит меня к остеопату, запрещая играть с папой, иначе последует скандал. Я страдал из-за антагонизма родителей. Отец говорил: «Дай ребенку пожить здоровой жизнью». Я соглашался с ним. Мать вставала на дыбы: «Конфетками его задобрить хочешь? Мороженым? А как печень у него прихватит — иди, мама, спасай? Конечно, ты в него не горькую микстуру засовываешь, а сладости. Тебе легче». Я соглашался и с ней.

Мать так и не смогла его простить. За то, что ни разу не дал ей повода упрекнуть себя. За то, что он ушел к своей Лилечке — «корове сисястой», только когда я стал полностью здоров. За то, что исправно переводил ей деньги и после расставания. За то, что жить он стал у Лилечки, а мать — в нашей квартире, которая по документам принадлежит ему. За то, что его посадили именно в тот момент, когда мама уже привыкла жировать на утаенные в бензиновой фирме деньги и поверила, что они — навсегда.

Лучше бы он ушел к Лилечке, когда я болел, тогда матери было бы легче — ее обида стала бы абсолютно законной, обрела бы силу и мощь и вылилась бы в какие-то конкретные действия. Лучше бы мать переболела своей бедой в острой форме сразу и забыла о ней раз и навсегда. Теперь мать не может шипеть на него в полный голос.

По закону квартира папина, завещал он нам ее только на словах, и мать теперь переживает, как бы корова сисястая не погнала «нашего уголовника». Тогда и он нас попросит из квартиры. «Не оставил бы нас всех на улице», — однажды неожиданно сказала мать, после того как целый день у нее все валилось из рук. Страх отравил ее существование, затмив собой даже обиду. «И с Зинаидой все как-то… непонятно, — добавила она, — никакой стабильности». Зинаида Андреевна, которая упорно отказывалась умирать, если не рушила ей все планы, то, по крайней мере, откладывала их на неопределенный срок.

Напрасно я уверял мать, что папа — человек, который просто физически, просто благодаря своей природе, не выгонит бывшую жену на улицу, и что он скорее снимет себе комнату на последние деньги, чем заберет свои обещания назад. Теперь, когда до освобождения оставалось всего полгода, мать стала особенно нервной и плаксивой и то и дело просила меня «поговорить» с отцом, чтобы он передал нам жилье по закону. Мои уверения в том, что коли отец и раньше не был тираном и не лишал ее крова над головой, то и теперь так не поступит, в том, что и так достаточно из-за нас пострадал, действия не возымели. «Мало ли, он в тюрьме совсем другим стал. Крутым», — сказала она, шмыгнув носом, и я не удержался — рассмеялся. Отец — и крутой…

Записи в дневнике становились злее, почерк — дурным, торопливым.

Материальные ценности — мелочь, пустяк, так приучали меня думать с детства. Так говорил отец. Но почему сейчас ничто не важно так, как они? Почему для нас имеют значение только деньги? Когда стало так, что я — лишь довесок какой-то зассанной квартиры? Прислуга старухи. Кто-то скажет — все в твоих руках. Плюнуть и отказаться? Просто послать Зинаиду, пока не поздно, куда подальше? Черт с ними, потраченными деньгами. Будем жить, как жили. Но тогда мы просто сожрем друг друга, как дикари. Пусть еще и отец к нам поселится — чтобы уж наверняка война.

Бессилие! Злость! Ярость!

Навещал папу только я. Мама слишком далеко зашла в своей ненависти, чтобы восстановить нормальные отношения. Но за последний год (близость к часу икс всех нас меняет) к моим передачам (сигареты, предметы личной гигиены, скромные подарки на день рождения и двадцать третье февраля) стали подмешиваться и мамины подношения — сначала чисто символические, затем более солидные. Робкие попытки умаслить бывшего.

В вопросе с квартирой я молчаливо занял сторону папы и никогда не позволял себе «поговорить» с ним на эту тему, на чем так настаивала мама. Не то чтобы меня эта проблема не волновала, просто какой-то внутренний барьер не давал мне сделать этого. Я не чувствовал себя вправе заговаривать с отцом о жилье. Я вообще никогда не говорил ему о настроениях, что царят у нас в квартире. В каком-то смысле отец попал в тюрьму из-за меня. Из-за нас с матерью. В конце концов, я верил в его порядочность.

Отец не заявит нам, чтобы мы выметались, уж с его-то стороны неожиданностей не придет. Во время свиданий мы болтали о чем угодно, но я всегда подавлял в себе это подленькое желание спросить его напрямик, что с нами будет, если оно вдруг возникало. Даже мысль о подобном разговоре — кощунство, и просить милости от папы некрасиво и подло. Но бес сомнения, хоть и ослабленный и практически побежденный, нет-нет да и мучил меня, очень уж мать накачивала меня своими страхами. Возвращаясь домой, я врал матери, что отец отказывается пока говорить со мной о квартире, хоть это и было неправдой. Мама стенала и грозилась поехать к нему сама. «Все жилы из меня вытянуть хочет, паршивец, — задумчиво говорила она, — упрямым был, упрямым и остался».

Зайдя в аптеку, я увидел, что Света разговаривает по телефону, и хотел уже было прошмыгнуть мимо нее в помещение для персонала, но она заметила меня. Теперь, верно, поспешит доложить Катерине Семеновне, что я опоздал. Света вообще всегда с подчеркнутым интересом относилась к моей персоне — негласно посвятила себя в надзиратели и осведомители хозяйки. Тот факт, что я игнорировал ее тем сильнее, чем активнее она была, ее не останавливал. И сейчас я напустил на себя независимый вид и не извинился. Она лишь сузила глаза, когда я поздоровался.

Работа в аптеке меня тяготила, я не дорожил ею по-настоящему. Если честно, я вообще ею не дорожил. По секрету скажу, я вообще думаю о том, чтобы уволиться.

Света же относится к своим обязанностям крайне серьезно, и сверх обязательных дел сама себе выдумывала интересные и полезные, по ее мнению, занятия — вела шапочный учет покупателей, когда была в духе, или принималась вдруг рассуждать о том, что нам нужно бы напечатать рекламные листовки. Все эти посылы, впрочем, растворялись в воздухе вместо того, чтобы оформиться во что-то конкретное. Света, наконец, решилась.

— Всеволод, — окликнула она меня. — Мне звонила Катерина Семеновна.

Катерина Семеновна, хозяйка (благодетельница, как любит называть ее мама), никогда не высказывает мне своих претензий напрямую — не может, наверное, преодолеть барьер кумовства. Ей неловко признаваться в лицо сыну своей подруги, что он несовершенен, поэтому часто проводником этой информации выбирается Света, и лучшего Катерина Семеновна придумать не могла бы.

— И? — спросил я задумчиво.

— Она вчера просмотрела ведомости и говорит, что у вас низкие показатели продаж. Вы продали меньше всех нас. Даже плана не сделали.

Я молчал и буквально чувствовал исходившее от нее раздражение.

— А почему вы решили мне об этом сообщить? Вы же такой же продавец, как и я.

— Мне просто кажется, что вы должны об этом знать.

— Вам так кажется или Катерина Семеновна просила вас сказать об этом мне?

Она стушевалась, но ненадолго:

— Просто, понимаете, все должны делать план. Вас взяли на работу…

Напоминание о том, что я здесь из милости, запустило запретный механизм. Я стал заводиться:

— Я не могу продать больше лекарств, чем болезней у тех, кто сюда приходит.

— Но вы знаете, иногда, может, стоит предложить клиенту все-таки препарат — настоящий препарат, а не травы и витамины.

— Когда в этом есть необходимость. Если вопрос стоит таким образом, что я должен насильно лечить людей, то, извините, я не готов. Это не лавочка, чтобы сбывать залежалый товар.

— Так-то оно так, — я прямо чувствовал, как извивается, мается ее душа, — но есть план. Вы же знаете…

— Я понимаю, что план. Но никого калечить я не буду. Если Екатерина Семеновна сочтет нужным возразить мне лично — я к ее услугам.

Люди, подобные Катерине Семеновне, никогда не осмелятся высказать тебе что-либо в лицо. Они всегда хотят оставаться приятными и хорошими. Их метод — интрига, их стратегия — изматывание. Она, верно, хочет, чтобы я уволился, но не хочет меня просить об этом. Все, на что моя начальница способна, — тиранить меня исподтишка, используя для этого такое безотказное средство, как Света.

Я написал на листке заявление об увольнении (так, шутки ради, ведь я нелегальный сотрудник) и, положив на стол, вышел.

Звонок от мамы раздался уже минут через пятнадцать.

— Сыночек. Мне Катя звонила. Что там у вас в аптеке случилось?

Как все-таки быстро женщины успевают все обсудить.

— Если тебе звонила Катя, то ты уже знаешь, что я уволился.

— Ты шутишь?

— А что, смешно?

— Смешно. Денег и так мало, а ты еще решил и не работать. Скажи, что ты пошутил.

— Я серьезно.

— Ты где сейчас? Ты вернись туда. Я ей скажу, что она неправильно тебя поняла! Такая хорошая работа! От дома близко, денежка хоть и небольшая, зато регулярно. Сыночка, ты слушаешь меня?

— Перестань унижаться и унижать меня.

— Да в чем унижение-то? В чем? Нормальное место. Что тебе еще надо-то? Мне, что ли, легко? Я каждого клиента… Я столько за день говна, бывает, съем. Я брюки подкалываю когда, я у них в ногах ползаю. Ничего, не переломилась еще, колени не стерла. И еще, если надо будет, поползаю. Мне никто ничего просто так не дарит. У меня мамы нет, которая и пожить пустит, и пожрать даст. Я не гордая! Я и на коленках могу, и по-всякому.

Я понял, что она плачет.

— Ма…

— Я вас пристроила, да — я! — выплевывала она из себя слова и задыхалась. — Вы важные такие, думаете, да? И ты, и Лера твоя! Важные — да??

Я повесил трубку.

Когда я вошел домой, она стояла в прихожей.

— Катя не хочет тебя обратно брать. Что мы теперь делать будем? — еле слышно спросила она.

— Денег со стройки хватит. А тебе все мало, сколько ни нахапаешь.

— Что значит — нахапаешь? Я ж просто хочу, чтобы у вас все было.

— Ты хочешь, чтобы у тебя все было, а когда тебя уличают в этом, начинаешь визжать истошно. Хватит говорить, что все это ради нас! Что нам с Лерой с того, что ты берешь заказы налево? Ты все, что сверху выходит, тратишь на себя. А потом еще имеешь совесть говорить нам, что мы нахлебники. Ты и сегодня сказалась больной, чтобы не идти в ателье и халтурку свою закончить. А Лера вышла. И получит она только свой оклад.

— Нет у меня никакой халтуры, ей-богу! Лера опять навыдумывала.

— Нету, значит? — Я направился к ее комнате, чтобы прекратить этот разговор поскорее.

Она встрепенулась и, пискнув, подбежала ко мне и вцепилась в рукав. Я зашел к ней и, пошарив глазами по сторонам, безошибочно определил — в хозяйственной сумке — и уже через секунду доставал из нее чьи-то брюки и юбки.

— Не делаешь заказы налево, говоришь? А это что? Не заказы?

Она суетилась возле меня, как белочка, у которой разоряют дупло с припасами, и пыталась выхватить брюки из моих рук, что было сложно, если учесть, что я гораздо выше ее. Из карманов на пол попаPдали квитанции — наверное, Алла их так и не найдет.

— Мне это до лампочки. — Я бросил вещи на стул. — Но если ты еще раз посмеешь сказать, что Лера тебе чем-то обязана, ноги нашей здесь больше не будет. Забирай себе Зинаидину квартиру, нам она не нужна.

— Да что я ей говорила-то такого? Что я ей сделала, твоей Лере? Чтобы вам… — речь ее стала бессвязной.

Я пошел пить чай и слышал из кухни, как мама плачет. Я даже не стал ее успокаивать. Через какое-то время из комнаты раздался нутряной низкий вой.

— Ааа! — стенала она. — Сдохну. Радуйтесь! Ааааа…

Когда, наконец, на исходе пятнадцати минут ее истерики я сдался и пошел нацедить ей капель, то столкнулся в прихожей с Лерой, которая стояла, остолбенев, с шарфом в руках.

— Что с ней? — испуганно, почти шепотом спросила она.

— Устала. Сорвалась.

Лера охнула, села на тумбу для обуви и уставилась на меня с тоской и ужасом.

— Что расселась? — не выдержал я. — Тебя еще успокаивать? Принеси воды!

Мы захлопотали над мамой, причем та все время пыталась что-то сказать Лере, но в пароксизме слез проглатывала слова, и в результате получалось лишь жуткое бульканье.

В этот вечер, пока мы бегали челноками из кухни в мамину комнату, время от времени сталкиваясь в коридоре, я дал слабину и всерьез задумался — не следует ли мне убить Зинаиду голыми руками. Будущее было настолько страшно, что в ту минуту я готов уже был совершить это. На полном серьезе. Утром прошло.

Глава 7

Папа седел равномерно, казалось, волосы просто становятся все светлей. Даже широкие брови, белея вместе с волосами, не выдавали исходный цвет шевелюры. Очки в тонкой оправе уравновешивали все в его лице, делали его завершенным. В свое время не одной маминой подруге было отказано от дома из-за этой его интеллигентской привлекательности. «М-да, он-то — селезень, да она — уточка», — сказала однажды про них какая-то мамина подружка. Маме донесли, после чего подружку я у нас дома больше не видел. В тюрьме он красиво, поджаристо похудел, стал еще эффектнее. Я понимал это, глядя на него во время наших редких свиданий. И даже арестантская одежда его не испортила.

— Как дела-то у нее? — спросил он про маму.

— Да как всегда. Трудится в своем ателье.

— Бабка-то ваша помирать собирается или как? — поинтересовался он весело.

— С этим проблемы, — в тон ему ответил я, — анализы все лучше и лучше.

— Ухаживаете слишком хорошо, — наставительно сказал папа. — Перестаньте уделять ей столько внимания, и она начнет наконец чахнуть.

— Легко сказать. Она мертвого заставит с ней общаться. Ты себе даже не представляешь, что это за бабуля…

— Ты думаешь? Когда тебе было лет шесть, твоя мама хотела, чтобы я ей купил какой-то сервиз. Когда я отказался, она визжала два с половиной часа. Без остановки. Я засекал время.

— Купил?

— Сервиз-то? А то. Бегом побежал, лишь бы больше не слышать. Он так потом и простоял в коробке на шкафу. Зато мне показали, кто в доме главный. А ты говоришь — не представляю.

— Действительно.

— Но она аферистка, конечно, ничего не скажешь. Ввязаться в такую историю. Это ж сколько задора надо иметь.

Он помолчал, потом сказал будто бы неохотно:

— Ты не обижай ее. На самом деле все ее эти подвиги лишь для одного — быть нужной, получить благодарность. Пусть даже и силой. Она все делает с оглядкой на других. Такая разновидность эгоизма. Твоя мать всегда и со всеми готова была возиться двадцать четыре часа в сутки. С тобой. С бабушкой. Я бы заболел, она бы и меня обихаживала. Все, что ей было нужно, — знать, что без нее не справятся, что без нее никак. Я не умел дать ей это чувство. И она, не дождавшись нужной ей признательности, брала ее сама.

Я молчал.

— И бабулька эта появилась у вас не просто так. Ты вылетел из-под крыла, и она захотела снова стать для тебя незаменимой. Другой вопрос — во что обходится окружающим ее забота, — добавил он. — Ведь не все любят, когда их делают счастливыми насильно.

— Ну а ты чем занят? — спросил он меня уже перед прощанием. — Все ломаешь-приколачиваешь да таблетками торгуешь?

— Типа того.

— Всю жизнь хочешь так проработать?

Единственное, пожалуй, в чем отец с матерью были солидарны, — это в отношении к моей работе. Обоим не нравилось, что я тружусь на стройке. Правда, недовольны они были по разным причинам: матери казалось, что я мог бы зарабатывать побольше, отца же беспокоило то, что я в какой-то момент перестал стремиться к чему бы то ни было. Нет, он не выражал своего негодования, но я знал, что стоит за ироничностью его вопросов.

— Пока нравится.

— Ну не так уж на самом деле все и плохо. Палец прищемишь на стройке — а в аптеке тебе пластырь.

— Очень смешно. Из аптеки я, кстати, уволился.

— За это хвалю.

Конфликт же мамы и Леры не заинтересовал его. Он не стал занимать сторону Леры, чего я, если честно, ожидал, и даже не заступился за нее.

Спросил только:

— А Лера все кашеварит, значит? Ну-ну.

В тюрьме папа удивительным образом преобразился. Я спросил — с чего бы столь грубая оценка Леры.

— У нас тут тоже одна такая ходит к мужу. Без ушей, — не к месту сказал он.

На мой вопрос, к чему это он, пояснил:

— Муж ей уши отрезал, за то и сел. Теперь вот навещает его.

Я спросил — какие параллели он видит между отрезанными ушами и ситуацией с Лерой, и он, отбросив флегматичность, пояснил:

— Да потому, что надо хоть немножечко себя уважать. Тогда и другие, может, начнут тебя уважать. А теперь ходит… безухая. Рассказывает всем — «зато теперь, когда он выйдет, он со мной в церкви повенчается. Он обещал».

— Что плохого?

— Может, и повенчается, да только потом все равно прирежет.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что — дура она. Ей бы только поскорее замуж. Думаешь, это она его засадила? Родственники постарались. Она что только не сделала, чтобы его отмазать. Теперь ждет его не дождется. Конечно, он с ней обвенчается. Заставят. Кому она еще нужна-то, без ушей.

— Может, он и правда изменился, раскаялся.

— Да только она не изменилась. Потому без толку все это. Не надо свою личность под мужика полностью переделывать.

Отец потер лицо. И добавил раздраженно:

— Передай ей, чтобы не тратилась на подарки, я ее все равно не погоню.

Это он уже про мать.

Вечером я достал планшет, набрал сегодняшнее число и постарался собрать воедино обрывки мыслей, что плавали в голове. Писалось поначалу вяло, слова не складывались, предложения получались пресными, обескровленными. Мне все казалось, что я недостаточно точно выражаю свои мысли. Но психотерапевт привил мне крайне ценную привычку — не бросать начатое, даже если кажется, что ничего путного не выходит. Регулярность записей — единственный залог успеха, они определяют качество языка и в конечном итоге — умение выражать свои мысли, так объяснил он мне, — а вовсе не мифическое «вдохновение», которое является штукой крайне капризной и потому нуждается в дрессировке. Понемногу я приноровился и, стараясь не циклиться на том, какое именно подобрать слово, стал писать довольно резво.

Лера спала, примостившись на самом краю кровати и оставив включенной лампу, наверное, хотела дождаться меня. Бедняга, она давно уже так поступает, — дает мне понять всеми способами, что хочет, чтобы я ее разбудил, но я вечно делаю вид, что не понял.

…Встречи с отцом оставляют смешанное ощущение. Душа освеженная, но одновременно растрепанная. Сегодняшнее свидание получилось будто бы веселым, но какое внутреннее напряжение стояло за каждой нашей фразой! После визита к папе всегда какое-то неуютное чувство. Он говорит именно о тех вещах, о которых мне особенно неприятно задумываться. В тюрьме он стал более прямолинейным, категоричным. Колючим. Раньше он таким не был.

Говорит, что жалеет, что потерял столько времени из-за глупой наживы, что зря слушал маму, которая уверяла, что без этих денег я не поправлюсь, что неправда все это. Что в тюрьме он пришел к очень важному, едва ли не самому важному за всю его жизнь пониманию — нельзя идти у других на поводу, нельзя делать то, что хотят другие. Иначе рискуешь не успеть сделать хоть что-нибудь для себя. Действительно, это очень простая мысль, но большинство из нас живет, стараясь не думать о том, что прислуживает постоянно другим. Страшно в этом признаться, но, по большому счету, мы очень мало делаем для себя в этой жизни. Он сказал, что больше он не будет ставить деньги во главу угла, даже если они способны помочь его близким. Что лучше жить в бедности, но с чистой совестью. Мать бы задушила его, если услышала бы все это. Не пойти на финансовое преступление, если это нужно твоей семье, если это нужно твоему ребенку? В ее жизненной системе координат это глупость и грех.

Глава 8

С утра подвергся допросу — о чем я говорил с отцом. Мама старалась не подавать виду, что заинтересована, но попыталась вытрясти из меня все подробности, — я решил дополнить запись на следующий день после завтрака. — Похоже, ее волнует не только квартира, но и сам отец. Выпытывала, как он себя чувствует, как выглядит. Она даже исподтишка интересовалась, говорил ли он что-нибудь о ней. Я ответил, что ничего конкретного, и это ее, кажется, разочаровало. Наверное, папина личность продолжает оставаться для нее загадкой, щекочет ей нервы. Отец прав — она не простила его, а это создает между ними гораздо более серьезную связь, чем если бы они продолжали любить друг друга.

Я по-прежнему в каком-то встревоженном состоянии от встречи. Покоробило то, что отец сказал о Лере. Он не оскорблял ее, но чувствовалась, очень хорошо чувствовалась насмешечка в его словах. Он даже хвалит ее так, что понятно — смеется. Для него она девочка с периферии, которая хочет устроить свое личное счастье, он не верит в ее исключительные душевные качества. Самое неприятное — он верно нащупал мои сомнения. Эти его шуточки про борщи да каши, которые мне варят. Твоя, мол, баба звезд с неба не хватает. И ничего не скажешь — он прав. За все время в Петербурге не прочитала ни одной книги. В Интернет залезает только за рецептами. Никаких попыток заняться чем-то новым. Пару раз предлагали ей приличную работу — даже не сходила на собеседования. Не хочет. Ей бы сидеть дома и готовить, и чтобы не трогали. Такое ощущение, что понемногу засасывает в болото. Все разговоры с ней только о том, что будем есть на ужин. Эта ее благоглупость убивает добрые чувства к ней, как цирроз понемногу точит печень. Это началось давно, просто теперь, когда я устаю как никогда, особенно заметно. Еще и папа подлил масла в огонь.

Даже то, что она вечно со мной соглашается и не идет на конфликт, — раздражает. Эта ее вечная покорность. Когда мы только стали встречаться, она мне казалась другой, целеустремленной, смелой. Как она самоотверженно выхаживала меня. Какая была решительная. Неужели вид кастрюль на нашей кухне так ее успокоил? Я был счастлив, когда она согласилась уехать со мной, а что теперь? Мать с отцом чуть ли не в лицо говорят мне, что меня окрутила какая-то лимита, а мне и возразить нечего. Оттого и злюсь. Принимался воспитывать, даже орал на нее — она в слезы. В итоге мне становится ее жалко, и я отступаюсь. И злюсь еще сильней. Одно знаю точно — нам нужно съезжать от мамы как можно скорее, иначе мы разругаемся окончательно.

Одна радость — бросил, наконец, аптеку. Облегчение, как будто снял тесные вонючие ботинки. Мама, правда, бесится, но ничего.

— Ты куда это? — спросил я мать, увидев, как она в прихожей, одетая в куртку, обматывает горло шарфом.

— На работу, — смотрит, не отрываясь, на свое отражение в зеркале, брови нахмурены.

— Сегодня же у тебя выходной.

— Поменялась сменами.

— Халтурку твою несешь отдавать? А мы разве не договаривались, что ты сегодня идешь со мной к Зинаиде?

— Не получилось, как видишь, — процедила она. — Сам иди. Ты у нас теперь безработный, вот и навещай ее.

Я прикрыл дверь в кухню, где отмывала сковороду Лера.

— Мало ли что я безработный, это никак не должно тебе помешать пойти со мной.

— Не повышай на меня голос. И так плохо. Катя мне навысказывала из-за тебя, до сих пор голова болит.

— Так не слушала бы ее.

— Что значит — не слушала бы? Человек столько для нас сделал.

— Что она сделала? Взяла меня на полставки? Мы ей теперь за это по гроб должны кланяться?

— Спасибо, сыночек. Отблагодарил за услугу. — Она взяла сумку в руки. — Лерочка вон пусть сходит. Не развалится.

— Обожди-ка, — перегородил я ей проход. — Давай-ка не наглей. Не ее очередь. Мы, кажется, договаривались, что она нам будет иногда помогать, но вообще-то это не ее проблема. Квартиру, чай, не ей отписывают.

— Но она же женщина твоя. Невеста. Пусть постарается для тебя.

— Ах, невеста, значит? Так-то она тебе не нравится, а как поработать нужно, так сразу — невеста?

— Ничего, пусть тоже привыкает какашки нюхать. Притащил бабу и тоже мне на горб посадить хочешь?

— Послушай … горбатая, — хмыкнул я. — Ты сама-то когда в последний раз посуду мыла? Все на Леру скидываешь. И еще наглости хватает говорить, что она ничего не делает.

Я посторонился, чтобы дать ей пройти.

Лера высунула из кухни голову и поинтересовалась:

— Может, сделать сегодня что-нибудь рыбное? Кто за судака?

— Да готовьте что хотите. — Мать громко хлопнула дверью.

— Что-то случилось?

Опять у Леры в глазах беспокойное затравленное выражение, которое появляется каждый раз, когда мы с матерью ругаемся.

— Ничего не случилось. Все то же, что и всегда. Мы не можем решить квартирный вопрос и потому готовы поубивать друг друга. — Видимо, я сказал это не так иронично, как мне хотелось бы, потому что Лера подошла ко мне и обвила шею руками.

— Она обиделась на меня за что-то?

— Нет, просто бесится. Тяжело ей.

— Не расстраивайся. — Она потерлась щекой о мое плечо. — Все будет хорошо.

Я видел нас в зеркале: Лера в мятых бесформенных бермудах, я, босой и лохматый, сплелись в объятии возле вешалки с одеждой, как скульптура, изображающая грусть. Она не вымыла еще сегодня голову, и от нее шел чуть различимый запах прелых осенних листьев.

— Да, все будет хорошо, — сказал я и отстранил ее, как оказалось — слишком резко, она отступила и посмотрела на меня с обидой.

Вместо того чтобы разрядить напряжение, я только усилил его.

— Ты же знаешь — мы все равно переедем отсюда, — пообещал я ей, когда она развернулась, чтобы уйти обратно на кухню.

— Когда мне будет сорок пять лет?

На кухне снова зажурчала вода.

— Гораздо раньше, — улыбнулся я и, подойдя, присел рядом на табурет.

Она сутулилась над раковиной, я не видел выражения ее лица. Возле меня мелькали красные распаренные локти, на столе копились с тихим цоканьем вымытые чашки и блюдца. Куда делись наши шальные ночи? Беззаботные дни? Мы были счастливы в общежитии всего несколько дней, но абсолютно. В Петербурге наше счастье как-то не прижилось, зачахло. Понемногу — мы даже не сразу заметили, что его больше нет. Наше молчаливое единодушие превратилось в немой укор. Страсть, не вынеся постороннего пригляда, угасла. Даже сладострастие выродилось в стыдливую возню под одеялом, когда заботишься только о том, чтобы не шуметь.

Я честно думал над тем, что бы такого ободряющего сказать Лере, но ничего не пришло в голову. Произнес лишь что-то насчет судака, мол, рыба — это чудесная идея. Она промолчала. Как так получается, что ты не можешь найти пару правильных фраз для человека, с которым еще недавно понимал друг друга без слов? Лера взяла себя в руки — она неизменно первая шла на попятный после всех ссор, бедная девочка, — и даже улыбнулась мне. Смущаясь и ругая себя, я попросил у нее немного денег — Толик должен был расплатиться лишь на следующей неделе. Мы поцеловались долгим поцелуем, уже безо всякой натянутости. Через несколько минут Лера напевала, нянчась со своим судаком. Я стал собираться.

— Подожди, я только поставлю рыбу мариноваться, — окликнула она меня. — Мне нужно буквально пять минут.

— Ты что, со мной собралась?

— Конечно. Ты с готовкой один не справишься.

Я так обрадовался — оказывается, она давно уже решила, что поможет мне, не придется маяться одному, — что даже не попытался ее отговорить. Сейчас ее поддержка нужна мне, как никогда.

Сегодня у Зинаиды день рождения, ей исполняется восемьдесят четыре. Ее давно уже лихорадит от предвкушения праздника, который по мрачной иронии судьбы выпал на мою смену.

Мы застали именинницу сидящей на тахте. Рядом лежало бордово-красное исполинское платье — не платье, а чехол для машины. «Помогайте», — сказала она и покорно подняла руки вверх. Я уже стал прикидывать, как половчее засунуть ее в этот наряд, но Лера спохватилась:

— Не рано ли еще одеваться? Гости придут только через два часа.

Но Зинаида хотела быть красивой уже сейчас. Мы вдвоем натягивали опасно потрескивающее платье, преодолевая сопротивление равнодушного мягкого тела. С трудом наконец все налезло, улеглось на свои места. Она молча оглядела себя в зеркале, медленно кивнула. «Синее», — наконец сказала она.

— Что — синее? — Мне на мгновение показалось, что слабоумие, наконец, окончательно взяло над ней верх.

— Синее платье лучше.

Мы принялись стаскивать с нее красное и напяливать синее платье. Оно было чуть теснее первого, но Зинаиде понравилось больше. Усевшись перед зеркалом, она принялась краситься. Я прежде не видел ее с косметикой на лице и сейчас с удивлением наблюдал, как покрываются густо, как инеем, бледной пудрой морщинистые щеки, как оранжевая помада покрывает трещинки губ. Ее движения были торжественными, размеренными. «Чего уставился», — прошипела Лера. Она, наверное, не чувствовала того же, что и я, но меня заворожило увиденное. Брови Зинаиды выгнулись ровными нарисованными коромыслами, под ними заиграли жемчужные тени. Ритуал перевоплощения медленно-медленно шел к развязке. В руке у нее появилась пуховка с румянами. Я не видел ничего более торжественного и более отвратительного. Почему-то подумалось, что в гробу она, наверное, тоже будет лежать загримированная. На миг в воображении промелькнула мертвая сестричка, но я сглотнул решительно, и она исчезла. Косметика, вместо того чтобы упрятать, замаскировать дряхлость, лишь подчеркнула ее. Благодаря всем этим белилам я увидел, как устрашающе стара Зинаида. Она практически разваливается на части, думал я, глядя на мертвенно-бледную страшную маску, почему она не умирает? Это невозможно — живой человек с таким лицом.

Душно, едко запахло духами.

Зинаида Андреевна сама пожелала готовить какой-то свой фирменный салат, мы не стали ей мешать — вытащили из холодильника все необходимое и набросили ей на грудь и на колени по полотенцу, чтобы она не заляпала свое синее платье. Я аккуратно складывал на дно кастрюльки яйца, Лера колдовала над куском мяса, присыпая его чем-то из разных баночек.

— Вот эту. — Зинаида тяжело приподнялась и дала Лере пакетик с какой-то приправой.

— Я уже положила розмарин.

Зинаида, раздраженно вздохнув, принялась сама густо посыпать мясо из пакетика.

— Это много! — завопила Лера.

Та, не слушая, сыпала и сыпала, пока, по ее мнению, не вышло достаточно. У Леры вытянулось лицо, ей, трепетно осваивающей новые рецепты, такое количество розмарина показалось, наверное, безбожным, — но она промолчала. Я видел, как перед тем, как поставить мясо в духовку, она попыталась украдкой стряхнуть с него излишки приправы.

Потом Зинаида Андреевна отказалась класть яйца для своего салата в мою кастрюльку и потребовала для себя отдельную. Мы выделили ей конфорку, но ее яйца большей частью полопались, потому что, несмотря на Лерины протесты, она положила их в кипяток. Сварив, она измельчила их в вялое месиво, куда попали и частички скорлупы. Колбасу, которую мы не смогли вырвать из ее рук, она принялась резать ломтями толщиной чуть ли не в два пальца. Лера взывала к ее благоразумию, говорила, что все сделает сама, но Зинаиду было не остановить. Как заведенная, но неуправляемая машина, она перла напролом. Она накроет стол, и никто не помешает ей. Я тихо резал яйца и старался не привлекать к себе внимания. Лера же допускала одну ошибку за другой, вступая в схватку с Зинаидой по каждому поводу. Стоило ей отвернуться, чтобы проверить мясо, как Зинаида молниеносно высыпала часть своего яичного крошева в Лерин салат и принялась деловито мешать его ложкой.

— Зинаида Андреевна, — голос у Леры зазвенел, как у обиженной девочки, — зачем вы это сделали?

— Что я сделала, деточка? — На губах у Зинаиды порхала мерзостная улыбочка доброй бабушки.

— Мне сюда по рецепту яйца не нужны.

— Глупости. Как раз сюда не помешает. — Улыбка стала еще приторнее. Глаза сощурились так, что перламутровые тени практически потонули в складках кожи.

— Зачем вы так нарезали помидоры? Мне надо кружочками. Из них же вытечет весь сок.

Зинаида мудро и тонко улыбалась (что ж ты никак не сдохнешь, старая дрянь, бессильно молил я). Я подумывал, под каким предлогом вывести Леру в коридор, чтобы шикнуть на нее. Знал же, как трепетно она относится к готовке, но все равно надеялся, что она хоть сегодня отступится. Лере обязательно надо, чтобы все было вкусно и красиво. Не может она, что ли, хоть раз просто плюнуть на все, послать куда подальше старуху и нарезать все тяп-ляп? Ради спокойствия. Что ей с того, что пара Зинаидиных старух-ворон съедят салат, не приготовленный по всем канонам высокой кухни?

Лера чуть не заплакала, когда увидела, что ее рулетики с сыром и чесноком, которые она так старательно сворачивала, переложены на блюде как попало и многие некрасиво развернулись — Зинаида «придала им форму». Понемногу копились закуски — Лерины, старательно слепленные и прихотливо украшенные, и Зинаидины, выполненные в технике одержимого примитивизма. Стол выглядел нелепо, даже я это понимал. Зинаида повсюду рассовала веточки петрушки — видимо, украсить блюдо зеленью казалось ей верхом элегантности. Но она явно переборщила с красотой, потому куда ни глянь, у нас везде пушились зеленые метелки. Лера еле сдерживала ярость, бедняжка. В довершение всего Зинаида самочинно убавила газ под мясом, и оно дало сок, так что теперь, по мнению Леры, не покроется запланированной ею нежной корочкой.

— А Ирена во сколько придет? — вдруг спросила Зинаида, вынимая остатки паштета из баночки прямо пальцем и водружая их на булку, слишком толсто порезанную, по мнению моей возмущенной подруги. Время от времени она облизывала палец. Ударить ее, что ли, половником по голове, чтобы прервать, наконец, это истязательство Леры?

Зинаида повторила вопрос. Я задумался над ним. Он таил в себе больше подвохов, чем могло показаться на первый взгляд. Если я правильно понял мать, то она не придет сегодня вообще. Зинаидин же вопрос не содержал вариантов, она просто просила назвать время.

— Она не придет, Зинаида Андреевна, — вооружившись сомнительным оружием — честностью, начал я. — Просила извиниться. Аврал на работе, понимаете?

Зинаида помолчала, выскабливая банку. Грустно покивала головой в такт своим мыслям. Тупая улыбка не сошла с лица, но стала минорной.

— Ты, наверное, что-то напутал. Не может такого быть.

— По крайней мере, я слышал от нее это.

Зинаида облизала пальцы тщательно, с причмокиванием, чтобы ни одного миллиграмма паштета не пропало зазря, взяла телефон и сообщила:

— Звоню ей, — и еще через какое-то время: — Не отвечает.

— Говорю же — очень занята.

— Подвинься, — попросила Лера и водрузила возле меня кастрюлю, в которую принялась чистить картошку.

После того как Зинаида заподозрила мою мать в бегстве, ее энтузиазм приобрел зловещий оттенок.

— Куда так толсто снимаешь? — прикрикнула она на Леру и, выхватив у нее картофелину, стала скоблить ее сама, пока та не превратилась в бесформенный огрызок.

Она еще несколько раз набирала маму, но телефон по-прежнему был выключен.

— Некрасиво это, подло, — наконец вынесла вердикт Зинаида, окончательно уже всклокоченная и запыхавшаяся. На лице уже начались небольшие оползни подтаявшей, смешанной с нервным потом пудры.

— Уверен, она вам позвонит сама. Человек просто пока занят.

— Я квартиру им, а они мне в ответ — шиш тебе, Зинаида Андреевна.

Лера испуганно притихла. На ее долю реже выпадали истерики. Зинаида, зная, что Лера нам не плоть и не кровь и к документам не имеет никакого отношения, позволяла себе с ней меньше. Понимает, старая курица, когда можно кудахтать.

Время от времени с тихим бульканьем падала в кастрюлю с водой Лерина картофелина, и с громким, возмущенным — Зинаидина.

— Неужели так трудно зайти на день рождения к человеку, который сделал для тебя столько добра? Вы не заслуживаете моего хорошего отношения и таких подарков.

Лера промыла картошку и поставила вариться.

— Простое человеческое внимание, — продолжала бубнить Зинаида, коршуном нависая над своими бутербродами и закрывая их от Леры, — к пожилому человеку…

— Сева, ты воду солил?

— Нет.

— Элементарное уважение…

— Хорошо, а то я испугалась, что посолила во второй раз.

— Не прошу ничего особенного…

— Зинаида Андреевна, не расстраивайтесь! Конечно, она помнит, — весело и ненатужно сказала Лера.

У нее хорошо получилось — по-настоящему искренне, и возымело даже кратковременное действие, но вскоре Зинаида снова стала распаляться. За час до прихода гостей она впала в полное исступление. Ей требовалось позвонить хоть кому-нибудь, чтобы излить скопившуюся в ней злобу, и она принялась обзванивать по кругу трех приглашенных старушек, чтобы поторопить их с приходом. На нашу беду одна из них тоже заявила, что не придет, и мы выслушали еще одну лекцию про человеческую неблагодарность.

Мать позвонила в самый неподходящий момент, — когда Зинаида сетовала уже не только на нас, но и на судьбу, — и веселость ее тона лишь усугубила ситуацию. Я слышал каждое ее слово в трубке, голос звенел нарочитым ликованием. Она слишком слащаво, — знала, что провинилась, — приветствовала именинницу и, любезно хмыкая, пожелала ей долгих лет и крепкого здоровья (тоже, видимо, ум за разум зашел, — говорить такое).

— Спасибо, милочка, — ответила печально Зинаида, — только какие уж тут долгие лета.

Мамин голос прощебетал «ну что вы такое говорите, Зинаида Андреевна?».

— Ирена, — совсем уж похоронно сказала Зинаида, — не в обиду вам будет сказано, но я не ожидала от вас такого.

«Чего, чего не ожидали?» — весело прошелестело в трубке. Мама по-прежнему разыгрывала из себя ничего не понимающую дурочку.

— Если вы не понимаете, то и объяснять не стоит, голубушка. Все, попрощаемся на этом. Не портите мне праздник.

Мама продолжала визгливо чирикать что-то, но Зинаида, исполненная печали и чувства собственного достоинства, театрально повесила трубку. Мать немедленно позвонила мне, — всполошилась, — но я и не думал отвечать, слишком был на нее зол. Когда она уходила из дому, гонору и наглости в ней было хоть отбавляй. Стоило же Зинаиде заговорить про квартиру, как мама места себе не находит от беспокойства. Я понимал, что если возьму сейчас трубку, то получится ситуация «битый небитого везет». Плюнула на все, бросила нас с Лерой на растерзание, а теперь хочет, чтобы я еще пролил бальзам на ее раны и успокоил ее, сказал, что Зинаида это не всерьез. Нет уж, пусть помучается.

Мама набрала меня еще несколько раз. Под раздраженное треньканье моего телефона мы доделали последний салат. Чем ближе к приходу гостей, тем одержимее становилась Зинаида. Она не могла усидеть на месте и принялась то и дело ходить к холодильнику, чтобы открыть дверцу и обозреть свои кушанья. Это она проделала раз десять, не меньше. Считала бутерброды, беззвучно шевеля губами, ковыряла зачем-то пальцем майонезную пленку на поверхности салатов. Мы предлагали ей чаю, валерьянки, умоляли посидеть спокойно, но куда там. Ее буквально лихорадило. Схватив телефон, она еще раз обзвонила подружек и доставила себе удовольствие, закатив скандал той, что отказалась прийти, сославшись на нездоровье. Лера бросала на нее испуганные взгляды — не могла понять, что происходит с Зинаидой. Я и сам видел старуху в таком состоянии в первый раз. В напудренной маске зияли уже плеши, помада, размазавшись за контурами рта, придавала ей сходство со зловещим клоуном. Зинаида была страшна. Сейчас мы видели перед собой не шумную интриганку, а совершенно обезумевшую старуху.

— Надо бы еще раз им позвонить, — приговаривала она и снова и снова хваталась за телефон. — Что-то они задерживаются. Нехорошо.

Напрасно мы уверяли ее, что поскольку гости званы на четыре часа, то бесполезно их торопить. Зинаиде хотелось праздника прямо сейчас, и ее бесило то, что он все не начинался. Она металась по кухне, как белый медведь в вольере. Несколько раз Леру попросили переставить что-то на столе, положить вилки по-новому, поменять стаканы. Зачем-то Зинаида вывалила все пирожные в одну корзинку.

Гости пришли в тот момент, когда она в десятый раз перекладывала салфетки на столе.

Услышав звонок, Зинаида выпятила губы и вздернула брови, отчего стала совершенно отталкивающей, — и уселась во главе стола.

Старушки пришли вместе — две тихие, похожие друг на друга мышки с шустренькими носиками-хоботками, обе в косыночках. Они устроили застенчивую возню в прихожей, выбирая тапочки, приглаживая седые волосы, одергивая у зеркала старомодные кофточки. Косметики на них не было и в помине. Вручив имениннице свои довольно жалкие подарки, они сели рядышком за стол, во главе которого высилась наша со страшно-пятнистым лицом и в синем платье Зинаида, которая с приходом гостей стала вдруг величественной и надменной. Бабушки жили обе неподалеку от Зинаиды, и выбрала она их, по-видимому, из удобства, поскольку были они безответны и тихи. С Зинаидой их связывало неосновательное скамеечное возлеподъездное знакомство. Настоящие ее подруги все уже умерли («Или их и вовсе не было, — добавляла тихо мама, — кто б такое вытерпел»).

Мы с Лерой замерли неподалеку с лицами «чего изволите». Праздник начался. Зинаида правила бал, внимательно следя за тем, чтобы никто не чувствовал себя в своей тарелке: каждый раз, когда она видела, что кто-то тянется к селедке под шубой, она приказывала мне подсунуть страждущему какой-нибудь другой салат, который казался ей в данной ситуации более уместным. Все должны есть не то, что они хотят, а то, что им скажут, — в таком духе проходило застолье. Любая попытка гостей заговорить была немедленно подавлена — болтать полагалось только имениннице, что она и делала.

Одну старушку она заподозрила в том, что та не вымыла руки, о чем Зинаида заявила громогласно, и заставила несчастную еще раз посетить ванную. Выпив буквально два глотка шампанского, она стала еще более несносной, принялась ронять куски с вилки прямо на скатерть и называть то и дело Леру Верой. Бабушки тосковали и ели, что дадут, тихо стреляя глазами по сторонам. Одна осмелела настолько, что, наклонившись к Зинаиде, спросила, кто мы с Лерой такие. «Дальние родственники», — неожиданно ловко выкрутилась Зинаида (неглупа, ох неглупа все-таки была), и старушка радостно и приветливо закивала головой, радуясь, что нащупала подходящую тему для разговора. «Внуки или племянники?» — спросила у нас старушка. «Просто — дальние», — ответила Зинаида и услала нас на кухню за горячим.

Бабушки проявили неожиданную твердость, когда отстаивали свое право уйти домой, хоть Зинаида и чинила им препятствия. Я оценил их выносливость — они провели у нас два с лишним часа и все это время даже вымученно улыбались. Зинаида хватала одну за руки и уверяла, что надо задержаться: ее праздничный порыв, верно, еще не перегорел. Но те безапелляционно расшаркались и, заговаривая зубы Зинаиде любезностями — все было вкусно и просто шикарно, — бочком двинулись к двери. Одна выдвинула непререкаемый аргумент: обещала вечером посидеть с внуками.

Зинаида стала вдруг растерянной и стояла какое-то время в прихожей, тупо уставившись на себя в зеркало и шумно выпуская воздух из полуоткрытого рта. Потом дошла до тахты (мы проводили ее настороженными взглядами) и буквально рухнула на нее. Вскоре с тахты послышался плач. Мы не мешали ей — с этими слезами из нее выходила вся не выплеснутая энергия, все напряжение сегодняшнего дня. Мы мыли посуду под причитания Зинаиды. Постепенно из громких они стали еле слышными, монотонными, как будто она баюкала младенца, но все никак не прекращались. Наконец, Лера не выдержала и отправилась к ней со стаканом воды и каплями. Из комнаты донеслось сопение и хлюпанье — Зинаида пила шумно, с трудом сглатывая и продолжая всхлипывать. «Вода ледяная, — сказала она, судорожно втянув в себя воздух. — Уморить меня хотите?»

Глава 9

Я сварил кофе. Мама с Лерой были на работе. Утро в квартире наедине с самим собой — крайне редкое для меня событие, и я с удовольствием провел бы его как-нибудь приятно, но необходимо было заняться кое-чем насущным. Я достал карту Зинаиды, которая до сих пор была у меня, и, прихлебывая кофе из самой большой чашки в доме, стал перечитывать записи врачей. В первый раз я просмотрел их просто, чтобы успокоить маму. Сейчас решил проинспектировать более внимательно.

Зинаида Андреевна Костикова. 84 года, детей нет. Гипертония. Артрит. Психических заболеваний в роду нет. Шум в ушах, головокружения, расстройства сна. Появились двадцать лет назад. Я перевернул несколько страниц. Жалобы неврологу в последний визит: раздражительность, незначительные провалы в памяти, навязчивые тревожные состояния, иногда — панические атаки. Прописаны препараты…

На следующей неделе в понедельник у меня выходной, нужно будет свозить ее в поликлинику. Я перечитал заключения кардиолога, эндокринолога и терапевта. Следовало признать — на фоне повсеместной относительной стабильности, кажется, отмечается лишь небольшое ухудшение психического состояния. Ничего определенного. Умирать Зинаида Андреевна не торопится, это факт, лишь понемногу съезжает с катушек. Как всегда, вместе с мыслью об этом желудок как будто наполнился ледяной жижей. Даже кофе стал горчить. Я вылил остатки в раковину.

В выставочном комплексе стучали одновременно не менее ста молотков. Стоявший кругом шум отделил меня спасительной завесой от всего мира. Пахло пылью, лаком, мертвым деревом. Четыре последних дня я строил рекламные стенды для будущего фармакологического форума. Получалось по два стенда в день, Толик даже похвалил меня. Через два дня выставочный центр преобразится, станет нарядным и чистым. Тысячи людей будут прогуливаться между стендами с таблетками и массажерами и дивиться на медицинские новинки. Чтобы все успеть, приходилось работать по двенадцать — четырнадцать часов в день.

В царившей вокруг меня суете тревоги понемногу растворились, вернулось присутствие духа. Стуча молотком, круша старые постройки, я расслабился. Выдирая особенно цепкий гвоздь, проколол палец. Сколачивая заново рейки, так разошелся, что две даже перебил нечаянно молотком. Понемногу начинал угадываться скелет будущего киоска. Между несущими досками кривыми штрихами ложились тонкие боковые. Аккуратность здесь не главное, прежде всего — скорость. Слишком выпирающие концы можно отпилить. Проходиться рубанком не обязательно. Обтянуть потом баннерами, и не будет видно неприглядной изнанки. Вся эта ярмарочная красота держится на кособокой шаткой конструкции. Как и в жизни, — пришла мне в голову безыскусная, как моя работа, мысль, — не ковыряй глубоко, и не увидишь неприглядные внутренности, и это касается всего. Почти готово. Неудивительно, что Толик хвалит меня — работаю быстро, не сбежал, как некоторые, не запил. После того как я обещал ему все свое свободное время, он заявил, что «делает на меня ставку». Отныне я фаворит. Интересно, что подумали бы мои бывшие коллеги в белых халатах, если бы увидели сейчас, как я, одетый в невообразимо грязные штаны, получаю одобрение прораба за то, что хорошо и споро сколотил доски, а в кармане у меня лежит завернутый в салфетку бутерброд с сыром? Скажут, что я опустился совершенно?

Домой приплелся измочаленный, опять немного тянуло спину, но усталость была приятной. Полученные за работу деньги придавали уверенности в себе. С порога услышал громкие голоса мамы и Леры, никто не спал. Остро пахло ванилью, запах источали какие-то Лерины рулетики, над которыми она корпела целый вечер. Мать, возбужденная, раскрасневшаяся, попивала вино и была уже слегка подшофе.

— Сыночка, Лера говорит, сильно она лютовала?

— Сходила бы сама и посмотрела. Что теперь-то спрашивать?

Я сел и с наслаждением откинулся на спинку стула.

— Я вместо тебя на той неделе схожу, — живо предложила она. Мать не могла долго дуться и теперь, образумившись, спешила быть полезной.

— Лучше б ты на день рождения сходила.

— Не записывались мы к ней на дни рождения ходить. Пошла она.

— Это ты сейчас такая смелая. Зачем звонила тогда, поздравляла?

— Да очень надо. Больше не буду ничего ей делать, кроме того, что обязана. Все одно она не ценит. Пусть теперь знает. Так ей и скажу — пусть вас ваш Сашенька поздравляет. А я так — в рамках договора.

Мать распалялась. В конце концов она заявила:

— Вообще не поеду к ней, пока она не извинится! И вы с Лерой перестаньте к ней пока ездить. Нет, серьезно. Мы ей нужны еще больше, чем она нам.

Она ушла в комнату, поэтому трубку зазвонившего в прихожей телефона взял я, хотя вряд ли кто-нибудь стал звонить мне на домашний.

Я слушал не более минуты и, сказав «нет, конечно», «да» и «хорошо», повесил трубку.

— Кто это был? — спросила Лера.

— Завтра нужно будет выйти на выставку пораньше.

У психиатра было круглое лицо, испещренное воронками от старых угрей, непослушные прямые волосы, которые он то и дело убирал за уши, и женский писклявый голос. Говорил он тихо, вкрадчиво, глядя на угол своего заваленного бумагами стола, и имел несносную привычку то и дело прикрывать глаза веками. Но за рыхло-расслабленным фасадом таилась, судя по всему, недюжинная сила, потому что Зинаиду он скрутил в два счета и не давал ей и пикнуть без его на то соизволения. Вопросы задавал исподтишка, со стороны могло показаться, что он ведет со старухой праздную беседу, но стоило ей попытаться уйти от темы (а делала она это часто), как он, метнув на нее неожиданно цепкий взгляд, перебивал ее с еле слышным смешком и точно рассчитанным словом-уколом возвращал к предмету обсуждения. Я заметил, что он то и дело гасит глубинный зевок и с преувеличенным любопытством поглядывает на авторучку, что держит в руках, будто это какая-то диковина, — наш случай не представлял для него интереса. Мне стоило немалых трудов привести к нему Зинаиду, которой по правилам диспансеризации психиатр был обязателен. Она шипела, что не допустит над собой такого надругательства, она нам не сумасшедшая и не шизанутая, что я совершенно распоясался, и т. д. Я с трудом объяснил ей, что посещение данного врача — предписанная необходимость.

У него был подход к старухам, у этого странного доктора, — выпады Зинаиды Андреевны он отбивал молниеносно и был неуязвим для критических замечаний. Вранье различал с лету.

— Аппетит совсем плохой, — ныла Зинаида, но он, оттопырив в вежливой полуулыбке губы, иронично прикрыл глаза — понимаю, мол, старая, что сказала ты это для красного словца.

— Три дня подряд не сплю. Сил уж нет, — ворчала она. Но психиатр, подняв брови, вежливо заметил:

— Ну, немного вы все же вздремнули, признайтесь? Для человека, не спавшего три дня, вы выглядите слишком хорошо.

Она настроилась уже было покуражиться над новым доктором, но тот совершенно не велся на провокации. Отгородившись от старухи стеной безупречной галантности, он вершил осмотр, глядя на нее приметливо, как ученый на распятую на лабораторном стекле амебу.

Почувствовав серьезного противника, она присмирела и лишь бросала на психиатра настороженные взгляды. Пришло время мне поговорить с ним с глазу на глаз — я отдал должное той ловкости, с которой он выпроводил не желающую умолкать Зинаиду в коридор.

— Я выпишу ей «Флурпакс», — сказал он бодро, когда мы остались вдвоем. — По две таблетки в день. И еще кое-что по мелочам.

«Флурпакс». Он же «Флунаризин». Препарат для улучшения мозгового кровообращения. Я-то надеялся, что Зинаиде требуется артиллерия посерьезней.

— Вы не отметили никаких… нездоровых тенденций? — закинул я удочку.

— Ни паранойи, ни шизофрении у нее нет, если вы об этом. Обычная деменция в начальной стадии.

— Но все эти ее разговоры о том, что мы хотим ей зла… Про то, что обижаем.

— Плаксивость, критическое отношение к окружающим — обычные симптомы. Она привлекает ваше внимание.

— То есть психически она здорова?

— Смотря что понимать под словом «здорова». Сенильная деменция все-таки не та вещь, на которую так просто закрыть глаза. Комплексная терапия ей не повредит. Советую еще разик наведаться ко мне месяца через два.

— Что мы должны знать о ее… недуге? — Я приготовился покорно слушать.

— Да вы все и так уже хорошо знаете, — сказал он невыразительным голосом. — У нее стандартный старческий набор — критическое отношение к людям, упрямство, мнительность, социальные страхи.

— Но она не… — Я неопределенно повел рукой.

— Ни в коем случае. Это не психопатия. Вы сказали, что вызвали ей однажды скорую, чтобы уличить ее во лжи. Да, она обманула их. Но она все равно признала это. Это хороший симптом.

Я кивнул.

— Все ее высказывания более-менее логичны и спровоцированы вполне реальными — внешними — раздражителями. — Психиатр, войдя понемногу в раж, стал более словоохотлив. — Скажу вам больше. Она чувствует себя лучше, чем хочет показать. Это — чтобы пожалели. Типичное манипулирование, к которому часто прибегают старики.

— Забыл сказать. Она еще прячет продукты. Хранит ненужные вещи. Копит всякое старье.

— Тоже не криминально. Заострение, гротескность и ранее свойственных ее личности особенностей. Бережливость перерастает в скопидомство.

Мирно опущенные веки взметнулись вверх, меня ожгло пристальным змеиным взглядом. Этой ночью я совсем не спал, меня мог выбить из душевного равновесия один чужой странный взгляд. Он видит меня, этот чертов психиатр, видит насквозь. Заметив, как я стал крутить ручку, как зажал нервно гуляющие руки между колен, — он вычислил, что я нервничаю. Сейчас спросит: а что вы, собственно, молодой человек, так трепыхаетесь, почему так интересуетесь здоровьем чужой бабушки? Ждете, когда подохнет-с? А кокнуть ее вы, случайно, не хотите-с? А то слишком дерганный у вас вид, и вы явно что-то недоговариваете. Но он снова спрятал глаза за веками, отчего сразу превратился из питона в зануду-докторишку. «Успокойся, что ты трепещешь, в самом деле? У него таких, как ты, по двадцать человек в день. Ему плевать на твои мысли».

— Есть еще кое-что. — Я вспомнил улыбающееся лицо на фотографии, что мне не давали протирать.

Он изящно погасил зевок, разрывающий изнутри его рябые щеки.

— Она рассказывает про какого-то племянника в Канаде.

— Так.

— Я толком и не знаю, что там и как. Но дело в том, что, кажется, его в реальности и нет. Его никто никогда не видел. А она утверждает, что он ей пишет, звонит, хотя на самом деле это не так. Если он и существует, то точно не поддерживает с ней никаких отношений, за это я ручаюсь. Это плод ее фантазии. В ее рассказах столько нестыковок.

— Что с того, что она выдает желаемое за действительное? Насколько я понимаю, она давно уже совершенно одинока, ни семьи, ни детей. Думаете, ей приятно, что в ее возрасте приходится обращаться за помощью к посторонним людям?

Я поинтересовался о прогнозах.

— Восемьдесят четыре года. Что вы хотите, — поскучнел он. — Улучшений обещать не могу. А от ухудшений вас тоже никто не убережет. Расстройство памяти прогрессирует, внимание нарушено. Все будет лишь утрироваться, так что запаситесь терпением.

В коридоре Зинаида Андреевна придирчиво разглядывала растение в небольшом горшке.

— Это что ж, интересно, за цветок такой? — обращалась она как будто в никуда, но при этом довольно громко, так что становилось понятно — это попытка вовлечь в дискуссию сидящую рядом женщину. Женщина индифферентно молчала, но Зинаида не спешила сдаваться. — Аспарагус, может? — задумчиво предположила Зинаида, бросив взгляд исподтишка на неприступную женщину.

Я протянул руку, чтобы помочь ей встать.

— Долго ты что-то.

Зинаида, не насытившаяся еще впечатлениями, запросилась в кафе. Ей хотелось продолжить веселье, и мы присматривали по дороге подходящее заведение. Зинаида притихла и лишь улыбалась каким-то своим мыслям. Крепко вцепившись в мой рукав, она старалась идти резво и ровно. Несколько раз подозрительно сказала: «Дымом пахнет». Хотя дымом не пахло и в помине, она продолжала упорствовать и даже несколько раз кашлянула. В кафетерии — гулкой коробке с белеными стенами, слишком большой для одной стойки и четырех столиков — я попытался усадить ее на стул, но она настояла, что пойдет со мной к кассе. Вцепившись в витрину, за которой рядами лежали сладости, Зинаида погрузилась в задумчивость, практически оцепенела. Долго изучала пирожки и, наконец, решилась — с капустой. Я предложил ей взять что-нибудь еще, но она отказалась. Я взял у кассирши чек, подцепил из подставки на стойке две ложечки. Вдруг — уже не в первый раз за последнее время — посетило чувство нереальности происходящего.

Жизнь требует выполнения своих предписаний, задумал я убийство или нет, хотя до чего это дико, странно — убийца покупает будущей жертве пирожок, поддерживает ее за локоть, даже шутит с ней. Как иллюзорна становится обыденность, когда готовишься совершить то, что собирался совершить я. Выполнять множество привычных действий по отношению к Зинаиде — и знать при этом, что убьешь. Это было непостижимо. Выходит, я могу. Я замышляю против нее то, о чем и подумать-то страшно, и при этом в состоянии не выдать себя. Это мое двоемыслие породило странные ощущения. Я будто бы смотрел на себя со стороны, и рассуждал о себе как о третьем лице — «вот он заботливо выбирает Зинаиде сдобу, а между тем пройдет еще немного времени, и…». Я-один расплачивался за Зинаидин пирог, а я-другой — убийца — наблюдал за этой сценой.

Интересно, что сказал бы об этом странный психиатр? Зафиксировал бы заскок? Или заявил бы, что это совершенно нормально в моем положении? Как-никак я готовлюсь в убийцы, тут нервишки у любого расшалятся.

Зинаида беззаботно вгрызалась в пирожок. Она не знает, что психиатр был ее единственный шанс умереть собственной смертью. Если бы он признал ее невменяемой, я сохранил бы ей жизнь. Я мог бы оспорить ее решения и действия по закону, в суде, но он поставил подпись под ее приговором. По его мнению, наша бесноватая Зинаида — нормальна. Если она останется жива, день за днем, год за годом ее мозг станет все больше усыхать, превращая старуху в отвратительного своенравного ребенка. Все чаще она будет мочиться мимо унитаза; примется, возможно, обрезать себе в приступе злости волосы и подсыпать соседке жгучий перец в почтовый ящик. Мне и без психиатра не сложно нарисовать себе картину нашего будущего, в котором Зинаида будет жива. Он милосердно о многом умолчал, но я сам все уже прекрасно знаю. Но при этом для суда она будет — «вменяема».

Зинаида доела пирожок и положила на блюдце два оставшихся у нее в руках зажаристых треугольничка. Покосилась на мое пирожное и спросила, почему я его не ем. Я мрачно сообщил, что аппетит пропал.

— А почему мне тогда позволяешь тут есть? Может, тут травят посетителей, а я не знаю?

— Заведение, вообще-то, выбрали вы.

Зинаида замкнулась в молчании. Потом, несмотря на то, какую ей это сулило опасность, выпросила у меня еще один стакан чаю. Минут через двадцать я, наконец, надев на нее ворсистое пальто, повел Зинаиду к выходу. У дверей она спохватилась, что не доела пирожок. Присев на скамеечку попросила:

— Принеси остатки.

— От него же почти ничего не осталось.

— Очень даже много осталось, заберем домой.

— Зинаида Андреевна, прошу вас — пойдемте.

— Принеси пирожок.

— Я куплю вам новый, вставайте.

Она лишь крепче угнездилась на скамейке и, почуяв предстоящую потеху, стала монотонно бубнить:

— Сходи за пирожком, пожалуйста.

Уже бросала на нас злые взгляды кассирша и испуганные — мама с крошкой-дочкой, тихо евшие мороженое в уголке, но зрители были Зинаиде даже на руку, теперь она окончательно преисполнилась убежденности — остатки пирожка нужно забрать.

— Сева, мне долго ждать? Ты что, не слышишь меня? Я тебя прошу — принеси мой пирожок.

Бессильный гнев душил меня, застилал глаза, но заставить ее встать и уйти было выше моих сил.

— Шли бы вы уже, женщина, — наконец не выдержала кассирша.

— Не лезьте ко мне.

— Мама, — спросила девочка, — почему бабушка сердится на дядю?

Мать принялась шептать ребенку что-то успокаивающее, но Зинаида не хотела мирного исхода.

— Потому что дядя меня голодом уморить хочет. Смерти моей хочет, — пояснила она ребенку по-дружески.

Я дернул Зинаиду за руку, но она, вцепившись другой в скамейку, взвизгнула:

— Оставь меня! Больно!

Девочка влажно шмыгнула носом и скривила рот, готовясь заплакать.

— Уйдешь ты, наконец, мозгососка, или мне охранника позвать? — Кассирша, выбежала из-за стойки, схватила остатки пирожка и, на ходу завернув их в салфетку, бросила на скамейку перед Зинаидой. Кусочки упали и разлетелись по полу. Зинаида медленно и величественно встала и, окинув взглядом валяющиеся у ее ног огрызки, сказала печально:

— Пойдем, Сева.

— Ты бы с ней построже, — сказала мне кассирша вдогонку.

Девочка плакала.

Лишний стакан чаю все-таки сделал свое черное дело. До дому Зинаида дошла, сохраняя возвышенно-равнодушное выражение лица, но когда мы оказались на месте, тихо призналась в содеянном. Остаток дня я провел, стирая и высушивая ее одежду. Несколько раз она подступалась ко мне с пространными и бессмысленными речами, чтобы отвлечь меня от совершенного конфуза, но я даже плохо понимал смысл сказанного. Мне пора было на встречу с Ольгой.

Глава 10

Я соврал вчера Лере, когда сказал, что мне нужно пораньше на выставку. Не Толик звонил мне. Когда я взял трубку, то услышал голос, который не сразу узнал. «Всеволод, это Петр Яковлевич, — сказал он. — Есть минутка?» Петр Яковлевич — участковый и по иронии судьбы участливый человек. Когда-то я посоветовал ему таблетки-антациды, которые помогли ему сильнее, чем можно было ожидать, и он все не может забыть про этот пустяк и славит меня как великого врача. Он сказал: «Тут такое дело… Неудобно даже говорить. Но я должен», и я решил, что и сейчас он спросит что-нибудь о лекарствах.

«Все в порядке, — успокоил я его. — Я внимательно слушаю».

«Что там у тебя произошло с Зинаидой Костиковой?»

На секунду мне показалось, что он знает, что он сумел как-то прочесть мои мысли. Я в ужасе замолчал, чувствуя, как трубка бьется о щеку, которая сейчас откровенно тряслась.

«Э-э-э… Что?» — тупо спросил я.

«Я просто хочу тебя предупредить. Ко мне приходила твоя бабка. Говорит, ты ее бьешь. И что ее соседка, в случае чего, может это подтвердить. Ты ей сделал что-то?»

«Нет, конечно!»

«Вот и мне показалось, что она выдумывает со скуки. Я-то тебя знаю. Давай так. Я ей, конечно, не верю. Но меры принять должен. Считай, что я их принял. Но и ты поговори с ней, чтобы она больше такое не орала. Сам понимаешь, что могут подумать. Все, я тебя предупредил».

«Да, хорошо, — сказал я, — спасибо», — и повесил трубку.

После его звонка я ушел в комнату и сперва не чувствовал ничего, кроме бешенства. Я готов был придушить Зинаиду немедленно. Но постепенно эта моя злость вытеснялась подозрениями, которые были гораздо, гораздо более страшны, чем ярость оттого, что Зинаида пыталась подло оклеветать меня. Из темноты сумрачных моих мыслей выплыло подозрение. Подозрение было страшно, как дурной сон. Прежде чем я сумел найти в себе силы для того, чтобы залезть в Интернет, я выпил успокоительное. Если честно, подтверждение мне не особо и требовалось. Я уже не сомневался. Правда все это время была у меня под носом, но я не замечал ее в суете сует. Я идиот. Она уже не раз говорила, что ее квартиры мы недостойны.

Итак, что будет в сухом остатке, если отбросить сантименты? Зинаида водит нас за нос. С самого начала водила. Странно, что я ничего не заподозрил раньше, ведь все было так вопиюще очевидно. Остаток вечера и всю ночь я провел в сети, штудировал базу судебных производств. И нашел его — судебное дело за номером **6 за 20.. год. Не пришлось даже обращаться к платным ресурсам. При желании я мог получить эту информацию и раньше.

Суть дела номер **6 заключалась в том, что гражданка Костикова Зинаида Андреевна обвинила гражданку К-ну Ольгу Владимировну (которая на тот момент являлась опекуном Зинаиды) в «ненадлежащем за ней уходе и нанесении телесных повреждений легкой степени тяжести». Исход этого иска был таков: суд признал недействительным договор опеки. Договор расторгли. Квартира осталась у Зинаиды. Ее, правда, обязали «…вернуть К-ной Ольге Владимировне потраченную на нее в течение опеки сумму». Теперь Зинаида выплачивает бывшей опекунше потраченные на нее Ольгой деньги — по четыреста рублей в месяц.

Десять лет назад Зинаида поманила эту Ольгу своей квартирой, как поманила и нас. А после оставила ни с чем, обвинив ее в том, что та ее поколачивает. А потом нашла новых дурачков, которые подносят ей водичку и трут спинку. С нами она обойдется так же.

Я, идиот, еще боялся, что это мать хочет непорядочно обойтись с Зинаидой! Я вступался за ведьму. Даже если убить Зинаиду дважды, этого будет мало. Остаток ночи я провел, разыскивая в Интернете информацию, от которой каменело сердце.

Завещание — самый удобный вариант для аферистов, подобных Зинаиде. Завещание — не приговор. Его можно переписать в любой момент. Моя мать посчитала, что раз завещание подписано у нотариуса, то дело верное. Я злился и на соседок, которые ничего мне не сказали. Ведь хоть одна да была же в курсе, зачем ходила к Зинаиде эта Ольга.

Вдруг я вспомнил кое-что. Я сам — сам! — ежемесячно оплачивал какую-то непонятную Зинаидину квитанцию на четыреста рублей. Я не расспрашивал Зинаиду о назначении платежа, просто просовывал бумажку в окошечко кассы вместе со счетами за ее свет и газ. Мало ли, какие долги могут быть у жителя мегаполиса, в квитанции ведь не значится «за судебные иски». Она неплохо все продумала. Мы не только обеспечиваем ей «достойные условия», но еще и компенсируем кому-то ее жульничество, как потом, по ее замыслу, кто-то другой будет компенсировать его и мне. Надо полагать, ее это немало веселит. Битый небитого везет, тут есть над чем посмеяться, в самом деле. Хотя, если мыслить широко, я действительно должен этой Ольге, кто бы она ни была. Я отбил у нее Зинаиду вместе с мечтой о квартире. Четыреста рублей в месяц — весьма скромная сумма по сравнению с ее потерей.

Я-то думал, Зинаида просто склочная стерва, ан нет, она уже подготавливает почву к тому, чтобы кинуть и нас. То, что она сообщила участковому о побоях, серьезный звоночек.

Мне нужно ее опередить, причем действовать так, чтобы ее не вспугнуть. Чтобы ничего не заподозрила. Матери и Лере я ничего говорить не буду. Упаси бог. Они еще с ума сойдут. Мама столько вбухала в эту аферу — сил, денег. Она просто не переживет.

К тому же она поднимет шум, который не будет иметь вектора и ни к чему не приведет. Она способна наворотить дел сгоряча. Станет обращаться с малограмотными жалобами к адвокатам. Или наговорит еще, чего доброго, Зинаиде кучу гадостей, которые лишь усугубят ситуацию.

На то, чтобы найти эту Ольгу в Интернете, ушло каких-то пятнадцать минут. А вот отделаться от нее так же быстро я не смог. Она оказалась востроглазой и приторно кокетливой. Было ей лет пятьдесят, но она принадлежала к той породе женщин, которые уверены безо всяких на то оснований, что выглядят моложе. Это подтверждали и яркие дешевенькие серьги, какие носят только молоденькие девушки, и аляповато-пестрый свитерок, и вздорная прическа — полукруг обесцвеченной челки как будто разделяет полное лицо поперек, делая его еще круглее. Остальные волосы она зачесала в хвост настолько туго, что закрути еще чуток, и выпучатся глаза. Упитанные ножки в белых рейтузах плотно обхватили стул.

Я уже узнал все, что мне было нужно, и мечтал только о том, чтобы скорее уйти. Но не тут-то было. Ее история казалась ей самой очень интересной — приехала с Украины, дочка уже взрослая, поступила куда-то — сама! Деньги у них были, но для покупки квартиры недостаточно. Муж спился настолько, что не представлялось уже целесообразным увозить его из Харькова куда бы то ни было. Она не какая-нибудь бескультурная, в Харькове у нее был даже абонент в театр имени Шевченко, так что понятие она имеет. Здесь-то по театрам не находишься, работать приходится много. А то, что квартиру захотела, — так как ее еще получишь в ее-то положении? Цены-то вы видели на эти квартиры? Дочери замуж выходить придется? Придется. Не век же им в одной хате куковать.

Когда я позвонил ей, она очень обрадовалась, что не одинока в своем несчастье. Я думал, что просто побеседую с ней немного накоротке, чтобы окончательно убедиться в том, что наша Зинаида — чудовище (я все еще лелеял надежду на то, что это какая-то ошибка. Пока есть хоть малейший шанс, что я ошибся, я не смогу, не смогу…). И Ольга не оставила мне шансов.

— Вам повезло, что вы меня нашли, — трещала она, — меня-то надоумить было некому. Знала бы, что она так со мной поступит, соломки бы подстелила. Она сказала, что это я ей тот синяк поставила. А она сама упала, понимаете, сама! Еще в поликлинике справку взяла, мерзота, и в милицию заявление отнесла.

— Скажите, а она предупредила вас, что собирается расторгнуть договор и аннулировать завещание?

— Куда там. Пришла мне повестка, и все. «Спасибо тебе, Оля, что зад мне подтирала, больше ты мне не нужна».

— Понятно.

— Ворчать-то она, конечно, все время ворчала, то ей не нравится, это ей не нравится. Но чтобы в суд на меня подать — этого я от нее не ожидала, если честно. С вами тоже так будет, я вам говорю.

— Спасибо, что предупредили.

— Любой подтвердит — чего только я для нее не делала. А она — суд. Сервант видели? Я купила. К остеопату ее водила год. Зубы сделала. Теперь мне все возвращает — за сто лет вернет. По копейке из пенсии.

Я попытался свернуть разговор. Но ей было плевать:

— Вам гастроэнтеролог тоже сказал, что у нее только поджелудочная болит, а желудок более-менее нормальный? — Она по-детски радовалась каждому совпадению в наших с нею судьбах.

Но мне эти сходства были неприятны. Мысленно я уже считал Зинаиду своей и мысленно уже казнил ее.

— Вы сколько за ней уже ухаживаете? Год всего? Ну, немного времени у вас еще есть. — Она саркастически рассмеялась. — Я с ней возилась знаете сколько? Нет, хотите, скажу сколько?

Я изобразил интерес.

— Три года.

Ольга мучила меня. Я не хотел знать ее горе. Я не пытался выяснить что-нибудь о ней. Я лишь хотел убедиться в своих подозрениях. Видя эту пышущую гневом женщину, я верил. Да, Ольга не била бабку. Это Зинаида подставила ее.

Ольга хотела помочь, но какая же она навязчивая. Несмотря на то что между нею и квартирой уже вклинился я, она все еще жаждала какой-то справедливости. Она беспардонна и взрывоопасна, за ее оживлением маячит все время истерика. Она способна смахнуть мимоходом мой план.

— Теперь я знаю, что я не одна. Давайте подадим коллективный иск, — почти восторженно предложила она, — пусть ей неповадно будет!

Я не хотел никакого иска.

— Еще чаю?

— Спасибо.

— Я в суд пришла — она сидит там, плачет, паскуда. Я говорю — как же у вас язык-то не отсохнет, такое про меня говорить? Это когда я вас била-то? Чего у вас не было? Но все равно впаяли мне — «несоблюдение условий договора и нанесение телесных». Мне — адьёс, ей — хату назад.

— Кстати, — я посмотрел в ее глаза, — скажите, Ольга, она вам про племянника своего что-нибудь рассказывала?

— Про Сашу-то? Да какой же это племянник? Ни разу тетке не позвонил. Сволочь он. Сидит в своей Канаде, а тетка должна с чужими людьми куковать.

— Ну, она неплохо… кукует.

— И то верно. — Ольга засмеялась.

Сначала, как мне казалось, я поглядывал на часы незаметно, но поняв, что Ольга не из породы тонкокожих, стал бросать на циферблат более красноречивые взгляды и вздыхать, покручивая в руках пустую чашку. Я не оправдал ее ожиданий, у нее были все основания полагать, что я радостно отреагирую на ее предложение подать коллективный иск, а я лишь невнятно хмыкаю. Я прикинул на глазок степень ее бескорыстности. Когда, наконец, она заговорит о главном? Неужели Ольга ни на что не рассчитывает?

Руки у нее были хозяйственные, закаленные в моющих средствах, такие, вероятно, драят плиту без перчаток. Я прямо видел, как она этими руками натирает Зинаиде спину, взбивает подушку, озорно командует старухой. Такие родятся, чтобы ухаживать за другими. Если быть честным, Зинаидина квартира должна была достаться ей. Хорошая хозяйственная баба.

— Это хорошо, что мы, наконец, встретились. — Ольга искательно заглянула мне в глаза. — Может, вместе нам еще удастся…

— Да-да, спасибо вам большое. Что согласились побеседовать, и вообще.

— Вы, главное, не пускайте все на самотек. А не то останетесь, как я, ни с чем. Вместе мы сможем подать встречный иск. Действовать надо.

— Вы правы.

— Я дам показания за вас. Прорвемся.

— Благодарю.

— Только не тяните. Не надейтесь, что с вами она поступит по-другому. Время уходит, надо шевелиться. — Она вперила в меня откровенно уже недоумевающий взгляд — да что с ним такое, в самом деле.

Наконец, я сказал открытым текстом, что мне пора. Мне и правда было пора. Следующая заминка состоялась у порога. Она томительно долго записывала свои телефоны и разъясняла, когда ее можно застать дома, а когда на мобильном. Заподозрив, что я не в полной мере усвоил эту информацию, принялась чертить на бумажке свое расписание. Потом удовлетворенно выслушала слова благодарности, которые как-никак заслужила. Долго жала мне руку, сочувственно заглядывала в глаза. Осталась, наверное, разочарована тем, что я вел себя столь апатично.

Мать позвонила раз десять, чтобы удостовериться, что я к ним приду. Твердила, что после обеда будет наплыв посетителей и что если я «не хочу мешаться», то должен поторопиться. Я отвечал — это уж как получится, приеду сразу, как освобожусь, — и снова старался сосредоточиться на работе. Лак подсыхал быстро, отвлекаться — значило загубить крышку витрины. Но мама твердо настроилась узнать, когда именно я появлюсь. После каждого звонка приходилось, сунув кисть в банку с лаком, осторожно брать телефон двумя пальцами, — руки были совершенно липкие, — следя при этом, чтобы он не прикасался к голове. Наконец, он упал-таки на распластанную передо мной столешницу, которую я старательно покрыл на три слоя, и, оттерев трубку кое-как с чертыханиями, я выключил ее. Работа пошла быстрей. Тусклая витрина залоснилась свежим глянцем, девочки из фармакологической фирмы, что разложат на ней свои буклеты и рекламные проспекты, будут довольны. Если им нечего будет делать, они смогут полюбоваться отражениями своих лиц.

В ателье я пришел чумазый, штаны наискось исполосованы мазками лака, которые уже успели собрать на себя мельчайшие опилки и прочий мусор. Помещение сразу же наполнилось острым химическим запахом. На улице исходившее от меня амбре не было заметно, но в четырех стенах я благоухал неслабо. Мать бросилась ко мне, встревоженная, с красными пятнами на щеках, и принялась яростным шепотом отчитывать за внешний вид. Застеснялась меня, видимо, перед кислолицей теткой, что, сгорбившись за столом со швейной машиной, распарывала чьи-то брюки. Я сначала подумал было, что это Алла, но быстро расстался с этой мыслью — баба была жалкая и смирная. Казалось, не забери у нее эти штаны, она будет сидеть с ними до скончания века. Лера — совсем не похожая на домашнюю Леру, теперь с закрученными на затылке лихо волосами и яркой помадой — делала смешное лицо, шутливо хмурила брови, передразнивая маму, и тихо грозила мне пальцем.

Я предупредил мать, что если ей не нравится мой вид, то я могу съездить домой, чтобы переодеться и помыться — вернусь всего через три часа, — и, оттеснив ее рукой, стал изучать место происшествия. Стена была дрянь — слабый и ломкий гипсокартон, в котором ни один уважающий себя саморез не задержится надолго. Подклею доску перед тем, как ввинчивать шурупы. Мама, продолжая тихо вздыхать, уселась рядом с бабой и, шушукаясь, они принялись торопливо распарывать брюки с двух концов.

— На самом деле он у меня медик, — услышал я.

Меня задело, что мать брезгует мной перед портнихой, и я, заломив шапку на затылок — того гляди свалится, упер руки в боки и буркнул, как грузчик-пропивоха:

— А ну, подвиньтесь, бабоньки, — и лихо перекинул из руки в руку отвертку — получай медика. — Ёшкин кот, да у вас не стенка, а говно какое-то, — добавил я, вкручивая на пробу упирающийся шуруп.

Лера беззвучно смеялась, согнувшись над стойкой приема и прикрывая лицо бумагами. Лицо у матери стало совершенно красным и возмущенным. Баба затравленно молчала, не поднимая глаз.

Покочевряжившись еще для острастки, я наконец по-настоящему ушел с головой в работу и стал делать разметки на стене. Помещение было явно тесновато. Чуть встанешь на цыпочки — голову щекочут гроздья разноцветных одежных молний, свисавшие прямо надо мной на крюках. Локоть упирается в корзину, распухшую от обрезков тканей. С грохотом опрокинулась коробка с металлическим хламом, которую я задел, сантиметровая лента, распоясавшись, юркнула в угол под сваленную в кучу одежду. Я стал ругаться уже на полном серьезе. Когда пришел заказчик, робкий дяденька с огромным полиэтиленовым пакетом в руках, стало и вовсе не развернуться.

— Штаны можно укоротить? — уточнил он, косясь на меня.

— А то! — Мать вскочила с места и властно взялась за его пакет. — Показывайте.

— Мне жена подогнула их уже… — начал мужик. — Надо только прострочить.

Из пакета появились на свет божий джинсы, которые мать стала разглядывать, нахмурившись.

— Нет, так дело не пойдет, — вынесла она наконец вердикт. — Она вам штанины сделала разные. Видите? — И она принялась тыкать брючинами в лицо окончательно оробевшего уже мужика.

— Она сказала, что все отмерила.

— В примерочную! — скомандовала мама. — Будем перемеривать. Идите! Вам разные брючины, что ли, нужны? Говорите — нужны?

Мужик, пугливо обогнув меня, потрусил к кабинке.

— Ремонт затеяли?

— Да нет, вот, сыночек зашел, кронштейн повесить. — Мама отодвинула шторку, пропуская его внутрь. — Помогает, слава богу. Дай бог каждому.

Шелковая стала, смотри-ка. Я подвинулся, чтобы дать пройти клиенту, и приподнял шапку в мрачном приветствии. Вскоре мужик вышел к нам, облаченный в джинсы, которые мать признала не только слишком длинными, но и великоватыми. Набрав в рот булавок и прогнав меня от кронштейна, она шепеляво убеждала заказчика, что штаны уродливы и нуждаются в небольшой реконструкции.

— Ушивать! Не говорите мне ничего! Куда это годится? Вы болтаетесь в них!

Впервые я видел мать за работой, и должен отметить, это было забавное зрелище.

Наконец, когда в брюки было воткнуто достаточное количество булавок и произнесено по их адресу довольно комментариев, мужчину отпустили переодеваться.

— Когда будут готовы? — из примерочной показалась голова.

— А когда надо?

— Мне бы сегодня, а?

— Хорошо, — прикинула мать. — Погуляйте немного, я сделаю.

— Так за этими же скоро придут, — возразила портниха, показывая матери свои наполовину уже распоротые брюки. Голос у нее оказался неожиданно глубокий, сочный.

— Это еще терпит.

— Пойду тогда разомнусь, а то засиделась. — Баба вышла.

— А сколько будет стоить? — поинтересовался заказчик.

— Шестьсот рублей за все.

— Выписываю квитанцию? — спросила Лера.

Мужчина пожевал губами и признался, что взял с собой денег из расчета на то, что брюки придется только прострочить.

— Давайте так, — постановила мама, — я вам сделаю за четыреста пятьдесят. И обойдемся без квитанции, все равно я вас запомнила.

— Кхе-кхе…

Это сказал я. Мама сделала вид, что не поняла сарказма, который я вложил в это хмыканье, и, выставив мужика, села делать его брюки.

— А что, у вас квитанции разве не всем выдают? — невинно поинтересовался я, примеривая верхнюю планку кронштейна к вкрученным в ряд крюкам. Надо вкрутить еще несколько, а то не выдержит.

— Тебе долго там еще? — вместо ответа спросила она и сделала вид, что увлечена работой.

Они уселись рядком — Лера сшивала что-то на живую, от усердия высунув кончик языка, и один раз даже капнула слюной на ткань. Мать тачала свой срочный заказ, туго поджав губы и поигрывая бровями. Баба наметывала штаны. Свои губы она, наоборот, выпятила сверх меры. Вид у них был крайне глупый. Синхронно вздымались руки с иголками, тянули нити. «Нелепые мойры», — пришло в голову почему-то.

Заглянула еще одна клиентка, принесла несколько метров штор, которые требовалось подрубить по краям.

— Только на следующей неделе будут готовы, — отрезала мама, пробуя на ощупь скользкую ткань.

— А побыстрее нельзя?

— Никак. Заказов видите сколько. — Она повела было рукой на то место, где висел раньше отвалившийся кронштейн, но, спохватившись, показала на сваленные в углу вещи.

— Вы уж постарайтесь.

— Придется задержаться завтра на работе… Сделаю все возможное, — и обратилась к Лере: — Посчитай цену. Пятьдесят рублей за метр.

Женщина отчалила, попросив еще раз напоследок, чтобы про ее заказ не забыли. Заходили еще какие-то люди, всем требовалось срочно и качественно. Работать не было никакой возможности, и я ругался про себя, привалившись к стене у выхода, чтобы не мешать. Наконец, выждав момент, когда все схлынули, я повесил опору. Осталась безделица — закрепить.

Новый кронштейн произвел почему-то неизгладимое впечатление на мать, которая даже притихла и долго рассматривала его как редкую диковину. Наконец, охлопав и огладив планки со всех сторон, она тихо сказала, будто сама себе: «Постарался сынок. Ни один мастер так не сделает». Меня долго не отпускали, устроив неуместную в сравнении с работой суету вокруг готового кронштейна. Сменив скепсис на восторги, мать превозносила перед напарницей и мою работу, и меня самого, и даже по касательной похвалила зачем-то Леру, назвав ее «хорошей девочкой». Куртки и шубы снова вывесили в ряд и долго восхищенно ахали, даже баба, которую заставили отложить ради этого свою работу, несколько оживилась.

Глава 11

И этой ночью я не мог забыться полностью, и из сполохов каких-то неясных снов ко мне выплыло решение, точное и округлое — отравление лекарствами. Удаленное убийство. Сделать так, чтобы она приняла одновременно два несовместимых препарата, будет несложно. Всего-то нужно — подобрать таблетки, которые безобидны поодиночке, но смертельны вместе.

Варианты есть: антигистаминные — с хлорфенамином, прометазин, антидепрессанты, лекарства от изжоги — с ранитидином, болеутоляющие — и глазные капли. Не столь страшные сочетания для здорового организма, но с Зинаидиным сердцем хватит и нескольких дней.

Она любит есть всякие снадобья, ей нравится сам ритуал приема, все эти нарядные коробочки, шуршание целлофановых оболочек. Зинаида то и дело глотала витамины, валидол и еще много чего. Жадно поглощала всю чепуху, что мы оставляли в открытом доступе. Часто хваталась за успокоительное и обезболивающее, мы только успевали отнимать. Я продумаю, какие выбрать препараты, чтобы не привлекать внимания. Все, что потребуется от меня, — оставить их на виду. Остальное довершит Зинаидина алчность. Все должно выглядеть как можно более естественно.

Не хочу, чтобы она мучилась. Я сделаю так, чтобы она ушла тихо и без боли, но при этом стремительно. Мгновенно подскочившее сверх меры давление или вдруг образовавшийся тромб убьют ее за считаные минуты. У меня не хватит духу совершить над ней другую расправу. Максимум, на что я способен, — оставить лекарства на тумбочке и предоставить ей съесть их самой. Главное — не торопиться, сделать все без суеты. Все еще предстоит выверить, всесторонне взвесить, рассчитать с точностью до минуты, но я сделал главное — выбрал путь. Пройти его следует неспешно, так, чтобы не оступиться. Время у меня еще есть.

В моменты самых яростных вспышек ненависти к Зинаиде меня посещали куда как более жестокие фантазии. Но душа ее, спящую, подушкой, роняя к ней в ванную включенный фен, я все равно не омраченным яростью краешком сознания понимал — я не решусь. Эти видения были бесплодны, и потому так ярки, так сладострастны. Слышать хрип, прижимая к лицу подушку, в то время как ее ноги выбивают на тахте предсмертную дробь — это мне не по силам. Лишь удаленное убийство. Опосредованное. Не видеть, отойти в роковой момент в сторону, — только так я выдержу. Интересно, что делают другие, чтобы довести задуманное до конца?

Сколько гениально спланированных преступлений так и остается невыполненными из-за сущей безделицы — убийца не смог решиться?

Я никогда не узнаю. Убийца априори одинок.

Ему не с кем поделиться сомнениями, не у кого попросить совета. Казалось бы, так просто — пару минут прижимать подушку к ненавистному лицу, — на стройке я справляюсь с куда более тяжелыми нагрузками, — а недостижимо, как космос.

Я не мог уснуть, все размышлял. Если Зинаида останется жива, квартиры нам не видать. Через суд мы наверняка ничего не добьемся, как не добилась Ольга. Целый год мучений, и все ради чего? Мать обезумеет окончательно от расстройства. Лера будет делать вид, что новость ее не потрясла, но примется плакать еще чаще. Подарить целый год жизни нашей семьи Зинаиде? Смириться? Нет. Надо решаться, наконец. Мне не оставили даже шансов прикрыться, в случае чего, ее психическим расстройством. Если бы ее признали душевнобольной, мы могли бы апеллировать к этому, когда она, наконец, пожелает расторгнуть с нами договор. Юристы не отнеслись бы серьезно к жалобам официально безумной Зинаиды, но пока, по мнению психиатров, она не безумна, к ней будут прислушиваться. Старая перечница вполне еще в себе. Так что в глазах закона она будет права.

Пора, наконец, признаться: ждать больше нечего. И решение у меня, если подумать, уже есть — простое и очевидное — «Флурпакс». Психиатр прописал ей «Флурпакс». Выждать, чтобы она принимала его хотя бы месяц, и добавить сверху буквально немного «Х…мина» — и все, никаких мудрствований. «Х…мин» — не убийственное само по себе вещество, которое входит в состав многих лекарств с пышными названиями. Это ингибитор захвата серотонина. Вместе с флунаризином он составит смертельный коктейль для Зинаиды. Она даже не успеет понять, что с ней происходит. Вдруг дыхание станет поверхностным, побледнеет кожа, появится холодный пот. Рефлексы сначала усилятся, но потом утратятся. Исчезнет реакция зрачков на свет. Сердечная деятельность ослабнет, и упадет давление. Могут возникнуть судороги, но вовсе не обязательно. В заключении о смерти гарантированно напишут «сердечная недостаточность».

Как соблазнить ее на «Х…мин», я придумаю. Это будет несложно, при ее-то любви к лекарствам. Обмолвлюсь, что кому-то он помог, и она сама его попросит. «Х. мин» — «старушечий» препарат. Его наличие у 84-летней женщины вполне естественно.

Буквально несколько смешиваний, и наши мучения закончатся. Мне нужно только будет обеспечить ее «Х…мином», а потом ждать. Не очень долго. Если затеют расследование, то все равно ничего не поймут, в ее аптечке сам черт ногу сломит, мало ли что ей приспичило проглотить. Да, «Флурпакс» плюс «Х…мин» — изящно, просто. Я не смогу (и в этом заключается для меня самое страшное, самое тяжелое) сделать смерть Зинаиды абсолютно, совершенно безболезненной, но я клятвенно обещаю ей, что она будет страдать совсем недолго. По крайней мере, это будет несопоставимо с мучениями висельника или человека, бездумно наглотавшегося снотворного. В конце концов, пресловутая смерть от старости, которая многим, вероятно, видится легкой как перышко, может нести в себе куда как больше физических мук. Если она умрет не от моей руки, а от своих хворей, никто не гарантирует ей, что это произойдет менее болезненно.

Лера ворочалась и тянула одеяло на себя. Выпроставшись наружу, чтобы она завернулась наконец в него безраздельно, я вытянулся и закрыл глаза. Прислушиваясь к ее ровному, какому-то прилежному сопению, прикидывал — может быть, месяца приема «Флурпакса» мало. Да, пожалуй, лучше выждать месяца полтора, чтобы наверняка. Рано утром нужно было вставать на стройку, но уснуть все не получалось. Осторожно извернувшись, чтобы не задеть Леру, я спустил ноги с кровати и подошел на цыпочках к столу. Включил компьютер, но мысли как будто налили тяжестью руки, придавили их к столу, и я не мог начать писать. Так и сидел, уставившись на экран и чувствуя лишь, как холодеют пальцы ног, упершиеся крепко, до немоты в пол. Как начать? «Я убью Зинаиду. Убью я Зинаиду. Зинаиду убью я».

Сложнее всего будет перетерпеть муки ожидания и вести себя в этот период как ни в чем не бывало. Не сойти с ума от страха. Надеюсь, у меня хватит сил держать себя в руках. Не о том рассуждаю. Все, что нужно, — стиснуть зубы и сделать это последнее усилие.

С утра мать с тревогой заглядывала в лицо. Проверяла, подрагивает ли щека. Только хуже от ее взволнованных взглядов. Боится, что у меня из-за нервов что-нибудь внутри перегорит, и я начну дурковать. Шушукалась с Лерой, явно обо мне. Помочь хотят.

Лера. Сейчас не спит, наверное, приоткрыла веки на миллиметр и наблюдает за мной. Переживает. Я не домогался ее уже черт знает сколько. Она пытается обходить эту тему в разговорах, чтобы не ставить меня в неудобное положение. Это благородно и жалко. Лучше бы покричала, оскорбилась. Надо поговорить с ней по душам, но не сейчас. Нет сил еще и с ней объясняться. Бедная Лера, вечно ее обиды оставляю на последнюю очередь.

Меня обвили мягкие руки, душно пахнуло ванилью. Я быстро закрыл компьютер, привычным уже движением. Лера, заспанная, со спутанными волосами, села ко мне на колени и примостила голову на плече. Спросила на зевке:

— Есть хочешь?

Что бы ни случилось в мире, что у мамы, что у Леры первым вопросом будет — ел ли я. Молчи, чтобы не сорваться и не надерзить. Я не обнял ее, даже не пошевелился. Мы сидели так довольно долго. Лера молчала, я уже стал сомневаться, бодрствует ли она вообще, как вдруг она встрепенулась:

— Я знаешь что делаю, когда нет уже сил терпеть? — И, не дождавшись ответа, продолжила: — Думаю о будущем. Представляю, как будет выглядеть наша квартира. Какую мы купим мебель. В прихожую. В гостиную. Все-все воображаю, даже занавески.

— Помогает?

— Не веришь, попробуй сам. Хочешь, прямо сейчас?

— Не хочу.

— Почему?

— Зачем сейчас думать об этом? Странное занятие.

— Но ведь квартира все равно будет наша.

— Вот когда будет, тогда и помечтаем.

— Тогда мы начнем действовать. А пока можно и помечтать.

— Не хочу. Какой смысл?

Она капитулировала — ей не по зубам было мое отчаяние — и снова притихла на моем плече.

— Не засыпай тут. Иди в кровать, — легонько потряс я ее.

Она встрепенулась:

— Кронштейн нам завтра прикрепишь?

— Какой кронштейн?

— Ты обещал.

— А, держалку для одежды. Забыл.

— Ты завтра рано освободишься. Придешь?

— Хорошо. Иди спи.

— Поесть не надумал?

— Нет, спасибо.

— Для кого я готовлю?

— Не знаю. Что ж мне теперь — давиться?

— Начнем жить вдвоем. — Повозившись, она вольготно привалилась ко мне, как к спинке кресла. — Даже не верится. Это случится когда-нибудь?

— Почему это не должно случиться?

Она замолчала. Мне не было видно, но я знал и так, что ноготь большого пальца у нее сейчас во рту.

— Просто это может случиться еще так не скоро. Мне иногда кажется…

— Скоро, скоро. Все у нас будет хорошо.

— Вдвоем… — она копошилась на постели, устраиваясь поудобнее. — Ты и я. И все. С ума сойти. — В воздух взлетела подушка, одеяло затрепыхалось от торопливых ударов ног.

— И не говори. — Я не мог не улыбнуться.

Я думал, что она уже спит, как вдруг из-под одеяла раздалось:

— Про кронштейн-то не забудешь?

— Не забуду. Спи.

Глава 12

— Какие еще «долгие лета»? Так не говорят сейчас: «долгие лета». Вы же не поп.

— Ты пиши, пиши.

— Плохо звучит!

— Доживите до моих лет, а потом судите.

Мать, я и Зинаида загодя писали поздравительные новогодние открытки знакомым Зинаиды. В том, что касалось развлечений, она была совершенно безыскусна — вполне удовлетворялась тем, чтобы просто мучить ближнего своего. Мама раздражалась. Она в очередной раз проглотила крючок, что подбросила ей старуха, и вступила с ней в бесплодную дискуссию, победить в которой у нее не было шансов. Лучше бы заткнулась и быстренько сделала то, о чем ее просят. Бросаться на амбразуры было в ее духе, она, видимо, все надеялась, что когда-нибудь последнее слово в споре останется за ней. Зинаида ликовала — рыбка у нее на крючке трепыхалась и того гляди грозилась совсем обезуметь. Мама, которая писала под диктовку — старуха видела совсем плохо по вечерам, — кипела праведным гневом: ну как можно употреблять в письменной речи такие нелепые обороты? Как можно обращаться к человеку «старушоночка моя» и что это за приписка в конце: «Плохо, конечно, что ты сама мне не пишешь, ну да Бог тебе судья»?

Накануне праздника у Зинаиды обнаружились четыре подруги в разных городах. Всем она одинаково пожелала здоровья и «долгие лета», а одной попросила приписать что-то про память о школьных годах. Мужья подруг, судя по всему, были уже мертвы, так как она не просила передать им приветы.

Мама писала, огрызаясь через каждое продиктованное ей слово; я крутил ножницы, представляя непроизвольно, как бы они смотрелись в шее у старухи, и старался не прислушиваться к спорящим.

После маминого проступка с днем рождения между женщинами все же произошло условное перемирие. Мама заказала отделку Зинаидиной ванны новомодным средством, после которого та засияла первородной белизной.

В последнее время все развивается уже как будто помимо моей воли — как будто я долго и безуспешно пытался раскрутить неподъемное колесо, и, наконец, оно завертелось, поехало само, осталось только поберечься. То, что я знал теперь о Зинаидином злодеянии, вдохнуло новые силы в мою ненависть, напитало ее свежими соками. Зинаида подписалась под своим приговором и уже принимала «Флурпакс». Отныне дороги назад не было. Новое открытие сделало меня как будто спокойнее, тверже, к тому же оно прекрасно смягчало уколы совести. Время пришло, пусть не я сам его выбрал. Уверенность моя крепла, костенела, но в моем, таком цельном и простом, на первый взгляд, плане появилось вдруг огромное количество брешей, которые следовало залатать. Всплыли нюансы, которые требовали внимания. Чем ближе к делу, тем больше их возникало. Я стал относиться к идее убийства более практично, едва ли не деловито, принялся рассчитывать сроки, прикидывать дозы и обдумывать нюансы, о которых следовало поразмыслить. Какое именно количество «Х…мина» следует ей дать?

Я стал бояться Зинаидиных соседок, которые могли заявиться к ней за чем-нибудь в самый неподходящий момент. Призрачного сантехника, электрика или сотрудника ЖЭКа, который мог внеурочным звонком разбудить Зинаиду от вечного сна, в который она только начала погружаться.

Отныне я смотрел на Зинаиду новыми глазами. Я наблюдал за ней исподтишка со жгучим любопытством, пытаясь приметить признаки коварства в ее фразах, жестах. Так орнитолог следит за редчайшей птичкой, изнывая от интереса, но держа себя в руках, чтобы не привлечь ее внимание. Но Зинаида не выдавала себя ни словом, ни шевелением мускула, и оттого я стал относиться к ней едва ли не с уважением. Иногда мне даже казалось — такого не может быть, чтобы она вынашивала коварные планы. Вся ее жизнь состоит из никчемных старушечьих забот — медлительных чаепитий, долгого сидения в туалете, бессмысленного разглядывания журналов. Чтобы старуха, пусть и вздорная, но немощная и практически слабоумная, которая ничем не занимается, кроме ерунды, всегда носила в себе мысль жестоко расправиться с кем-то? Это было невероятно, но это было так.

— А Саша-то ваш, что же — написал вам? — поинтересовалась мама. Не удержалась все-таки, решила помучить Зинаиду в отместку. Сама не умнее старухи.

— Написал, — сообщила та, отвернувшись.

— Так, наверное, ему ответить надо?

— Уже ответила.

— Да вы же видите плохо. Вот, я за вас пишу.

— Днем написала. Днем-то я вижу нормально.

— Тогда давайте сюда открытку, я отправлю ее вместе с остальными.

— Отправила уже, — с достоинством ответила старуха.

— Ах вот как? — скептически вскинула брови мама. — Ну-ну.

Я пошел на кухню, чтобы поставить чайник, сил не было слушать этот бред. Я взял планшет и хотел продолжить писать. Но им нужен был зритель. Уже через несколько минут они притащились на кухню. Мама мыла посуду, то и дело оглядываясь через плечо, чтобы втолковать старухе, театрально печалившейся за столом, что та не права. Зинаида наступила матери на любимую мозоль — на мою беду поинтересовалась, как дела у нее в ателье. На воре и шапка горит, и мама сразу же разгорячилась.

— Легко сказать — откажи. А как отказать, если заказчик пришел и просит? — Мать поставила на стол мокрую тарелку.

— Очень просто. Лучше сразу ему отказать, чем врать потом. Нахапаешь заказов, а сделать не успеваешь, хорошо разве?

— Если отказать, то упустишь клиента. А с ним и деньги.

Зинаида неожиданно проявила интерес к тому, как мама выкручивается на работе и, к моему удивлению, быстро ухватила суть проблемы. Ее рассуждения были беспомощно старомодны, но в целом правильны — всех денег мира не заработаешь, жадность — это грех, подводить людей нехорошо.

— Я, может, старая и чего-то не понимаю, но что тебе это дает? Если в срок не сделаешь, то заказчика все равно потеряешь.

— Тут с умом подходить надо. Я когда человека вижу, то сразу могу сказать — вот этому лучше сразу сделать, а этого можно и помариновать, этот подождет. Разбираться в клиенте надо. Чтобы с подходом.

— Ну вот маринуешь ты их, маринуешь, а приработок все равно — три копейки. Не лучше ли нервы поберечь?

— А сто раз по три копейки — вот вам и три рубля. А вы, значит, считаете, что по копейке зарабатывать зазорно? Вам все подай сразу, да?

— О копейках думать — копейки и получать. Что, озолотили тебя твои копейки? Сидишь там, клюешь по зернышку, да все никак не наклюешься.

— Вы, можно подумать, сидите как-то… — Мама застопорилась, пытаясь сформулировать, каким именно образом сидит Зинаида, но так ничего и не придумала.

— Я хорошо сижу, — раздражающе покорно ответила та.

Обе удивленно вскинули брови, услышав мой нервный смех. Слишком долго я не спал, не смог удержать себя в руках. Два жулика диспутируют о честности и морали, кому рассказать, не поверят. И обе так серьезны.

— Что тебе, Сева, смешно? — почти ласково поинтересовалась Зинаида и принялась вытирать насухо тарелку непонятно откуда выуженным засаленным куском полотенца. Завидев эту тряпку, мать встала в стойку и стала выжидать подходящий момент, чтобы обманом вырвать ее из Зинаидиных рук. Знала — просто так полотенце ей не отдадут.

— Смешно, если честно.

— Какие-никакие, а деньги имею. — Мама повернула к Зинаиде лицо, на котором застыла гримаса неопределенного характера — печаль? гнев? — Свои, не чужие. Это закон такой — кто что-то делает, у того что-то и будет. По-другому не бывает. Я ни у кого ничего не прошу, ни у кого на шее не сижу. А многие сейчас любят… пожить за чужой счет.

— Хорошо, милая. Хорошо.

Если я вернусь в комнату, они и там придумают себе дело. Планшет пришлось убрать.

— Вы такая умная, — мама принесла за стол целую кипу тарелок, — потому что вам семью кормить не надо.

— Мы все помним, что сидим у тебя на шее. — Я не удержался, включился в их дискуссию.

— Да ну тебя. Еще один… максималист. Деньги, значит, только мне тут нужны? Тебе не нужны?

— Деньги всем нужны.

— Полотенчико отдайте.

— Какое? Это? Не тронь, я им вытираю.

— Вы смотрите хоть, что делаете? Я намыла все, а вы пачкаете.

— Где испачкано? Все чисто, видишь. — Зинаида продемонстрировала ей тарелку.

Все, что я успел написать в дневнике: Счастье — это когда тебе не надо никого убивать. В ванную, куда я вышел ополоснуть лицо, вскоре ворвалась мать и, облокотившись на стиральную машинку, выдохнула:

— Паршивка. Теперь все по новой отмывать. Дай отдышусь здесь, а не то ее стукну.

— Не лезь к ней, и она отстанет. Сама докопалась до нее с этим Сашей.

— И главное, сидит на моем обеспечении и еще жить меня учит. Я ей то, я ей сё, а понимания ноль. Я уйду — кто ей поможет? Сашенька ее? — Она нервно хихикнула. — Выдумает тоже. Что там психиатр сказал, маразм это у нее?

— Сенильная деменция.

— Один хрен — дура.

Вид белоснежно-свежей ванны умиротворил ее:

— Хорошо получилось. Не зря деньги потратила. Считай, новую вам с Лерой пока можно не ставить.

— Ага.

— Ну, или не с Лерой, это как получится.

— Ма.

— Ладно-ладно. Нравится ванна-то?

— Нравится.

— А ты говоришь, не лезь. Да если б я не лезла всюду, что бы мы вообще сейчас делали?

— И не знаю даже.

— Жалко, сестричка твоя…

— Прекрати.

— Но ванна хороша, ничего не скажешь. Целуй мамочку.

— Отстань, мамочка.

— Целуй!

Отчалившая выставка густо устлала пол рекламными буклетами, фантиками, сплющенными упаковками, в которых тонул звук шагов. Теперь павильон спешно готовился к форуму индустрии красоты. Толик, потерявший несколько бойцов в празднествах, посвященных окончанию прошлой выставки, пришел в неистовство и грозился уволить и остальных. Поредевшая бригада трудилась хоть и бойко, но категорически не укладывалась в сроки. Пришлось работать параллельно с репетициями манекенщиц, которые изрядно отвлекали внимание оставшихся в строю сотрудников.

Девчонок в павильон подвозили чуть ли не сотнями и с утра до вечера заставляли оголяться, принимать позы, маршировать прямо посреди нашего полигона. Манекенщицы, как и мы, частично болели, частично отлынивали и тоже не успевали подготовиться к празднику, что выводило из равновесия их распорядителя. На площадке метались два разъяренных главнокомандующих: наш — грузный, краснолицый, ощутимо пованивающий потом, и миниатюрный, вылизанный начальник модельного агентства. Матерились оба, впрочем, на равных. Девушек было жаль, ни одну не похвалили ни разу, лишь бранили. Они флегматично поводили глазами в ответ, когда командир называл их коровами и мочалками, и продолжали по команде сновать туда-сюда на тонких ножках, сохраняя на лицах профессиональные улыбки. Толик спрашивал у их начальника, когда тот увезет, наконец, своих девок, а то очень уж не хочется выкалывать пацанам глаза.

Мне повезло работать неподалеку от той, что рекламировала микроскопическое платье. Моделька — презрительная мина, рука на боку, сисечки бодро подрагивают в такт походке — в сотый раз прошла мимо меня, но удовольствия своего директора не вызвала. У нее были тощие изможденные ляжки, а на руках от худобы проступили вены. «Потолще-то глисты не нашлось?» — размышлял вслух Толик, поглядывая на нее.

Позвонила Лера, напомнила, что они с мамой ждут меня. После того как я повесил им кронштейн, мне поручили прикрепить еще и полки, куда будут складывать сантиметровые ленты, обмылки для черчения и прочую чепуху, что захламляет столы. Я быстро покидал вещи в сумку и, отряхнув колени, стал пробираться между полуобнаженных ароматных тел, стараясь не прикоснуться к ним своей пыльной робой.

Материн голос я заслышал еще на подходе к ателье — он был громче обычного и слишком уж беспокойным. Не о длине брюк она спорила с кем-то. Вот она замолчала. Первой, кого я увидел, была Лера, которая окинула меня вскользь невидящим взглядом и готова была уже отвернуться, когда я окликнул ее. Узнав меня, она встрепенулась, смутилась почему-то. Не улыбнулась, не подошла. Мама, стоя ко мне спиной, лихорадочно перерывала кипу одежды на закроечном столе, бормоча что-то. Я подумал, что это она там ищет, и тут заметил женщину. Она сидела на стуле у стены, и ее безмолвность, суровая недвижность не оставляли сомнений — это не клиентка, которая ждет, пока ушьют ее юбку. Аллу я представлял себе совершенно другой — этакой тетюхой с чернявыми усишками, но она оказалась миниатюрной молодухой, гладенькой, прозрачно-светлой — с отливающей розовым кожей, тусклыми пепельными волосами. Глаз белесый, злой. Тонкий ротик сжат печальной подковкой. Сидя подчеркнуто прямо, она, сложив миниатюрные ручки на коленях, невыразительно и неотрывно глядела на мать.

— Вам что-то нужно? — вежливо поинтересовалась она, переведя на меня свои светлые глаза.

— Я к Ирене Викторовне.

Услышав мой голос, мама повернулась ко мне, и меня поразила растерянность в ее взгляде. Перевозбужденная, пышущая жаром, с красными пятнами на щеках и блестящими горячечными глазами, мама являла полный антипод анемичной бледной Аллы. Сейчас особенно хорошо было заметно, что эндокринная у нее ни к черту. Их бабу-портниху я не сразу и приметил, она забилась в угол и ссутулилась так, что оттуда виднелась лишь ее седая кичка. В руках у нее были, казалось, все те же брюки. Лера стояла по стойке смирно, упершись взглядом в стол.

Уволили все же, понял я.

— Так. Это не доделано. И это надо закончить, — шептала мать, перерывая вещи.

— Ирена, не нужно ничего доделывать. Оставьте одежду в покое, все закончит Тамара, — монотонно сказала Алла. Видно было, что она обращается к матери с этим призывом уже не в первый раз.

— Надо дошить мне, она тут не разберется.

— Тут без ста граммов никто уже не разберется. Это надо же — хранить вместе и заказы и левак. Хватит там копаться. Вы меня задерживаете.

— Мне это… Так… А это что такое? — Мама никак не отреагировала на Аллины слова.

— Вы оставите, наконец, одежду в покое? Вы уволены, уходите.

Лера поманила меня к выходу и за дверью объяснила, что случилось. Чувствуя, что деньги утекают в одну и ту же смену не просто так, Алла явилась в ателье во внеурочный час и проверила каждую вещь на недавно повешенном мною кронштейне. Кронштейн, она, кстати, похвалила. Затем изъяла с него все вещи, на которых не нашла квитанций, и заявила, что отдаст их клиентам сама. Теперь она сидела на стуле, как неживой сыч, и поджидала владельцев брюк, юбок и курток. Мать попыталась отбить одежки, но наткнулась на равнодушный и недвусмысленный отказ. Ей сказали, что она уволена.

— Понятно. Я так и понял.

Лера, казалось, была слегка разочарована, наверное, надеялась на более бурную реакцию.

— Мне за последние несколько заказов не заплатили, — слышалось из ателье.

— Я так понимаю, вы заработали тут уже… неплохо. Когда я вас брала на работу, мы не договаривались, что вы будете трудиться на себя.

— «Брала на работу», — передразнила мама. — Что ты знаешь про эту работу? Приходишь только деньги забрать. Ни с клиентом пообщаться, ни штанишки подвернуть.

— Мне это и не надо.

— Без хороших швей ты никто.

— Хорошие швеи — те, которые не воруют.

Мать нужно было уводить отсюда любой ценой, черт с ней, с полкой.

— Ма, пойдем, может, уже? — спросил я, заглянув внутрь.

— Не указывай мне!

— Идите, Ирена. Заказы я раздам сама, — сказала Алла.

— Без тебя разберусь.

— И не тыкайте мне, пожалуйста. Если вы так хорошо разбираетесь в работе и управлении, что же трудитесь на других? Откройте свое ателье и командуйте там.

— И открою! Все лучше, чем на тебя допоздна горбатиться.

— Замечательно. Там и воровать будет не у кого.

— Да ты сама виновата, если тебя обворовывают. Дело свое нужно держать в порядке, на контроле, а не абы как. Неделями тебя тут не видим. Чуть что — я сама выкручивайся, от тебя помощи не дождешься. Кронштейна не было столько времени, вещи на пол уже сыпались, а тебе хоть бы хны.

— Ма, я тороплюсь. Ты со мной?

— Подожди, я только деньги свои заберу.

— Ирена, я же вам уже объяснила — денег не будет.

— Ну ладно. — Мать швырнула вещи на стол. — Я тебе устрою небо в алмазах.

— Интересно будет посмотреть. — Тон Аллы был все таким же скучным.

— Мам, я ухожу.

— Обожди, я уже почти готова. Черт с ней, пусть подавится.

Я выразительно посмотрел на нее, но взгляд мой сгорел, даже не достигнув моей разгоряченной матери, как сгорает метеорит, не долетев до земли. Она стала надевать кофту наизнанку и все бубнила, что кому-то не поздоровится. Наконец сборы были завершены. У дверей мать отвесила Алле ернический поясной поклон:

— Ну, всего тебе хорошего. Хотя, чего уж тут хорошего, лишиться ценных кадров. Пойдем, Лера.

— Куда это Лера пойдет? — проявила признаки интереса Алла. — Она-то не уволена. И рабочий день еще не закончен.

— Пойдем, Лерочка. Что ты застряла?

Мама даже потянула Леру за рукав, но та неожиданно резко вырвалась. В глаза матери не смотрела, покраснела густо. Мама разглядывала ее какое-то время и наконец поняв — не покорилась, пулей выскочила за дверь.

— Неблагодарная ты девка, — сказала она напоследок, и непонятно которой из двух это было адресовано.

Лера медленно-медленно прикрыла глаза, в которых скопились слезы. Отерла лицо. Встряхнула головой и с натужной веселостью спросила заглянувшего в дверь старичка:

— Вы что-то хотели?

Тот показал ей на свою куртку и стал втолковывать что-то про замок, который расходится.

— Тамара, посмотри, что там у мужчины, — попросила Алла, а Лере предложила: — Можешь выйти, если надо.

Но Лера помотала головой и принялась строчить в бланке, попутно задавая старичку вопросы. Втроем, включая бабу, они засуетились вокруг клиента. «Полки-то надо вешать?» — спросил я. Они всплеснули руками. Я управился за каких-то десять минут и взял у Аллы пятьсот рублей. Работа явно не стоила этих денег, но она настаивала. Тихо погладил Леру по плечу, сказал «до вечера, не переживай». Она была уже почти в порядке и улыбнулась мне на прощание.

Домой идти не хотелось, и я вернулся на работу к немалой радости Толика, лицо у которого уже отливало свеклой: парни ничего не успевали, и он метался между ними, ругаясь на чем свет стоит. Манекенщицы уже уехали, а вместе с ними исчезла и громоподобная музыка.

Я рвал гвозди из досок, радуясь, когда они не поддавались, что можно изо всех сил впиться в них плоскогубцами, грубо дергать, выплескивать нерастраченную злость. Навязчивый непрекращающийся шум сопровождает меня на каждом шагу. Почему меня не могут оставить в покое, почему постоянно заставляют выслушивать то, как они шумят, так настойчиво пытаются вовлечь в свои дрязги. Я не могу сейчас терпеть это. Игрушечные капризы, обиды, чужой бессмысленный гомон. Меня обступили кольцом, и все требуют чего-то, и не вырваться наружу. Мне нужно лишь еще немного времени. Неужели так трудно просто дать мне его?

Стройка — отрада. Мне приятны простые грубые движения, больше ничего сейчас не хочу. Стучать, бить, пилить, приколачивать. Были домики, станут стойки. Из стоек сделаем стенды, из стендов короба. Пока людям нужно что-то рекламировать, и есть доски, я смогу стучать молотком. Даже приятно, что манекенщицы смотрели сегодня сквозь меня. Стать незаметным, раствориться в окружающем шуме, чтобы не слышать того, что происходит внутри меня, только это мне сейчас нужно. Всего лишь выдержать еще несколько дней. Машина, упрямо едущая вперед, — вот кто я, пусть летят к черту детали, главное — не собственное состояние, а место назначения. Убийц губит жалость к себе, по крайней мере, таких, как я, про других ничего сказать не могу.

Несколько досок оказались переломанными из-за того, что противились. Зазвонил телефон, и, решив, что это снова мама, с которой сейчас посмел бы заговорить только самоубийца, я взял телефон, чтобы убавить наконец звук. Но это была не она. Ольга витиевато представилась, уточнила с подобострастным хихиканьем, помню ли я ее. Я косился с тоской неудовлетворенного желания на груду досок у ног, кивал — помню, да, конечно. Да, хорошо тогда посидели. Да, действительно, разговор получился полезным.

— Вы такой приятный молодой человек, — призналась она мне с ходу, — сразу видно, что умненький.

Ну почему у меня нет готовых фраз в ответ? Почему я не могу сказать, что она тоже умная и хорошая тетенька? Необходимо придумать что-нибудь на подобные случаи.

— Ну как, вы со старухой что-нибудь решили? — спросила она наконец. — Суд будете затевать?

Я молчал, и она усилила нажим:

— Иначе у вас тоже скоро все отберут, и будете зубами клацать, как я.

— Нам просто не до этого пока, столько всего случилось.

Такой вот я дурачок — не понимаю, чего от меня хотят, но чувствую признательность к той, что так хочет помочь.

— Нет-нет, нельзя расслабляться, — раскипятилась она, — это где же видано — больше года биться с ней, а потом вдруг взять и все спустить на тормозах. Надо сейчас решать.

Повесить трубку? Так еще припрется, чего доброго, домой. Она занервничала. Не могла понять, почему я делаю большие паузы и отвечаю так вяло.

— Да вы слушаете ли меня?

Я слушал.

— Давайте уже что-то делать. Я хочу помочь. Мои показания да ваши — уже разговор. Без меня вам не поверят. А потом и вы мне поможете. Квартиру бабкину продадим — и купим по однокомнатной. Это не совсем то, на что вы рассчитывали, я понимаю. Но уж всяко лучше, чем вообще прогореть.

Я пошевелил ногой картонку. В той системе координат, в которой она существовала, Ольга имела право на это жилье. Мне было ее даже жаль. Угробила три года жизни. А тут, когда, казалось, надеяться уже не на что, забрезжил свет. Ольга не требовала, она просила. Если вдуматься, сделка, что она предлагала мне, была не так уж и плоха. Каждому по однокомнатной, все по-честному.

— Почему вы молчите, Всеволод?

— Извините, задумался.

— Может, вам кажется, я много попросила? Так я пока только предлагаю. Я не жду от вас ответа сразу. Подумайте с мамой пока что и как, я попозже еще позвоню.

— Хорошо.

— Поймите, других вариантов просто нет. Нам друг без друга никак.

— Я понял вас.

— Мне чужого не надо. Но и свое я раздаривать не собираюсь, — запустила она на пробу коготок, — вы, считай же, пришли на все готовенькое, так? И вам без меня ее не победить. Подумайте.

— Прошу прощения, мне нужно закончить работу.

— Кстати, мне бы встретиться с вашей мамой, поговорить и с ней.

— Зачем? Я ей все передам.

— Нет, вы меня неправильно поняли. Я не буду на нее давить. Так, просто чтобы познакомиться, — поняв, что неуклюже увязла в своей фразе, она оборвала ее.

Я соврал, что де-юре владельцем квартиры значусь я, и ее желание знакомиться с мамой, кажется, стало менее острым.

Ольга была мне не нужна. Зинаида уже почти месяц принимала «Флурпакс», и я уже решил, когда дам ей «Х…мин» — вскоре после Нового года. В суматохе праздника мне будет легче совершить преступление. Городу станет не до меня и Зинаиды. Кругом будут сновать, крича и взрывая хлопушки, пьяные люди, мало что замечающие вокруг себя. Все будут оживлены, радостно-озабочены. Все, кроме меня. Скорая, одуревшая от участившихся вызовов, без энтузиазма откликнется на еще одну — неинтересную, тусклую смерть.

— Ну, ладненько, не буду вас больше беспокоить, — преувеличенно сердечно попрощалась Ольга, — я рада, что у нас теперь… взаимопонимание. Будем дружить. Вы уж подумайте над тем, что я сказала.

Я обнаружил, что павильон уже практически пуст, но решил еще немного поработать. У меня давно уже не болела голова так, как сегодня.

Я не хочу делиться с Ольгой. Не знаю, как объяснить, но это точно не жадность. Просто все давно уже решено. Даже организм, кажется, уже работает как-то по-новому. Я будто окостенел внутри. Стал шахматной фигурой — ладьей. Хожу только по прямой, шага наискосок сделать не смогу. Может быть, если бы эта Оля появилась раньше, я бы и пошел на попятный. Сейчас же — точно, категорически — нет. Главное, чтобы она не разыскала мой адрес и не заявилась домой. Цеплючая баба, и чувства такта ноль. Я даже пытался поставить себя на ее место — не получается. Одно раздражение, а больше никаких чувств. Наверное, я и правда окостенел.

Про вчерашний инцидент мама благоразумно молчала, лишь сказала туманно, обращаясь в нутро кастрюли: «Может, и правда открою теперь свое дело…» Лера ушла в ателье. До нашей с ней обособленной жизни осталось всего недели три-четыре. Мать ходила по квартире как неприкаянная, и я предложил ей почитать что-нибудь, коли уж нечего шить, но она нахмурилась: «Ну, кое-какие заказы-то я прихватила. Что я, совсем, что ли, из ума выжила — взять и все подарить ей?» И долго еще хмыкала в своей комнате, как будто я сказал глупость.

Глава 13

За образец человеческой воли мама всегда почитала какого-то своего ветхозаветного родственника Савву — то ли двоюродного, то ли троюродного брата ее прапрадеда. Савва был, если можно так сказать, заурядным петербургским дворянином и никак не сверкнул ни в искусстве, ни в делах. Был владельцем квартиры на Гороховой улице и средней руки имения под Петербургом. Но он подарил нашей семье легенду, которой не было равных. Мать рассказывала ее хоть и смеясь, но с чувством плохо скрываемого уважения, меня же эта история наполняла ужасом. Легенда была в равных долях невообразимая, трагичная и омерзительная.

Савва был человеком довольно обеспеченным, и накануне революции, чуя своим носом (который мне не доводилось видеть, поскольку Саввины фотографии не сохранились, но я всегда воображал его тонким, с нервными ноздрями) ветер злых перемен, вложил свои деньги в несколько крупных бриллиантов. Камни он планировал вывезти за границу, где думал провести (подозреваю, что счастливо) остаток своих дней и, возможно, даже и обзавестись семьей. В России взгляд Саввы не пал ни на одну из женщин, хотя было ему уже ощутимо за сорок.

Революция пришла раньше, чем он думал, и застала Савву врасплох. От открытой, с шиком поездки пришлось отказаться, и Савва стал планировать тайный отъезд. В эти дни и случилось у него нервное расстройство. Он боялся, что придут большевики и отнимут его драгоценности, а самого Савву расстреляют. Страхи эти были столь сильны, что, находясь уже в полном душевном расстройстве, в один из вечеров, чтобы обезопасить свои камни, он проглотил их. В этот же вечер от стресса и полного нервного истощения Саввины ноги разбил паралич. Почти сутки пролежал он у дверей своей квартиры, не имея возможности дотянуться до замка и безуспешно призывая на помощь. Никто к Савве не пришел. Прислуга давно уже от него разбежалась. В положенное время естество взяло свое, и Савва сделал у дверей то, что не мог не сделать. Бриллианты покинули его организм, и положение Саввы стало еще более уязвимым. Руками, которые, слава богу, еще шевелились исправно, он выковырял их (на этом месте обычно появлялась пара подробностей самого мерзостного толка, которые, уверен, мать домыслила самостоятельно). С камнями в руках Савва стал размышлять, как быть дальше. Вся вода, какая была в его жилище, находилась ощутимо выше уровня, до которого он мог дотянуться, и вымыть камни не было никакой возможности. Пометавшись (если можно так сказать про человека, который может только ползать), по квартире, Савва не нашел ничего лучшего, как обтереть камни одеждой и снова съесть их.

На этом месте мама победоносно обводила глазами слушателей (этой легенды она, как и прочих наших легенд, тоже нисколько не стеснялась). Меня же неизменно передергивало от отвращения так, что вздрагивала не только щека, но и плечи, живот. Соль этой дурно пахнущей истории заключалась в том, что стоило Савве повторно проглотить свои драгоценности, как пришли те самые большевики, которых он так опасался.

И все закончилось как в сказке, благополучно. То ли вид свежей кучи на полу привел чекистов в изумление, и они сжалились над несчастным, всеми брошенным калекой, то ли спохватились какие-то высшие силы, но, проведя дома у Саввы обыск и ничего не найдя, они отвезли его в больницу! Мамин предок не только вылечился, но и сумел все же удрать от советской власти со всеми своими бриллиантами. И прожил за границей ту самую счастливую жизнь, которую планировал. Этот Савва стал для мамы героем, мифологическим суперменом, и она вспоминала о нем во время застолий и в минуты душевных терзаний. «Из любой ситуации есть выход, — говорила она, — вот, взять хотя бы Савву…» Я затыкал уши, но все равно слышал ее веселый смех.

* * *

Тост, в котором упоминался Савва, мама, конечно же, произнесла на Новый год.

— Прорвемся, дети мои. И не из таких ситуаций люди выбирались. Вот, взять хотя бы Савву…

Я сделал вид, что плюю под стол от отвращения, Лера выслушала напутствие с фальшивой улыбкой. Хотела казаться вежливой, хоть и знала уже эту сказочку про Савву не хуже меня. Прохладное перемирие, установившееся между мамой и Лерой, давало себя знать во всем, и во время застолья каждая чутко следила, чтобы другая не перетрудилась, не сбегала больше раз на кухню, чем вторая.

Праздник мы отметили втроем, не слишком весело. Изнуренный мрачными мыслями, я едва понимал, о чем говорят за столом, и на вопросы отвечал невпопад. К 31 декабря Лера побледнела от волнений из-за праздничного стола, а незадолго до полуночи надела припасенную для торжественного дня блузочку, которая вдруг оказалась ей мала. Мама не осмелилась прокомментировать Лерину ставшую вдруг очевидной полноту, — блюла политес. Мать мы еле уговорили привести себя в порядок, она заявила, что у нее депрессия, но, кажется, ей просто нравилось так говорить. Ела она с аппетитом и принимала активное участие в готовке.

Позвонила Ольга, якобы поздравить с праздниками, и после отвлекающих маневров бросилась на абордаж с вопросом — каково мое решение относительно Зинаиды. Я ответил — вообще-то, Новый год на дворе, нам не до того. Фраза получилась довольно невнятной, поскольку в тот момент я ел какую-то Лерину страшно горячую запеканку. Тогда она заявила, что хочет навестить меня «с новогодними сувенирчиками». О, мы будем делать много визитов, посетовал я, не уверен, что получится в ближайшее время. После ее звонка, прежде чем вернуться к трапезе, мне пришлось ждать, пока не утихнет сердцебиение.

Зинаида неожиданно легко отказалась от идеи затащить нас всех к себе в новогоднюю ночь. Мы боялись, что после нашего отказа последует скандал и шквал угроз, но она сказала лишь «очень жаль» и что-то пробормотала обиженно в том смысле, что понимает, что праздник это семейный. «Вот и чудненько, — сказала мама на это и добавила, повесив трубку: — Соображает, если хочет». Мы навестили Зинаиду 30 декабря, принесли подарки. «Примерно за неделю до ее смерти», — автоматически отметил я. Мой внутренний счетчик отмерял теперь время четко и громогласно, реагируя на каждое событие в окружающем мире тем, что сообщал, сколько еще осталось до рокового часа.

Зинаида приняла нас довольно радушно, а преподнесенная кофта ей, кажется, очень понравилась, по крайней мере, она ее сразу же надела. Она даже сама что-то сварганила на стол к нашему приходу и поухаживала за гостями, разливая чай. В новой пушистой кофте, с хлопотливым выражением лица, она совершенно не была похожа на умирающую. Ловя косые оценивающие взгляды матери, я понимал, что она прикидывает сейчас, сколько еще может прожить наша подопечная. Вид свежей, бодрой Зинаиды вгонял меня в мрачное оцепенение. Чем живее старуха, тем страшнее ее убивать, такая простая формула. Лучше бы она лежала при смерти. Лучше бы она сама… Почему высшие силы не хотят пойти мне навстречу? Глядя на то, как безмятежно она ест, тягуче шевеля нижней челюстью, я тосковал. Не жалость отравляла мне жизнь, а страх вершить насилие над существом, полным еще сил, не желающим еще угасать. Где Зинаидины жалобы на давление, где предобморочные состояния и непобедимая слабость? Сейчас они так нужны мне.

Я ждал праздников с острым, до похолодания ладоней, страхом, но вместе с тем едва ли не с нетерпением. Я чувствую, знаю, что за этой чертой станет легче. Моя страшная тайна, которую я лелею и скрываю ото всех, останется со мной, но перестанет быть такой изнуряющей. Что угодно, лишь бы не пытка ожиданием. Глядя, как, ежедневно передвигаемый Лериной рукой, по календарю ползет красный квадратик, я преисполнялся все большего изумления — неужели, уже?.. Это случится не когда-нибудь, а уже так скоро?

Головные боли стали более частыми и продолжительными, еще пара недель такого стресса, и нервный тик станет из эпизодического постоянным, — записал я за два дня до Нового года. — Мама все замечает. Бьет тревогу. Боится, что опять стану дерганым и слабым, как в детстве. Я, чтобы отвязалась, клятвенно обещал сходить к невропатологу после праздников. Однажды закрыл глаза и представил себе, как это произойдет. Все-все, до мельчайших деталей. Шаг за шагом. Каждую мелочь, каждое движение — мое и Зинаиды. Как она вынимает из пузырька «Х…мин». Как берет стакан с водой, отпивает и ставит его на тумбочку, нет — протягивает мне. Получилось так ярко и убедительно, что похолодели руки и началась бешеная тахикардия. Сердце чуть не разорвалось. Еле успокоился. Взял себе за правило — не фантазировать понапрасну, не играть с картинками и образами, просто делать то, что задумал. Как работу.

Самое тяжелое во всем этом — то, что нельзя ни с кем поделиться, хотя бы намекнуть. Я перенервничал даже в тот момент, когда купил «Х… мин» и думал, куда его положить. Пока определялся с местом (в результате ношу в кармане), даже вспотел.

Первого числа я открыл глаза и, вскрикнув, сразу же снова закрыл их — по ним резануло раскаленное лезвие. Это луч неяркого послеобеденного январского солнца сыграл со мной злую шутку. Зря я вчера выпил столько, очень зря. Обычно пара бутылок шампанского не могла выбить меня из колеи на следующий день, но следовало учесть, какие сильные мигрени мучают меня в последнее время. И без алкоголя я еле-еле делаю то, что от меня требуется. А скоро мне потребуется сделать кое-что такое, что потребует невообразимое количество сил. Зачем я так нализался незадолго до самого ответственного дня в моей жизни? Я пошарил глазами в поисках воды и, увидев стакан, из которого мама наполняла утюг, потянулся к нему. Слишком далеко. Вспомнив, что сегодня моя очередь идти к Зинаиде, я тихо взвыл. Взвыл по-настоящему, так мне было тошно. Дело не в том, что мне страшно видеть ее накануне даты икс, а в том, что я просто болен. Я не в силах. Я изнемогаю. Я не могу, не могу…

Свет стал более приглушенным, это Лера встала между мной и окном. Она молча протянула мне огромную кружку с едва теплым чаем. Я стал пить, нет, лакать из этой кружки, фыркал, и все не мог напиться. Лера смотрела на меня взглядом, которого я раньше у нее не замечал. Она не глядела мне в глаза, но при этом будто пыталась заглянуть внутрь моей черепной коробки, чтобы прочесть мысли. Мне стало неуютно, и я просипел:

— Ты чего такая бодрая?

— Прогулялась по улице. Там так свежо, так хорошо.

Я решил, что она насмехается, но потом заметил и румянец на щеках, который она могла получить только на улице, и шарф на шее, который она не успела еще снять.

— Ты гуляла?

— Ну да, а что такого?

— Шла по тротуару? Переставляла ноги? И тебя не мутило? Не шатало?

— Очень смешно.

— Ты суперженщина.

— Ты даже не представляешь — насколько, — торжественно сказала она, присаживаясь на кровать.

— Я еще о чем-то не знаю? — кисло спросил я.

— Об этом. — Она достала откуда-то из-под кровати две запотевшие бутылки светлого пива, при взгляде на которые меня снова стала мучить жажда. — Купила на обратном пути.

Я уже хотел было вцепиться в одну из бутылок, но потом застонал еще горше:

— Не могу. Не могу-у-ууу. Мне надо к Зинаиде! Проклятая ведьма.

Лера посмотрела на меня еще более странно.

— Я уже была у Зинаиды, — сказала она.

Я поперхнулся чаем:

— Ты? Была? У Зинаиды?

— Ну да, дурачок. Куда я, по-твоему, могла ходить первого января? Ты же дрых, я тебя подменила. Но хоть пива на обратном пути купила.

— Ты была у нее?

— Ну да.

— И сделала ей массаж?

— Да.

— И в лото поиграла?

— Да.

— И поесть ей дала?

— И на следующий день приготовила. И мусор вынесла. И посуду помыла.

— Ты??

— Да. — Она легла ко мне и прижалась всем телом. — Я все сделала.

Я был рад, что она не видит сейчас моего лица, потому что у меня глаза намокли.

— И сегодня мы будем только смотреть фильмы и пить пиво.

— Суперженщина… — все, что я мог прошептать. Это был лучший новогодний подарок в моей жизни. Я целый день могу не думать о Зинаиде. Ничего не отменяется, но я получил выходной. Я могу перевести дух и выпить пива. Господи, я счастлив. Лера уже, похоже, меня не слышала, склонившись над ноутбуком, она выбирала фильм.

Я был счастлив еще целый час, чему в немалой степени способствовало пиво, но мой прекрасный день, мой выходной, был растоптан, смят, осквернен безвозвратно.

Лера вышла на кухню, чтобы принести из холодильника еще пива, а я потащился вслед за ней, потому что забыл ей сказать, что у меня припрятан сушеный кальмар.

На кухне мать, зевая и почесываясь, допивала шампанское из почти пустой бутылки. Похоже, вчера она тоже перебрала.

— Ирена Викторовна, может, хотите пива?

— А давай, — мрачно сказала мама.

Выпив с полбутылочки, она стала оглядывать внутренности своего холодильника.

— Чего бы пожрать-то?..

— Остался салат. И курица.

— Не лезет уже.

— Могу макарошек.

— Ладно, не надо.

— Мне нетрудно. Мне на работу только четвертого, я могу хоть каждый день пока готовить.

— Вот как раз про работу я, Лерочка, хотела с тобой поговорить. Тебе не кажется, что тебе не нужно туда идти?

— Почему?

— Если тебе непонятно, я перефразирую. Тебе не кажется, что после случившегося с твоей стороны будет не очень… вежливо туда идти?

Костяшки Лериных пальцев, которыми она вцепилась в дверцу холодильника, побелели.

— Ирена Викторовна, вы о чем?

— А ты будто не понимаешь?

— Нет, не понимаю. — Лера села на стул перед мамой.

— Все ты понимаешь. Кто тебя устроил на эту работу? Ты сама, что ли?

Лера молчала, прикусив губу.

— Это я. Я, а не Алла тебя устроила.

— А что я, по-вашему, должна была делать?

— Ты должна была со мной уйти. Солидарность выразить. А ты с Аллой осталась. Плюнула в меня. Квартира у вас будет — благодаря мне. Не знаю, серьезно ли у вас все или так, — (о, как многозначительно она произнесла это «так»), — но если серьезно, то жить-то вам надо будет где-то. Ты бы подумала, прежде чем кусать руку, которая тебя кормит.

— Благодаря — вам? — тихо спросила Лера.

— А то нет. Предательница. «Макарошек» она мне сварит, добрая какая.

Лера молча пошла в комнату. Я влетел в ванную и многократно умыл лицо. Пиво уже перестало действовать. Мой мимолетный праздник закончился.

Я наблюдал за Лерой, прислонившись к шкафу. Увлеченная своим занятием, она не замечала меня, не услышала, как я вошел. Лера складывала в сумку вещи. Я созерцал происходящее даже с некоторым интересом. Сумка была небольшая. У Леры, оказывается, совсем немного вещей. Почему-то, когда они разбросаны по комнате, кажется, что их без счету. До чего я устал, я осознал лишь сейчас. Я-то, наивный, думал, что сегодня отдохну. Но сумка на полу была предвестием очередной пытки. Я покашлял.

Лера обернулась и посмотрела на меня как-то отстраненно. Была вполне спокойна.

— Что происходит?

— Барахло свое обираю.

— Куда ты собралась?

— Алла пустит меня переночевать.

— Не знал, что вы так близки.

— Уже знаешь.

Пытки мои пытки, сколько вас еще припасено для меня?

— Да ладно тебе, Лера. Ничего нового мама не сказала.

Я смотрел в Лерино затвердевшее какое-то лицо и чувствовал острую неловкость. Она молчала, глядя поверх моей головы. Наконец, спросила:

— Сева, ты знаешь, что я поехала в Петербург только ради тебя? За тобой.

Голос тихий, нейтральный.

— Я тебя спросила, — повторила она, поскольку я молчал, — в курсе ли ты, что я приехала сюда ради тебя?

— Знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Раз ты знаешь, то должен понимать. Почему ты позволяешь ей так со мной обращаться?

— Ты прости, мама погорячилась. Она и сама это признает.

— Она так ведет себя, потому что ты ей это позволяешь. Мне некуда податься, я бесправная, и потому считаться со мной не обязательно. Можно шпынять, можно выгнать, так?

— Лера, а сколько мне можно ходить за тобой, как за маленькой девочкой? Сколько тебе нужно времени, чтобы почувствовать себя взрослой? Я не могу идти постоянно позади тебя с палкой и разгонять всех, кто тебя обидел. Почему всю ответственность за твои с матерью отношения я должен брать на себя?

— Ах, на тебе, значит, вся ответственность? Вообще-то, мое положение хуже твоего. Вот мы поругались, а должна уйти — я. А я здесь ради тебя, Сева. Только ради тебя. И если ты меня гонишь, зачем вообще… все это.

— Я тебя не гоню.

— Нет, гонишь. Когда она меня гонит и ты не вступаешься — значит, и ты меня гонишь. Ты ей молчаливо потворствуешь. И тем самым меня предаешь. А она чувствует это и творит что хочет.

— То, что ты говоришь, не очень-то справедливо.

— Справедливо. Я с тобой безо всяких условий. Я на все ради тебя согласна. Принимаю тебя таким, какой ты есть. Ни о чем не прошу. А у тебя слишком много ко мне условий. Я должна найти работу, чтобы тебе нравиться. Должна похудеть, чтобы тебе нравиться. Мне нужно вести себя определенным образом, чтобы тебе нравиться.

— Не вижу в этом ничего криминального.

— Ты хочешь, чтобы я соответствовала каким-то твоим представлениям. А самое обидное, Сева, это то, что я должна тебе что-то доказывать, а ты мне нравишься просто так. И кроме тебя, мне никто не нужен.

— Ты пытаешься обвинить меня в том, что любишь меня сильнее, чем я тебя?

— Грубо говоря, да. Но на самом деле я тебя не виню. Я сама в этом виновата.

— Будь хоть ты выше этого.

— Выше чего? Твоей матери? Сева, вы меня скоро просто сожрете.

— Я все понял. И мама действительно раскаивается.

— Может, ты уже не хочешь жить со мной в этой чертовой квартире? А я все жду чего-то, как дура? Скажи, ты хочешь вообще быть со мной? Или пытаешься от меня избавиться?

— Лера, что за глупости.

— Я готова смириться с плохим отношением ко мне твоей мамы. Но мне нужно знать — как ты относишься ко мне. Хочешь ли ты быть со мной?

— Дурацкий вопрос.

— Он не дурацкий, Сева. Я поставила все на одну карту, понимаешь? Всю жизнь. Ничего не приберегла на черный день. Мне приехать обратно в Муром — значит больше не жить. Родители заклюют. Люди станут пальцем показывать. Здесь, если ты меня бросишь, мне тоже больше делать нечего. Ни прописки, ни знакомых, ничего.

— Прекрати драматизировать. Не так уж много осталось терпеть, поверь мне.

— Я знаю. — Она посмотрела мне в глаза. — Но стоит ли?..

Она оглядела комнату в поисках забытых вещей:

— Я буду у Аллы сутки. Если за это время ты твердо решишь, что хочешь быть со мной, — дай знать.

— Ой, а если не решит, то что? — в дверях появилась мать.

— Тогда — все.

— Сына, да пусть идет, если хочет. Скатертью дорога, замечание уже сделать нельзя… Не хочет мириться, и не надо.

— Ма! Хоть сейчас помолчи!

Хлопнула дверь. Лера ушла. В этот вечер, позвонив ей раз десять, я сделал то, на что раньше был совершенно не способен — плюнул на все, лег в кровать и решил — буду спать, пропади они все пропадом. Голова болела нестерпимо, из виска стало стрелять в центр черепной коробки, как будто кто-то осторожно потыкивал в мозг через ухо спицей. Стоило смежить веки, как из темноты сразу же налетали сотни мелких огненных вихрей. Смотреть на них было болезненно, приходилось снова открывать глаза. Хотел подумать о том, где Лера, — не получалось. В голове пульсировали какие-то пунктирные мысли, ни одна из которых не имела отношения к произошедшему сегодня. Мать заглянула, предложила поесть. Я жестом попросил ее удалиться. Не помню, как уснул.

Глава 14

Новость дошла до меня не сразу.

— Ой, — пискнула мама в телефон и стала приплясывать босая на полу. — Ой, сейчас-сейчас!

Я подошел и стал рядом, прислушиваясь, уже ощущая присутствие какого-то несчастья.

В голове вместо вчерашних болей осталась неприятная гулкая пустота.

Мама послушала еще немного и сказала мне:

— Она едет в больницу. Тебя хочет! — и требовательно протянула мне трубку.

— Кто? Что хочет?

— Зинаиду увозят в больницу, — зашипела она. — Она хочет с тобой поговорить!

Я взял трубку и сделал ей знак, чтобы вела себя потише. После довольно продолжительного молчания я услышал голос Зинаиды, непривычно спокойный и ясный:

— Сева? Ты что делаешь сейчас? Ты не мог бы приехать?

Такой тон я слышал у нее впервые в жизни.

— Зинаида Андреевна, что у вас случилось?

Мама закатила глаза и стала стучать себя по лбу, но я беззвучно цыкнул на нее, и она отстала.

— Сердце… не выдержало, — тихо и с достоинством произнесла Зинаида.

— Скорую вызвали?

— Вызвали (тогда я ничего не заподозрил, решил, что она выразилась во множественном числе от стресса). Езжай сразу в больницу. Полис мой захвати.

Мать заметалась по прихожей с моей шапкой в руках. Наконец, отдала ее мне.

— Иди уже.

— Иду, иду.

— Лера звонила?

— Нет.

— И мне.

— Да что ж такое, — причитала мама, — все сговорились, что ли, меня довести? Ты понимаешь, сына, я ей действительно ничего такого не сказала, — убеждала она меня. — Она сама, сама ушла.

— Да, как же… — Я схватил шапку и пулей выскочил из дома, чтобы ее не слышать.

На улице подумал: куда бежать? К Зинаиде? К Алле, то есть к Лере? Умеренный мороз приятно освежил голову. Я решил — пойду сначала к Зинаиде. У меня было четкое ощущение, что Лера, еще немного помучив меня, вернется сама, что мне не потребуется ее уговаривать. Пусть выкобенивается, если ей так нравится. Сейчас у меня нет времени на женские капризы.

Я рассеянно поздравил встретившуюся соседку с Новым годом. Решил — лучше пройдусь до больницы быстрым шагом, чем буду ждать автобус, и махнул через дворы.

В больницу я пришел буквально на полминуты раньше Зинаиды и какое-то время метался, пытаясь понять, где приемный покой. Наконец два санитара ввели ее (она шла сама и не хуже, чем обычно), и я сразу подбежал к ней. На первый взгляд я не заметил каких-либо изменений в ее внешности. Осторожно взял за запястье, пощупал пульс. Он еле различался.

— Зинаида Андреевна, как так вышло?

Она шевельнулась, но промолчала. Я повторил вопрос.

— С Сашей… поругалась, — тихо сказала она. — И у меня сердце не выдержало.

Зинаида бредит, значит, у нее, скорее, инсульт, а не инфаркт.

— Ее нужно скорее осмотреть! — сказал я санитару. — А перед нами еще двое.

— Всем нужно скорее. — Санитар обвел рукой ожидавших на скамейке: пьянчужку с рыжими волосами (которую укусила собака) и мужика, который вообще не выглядел больным.

— Зинаида Андреевна, значит, у вас заболело сердце? А в голове шумело? А пошевелите-ка руками. Дайте я посмотрю на ваше лицо.

— Нет, ничего не шумит, только сердце прихватило.

— И вы вызвали скорую?

— Саша вызвал. Он сейчас придет. Бахилы покупает, чистоплюй.

Я тихо потрогал ее щеку, пытаясь определить рефлексы.

— Быстрее отведите ее в смотровую! Вы что, не понимаете, что у нее бред? — попросил я санитара. Но еще произнося окончание фразы, увидел, как в приемный покой стремительно входит Саша. Сходство с фотографией налицо, хотя волосы у него были уже не золотистые, а тускло-светлые и сильно поредели. Кремовая куртка и белые брюки буквально ослепляли, контрастируя с мутно-зелеными стенами. Чужестранность его, какая-то ненашесть бросались в глаза, и не только маркая одежда выдавала в нем жителя Канады. Иностранное было уже в движениях, мимике. Он шагал, слегка склонившись вперед, как от ветра, и, несмотря на то что на его лице была озабоченность, широко и вежливо скалил зубы, когда кого-нибудь задевал. На ногах его вздувались ярко-фиолетовые бахилы.

В отличие от меня он был собран и деловит. Протянул мне руку, которую я автоматически пожал.

— Вы без бахил, — заметил он, и в речи его я уловил легонький акцент, — вот, держите. Я взял две пары.

Я, как дурак, раскорячился, пытаясь половчее натянуть куски полиэтилена на ботинки, и чуть не растянулся. К нам вышел врач.

— У кого тут бред? — спросил он злобно. — Заходите.

— У самого у тебя бред, — буркнула Зинаида, величаво ступая в смотровую.

— Вы родственники? — спросил врач меня и Сашу. Я почему-то ответил «да», а Саша почему-то — «нет». Эту оговорку я списал на его растерянность. Мы сгрудились в кабинете вокруг Зинаиды.

— Что стряслось? — рявкнул врач, раздвинув двумя пальцами ей веко.

— Сердце, — выдавила она.

— Отлично. А сердце — что? Болит? Стучит?

— Болит. Приступ, может.

Он приник к ней со стетоскопом.

— Ногами шевелить можете? — спросил врач Зинаиду.

Она молчала и лишь стала моргать чаще обычного.

Он постучал по спинке стула, на котором она сидела, чтобы привлечь ее внимание.

— Ногами пошевелите, говорю!

Она повозила по полу ступнями.

— Больно, когда я так делаю?

— Нет.

— Встать попробуйте.

Она медленно-медленно поднялась и осталась стоять, сгорбившись. Я уловил характерный запах.

— Бабка-то обдулась у вас, — недовольно заявил врач, — переодеть не могли? Мы мыть ее должны?

— Это по дороге произошло, — возмутился Саша, — во что я ее должен был в машине переодевать?

— В одежду, которую вы взяли для нее в больницу.

— Но я не подумал…

— А надо было бы. Восемьдесят четыре года, и шумы в сердце. Вы думали, мы ей укольчик сделаем и домой отправим?

Саша только пожал плечами.

— Ладно, — рявкнул врач, — застегните ей кофту. Поехали.

Зинаиду это вывело, наконец, из оцепенения. Она засуетилась, глаза стали совершенно осмысленными. К ней вернулись ее властность и подозрительность.

— Куда поехали? — спросила она придирчиво, снова садясь на стул.

— Делать снимок. И кардиограмму.

— Зачем?

— Затем, что надо.

Но Зинаида так просто сдаваться не собиралась.

— Не пойду, — сказала она.

Доктор спросил нас с Сашей:

— Что делать-то будем?

— Немножечко посижу, и поедем, — предложила Зинаида.

— Вы у нас одна, что ли? Вставайте.

Зинаида позволила себя одеть. Вошедший санитар усадил ее в кресло. Мы едва поспевали за ней, когда он катил ее по коридору. Я увидел в ее глазах страх. Нижняя челюсть зачерпывала из воздуха что-то невидимое. Она больше не играла. Неизвестное еще, но неизбежное зло, что ждало ее в больнице и которое она только теперь стала осознавать, заставило ее окаменеть от ужаса.

— А разве надо снимок? — прошептала она.

— Вы же знаете, — похлопал я ее по руке.

Челюсть снова заходила ходуном, и только через несколько секунд ей удалось произнести:

— Может, не стоит?

— Вы как ребенок, право. Ничего там с вами не сделают.

Она утвердительно покачала головой, но страх в глазах не рассеялся.

— А дома нельзя? — промямлила Зинаида Андреевна.

— Что — «дома»? — засмеялся санитар. — Сделать снимок? А как же. Говорите адрес, мы доставим вам аппарат.

Возле кабинета «ЭХОкардиограмма» она снова заистерила:

— Одна не пойду! Пусть они тоже.

— Нельзя, — буркнул санитар.

На календаре за его спиной было 2 января.

— Руку отпустите-то, — весело цыкнул на нее санитар, когда она попыталась вцепиться в дверной косяк.

Нам с Сашей сказали ждать. Мы сели на скамейку. Я с ужасом понял, что нам нужно о чем-то говорить, но я не мог придумать уместной случаю фразы, кроме: «Так вы существуете, значит? Ну и ну».

Вблизи Сашина эффектность потускнела, на красиво загорелой коже стали заметны внушительные складки, рот оказался сухим, покрытым мелкими трещинами. Жидкие волосы выгорели прядями. Тридцать лет, которые я дал ему с расстояния, при ближайшем рассмотрении превратились в сорок. Зинаидин племянник был похож на покрытого морщинами мальчишку. На лице приковывали внимание очень светлые глаза, диковинные, чуточку бешеные — казалось, что он удивленно таращится. Я пытался вспомнить, что рассказывала мне о нем Зинаида. Не вспоминалось ничего. Сколько лет он прожил в Канаде? Кажется, двадцать. Ничего я о нем не знал, лишь то, что он — выдуманный племянник Зинаиды, фантомный родственник, взлелеянный ею в ее больном сознании для того, чтобы тешить самолюбие. Я думал, для Зинаиды он играет ту же роль, что и трещотка для гремучей змеи. Нам тыкали Сашей в лицо, хвастали им. Мы, в свою очередь, научились закрывать на Сашу глаза, списав его на счет ее слабоумия, одиночества, и как следствие — желания приукрасить действительность. Но вот он сидит рядом со мной, до боли реальный, в вызывающе светлых брюках.

— Кто подпишет согласие на процедуру? — спросила высунувшая голову медсестра.

Я заметил, что Саша опять замялся, и протянул руку:

— Давайте, я. Я опекун.

— Спасибо, — сказал Саша, когда она ушла. — Мне в России пока лучше не светиться, а то следующую визу могут не дать.

— Сына! — в конце коридора появилась расхристанная всклокоченная мать. — Я здесь!

— Я вижу, — сказал я, — не кричи.

Мать заметила, наконец, Сашу и походка ее замедлилась. Подойдя к нам, она опасливо осмотрела его, будто это не человек, а какая-то достопримечательность, и даже обошла полукругом.

— Ишь ты подишь ты, — сказала она, — и правда Саша. Полысел только маленько.

Я, наверное, покраснел. Но Саша только улыбнулся.

— Значит, проведали, что тетушка при смерти, и сразу прискакали к нам из Канады?

— Ма! — попытался я урезонить мать и повернулся к Саше. — Извините ее.

— Все в порядке, — снова улыбнулся Саша. — Я приехал навестить свою мать. Ее могилу. У нее годовщина. Ну и зашел к Зинаиде Андреевне. Она и разволновалась. Не ожидала, я ее не предупредил.

— Да что вы говорите. А не по поводу ли квартирки вы приехали? Посмотреть, не обломится ли вам чего.

— Мама!

— Я ни на что не претендую в плане наследства, — успокоил ее Саша.

— Вот и не претендуйте. Вы это… Вещи если какие из квартиры хотите на память, то пожалуйста. А квартира наша, мы опекуны.

— Мне ничего не нужно! Слушаете ли вы меня? Вы бы постеснялись в больнице о наследстве кричать. Зинаида Андреевна жива вообще-то.

— Ладно, ладно. — Мама стала успокаиваться.

— Я пойду принесу кофе, — дипломатично решил Саша.

— Деликатности тебе не занимать, — заметил я, когда он ушел, — ты вообще, что ли?

— Он, что ли, за ней ухаживал? — зашипела мама. — Он ей памперсы менял? Где он был, вообще? Приехал теперь такой… Жалом водит, не перепадет ли ему чего.

— Он же сказал, что ему ничего не нужно. Приехал материну могилу проведать.

— А ты и поверил. Может, на что-то он и претендует. Нет, ну цирк! Он, оказывается, живой.

Не буду врать, когда вернулся Саша со стаканчиками кофе, сердце мое билось немного чаще, а в голове родились трусливые предположения. Ну, как и вправду он имеет виды на квартиру и затеет тяжбу. Как вовремя он появился. Что это вообще за зверь такой, этот канадский племянник?

— Войдите, — позвала нас медсестра.

Зинаида, седые волосы которой почти сливались с серенькой клеенкой, лежала на смотровой тахте, вытянув руки по швам.

— Что с ней? — спросила мама.

— Инфаркта нет, — сказала докторша, тучная, серьезная тетка.

— Вот и хорошо, — постановила Зинаида, но докторша продолжила:

— Но тахикардия сильная. На денек-другой мы оставим ее в больнице. Нужно понаблюдать.

— Не могу, — сказала Зинаида, — у меня дела.

— Полный покой в горизонтальном положении — вот все ваши дела пока. Переночуете здесь. Никто вас не обидит. Сделаем вам капельницы. А внуки ваши завтра придут.

— Внуки… — хмыкнула мама и, поманив докторшу пальцем, сказала ей, тихо, но так, что я слышал:

— А точно не инфаркт?

— Точно.

— У нее еще и с головой не очень. Надо бы проверить…

— Если надо будет, проверим.

— Кто у нас тут недавно поступил? — в палату вошел врач.

— Да я бы не сказала, что я тут недавно, — покачала головой Зинаида. — Лежу уже бог знает сколько, а вы ко мне только сейчас пришли.

— Так это хорошо, — весело сказал врач, — значит, не все у вас так плохо, раз к вам врачи не бегут.

— Сердце у меня болит вообще-то! — запальчиво объявила Зинаида.

— Не беспокойтесь, я в курсе ваших претензий. Мне нянечка сказала, что вы ее каждую минуту подзываете, чтобы пожаловаться.

— Так что же делать, если болит? Попыталась повернуться — так прострелило, что не шевельнуться. А я такая слабая, что даже «караул» закричать не смогу, если что. Хорошо хоть, родственники со мной.

— Но мне сказали, вы все-таки закричали?

— Пришлось. Не помирать же из-за отсутствия медицинской помощи.

— Еще пара таких «караул» — и никто к вам подходить не будет. Пеняйте тогда на себя.

— Я буду обращаться за помощью к персоналу столько раз, сколько мне потребуется, — любезно заявила Зинаида. — И хотелось бы и от вас хоть иногда получать какой-то… отклик.

Доктора трудно было пронять, и он принялся как ни в чем не бывало надевать на нее манжетку тонометра.

— Давление у вас, кстати, нормальное, — сказал он. — Пару дней поваляетесь и, бог даст, будете огурцом. Вот вам три направления, отдадите медсестре.

— Скрываете что-то от меня? — насупилась Зинаида.

— И в мыслях не было.

— Сева, посмотри тоже, сколько было на термометре! И на тонометре.

— Я вижу, настрой у вас боевой, — хмыкнул доктор.

«Извините», — прошептал я ему беззвучно и пожал плечами. Он в ответ только махнул рукой. Он положил бумажки на тумбочку, потрепал Зинаиду по руке, сказал нам «держитесь» и ушел.

Соседками Зинаиды оказались тихая женщина с синяками на лице (от рук мужа-алкоголика) и старуха — настолько древняя, что через кожу абсолютно лысой головы просвечивали стыки черепных костей. Коллектив Зинаиде достался необщительный. Жена алкоголика все больше скулила, уставившись в потолок, старуха вообще была ко всему безучастна. Зинаида сама себя назначила главной в палате. Свою избранность она видела в том, что с ней были родственники. К жене алкоголика и древней старухе, судя по всему, никто не приходил. На их тумбочках стояла одна беспросветно серая больничная каша, а у Зинаиды — разносолы, за которыми она меня уже сгоняла. Она пожаловала соседкам по гостинчику — апельсин и конфетка (которые они приняли смиренно и признательно). «Милая, — обратилась она снисходительно к жене алкоголика, — когда прочитаю газеты, отдам вам. Я вижу, у вас нет при себе никакого чтения». Та, кажется, сразу же Зинаиду возненавидела.

Я смел крошки с ее тумбочки, помыл кружку. Проверил, не притаились ли в складках постели крошки. Мы уже полтора часа пытались уйти домой, но Зинаида не давала нам этого сделать. То ей казалось, что сердце «снова защемило», то сквозняк из форточки казался ей чересчур сильным для нее, ослабленной. Зинаида находилась в больнице всего пару часов, но уже было понятно: ухаживать за ней тут гораздо более хлопотно, чем если бы она была дома. Мы уже купили ей фрукты, сладости, влажные салфетки, детскую присыпку, газеты, носовые платки, ручки и карандаши, витамины, лимонад, нитку с иголкой, биодобавки к пище, лосьон для лица, одноразовую посуду на двенадцать персон. Она разложила все это на тумбочке и разглядывала любовно, поглаживала. Читала, надев очки, аннотации к витаминам. Все-таки любовь к вещам у нее была колоссальная.

Мама поманила меня в коридор. Там она сбросила испуганно-приветливую маску, которую носила с самого прихода в больницу, и закрыла ладонями глаза.

— Пеленки впитывающие — раз, — принялась она считать. — Памперсы — два. Нянечкам в кармашек положить — три. Опять влипли на деньги.

— Радуйся, что это всего на пару-тройку дней.

— Лекарства! Уколы! — на щеках у нее растекались красные пятна. — Бабка теперь нас разорит. Мы теперь все безработные. А расходов — жуть.

— Я, кажется, у нас не безработный.

— Да что там стройка твоя. Сегодня здесь, завтра там. Сегодня есть деньги, завтра нет.

— Это ненадолго.

— А если нет?!

— Это ненадолго! — не выдержал я. Я тоже уже кричал.

Она неожиданно собралась, выражение лица изменилось.

— Сына, ты хоть не нервничай, — затараторила она, пытаясь зачем-то отереть мое лицо носовым платком, — хватит того, что я психую. Ну влипли и влипли. Что ж поделать.

— Я не нервничаю, — заверил я, уворачиваясь от платка.

— Щека задергалась или мне показалось?

— Показалось.

— Голова не болит?

— Нет.

— Довела она тебя, — постановила мама.

— Все вы хороши.

Я обратил внимание, что Саша ведет себя очень отстраненно и равнодушно. Происходящее его скорее смущало и тяготило, чем печалило. Он вежливо предложил купить Зинаиде лекарств, но возле ее кровати стоять не желал. Когда мать отрезала, чтобы он «не подлизывался со своими лекарствами», он, кажется, был только рад. Он сослался на занятость, помахал рукой Зинаиде и ушел. Она мрачно смотрела ему вслед.

Зинаида сделала последнюю попытку нас удержать. Она поманила меня пальцем:

— Я, пока вас не было, глаза-то и прикрыла. Открываю — а у меня шоколадки не хватает, — громко прошептала она, — и пакетиков чая.

— И куда же они делись, по-вашему?

— Кто-то из этих взял, наверное. — Она закатила глаза, показывая пальцем на кровать жены алкоголика.

Я промолчал, прикрыв глаза и ощупывая в кармане «Х…мин», я так и носил его с собой. Витамины, которые я купил сегодня Зинаиде, были обольстительно яркими и стоили кучу денег. Баночка же с «Х…мином» — малюсенькая, из безыскусного прозрачного стекла, которая сверху венчается резиновой плебейской шапочкой, обошлась мне в копейки. Я часто сжимал пузырек в кулаке. Рассеянно вертел его в пальцах, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю. Дома, когда никто не видел, зачем-то доставал лекарство и подолгу рассматривал. Иногда даже высыпал облатку-другую на ладонь. Они были совершенно невесомые.

Интересный нюанс. Вчера Лера гадала мне на картах Таро, каким будет предстоящий день. Чтобы не пререкаться с ней, согласился на эту процедуру. Оказывается, она каждый день гадает себе, что ее ждет. Рехнуться можно. Ни разу ее за этим не заставал. В этой семье у каждого свои секреты — я пишу в дневник, чтобы не сойти с ума, Лера колдует со своими картами. Мать ворует потихоньку в ателье, точнее, воровала. Теперь, верно, заведет себе какое-нибудь другое развлечение.

Я не слушал внимательно всего, что она говорила, но помню, что смысл главной, центральной карты был «Все с ног на голову. Фатальность обстоятельств». Второе значение — «Отсрочка или крах планов». Вот все и сбылось.

Итак, отсрочка или крах планов. Точнее не скажешь. Только сейчас, посидев какое-то время в одиночестве, осознал, что же сегодня произошло. Почему ее сердце не скакнуло так, чтобы все решилось само собой? Теперь все «отсрочилось», как выразились Таро. В больнице убивать ее слишком рискованно, чего доброго, вовремя заметят, откачают. Что меня беспокоит — хватит ли мне теперь терпения. Хватит ли сил для того, чтобы снова привести в действие внезапно остановившийся механизм. В последнее время я жил, такое ощущение, только благодаря силе воли. Через не хочу ел. Почти не спал. Думал — еще немного и отдохну, нужно лишь потерпеть. Организм работал, подчиняясь цели. Теперь цель отодвинули. А я, как это ни смешно звучит, уже настроился на убийство. Вытерпеть бы, не сломаться. Пора спать. Голова болит.

Глава 15

Что я испытал, когда услышал, что Зинаида умерла? Люди, которые описывают свою первую эмоцию в такой момент, хором говорят: «Я не мог поверить». Меня посетила именно эта мысль. В самом прямом ее смысле, без прикрас. На секунду я решил, что это ошибка, что речь идет о ком-то другом. Что врач что-то напутал. Но он подтвердил.

В палате на Зинаидиной кровати лежало уже другое, полосатое одеяло и высилась вздутая подушка в чистой наволочке. Я сел и попытался сосредоточиться. Жена алкоголика, синяки которой уже побледнели, улыбнулась мне трусливо, древняя старуха, как всегда, бессмысленно. «Я же звонил ей тридцать минут назад! — сказал я. — Тридцать минут назад она была жива!» — «Вы же сами понимаете, в ее возрасте от медицины уже мало что зависит, — торговался со мной обеспокоенно врач, — тромбоз и сердечная недостаточность при малоподвижном образе жизни — частое явление». Врач наверняка принял мою горячность за гнев. Еще бы ему не волноваться — вчера он с шутками-прибаутками говорил, что Зинаида осталась в больнице еще на день только его спокойствия ради, что диагноз «инфаркт» не подтвердился. Что Зинаиде при правильном образе жизни и «таких заботливых родственниках», как мы, светит еще несколько счастливых лет. Что он подумывает о том, чтобы пригласить ее на танцы… А когда я, наконец, приехал утром ее забирать, он вынужден признаться мне, что Зинаида умерла. «Ей всего-то хотели взять кровь напоследок из вены, чтобы посмотреть уровень сахара! — сетовал он уже в который раз, — простой забор крови. И ровно в этот момент нужно было оторваться тромбу. Мы даже не успели довезти ее до операционной». Я молчал. «Вы понимаете, что ничего уже сделать было нельзя?» — настаивал он.

Я, наконец, осмыслил. Осознал. Накатила какая-то слабость. Внутри расплылось что-то тяжелое, придавило к клетчатому покрывалу. Если и ждали меня где-то ликование и радость оттого, что старуха скончалась, то между мной и ими тогда еще лежала пропасть. Сначала мне было просто до оцепенения страшно.

Я в больнице. В окне, в просвете между жалюзи узкие полосы неяркого рассвета. Вот пузырек с «Х…мином», первым делом я почему-то решил проверить его, сунув руку в карман. Я обследую его прохладную округлость рукой, достаю его, смотрю на россыпь желтых облаток. Он по-прежнему не распечатанный. Кладу обратно в карман. Зинаида умерла. Потрясающий, точно рассчитанный апперкот судьбы. Раз — и тебя отодвинули в сторонку со всеми твоими планами и чаяниями, и показали высокий класс.

Я забрал с тумбочки чашку, чайную ложку и зеркальце, а конфеты, непочатую пачку салфеток и газеты предложил соседкам. Жена алкоголика принялась многословно благодарить меня.

Собирая меня к ней, мать ругалась на чем свет стоит. Говорила, что мы ей все вот уже где сидим — хорошо знакомая чехарда ничего не значащих слов. Утренняя психологическая разминка. Фоновый шум. Она налила в термос супу, чтобы я покормил Зинаиду, перед тем как вывести ее на улицу. Зинаида умерла за двадцать минут до моего прихода, и малость этого разрыва во времени шокировала меня. Не скоропостижность смерти, а именно тот факт, что Зинаида не дождалась меня всего ничего.

«Нет, ну ты подумай, — первое, что сказала мама, когда я позвонил ей, — а я ей пальто упаковала». Свою выписку Зинаида хотела обставить помпезно и затребовала привезти ей для этого дня ее выходное пальто — серо-лиловое, с довольно приличным еще воротником из каракуля. Пальто хранилось в глубине пропахшего нафталином шкафа, придавленное штабелем одежды, и не видело божьего света уже год. Зинаида надевала его так редко, что заломы, образовавшиеся за долгую лежку, не успевали расправиться. Мать обработала пальто одежной щеткой и попыталась отпарить, так что оно стало выглядеть довольно прилично.

С удивлением я понял, что мать плачет. Она думает, что ей жаль Зинаиду. Но это простая физиологическая реакция на произошедшее. Случилось что-то страшное, и из глаз выделилась влага. Разрядка. Ей в тот момент было хорошо. Я ей позавидовал. Скоро она придет в себя и с энтузиазмом примется за ремонт квартиры. Я знал, что на поминках она будет произносить криводушные фразы о том, каким хорошим человеком была покойная, предвидел уже мамины потуги показать, что мы вовсе не рады Зинаидиной смерти.

Когда я вышел из палаты и столкнулся нос к носу с Сашей, вздрогнул. Я совсем забыл про него. Глаза у него были еще более бешеные, чем в прошлый раз.

— Я все знаю, — поднял он руку.

У меня зазвонил телефон.

— Сына, — сказала мама, — я подумала. Поминки, наверное, стоит у нее организовать. Мало ли, кто-нибудь захочет прийти из тех, кого мы не знаем.

— Сейчас не самое подходящее время.

— Придется, конечно, потратиться, но мы не жлобы какие-нибудь…

Я повесил трубку.

Как же быстро все-таки работает у нее мозг. Две минуты ей потребовалось, чтобы от слез перейти к прозе жизни. Точнее, прозе смерти.

Когда мы с Сашей зашли в кошмарно стылый морг и нам продемонстрировали Зинаиду, Сашино лицо не выражало ничего. Я хотел, чтобы мое лицо было таким же. Я стоял над телом, чувствуя, как стылый воздух забирается мне под свитер, и думал, что не имею сейчас права демонстрировать свои чувства — никакие. Любое движение, любая фраза с моей стороны означали бы неуважение к покойной.

Зинаида стала после смерти матово-восковой и совершенно неузнаваемой. Она оплыла всеми чертами, лицо уплощилось, превратилось в благообразную равнодушную маску. Вместе с духом ушла, казалось, сама сущность Зинаиды, и передо мной лежала совершенно незнакомая чужая старуха, которая не вызывала никаких чувств, кроме легкого удивления — да не может быть, чтобы это была наша бабка. Уверен, что если бы я не знал, что это она, то не нашел бы ее среди прочих покойниц. Не готов я признать, что это — наша Зинаида.

Когда мы вышли из морга, я обнаружил, что мама звонила уже несколько раз. Она уже отправилась на кладбище, «разузнать, что и как», я с ней не поехал, отговорившись делами. Дел у меня не было. Просто мы с Сашей решили хорошенько напиться. Нет, вслух мы, конечно, произнесли «нужно бы помянуть», но это был предлог.

В кафе, стилизованном под «советскую квартирку», где нам пришлось совершать массу движений — листать меню, передавать друг другу салфетки, я почувствовал себя более раскованно. А Саша умел болтать, что говорится, ни о чем, и энергично предавался обсуждению самого пустячного предмета. Я мысленно возблагодарил его за коммуникабельность. Каждое брошенное ему слово он мгновенно подхватывал, будто оно имело огромный смысл. Он до сих пор не обзавелся акцентом, но интонации уже были нездешние, слова он произносил как будто по нарастающей, и чудился в конце любого его предложения знак вопроса.

Я обратил внимание, что он до сих пор в бахилах. Он засмеялся, но оставил их. «Очень грязно», — пояснил он, неопределенно поведя рукой вокруг, и опять вбуравился в меня взглядом. Держался он так, как будто мы с ним давно знали друг друга, вероятно, это было результатом жизни за границей, где каждый может, как нечто естественное, остановиться и поболтать на улице с незнакомцем.

— Давно не были в Петербурге? — все, о чем я решился спросить. Я посмотрел, не появилась ли за стойкой официантка, но там было тихо и безмолвно.

Ответ Саши меня сразил:

— Два года уже.

— Два года? — уточнил я.

— Раз в два года я приезжаю на мамину могилу.

Вот тебе и без вести пропавший. Саша был совершенно нездешний, яркий, говорливый. Он производил впечатление человека эмоционального, импульсивного, готового каждую минуту подняться с места и побежать куда-то, но, безусловно, не сумасшедшего. Просто нервность, порывистость отмечали каждое его движение.

— Ты что будешь пить? Что покрепче? — решительно спросил он.

Я решил, что будет неприлично не прикоснуться к сути вопроса, ради которого мы собрались, и сказал:

— Врач говорит, она совсем не мучилась.

Саша покивал вежливо.

— Вы столько для нее сделали, — сказал он, — э-э-э… как это? Скрасили ее жизнь.

Если бы я не пообщался с ним до этого пятнадцать минут, я бы решил, что он издевается. На самом же деле в Сашиных словах не было подтекста.

— А чем вы занимаетесь в Канаде? — поддул я в жерло разговора.

Про себя я склонялся к полутворческим профессиям: разработчик компьютерных игр или что-то в этом роде. В нем не было внушительности и обстоятельности человека, бесперебойно зарабатывающего деньги, а интеллигентный нос, выступающие скулы и нервные красивые руки говорили о нестандартном образном мышлении.

— О, я пёрсонал ассистант, — объявил Саша и вылил содержимое рюмки в свой жадно открытый рот.

Мне было плевать, но я спросил, что это за должность. Он, оживившись еще больше и отставив бутылку, чтобы было пространство для жестикуляции, принялся объяснять:

— Есть много пожилых людей. Одиноких. Им необходим ассистант. Который и покормил бы, и постирал, и вовремя дал таблетку.

— Ассистент? Сотрудник социальной помощи то есть, — уточнил я, — а ваши клиенты — пожилые люди?

Саша выпучил глаза и принялся жестикулировать еще активнее.

— Это не клиенты. Это другое, — стал втолковывать он мне, — наша миссия существует при православной церкви в Ванкувере, мы бизнес-терминами не оперируем. Ты находишься в первую очередь в духовном контакте с человеком. Ты становишься для него больше чем просто помощником. Ты — персональный ассистент. Почти родственник. Ты беседуешь с ним. Водишь его к врачу. Знаешь все о его болезнях, вкусах и привычках. Следишь за чистотой его волос и ногтей. Читаешь ему книги, которые вы потом обсуждаете. Пёрсонал ассистант. Андэрстэнд?

— У нас это называется «сиделка».

Саша открыл было рот, чтобы возразить, но потом согласно махнул рукой и влил в себя еще.

— Пусть — сиделка, — сказал он.

Я тоже хлебнул. Я был готов, наверное, вообразить Сашу на многих постах, но только не на этом. Имея в России под рукой свою собственную бабку, которой Саша, как я понял, приходился единственным наследником, — уехать в Канаду прислуживать другим старикам? Это было в высшей степени странно.

— У тебя… необычная работа, — осторожно подступился я.

— Среди моих подопечных очень много интересных людей. Многие стали мне друзьями. Я ходил на похороны каждого из них.

И снова анекдотичный ответ я списал на счет Сашиного менталитета, давно уже склонившегося к Канаде. Тем фактом, что он ходит на похороны своих стариков и старушек, Саша лишь хотел подчеркнуть то, что он радеет к своей работе.

— Она часто вспоминала тебя, — сказал я и подцепил с тарелки брусочек сыра.

Он поднял на меня глаза, и было в них странное выражение — испуг? недоверие?

— Я не навещал ее. Хорошо, что вы за ней ухаживали. Она была совсем одна, — дежурно сказал он и отвел глаза. Не очень-то приятна была ему эта тема. Говоря об отвлеченных вещах, он гораздо более словоохотлив, насчет Зинаиды же отделывался общими фразами. Но я не усмотрел в этом особого подвоха. Почему, собственно, тема Зинаиды должна быть приятна Саше? Кому вообще была приятна Зинаида? Вряд ли Саша с симпатией относился к тетке, и ее квартира не смогла удержать его в России. Это мы, располагая тридцатью девятью метрами на троих, вынуждены были прислуживать Зинаиде. А Саша был молодой, активный, наверняка верил в себя, и его поманила Канада.

Мама звонила мне каждые пятнадцать минут, изнывала от неопределенности и нетерпения, но снять трубку значило бы обречь себя на миллион вопросов. Я убавил громкость звонка и снова взял пузатую рюмку. Не без удовольствия, надо сказать. Давно я уже не пил коньяк, к тому же за чужой счет. Я сказал — «помянем», мы выпили не чокаясь.

— А ты чем пробавляешься?

— Получается, я тоже персонал ассистант. Был.

Нужно брать пример с таких, как Саша, — наполовину иностранных, загорелых, улыбчивых, которые с гордостью рассказывают тебе о том, что работают нянечкой. Я же всегда стеснялся того, что ухаживаю за Зинаидой, и не делал наши отношения достоянием общественности. Не хочу я заявлять во всеуслышание о том, что мое благополучие зависит от посторонней бабки. Я покупал ей продукты, укутывал ее ноги пледом, как и Саша своим старикам, но делиться этим с первым встречным не спешил. Коньяк был выпит наполовину, мне стало уютно.

С каждым глотком я осознавал все отчетливее: все закончилось. Зинаиды нет. Мне не пришлось вершить над ней насилие. Бог есть. Он сделал так, чтобы я не замарал руки дурной Зинаидиной кровью. Он пощадил меня за все мои страдания. Клянусь, не из-за коньяка, а только по велению своего бешено бьющегося от радости сердца, я хотел обнять Сашу и заплакать. Я хотел обнять официантку. Я хотел, чтобы в кафе вошел еще кто-нибудь, чтобы я мог его угостить. Я хотел спросить у Саши, что бы он сказал, если бы узнал, что я собирался убить его тетку? Но вместо этого, я вежливо спросил:

— Саша, а как тебя вообще занесло в Канаду?

— Может, еще возьмем? — вместо ответа предложил он.

Конечно, Саша, конечно, родной мой. Я вспомнил, что давно уже не звонил Лере, которая второй день не появляется дома. Но в тот момент я мало за нее волновался. Лера сказала, что дает мне сутки, но, если честно, были дела и поважней, чем выяснять с ней, кто и кого больше любит. Да и что толку звонить, раз она не берет трубку. Пусть выпендривается и дальше. Могу я выпить спокойно, в конце концов? Я заслужил.

Глава 16

— Ну что? Разузнал что-нибудь?

— О чем? — Я скинул со шкафа за единственный бивень потрескавшегося гипсового слона и, наступив ему на голову, хрустко отломил ее. Вскрылась белоснежная мякоть нутра, вены проволок. Хрясь ногой — и передние ноги тоже превратились в горстку мелового праха.

— Дурачком не прикидывайся. Про Сашу этого.

— Я узнал много чего. Но знаю, что тебя интересует только одно. Так вот, ему ничего не нужно, мамулечка. Иди оформляй свое наследство. Он на него не претендует.

— Почему ты так уверен?

— Долго объяснять. Собирай свои справки, пей шампанское и спи спокойно.

Под картонкой, на которой стоял слон, обнаружились газетные листы и мятые кальки — на пол их. Нет, сначала изорвать в клочки.

— Да ты пьян, что ли?

— Есть такое.

— Это с ним вы так? Ты где сейчас?

— У Зинаиды. Прибираюсь.

— Ты бы лучше полежал, — предложила она.

Стопки тряпок, наполнявших шкаф прелым запахом, — на пол. Покидав обломки слона и тряпки в огромный пакет, я принялся дальше потрошить шкафы. Доставал замурзанные коробочки, скляночки, узелки, пакетики, всю эту траченную молью, пахнувшую затхлостью рухлядь. Система действий такая — сначала вывалить все из верхних отсеков шкафов, и лишь потом — из нижних.

— Странно как, — задумчиво продолжала мать. — Мы думали, что нет его. А он возьми да и явись. Зачем Зинаида его от нас прятала? Хоть бы одно письмо или открытка…

— Писем и не было. Они вообще не общались. Даже не созванивались.

— А что вы пить-то уселись? Он что, алкоголик?

— Нет, просто выпить захотелось.

— На похоронах выпьете. Сейчас не до того.

— Он на похороны не останется.

— Нет, вы посмотрите, какой наглец. У него тетка умерла, а он…

— Ма, ау! Ау! Ау, мама. Когда он интересуется Зинаидой — ты недовольна. Когда ему плевать — ты снова недовольна. Чего ты хочешь? Нет, ну правда.

— Сына, ты хорошо себя чувствуешь?

— Я прекрасно себя чувствую. Ты даже не представляешь, насколько! Потом поговорим. — Нагнувшись, чтобы положить телефон на стол, я едва не упал.

Я обманул мать. Я не прибирался. Я праздновал. И не хотел, чтобы мне мешали, — это был только мой праздник.

Крупные вещи занимали много места в мешке, и я стал рвать то, что рвется, и бить то, что бьется. Через какое-то время с кухни был принесен нож, и дело пошло веселее. У меня вырабатывался стиль. Скинул — разворошил — разрезал в клочья — положил в мешок. Вазу — сбросить, чем громче разобьется, тем лучше. Осколки в мешок. Самые упертые вещи, не желающие поддаваться, я крушил створками шкафов. Одежду резал. В пакет летели изуродованные еще при жизни и сейчас окончательно уничтоженные мною рейтузы, майки, полотенца, кофты, обертки от шоколада, ручки от сумок, огрызки карандашей, свечные огарки, линейки, рулоны кальки, куски электрического провода, газетные вырезки, катушки от ниток. Соседи, озадаченные звуками погрома, два раза звонили в дверь, но я не открыл. Неумолимо и методично я продолжал разорять Зинаидины шкафы, рвать, уничтожать саму память о ней. Я впал в подобие экстаза. Старался поддерживать заданный темп. От энергичных движений стало жарко, увлажнился лоб. Куски пенопласта шутя ломались о колено, а со старыми куртками пришлось повозиться, из подкладок лезла пушистая гадость, забивалась в нос. Я не прибирался, я крушил все подчистую. Когда я закончил, за окном уже проклюнулись звезды. Мешков получилось четыре, туго набитые, они стояли в ряд на полу. Опустошенная квартира имела странный вид, непривычно голая, она как будто раздалась вширь и ввысь. Шкафы с открытыми дверцами были абсолютно пусты, на полках ни тряпки, ни бумажки. Лишь в одном болталось на вешалке пальто. Мать завтра узнает, что я вообще ничего не оставил, будет орать. Я добавил в один из мешков вещи, которые принес из больницы.

Мешки удалось вытащить во двор за три ходки, те два, что были полегче, я смог взять оба сразу. Соседке, что встретилась мне в подъезде и с любопытством оглядела их, я никак не прокомментировал свою ношу. Свалив добычу в кучу за мусорным контейнером, я подпалил крайний мешок и смотрел, как огонь карабкается наверх, спотыкаясь на выступах. Наконец, переведя дыхание почти у самой вершины, пламя встрепенулось и полыхнуло в полную силу. Мешок расползся, вывалившиеся лаковые перчатки, пошевелив судорожно пальцами, съежились за пару мгновений. С треском лопнул второй пакет, набитый бумажным хламом, самые мелкие обрывки взметнулись вверх, самонадеянно полыхая, но истлели, не поднявшись вверх и на метр. Пламя набрало силу, превзошло меня в росте уже вдвое. Слышался треск, корчились в огне Зинаидины вещи. Привлеченные любопытным зрелищем, подошли тепло укутанные ребятишки и уважительно уставились на огнище. Глядя на отблески его в их в вытаращенных глазах, я тихо твердил:

— Мне не пришлось. Мне не пришлось. Ее убивать. Мне не пришлось. Господи. Я не убийца.

Детвора, испуганно пискнув, отскочила назад. Может, из-за того, что я сказал. Может, потому что ухнуло, взорвалось что-то в одном из мешков. Я, наоборот, придвинулся ближе к огню. Очищающему радостному огню.

Остался только один мешок, но вскоре и он догорел. Вместо Зинаидиных вещей передо мной лежали одни тлеющие ошметки. Дети ушли, а я еще какое-то время созерцал пожарище.

Опьянение еще плескалось во мне, но уже ослабевало. Нужно купить еще коньяка. Неужели теперь у меня будет возможность просто провести целый день в постели. Не нужно будет никуда бежать, ничего не потребуется покупать. Зинаида не позвонит мне больше в полседьмого утра. Домой. Домой. Спать. С утра выпью чаю — два стакана, поем — и снова лягу. Включу телевизор и буду бездумно щелкать пультом, обомлевая оттого, как мне хорошо. Толик отпустит меня на пару-тройку дней с работы.

Женщина, что стояла на остановке, трусливо отпрянула от меня, воняющего гарью. Дома мама, вышедшая встречать меня в прихожую с мусорным ведром, все пыталась мне его вручить, но я отодвинул это ведро решительной рукой, пошел к себе в комнату, снял брюки и свитер и остался в футболке. Потом брякнулся кулем на кровать. Даже хорошо, что Леры нет. Буду пить прямо из горла и вонять дымом, и вообще лягу поперек кровати. Я даже замычал от удовольствия, отпив из горлышка.

На середине второй бутылки коньяка Саша признался мне, что это он убил Зинаиду.

— Не нарочно, конечно. Я даже не собирался ее навещать. Но потом решил забрать кое-что из материных вещей. На это-то я имею право?

Его жидкие волосы прилипли к голове — было жарко, официантка, желая сделать нам приятно, включила тепловую пушку. Все-таки посетители взяли вторую бутылку дорогого алкоголя.

— Она не ожидала меня увидеть. Испугалась. Пускать сперва не хотела. Сначала я думал, она придуривается, специально держится за сердце, а потом понял: не шутит. Вызвал скорую.

Ни жалости не было в его тоне, ни волнения. Он просто выдавал мне факты. Поскольку я и сам был разогрет до кондиции, когда плевать на сантименты, я спросил:

— А что там у вас случилось-то? В смысле, вообще… Странные у вас отношения.

Чужая душа — потемки, с этим я всегда был согласен, но потемки Зинаидиной души оказались особенно черны и отчаянно беспросветны. Она поворачивала к нам историю ее отношений с Сашей румяным бочком, как яблоко в витрине, оставляя гниль в тени.

Но все по порядку. Начну с того, что Саша жил со своей матерью до восемнадцати лет. С матерью — и с Зинаидой. В квартире, в которой последние много лет жила одна лишь Зинаида. И в которую ходим (ходили) я, мама и Лера.

— Это была бесконечная грызня, — сказал Саша, — они друг друга пожирали, но в основном тихо. Боялись, что соседи услышат. Квартира была мамина, и Зинаиду это сводило с ума.

Она часами выла, что после маминой смерти останется ни с чем. Что я ее выкину на улицу. Я ей говорил: «Тетя Зина, а с чего вы вообще взяли, что мама умрет раньше вас?» А она разобьет тарелку и пойдет пить корвалол. В общем, когда у меня была первая практика, я рад был уехать в Карелию на целый месяц. И мама, пока меня не было, умерла. На руках у Зинаиды.

Из разговора с Сашей я понял, что собственная отдельная квартира всегда была наваждением Зинаиды, ее несбыточной мечтой, ради которой она была готова на все. После того, как ее сестра умерла, не успев завещать ей долю в своей двухкомнатной квартире, Зинаида чуть не тронулась умом.

— Я примчался домой. Зинаида сидела в кресле. Я ее спрашиваю: «Где мама?» Она махнула рукой в сторону балкона. Мама лежала на балконе, завернутая в плед. На улице было минус двадцать пять, и она уже покрылась инеем. Я спрашиваю: «Тетя Зина, вы чего? Надо было скорую, надо хоронить». А она застыла, как изваяние. И лицо такое страшное. Никогда его не забуду. Она и так в последнее время была всегда в истерике, а тут что-то, видимо, сломалось у нее в голове. И говорит мне так спокойно: «Твоя мать, ты и хорони. Ты — все получил. А ведь не ты ходил за матерью! А я! И все равно осталась с голой задницей». Я ей: «Да как у вас язык повернулся?»

Врачи констатировали у Сашиной мамы обширное кровоизлияние в мозг, полностью отметя вероятность Зинаидиной вины в произошедшем, а у самой Зинаиды — острый невроз, который купировали за пару недель лечения антидепрессантами. Саша признался, что в тот день твердо решил, что с Зинаидой общаться больше не будет. Теперь-то мне понятно, почему Зинаида так туманно отвечала на вопросы о племяннике — единственном здравствующем своем родственнике. «Есть вещи, которые нельзя исправить, — сказал мне Саша, когда я спросил его, пытался ли он впоследствии общаться с Зинаидой, — а если не можешь исправить что-то, постарайся это забыть. В Канаде я понял — нельзя жить, постоянно испытывая ненависть. Это все равно что пытаться тащить что-то неподъемное. Брось это, не тяни за собой. Иначе надорвешься».

— Мне было восемнадцать, — объяснял Саша, — я был глупый, неопытный. Я не знал законов. А она каждую секунду давила мне на мозг. Плакала, говорила, что боится остаться на улице. Ей как-то удалось заставить меня чувствовать вину за то, что меня не было рядом, когда мама умерла. К тому же я и сам слышал, что мама считает справедливым, что половину квартиры получу я, а половину — Зинаида. Она просто не успела заверить завещание. И я сам отписал Зинаиде половину квартиры.

— Погоди, — спохватился я, — я же видел документы. По ним квартира находится в стопроцентной собственности у Зинаиды.

Саша скривился:

— Господи. Был девяносто первый год. Тогда превратить в договоре «пятьдесят процентов» в «сто» стоило всего ничего. Она подделала одну бумажку, и уж с ней подмахнула договор и получила всю квартиру, а не половину. По тем временам это была совершенно скромная, ничем не примечательная аферка.

— А ты пытался с ней судиться?

— Повторяю, мне было восемнадцать, я был глуп и курил траву. Это сейчас мы с тобой сидим в кафетерии «Бомонд», а тогда здесь была столовка «Феникс». Когда Зинаида в мое отсутствие сменила замок, вместо того, чтобы идти к юристам, я пришел сюда и напился в сопли.

Что происходило дальше, Саша помнит уже плохо, но это было и немудрено, потому что и когда его выгнали из кафе, он продолжал пить. Он вернулся в кафе и украл там нож. Он говорит, что хотел только напугать Зинаиду, и я ему верю. Но та, когда увидела за дверью племянника с ножом, вызвала милицию…

Глава 17

Но полежать на следующий день в постели не удалось — мать потащила меня с собой в больницу. Зинаида, даже мертвая, исхитрялась доставлять мне неудобства.

— Я что-то неважно себя чувствую, — сказал я.

— Кто бы сомневался. Мне одной похороны организовывать? Я и так вчера моталась туда-сюда, ноги стерла знаешь покуда? Пока некоторые коньяк попивали. Будь добр приподнять зад и доехать до больницы. Лера, кстати, звонила?

— Нет, а тебе?

— Моя она, что ли, девушка? Нет, не звонила. Мне тоже, может, начать выпендриваться? Удобно — делать ничего не нужно.

Я видел, что мама отсутствию Леры рада.

Райские картины, которые я рисовал в своем воображении — вот я лежу, вытянув ноги, в то время как надо мной курится легкий дымок из большой кружки, что стоит у меня на животе, — были растоптаны. Я раздраженно стал натягивать брюки, те, в которых был вчера. Они все еще пованивали копотью. Мысль о том, чтобы вымыться и причесаться, была неприятна. Удостоверившись, что я действительно собираюсь, а не валяю ваньку, чтобы снова лечь, мама ушла одеваться.

— Заключение о смерти я вам дать не могу, — сказал лечащий врач Зинаиды.

— Это еще почему? — насупилась мама.

— Нет еще результатов вскрытия.

— Вскрытие можете не делать, — великодушно заявила мама, — я напишу заявление, что мы от него отказываемся.

— Спасибо вам, конечно, что бережете наши ресурсы. — Врач шутливо ей поклонился. — Заявление-то вы можете подписать, а отказаться — не можете.

— Что это так?

— А вот так. Вы не родственники, и ситуация получается не вполне стандартная. Да, я поставил ей диагноз. Но положено заключение патологоанатома.

— Что вы мне голову-то морочите? — Маму шутливый тон беседы совсем не устраивал.

— Мадам. Перестаньте кипятиться. Вы думаете, мне нужно это заключение? Или, может, у патологоанатома нет других дел? Давайте просто пройдем эту процедуру. И дождемся результатов экспертизы.

— А родственники могут подписать заявление, что вскрытие не нужно? — Маму просто так с курса не собьешь. — Сына, где этот ее Саша? Может, он напишет?

— Саша уже улетел в Канаду, — сказал я.

— Никто ничего не подпишет, — возразил врач. — Смысла нет. Закон обойти не удастся, хоть я и разделяю ваше мнение о том, что вскрытие не нужно.

— Вы понимаете, что нам хоронить надо? Что с нами на кладбище без свидетельства о смерти и разговаривать не будут?

— И скоро оно у вас появится. — Врач отдал маме честь и, явно не растеряв своего неизменно хорошего настроения, пошел дальше.

А мамино дыхание стало тяжелым.

— Нет, черт знает что такое, — прошипела она, присаживаясь рядом со мной.

Я не открыл глаз. Я медитировал. Я спокоен. Все самое страшное позади. Зинаиды больше нет. Нет. Пока мама ругалась с врачом, грудную клетку старухи уже располосовали в виде буквы «Y». Ее паршивое сердце рассмотрел патологоанатом, который, наверное, удивился, сколько этот орган может заключать в себе злобы. Он сказал: «Надо же, какой любопытный экземпляр. Как человек с таким ожесточенным сердцем сумел умереть своей смертью? Наверняка его должны были пришить еще давно». После похорон я буду спать. Спать.

* * *

Когда Саша плыл в Сиэтл, ему приснился сон — он находится среди высоких, фантастически красивых зданий. Ему хорошо, он смеется от радости и танцует.

«Вообще, я очень редко вижу сны, — признался он, — поэтому, если они случаются, не стараюсь сразу же выбросить их из памяти. Думаю, они что-то да значат. Из-за того сна я четко понял, что останусь жить за границей». Он помолчал и добавил: «Хотя, может, это был лишь результат плохого питания — на яхте мы ели одну лишь сухомятку, и у меня постоянно болел живот».

После того, как Сашу задержали, он отделался тремя днями в изоляторе. Увечий он Зинаиде не нанес, и ему вменили только мелкое хулиганство. Побичевав несколько дней по друзьям, он занял тут и там и купил самый дешевый туристический тур в Европу — в Польшу. С собой он увез лишь несколько самых необходимых вещей и пылкое проклятие тетки. Был девяносто первый год. Наплевав на экскурсионную программу, в Варшаве Саша пробыл ровно столько времени, сколько требовалось для покупки билета в Германию. Равнодушно выслушав новость о том, что в России произошел путч, он бросил свою группу и укатил на ночном поезде. Про себя он уже решил, что в Россию не вернется. Поезд привез его в Нюрнберг, где он объявил себя беженцем, напирая на то, что не желает мириться с существующим в России режимом. Месяц он провел в лагере для таких же, как он, ожидая решения своей участи, это, по его словам, закалило его дух.

«Досаждали в основном три араба, — объяснял Саша скороговоркой (когда он напился, стал говорить еще торопливее), — они всюду ходили вместе и, чуть что им не нравится, сразу хватались за нож — здесь не лежи, тут не ходи. Однажды нанюхались чего-то, подобрели, и один спросил меня, больше жестами, чем английскими словами — что я делаю в Германии. Я попытался, тоже жестами, объяснить, что в России я напугал ножом свою тетю. Так они решили, что я зарезал человека, и с тех пор зауважали и перестали цепляться».

— А что же Зинаида Андреевна? — спросил я, — ты общался с ней потом?

— Нет, — Саша сказал это жестко, стало даже неуютно.

На мой резонный вопрос, простил ли он тетку, он отрезал:

— Простил, но не сразу. В конце концов, сейчас я счастлив тем, что имею, и если не она меня к этому привела… Но сперва было трудно. Жил в постоянной ненависти, ни на минуту не переставал терзаться. Потом, когда общался с нашим батюшкой, он говорил — прости себя сам. Я каялся, просил прощения и сам старался простить. Простил. Потом просто жить захотел, без этого. Радоваться снова. Дышать нормально. Я устал носить это с собой.

К нам подошел врач.

— Готовы результаты вскрытия, — сказал он.

— Так давайте их уже сюда, — мама, потирая глаза, встала, — сколько ждать-то можно. Нам нужно заключение о смерти.

— Все не так просто.

— Что еще, о господи…

— Есть нюанс. У нее сильная передозировка препаратом, который ей прописан не был.

— Это еще что значит? Можете говорить нормально?

Я поднял руку, мол, объясняйтесь со мной, я пойму.

— А это значит… — я заметил, что врач смотрит на маму уже без обычной своей шутливости, — что у всех у нас проблемы. В ней нашли слишком много «Х…мина».

Голос врача вдруг загремел как набат, и я стиснул голову руками, чтобы уберечь ее. Ноги ослабли, размягчились, стали слишком ненадежной опорой, пришлось снова сесть на скамейку, чтобы не упасть.

Он протянул мне бумагу. Глаза выхватили фразу острое медикаментозное отравление.

— Так какие у вас предположения, откуда «Х…мин?» — спросил врач.

Я, не в силах стряхнуть оцепенение, смотрел на заключение патологоанатома.

— Сына, что он там стрекочет? — Мамино лицо снова пошло красными пятнами. — Что ему надо? Он даст нам, наконец, справку??

Я сжимал в кармане баночку с «Х…мином». Вот он, невскрытый, крышка прочно прижата к стеклу фиксатором. Как? Каким образом?

Накатила волна дурноты, это вчерашний коньяк. Все-таки с моими сосудами коньяк — опасная вещь. Наконец звуки больницы снова стали четкими. Партитура, которую я написал для Зинаиды, кем-то безупречно разыграна. Даже в отсутствие дирижера смерть не позволила себе ни фальшивой ноты, ни отступления. Я давал ей только «Флурпакс»! Но Зинаида каким-то образом все-таки съела «Х…мин». И умерла.

Я с трудом встал (ноги все еще были мягкие) и честно сказал врачу:

— Нет. Я не знаю, откуда в ней «Х…мин».

Если из Сашиной истории исключить Зинаиду, то получились бы превосходные путевые заметки, которые, вероятно, имели бы успех у читателя. По крайней мере, сейчас я жалею, что не расспросил Сашу поподробнее о деталях его странствий — а ведь они, в самом деле, были весьма необычны. Авантюра с марш-броском из России в Канаду, растянувшимся на целый год, заслуживала большего внимания, и, несомненно, в любой другой момент я отдал бы должное его приключениям.

В Сиэтл Саша прибыл не без помпы — на белой яхте, — правда, в качестве юнги. Ожидая в Германии, пока примут решение относительно его персоны, он объездил автостопом несколько городов и даже побывал в Киле, где в те дни проходило самое яркое событие года — международная парусная регата. Делать ему все равно было нечего, а в лагерь с арабами возвращаться не хотелось. В Киле, затерявшись в жизнерадостной толпе зрителей, он подолгу смотрел на яхты, засунув руки в карманы. Манжеты куртки уже совершенно испачкались, и он старался не оставлять их на виду.

Тем же вечером он познакомился с капитаном яхты из Петербурга, они выпили и разговорились. Капитан, мастер яхтенного спорта и бывалый путешественник, мгновенно снес своей татуированной рукой реальность, в которой жил Саша, и нарисовал перед ним другую, головокружительную — предложил поработать помощником-юнгой на его яхте. Капитан произвел на Сашу огромное впечатление — силой, статью, незаурядной биографией. В прошлом он работал учителем труда и яхту сделал почти полностью своими руками. Энтузиазм Саши, с которым он согласился на это предложение, был вполне объясним, и его нисколько не смутило, что плыть им предстоит аж в Сиэтл. В тот момент мысли о самоубийстве были для него более привлекательны, чем мысли о будущем. Ему было все равно куда направиться, а капитан не только предлагал хоть и зыбкую, но почву под ногами, но и обещал выправить парню с замусоленными манжетами паспорт моряка. Сашу не смутила ни маленькая заработная плата, на которую человек в менее стесненных, чем он, обстоятельствах никогда бы не прельстился, ни то, что он довольно слабо представлял, что есть такое — корабль. Тимур (так звали капитана) потом рассказывал, что горячечный энтузиазм молодого человека списал на виски, которым угостил его, и что он решил, что Сашу после этой встречи он больше не увидит. Но Саша никуда не делся.

Тимур планировал продать яхту в Сиэтле, покупатель у него уже имелся. Вся рисковая поездка затевалась из-за прибыли. Они отплыли из Киля рано утром — Саша, Тимур и парень-белорус, первый помощник Тимура. «Я до этого ни разу не плавал по морю, — признался Саша, — и даже не знал, есть ли у меня морская болезнь». Саша сказал, что это было удивительное путешествие и что жизнь в открытом море было лучшее, что могла предложить ему в его тогдашнем состоянии судьба. Они три месяца пересекали Атлантический океан и не испытали при этом особых потрясений (кроме слабого однообразного питания). Земля, которая явилась, наконец, на горизонте, показалась ему чем-то диковинным. Впрочем, неоглядная морская даль — именно это и было ему нужно. В море он был недосягаем для всех, затерялся от всего мира. Оно давало чувство безопасности, а грубая физическая работа и соленый ветер притупили душевные переживания. Порой, глядя на расстилавшуюся во все стороны бесконечную воду, он даже забывал о том, что случилось с ним на берегу. Когда, пройдя через Панамский канал, яхта начала огибать Северную Америку, стало гораздо веселее — они стали заходить в города, поездка в каждый из которых уже сама по себе могла бы показаться Саше сном еще не так давно. По мере того как в Сашином паспорте копились штампы — Сан-Хосе, Манагуа, Гватемала, Акапулько, Тигуана, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, — в нем самом росла уверенность, что ему не следует возвращаться в Германию. В Германии ловить нечего, поучал его Тимур. Тебе надо из Америки махнуть в Канаду. Там проще зацепиться. Там помогут. Из Сиэтла беги в Ванкувер, эту границу можно перейти, если знать как.

И Саша перешел границу. Это действительно оказалось делом гораздо более прозаичным, чем можно было подумать, он даже нарисовал мне схему на салфетке в кафе, чтобы я лучше понял траекторию его побега. Даже не пришлось ползти по-пластунски. Тимур научил его, как добраться до нужного места, где следует пригнуться, а где бежать стремглав. Обещанные в Киле деньги он, впрочем, выплатил юнге далеко не в полном объеме. В Ванкувере, наученный Тимуром, Саша постучался в двери русской православной церкви, куда в буквальном смысле слова ввалился, падая от усталости. Его приютили, дали кров на какое-то время, а потом он так и остался работать в миссии при храме.

Я представлял себе людей, работающих при церкви, совершенно иначе, о чем и сказал Саше, но он подчеркнул, что он никакой не священнослужитель, его миссия и сама церковь — две самостоятельные юридические единицы. Миссия — дело добровольное, которое всегда совмещается с другими занятиями, и он не исключение. Если он желает трудиться и на другом поприще, никаких препятствий к этому чиниться не будет.

В дальнейшей истории про то, как он покорял Канаду, превалировала уже не дерзкая авантюра, а благоразумный расчет, и фигурировали в ней и фиктивный брак, и новые документы и вид на жительство, а впоследствии и гражданство. Я поинтересовался у Саши, не боится ли он выпивать после той истории. «Так я дешевый коньяк больше не пью», — сказал он.

Эпилог

Я сижу в следственном изоляторе третий день, но не могу, как Саша, рассчитывать, что мое заключение этим и ограничится.

Как ни странно, я чувствую себя гораздо лучше. Нервное напряжение последних недель оставило на память о себе слабость и вялость. Постоянно хочется спать, что я и делаю, несмотря на то, что, по идее, мне следовало бы волноваться и не находить себе места от беспокойства. Но мне гораздо легче на душе. И я почти все время дремлю, невзирая на шум. Кажется, я начал к нему привыкать. Соседи, два забитых бомжа, мне совершенно не мешают. От одного, правда, удушающе пахнет псиной, наверное, спал с собаками в обнимку. Я пью витамины, что приносит мама, но и они меня не взбодрили. Я отсыпаюсь за весь беспокойный последний год. Два раза ходил на допрос и почти не нервничал. Я чувствую себя довольно безмятежно. Очищающий огонь, в который я бросил Зинаидино барахло, будто бы прошелся и внутри меня, и теперь я обожженный, обновленный и гулко-пустой, как горшок из печки. Я готов заполниться чем-то новым, но это ощущение пустоты тоже довольно приятно, и хочется его продлить — просто дремать, положив руку под голову, и не думать о том, что будет с тобой завтра.

Придя домой из больницы, я занемог, вероятно, простыл, когда жег костер. Почти два дня я проспал, изредка приходя в сознание, некрепким сном, наполненным самыми отвратительными видениями. Сквозь дрему порой я явственно слышал, как гремит на кухне посуда, как хлопнула входная дверь, но одновременно с этим прекрасно понимал, что рядом со мной на постели лежит отвратительно розовая, почему-то раздутая, как от водянки, сестричка-голыш. Я боялся пошевелиться, чтобы не прикоснуться к ней, но вскочить и убежать было не в моих силах, даже во сне я понимал, насколько я слаб и вымотан. Меня мягко, как на волнах, перебрасывало из кошмара в реальность, пока я не почувствовал, что, кажется, готов окончательно прийти в себя. Я совершил над собой усилие и попытался сосредоточиться на звуках квартиры. Никогда еще пробуждение не было для меня настолько тяжелым процессом. Наконец я открыл глаза. Голова была еще совершенно чумная, и волны дурмана все пытались отбросить меня назад, в беспамятство.

Длинные вечерние тени от предметов лежали на привычных местах. Часы едва слышными щелчками отбрасывали время вперед. Я зевнул и ощутил сладковатые миазмы моего застоявшегося дыхания. Я подумал — Зинаида умерла. Воспоминания посыпались на меня. Больница, поджог Зинаидиного барахла, встреча с Сашей. И, наконец, смяв все остальные воспоминания, на меня обрушилась мысль: «Х…мин»!

Вдруг я сел, услышав сразу несколько незнакомых голосов в прихожей. Я вскочил с кровати, и тут в комнату вошла непривычно бледная мама в сопровождении двух молодых полицейских, один из которых сказал недовольно:

— А говорили — лежит больной.

— Пройдемте с нами, — попросил меня второй (именно попросил, а не потребовал).

— Это еще зачем? Куда? — взвилась мама.

— Затем, что необходимо выяснить обстоятельства смерти Зинаиды Андреевны Костиковой. Знаете такую?

— Вы меня подозреваете…

— Вы оставили в больнице свой планшет, в нем много чего интересного написано.

Я даже хихикнул. Планшет. Я и правда посеял его где-то.

Мама заорала:

— Это Сашенька, Сашенька ее допек! И уехал, сучонок!

— Разберемся, кто кого допек.

— Не трогай его! Руки от ребенка моего убери! — Мать толкнула полицейского, который и не думал ко мне прикасаться.

— Ма, прекрати…

— Не троньте! Не имеете права! Он больной! Больной! — принялась она вопить. Она даже повисла на полицейском, хотя он не подавал никаких признаков того, что собирается наброситься на меня и применить силу, и попыталась одолеть его своими разъяренными сорока шестью килограммами.

— Простите ее, — сказал я им, — это нервы.

Дверь распахнулась настежь, и я увидел за ней растерянных соседа с соседкой из квартиры напротив. «С понятыми пришли», — понял я. Соседи, милейшие люди, были совершенно сконфужены, мне их было даже жаль.

Мама наняла мне адвоката — женщину с роскошными фарфоровыми зубами. Она просит меня «не расслабляться», говорит, если «правильно подойти к построению защиты», можно будет схлопотать не по полной или вообще отделаться условным сроком. Но это уже детали. Для нас с ней слово «правильно» имеет разные значения. Для меня с приходом в изолятор в этой истории поставлена, наконец, точка. Я просто жду день за днем, когда все закончится. Я нервирую адвоката своей расслабленностью и покорностью. Любой уважающий себя убийца стал бы хотя бы для порядка препираться и отнекиваться, я же не сделал ни того ни другого. Я для них диковинный экземпляр. Не идиоты же они, чтобы не понимать, что что-то со мной не так. Я и согласен, что веду себя не совсем, скажем так, нормально. И эта непреходящая сонливость, которую я не могу скрыть даже на допросе.

«Сыночка, — сказала мне мать во время последней встречи, — ты только не нервничай. Много тебе не дадут. Я все устрою! Выйдешь когда, заживем с тобой лучше всех. Обойдемся и без Зинаидиной жилплощади. Без Леры нам с тобой места будет больше чем достаточно». Мама носится с идеей раздобыть заключение о моей невменяемости. Она думает, что если один раз меня такой фортель спас от армии, то сейчас спасет и от тюрьмы. В психушке мне будет лучше, чем на зоне, рассудила она. Моя болезнь снова поднята мамой высоко, как флаг, и реет гордо. Я никак не комментирую материны усилия, теперь мне плевать. Я все уже решил. В этот раз она не собьет меня с пути.

Итак, главную и единственную улику против себя — дневник — я сработал на славу. Подробности того, как я собираюсь убить Зинаиду, изложены красочно и сочно. С указанием конкретных дат и препаратов. Масса пространных рассуждений о том, как я ненавижу жертву. Разумеется, в самом начале следствия вылезла еще алчная и неутомимая Ольга, которая своими показаниями наверняка подлила масла в огонь, расписала, какой я странный тип, как подозрительны были мои речи относительно старухи. Еще один кусочек мозаики для живописания мрачной картины. Так что ситуация с расследованием, кажется, не должна дать крен в неожиданную сторону. У следователя есть кандидат, у которого была и причина и возможность убить старуху, и который, к тому же, не отпирается. Он полагает, что основной и единственный мотив убийства — квартира, а единственный человек, который мог Зинаиду отравить, — я. И хоть мама с адвокатом думают иначе, моя задача его в этом не разубеждать.

Я пишу на бумаге, и это последняя запись в моем дневнике. Что бы ни решил суд, писать про Зинаиду я больше не собираюсь. Для следствия эта история еще не закончена, но она закончена для меня. Какое решение вынесет суд, можно будет прочесть в Интернете.

Для меня это не важно. Важно лишь то, что я осознал свою вину и признаюсь. Остальное — нюансы. Зинаиду убил я.

Адвокат говорит мне не признавать вину. Дескать, мне нет необходимости смягчать сердце судьи признанием, улики против меня по сути косвенные. Она собирается парировать: мало ли кто и что пишет в своих дневниках. Она говорит, что шансы на то, что меня вообще полностью оправдают, составляют пятьдесят процентов. Это много! Но я собираюсь вину признать безоговорочно. И не для того, чтобы вызвать сочувствие. Какие бы печальные последствия ни ждали меня, я признаюсь. Потому что — я это сделал.

Зинаида до сих пор прохлаждается в морге. И будет прохлаждаться, пока дело не закроют. Результаты вскрытия озадачили врачей, которые не нашли никаких назначений на «Х…мин» и выяснили, что у Зинаиды не было необходимости его принимать. (Лера могла бы объяснить им, что к чему, но к тому моменту, испугавшись содеянного, она уже два дня как сбежала).

Бабка находилась под нашей опекой, понятно, что без внимания передозировку «Х…мином» не оставят. Лера, конечно, все-таки глупышка. «Х…мин»-то она купила, но, не зная необходимой дозировки, дала Зинаиде слишком много. Судя по результатам вскрытия, Зинаида употребила почти целый пузырек.

Лера, как могла, постаралась отвести от меня беду, святая простота, — и навлекла беду еще более серьезную. Она попыталась замести следы, но безуспешно. Прочитав мой дневник, она позабыла его удалить. Я оказался не умнее и тоже про это не подумал. Не до него мне было в последние недели. Так что когда стартовало расследование смерти Зинаиды, его легко нашли, я сам оставил его в больнице — очень удобно. Записей хватит с лихвой, чтобы признать меня виновным. Мать сказала бы: «Лера так поступила, потому что хочет нам отомстить!» Но я знаю, что Лера хотела помочь. И теперь я должен — помочь ей.

Маме я правду не скажу. Может, когда-нибудь, но не сейчас.

«Я все сделала», — сказала тогда Лера.

«Это ненадолго», — сказал я, и она ответила: «Я знаю».

Я не понял, не догадался, что она затеяла. За все время расследования про Леру меня спросили лишь вскользь, мол, кто вообще такая. Лера, у нас не прописанная и ни в одном документе не фигурировавшая, не заинтересовала полицию. Так, была у подсудимого девушка, да сплыла. И что с того. Не она, в конце концов, дневник писала. И не она призналась в том, что извела Зинаиду Андреевну Костикову. Так что никто Леру не ищет. В последний раз я видел ее, когда она собирала сумку; прошло всего несколько часов с того момента, как она дала Зинаиде «Х…мин». Это был ее новогодний мне подарок. Мне и матери. И какими же неблагодарными мы оказались. Как мы отреагировали.

Она пробыла сутки у Аллы и уехала. Куда — неизвестно. Ни записки, ни сообщения на телефоне. Бедная девочка, она так хотела мне помочь. А мне плевать было, где она, я не интересовался ни местонахождением Леры, ни тем, что она чувствует. А ведь я мог и раньше догадаться, что Лера хочет убить Зинаиду Андреевну. Никакая не судьба вмешалась в ход болезни Зинаиды. Это была моя дуреха. Я слишком привык отмахиваться от Леры, считая ее ни на что не способной, но, надо сказать, ей удалось меня удивить.

Неужели последние дни или даже недели она обваливала кружочки кабачков в муку и ворочала котлеты на сковородке, уже зная, что убьет старуху? Бедная моя, глупая Лера. Она восприняла мои записи как сигнал к действию. Она рассудила: наши отношения можно спасти, только убив Зинаиду. Жертвовать собой — это вполне в духе Леры. Ей все было нипочем, лишь бы знать, что я люблю ее по-прежнему. И она не придумала ничего лучшего, как сходить к Зинаиде вместо меня и напихать ей в новогодний пудинг побольше «Х…мина». Чтобы уж наверняка. Чтобы всем стало наконец хорошо. Уже через неделю-другую, думала она, мы съедем от матери в Зинаидину квартиру и можно будет готовить на собственной кухне, что душа пожелает. Интересно, сколько времени ей потребовалось для того, чтобы принять решение? Уверен, она действовала спонтанно, под воздействием вдохновения. Вряд ли моя Лера смогла бы долго никак не выдавать себя. Не может такого быть. У нее любые эмоции отражаются на лице.

Лера, Лера. Из-за тебя я так и не смог и уже никогда не смогу насладиться счастьем, которое считал заслуженным. «Счастье — это когда тебе не нужно никого убивать» — так я считал. Мне не пришлось никого убивать, но счастья я так и не испытал. Из-за тебя убийство, которое я спланировал, все равно состоялось, и что из того, что не моя рука нанесла удар Зинаиде? Мне не придется лукавить, когда я сознаюсь в убийстве Зинаиды Андреевны Костиковой. Лера ли, я, — какая, в сущности, разница. По большому счету, я и считаю, что это я прикончил старуху. Убийство, оно остается убийством на всех этапах, начиная с самого замысла. Пишите, господин судья, что исполнитель я, это не будет серьезным отступлением от истины. Свое дело ты, Лера, так или иначе, сделала, и, несмотря на то что благодаря твоей помощи я окажусь в тюрьме, я принимаю твою жертву с чувством глубокого уважения, едва ли не благоговения. Где бы ты ни была сейчас, знай об этом. Из вещей ты взяла с собой всего ничего. Полагаю, сейчас ты в своем Муроме, дрожишь от страха, но я не знаю твоего адреса, не могу пока выйти с тобой на связь, хотя бы для того, чтобы сказать, что тебе ничего не грозит.

Заслуживаю ли я твоего прощения? Здесь, в изоляторе, я смог обдумать все тщательно и теперь с полной уверенностью говорю: вся эта история проехалась по тебе особенно неумолимо. Безропотная, ты не могла противостоять никому из нас, ни мне, ни Зинаиде, ни матери, и каждый из нас покуражился над тобой в меру своих сил и нравственных принципов. Убийца и агнец в одном лице, вот ты кто, Лера. Я защищу тебя.

Content

Анна Сергеевна Зимова
Институт благородных убийц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог